Мария Валентиновна Герус

Слепая бабочка

© Герус М.В., 2023

© ООО ТД «Никея», 2023

Пролог

Ястреб медленно кружил над высоким шпилем монастырской колокольни, высматривал глупых голубей. Город трёх холмов, великая королевская столица, могучий Остерберг плавно поворачивался вокруг шпиля. Горбатилось троехолмие, покрытое коркой черепичных крыш. В былые времена холмы соединялись мостами: широкими, как улицы, с домами и лавками; узкими, висящими на цепях; короткими горбатыми, сложенными из необработанных валунов. Строили их через городские овраги с быстрыми ручьями на дне кто хотел и как хотел. Оттого и соединяли они склоны трёх холмов на разной высоте, иногда крест-накрест или прямо друг над другом. Вершину каждого холма венчала крепость-корона: королевский дворец, монастырь Святого Стефана, замок вечно мятежных Ставров.

Но то было до войны. Теперь же на месте снесённого замка виднелась куча битого камня, из которого торчали бурые стебли бурьяна. Над бурьяном гордо развевался королевский штандарт, ибо в уцелевших подвалах размещалась городская тюрьма.

Вместо висячих мостов болтались обрывки ржавых цепей. Мост Шести Огней взорвали со всеми его домами, лавками и шестью знаменитыми на весь свет масляными светильниками.

Досталось и городской стене. Столицу брали приступом столько раз, что даже немногочисленные уцелевшие старожилы сбились со счёта. Кто говорил десять, а кто – двенадцать. Внутри стен добрые горожане тоже не сидели сложа руки: улица шла на улицу, один высокий род на другой. Иногда, объединившись, всем скопом штурмовали королевский дворец, занятый очередной временно победившей шайкой заговорщиков (она же отряд благородных освободителей).

Однако нынче всё успокоилось. Как это случилось, никто объяснить не мог. Соперники, яростно рвавшиеся к власти, то ли перебили друг друга, то ли скончались без посторонней помощи во время мора, освободив разрушенный дворец и еле живую столицу для нового короля.

Король явился по западной дороге с небольшим войском. Был он родом из Остзее, но по крови здешний, из старой династии. Поговаривали, что его отыскал и с корнем вырвал из родного скромного поместья остзейский император Чарлониус, желавший подмять под себя пусть разорённую, но весьма богатую рудами и лесом страну. Но сопротивляться никто не стал. Сил не было, да и вождей подходящих не нашлось. Всё же по крови настоящий Остравский. Может, порядок наведёт. И верно, для начала худо-бедно привели в порядок дворец, заделали дыры в городской стене, поставили у ворот стражу и стали жить дальше.

Ястреб качнул крыльями, заходя на следующий круг. Голуби не показывались.

Осенняя морось висела на городских трубах, цеплялась за стены и башни, скрывала лесистые холмы, за которыми, сливаясь из двух притоков, начиналась великая Либава, сыпалась на ведущие к городу дороги. Дорог было три.

По северной споро катился крытый возок, запряжённый шестернёй цугом. Возок сопровождали трое конных, заляпанные грязью по самые брови.

По западной, по ступицу увязая в той же грязи, тащилась повозка с парусиновым верхом, увлекаемая вперёд конём добрым, но уже в летах, степенным и многое повидавшим. Парусину украшали рисунки и надписи, от времени, солнца и непогоды давно превратившиеся в ряд выцветших пятен. На козлах, уныло сгорбившись, сидел здоровенный дядя, закутанный в почерневший от дождя суконный плащ. Сзади из-под парусины печально высовывалась лохматая собачья морда.

По южной дороге, вдоль мутной от осенних дождей Либавы нервно подпрыгивала на новомодных рессорах изящная карета с настоящими стеклянными окнами. Лошади, правда, были плоховаты, из тех, что дают проезжающим на почтовых станциях. В правом окне сквозь брызги грязи виднелась тоскливо приплюснутая к стеклу детская физиономия.

Карета достигла города первой. Скрипя рессорами, она прохлюпала по шатким плотам – понтонам, заменившим разрушенный Либавский мост. Из поднятого окошка высунулась рука в щегольской перчатке, предъявляя охране южных ворот свиток с королевской печатью. Свиток особого впечатления не произвёл. Пришлось добавить к нему горсть медных монет. Только тогда южные ворота благополучно отворились. Нежный экипаж, содрогаясь от отвращения, когда изящные колеса соприкасались с разбитой столичной мостовой, принялся кружить по улицам, карабкаясь на монастырский холм.

Добравшись до ворот монастыря, которые доказали свою прочность, выдержав несчётное количество осад, каретка вздрогнула в последний раз и остановилась. Возница, под плащом которого обнаружились сбившийся набок пудреный парик и запачканная ливрея, соскочил с козел и распахнул дверцу. Экипаж покинул холёный господин лет скорее пожилых, чем средних, и помог выбраться высокой даме весьма красивой наружности. Дама ёжилась, подбирала пышную юбку, куталась в помятый шерстяной плащ, брезгливо переступала по грязным плитам мостовой тонкими красными каблучками.

– Эже-ен! – с капризной нежностью протянула она. – Поторопись. Не держи нас на холоде.

Из кареты нехотя вылез мальчик, ещё не подросток, но уже не ребёнок. Дорожный плащ был ему короток, детский костюмчик чёрного бархата явно мал. Запястья торчали из рукавов, штаны не скрывали костлявых коленок, обтянутых простыми нитяными чулками.

Мальчик поднял взлохмаченную белую голову, поглядел на ворота, на стену красного кирпича, на ястреба, кружившего над высоким шпилем.

– Ну вот, мой юный друг, – сказал солидный господин бодрым сдобным голосом, – это и есть приют юношества, знаменитая Монастырская Академия. Чудом уцелела во время войны и не поступилась ни единым из своих принципов. Учиться здесь – большая честь. К счастью, моё положение позволило мне получить особое королевское разрешение. Ну как, нравится?

Мальчик угрюмо сдвинул брови, стиснул кулаки.

– Нет. Я хочу домой.

– О, мой дорогой! – всколыхнулась дама. – Августус, может быть, мальчику сначала нужно отдохнуть.

– Не думаю, – отрезал Августус, – ведь он же мужчина, не правда ли? Дисциплина и немного лишений – как раз то, что нужно юноше в его возрасте.

Затем достигла городских ворот насквозь мокрая повозка. Могучий возница, униженно кланяясь, безропотно уплатил положенную въездную пошлину и ещё небольшую мзду начальнику караула лично. Потом повозка долго пробиралась вдоль городской стены, пока не выползла на простор Соломенной площади, что у подножья Замкового холма. Площадь эту отродясь не мостили, так что зимой тут привольно лежала отчаянная грязь, а летом истолчённая сотнями ног пыль. Считалось, что крестьянским возам, прибывшим на городскую ярмарку, мостовая не требуется.

Возница пристроил повозку на задах торговых рядов, не спеша оглядел ярко намалёванные вывески двух-трёх трактиров, где принимали на ночлег подзадержавшихся в городе по торговым делам постояльцев, и скорым шагом направился к «Короне и раку», заведению, притулившемуся не на площади, а за углом, в узкой замусоренной щели под городской стеной. Роскошной вывески у заведения не имелось, зато на постой пускали всех без разбора.

Сзади из повозки выпрыгнул здоровенный чёрный пёс, потянулся, разминаясь, задрал ногу на колесо. Спереди парусина откинулась. Наружу выполз растрёпанный пучок тряпок, который, казалось, держался вместе только потому, что крест-накрест был перевязан толстым крестьянским платком. Снизу из пучка торчали дамские ботинки того самого изящного фасона, который был в моде во фряжских землях лет двадцать назад.

Конь фыркнул, намекая, что пора бы заняться делом. Хозяйка шикарных башмаков потрепала его по шее и сноровисто принялась распрягать.

– Найдётся комната, – осторожно сознался хозяин «Короны и рака», – и лошадку вашу пристроим. За отдельную плату. Там, стало быть, дочка ваша. А сами вы кто будете?

– Мы есть шпильман, – ответствовал приезжий, качнув квадратными плечами, – как это по-вашему… о… скоморохи.

– А, лихие люди, что ли? Да мне всё едино. Только платите вовремя.

– Не лихие! Нон! – возмутился приезжий. – Шпильман! Жонглёры! Поём и пляшем, дьелаем разный трьюк. Пока дождик, зима-осень, можем работать у тебя. Твоим гостям понравится. А когда тепло – весна, будем дьелать главный трьюк, на площадь. Такой трьюк никто не делать, только мы.

Крытый возок оказался у северных ворот позже всех, хотя мчался, будто на пожар. Уж очень северная дорога крута и извилиста. Зато ворота распахнулись мгновенно. Через минуту колёса и копыта загрохотали по битым-перебитым мостовым Дворцового холма, на скорую руку очищенным от обломков и упавших деревьев. Возница спешил, то и дело нахлёстывал лошадей, которым всё время приходилось двигаться в гору, так что к северному входу дворца они подлетели в мыле. Дверца возка распахнулась, но никто не вышел. Проклиная всё на свете, возились внутри. Затем наружу высунулись грязные высокие сапоги и обтянутый хорошим сукном крепкий солдатский зад. Бранясь вполголоса, солдаты вытащили из кареты длинный рогожный свёрток.

– Разбойника поймали? – зевнув, осведомился старший охранник.

– Не твоего ума дело! – отрезал ловко спрыгнувший с коня господин в шитом на заказ, но очень грязном мундирном камзоле.

– В подземелье? – подали голос замученные подчинённые. Господин задумался. После всего, что пришлось претерпеть в дороге, подземелье казалось ему весьма привлекательным. Но нет, нет. Это всё-таки не годится.

– В Приказ, – велел он и застучал каблуками вверх по лестнице.

Следом поволокли неудобный свёрток.

Ястреб кружил над шпилем, а к городу уже медленно подкатывались тяжёлые зимние тучи.

И пришла зима, и прошла зима.

Часть 1

История Арлетты, канатной плясуньи, прибывшей в столицу в размалёванной повозке

Над чёрной слякотью дороги

Не поднимается туман.

Везут раскрашенные дроги

Мой полинялый балаган.

А. Блок

Глава 1

День был на исходе. Пыльный жаркий день из тех, что случаются в самом конце весны. Наверху, в запущенных садах городского троехолмия доцветала сирень, облетали яблони, роняли на траву белые лепестки. Но здесь, на Соломенной площади, трава водилась только в виде прошлогоднего сена.

Гул торга медленно утихал. Лица коснулась прохлада. Тень башни уже легла на площадь, но камни стены, прислонившись к которой сидела Арлетта, ещё дышали жаром. Жаром несло от пыльного бока Фиделио, который толкался, норовя тоже заползти в тень. Слышно было, как он часто дышит, вывалив наружу широкий язык.

Арлетта устала. Руки и ноги набухли тупой болью, как мостовые брёвна речной водой, и казались такими же тяжёлыми и неуклюжими. Тряпичные браслеты с медными бубенчиками давили, как кандалы. Фиделио тоже делал вид, что устал, хотя ему никакой особой работы не поручали. Только таскать шапку, в которую восхищённые зрители бросали монетки.

– Allez, Арлетт!

– Я устала, – сказала Арлетта.

Фиделио согласно тявкнул.

Тень над головой стала гуще и шире. Солнце закрыли широкие плечи Бенедикта.

– Все устать, – согласился он, – но завтра есть воскресенье. Ничего не заработать.

Арлетта тяжело вздохнула.

– Последний раз, – настаивал Бенедикт, – без dance. Только проход и прыжок. Ещё несколько гульден для нашего треже.

– Хорошо, – покорилась Арлетта, но не двинулась с места.

Ещё несколько минут отдыха, пока Бенедикт дудит в рожок, собирает народ. Играть по-настоящему он так и не научился. Но звук получался громкий, легко перекрывал гомон торга.

Рожок умолк. Арлетта встала, стряхнула с короткой юбчонки песок пополам с соломой, поправила слегка растянутое на коленях пёстрое лоскутное трико. Трико было велико и потому скручено на поясе в жгут, который отчаянно натирал тело.

Свистнул, рассекая воздух, длинный кинжал. Звякнув, зажужжал, завертелся на его острие медный шар. Раньше Бенедикт проделывал это, держа рукоять ножа в зубах. Теперь обходился руками, но публике всё равно нравилось.

Пора. Арлетта выпрямилась и стала считать.

Раз-два-три-четыре – пять шагов для разбега. Звенят бубенчики на ножных браслетах. Шесть-семь-восемь – три простых сальто и руки на плечах Бенедикта. Пахнет потом, ходят тугие мускулы, жужжит-крутится шар на острие ножа. Девять-десять – левая нога упирается в пояс Бенедикта, правое колено на его плече. Встать. Выпрямиться. Комплимент с поклоном, воздушные поцелуи публике.

– Allez, Арлетт.

Гладкий шарик литого стекла точно лёг в подставленную ладонь. Несмотря на усталость, Арлетта поймала все три шарика, подбросила, закрутила в воздухе привычную карусель. Раз-два-три-четыре. Звенят-звенят бубенчики на руках. Она слышала, как Бенедикт тоже тихонько считает. Он бросал ножи. Раньше они с Катериной жонглировали факелами. Публике нравилось. Но Арлетта так не могла. Даже на ножи не решалась, хотя Бенедикт всё уговаривал попробовать.

– Ап! – крикнул Бенедикт, поймал свои ножи и её шарики.

Зрители похлопали, но умеренно. Все ждали главного.

– Allez, Арлетт!

Прыжок назад, обратное двойное сальто. Усталые ноги спружинили плохо. Пятки крепко врезались в землю. Но жалеть себя было некогда. Раз-два-три… тридцать пять шагов вперёд. Руки на ступеньке верёвочной лестницы. Раз-два-три-четыре… пятьдесят ступенек наверх. Лезть быстро, чтобы публика не успела соскучиться. Не забывать оборачиваться, изящно откидываться назад, посылать воздушные поцелуи. Верхняя площадка. Каменный зубец башни. У основания зубца сложен плащ. Надеть плащ, прикрепить растяжки к браслетам. Поклон. Комплимент публике. В ответ одобрительный шум. Все ждут, когда она свалится. Бенедикт говорит, они всегда этого ждут. Не дождётесь.

Раз-два-три… Канат за день просел, потерял упругость. Но зато сухой. Тридцать восемь, тридцать девять, сорок. Сорок шагов. На каждом пятом плавный взмах руками и плащом, вроде бы для равновесия. Ловить равновесие Арлетте не требовалось, но публике это нравится. Всё. Поворот. Поклон. Комплимент. Сорок шагов назад. Не спешить. Дать время Бенедикту взобраться наверх. Площадка. Пальцы Бенедикта повязывают на глаза шёлковый платок.

Тишина. Кажется, весь торг замер. Бенедикт начинает бить в барабан. Поворот. Сорок шагов вперёд. Не торопиться. Медленно. Звенят, звенят бубенчики на браслетах. На двадцатом шаге не забыть пошатнуться, сделать вид, что падаешь. Доставим публике удовольствие. Внизу ахают. Нет. Не дождётесь. Тридцать девять. Сорок. Сорвать платок, бросить вниз. Вот теперь аплодируют как надо.

Танца не будет. Значит, последнее. Раз-два-три… двадцать шагов разбег. Бубенцы гремят, как безумные. Совсем канат ослабел. На середине качает всего сильнее. Но это уже не важно. Прыжок! Удар воздуха в натянутый за спиной плащ. Раскрылись, затрепетали прекрасные крылья бабочки.

Раз-два-три-четыре – падение – трещат шёлковые крылья, браслеты врезаются в запястья и щиколотки – пять – руки встречаются с руками Бенедикта, повисшего вниз головой на средней ступеньке лестницы. Публика хлопает, свистит и орёт. Всё!

Арлетта зацепилась ногами за лестницу, отпустив Бенедикта, тоже повисла вниз головой, вздохнула с облегчением и перестала считать. Дальнейшее её не касается. Нужно только мило улыбаться и время от времени посылать воздушные поцелуи. Публика это любит.

Ах, извините, добрые господа. И на этот раз не упала. Ну, ничего, может, в следующий раз вам повезёт.

Фиделио ходил со шляпой, Бенедикт орал на всех языках, прося не скупиться. Арлетта слезла пониже. Изящно скрестив ноги, присела на неудобную верёвочную ступеньку. Отстегнула растяжки. Хитрый плащ в виде крыльев бабочки давным-давно сделал для мамы Катерины Великолепный Макс, настоящий шпильман старой школы. Теперь такого никто не сделает. Вначале плащ был велик, но Бенедикт как-то смог, подогнал шнуры растяжек по размеру и потихоньку удлинял их, пока Арлетта росла. Сейчас запас у растяжек почти кончился.

У правого колена запыхтели, пахнуло старой кожей и пивом. Подошёл знакомый стражник, остановился, дожидаясь, когда Бенедикт принесёт положенную мзду – плату за право привязывать канат к городской стене.

– Сколько раз гляжу – столько раз удивляюсь, – крякнул он, – как ты не боишься-то?

– Чего тут бояться? – не очень вежливо отозвалась Арлетта. Со стражником следовало быть любезной, но сил уже не осталось. Очень хотелось пить или хотя бы тихо полежать в тени.

– Не, ну всё ж таки, – не унимался стражник, – глаза-то завязаны.

– Так ведь мне всё равно, что завязаны, что развязаны.

Дура. Язык без костей. Ляпнула – теперь расхлёбывай.

– Чё?! Да ты… ты что же…

– А я чё, я ничего, – досадуя на собственную глупость, сказала Арлетта. Щеки коснулось слабое дуновение. Должно быть, стражник махал рукой перед глазами, проверяя, отшатнётся слепая плясунья или нет.

– Бенедикт, мы идём?

Рядом резко запахло Бенедиктовым потом.

– Она у тебя чё, – накинулся на него стражник, – совсем не видит, что ли? Не может быть! Чтобы так по верёвке скакать – двух глаз мало, четыре в самый раз, два спереди и два на затылке. Ты чё, правда, слепая?

– Не ори, – сказал Бенедикт, – узнают – подавать меньше станут. А тебе ведь это невыгодно.

Звякнула, переходя из рук в руки, положенная мзда.

– Пойдём домой, Бенедикт, – взмолилась Арлетта, – сил никаких нет.

Миновать заполненную толпой площадь в одиночку она не могла.

В воскресенье Арлетта по привычке проснулась рано. Да и как тут поспишь, когда гремят-надрываются монастырские колокола, зовут прихожан к ранней обедне. Канатная плясунья к обедне, ясное дело, не пошла. Наоборот, с удовольствием вытянулась на упругом полотне. Спала она, спасаясь от духоты, на крыше повозки под рогожкой и старым вытертым одеялом. Хорошо! Руки-ноги ещё ныли после вчерашнего, но сегодня воскресенье. Работать не полагается. Можно валяться сколько угодно. Летом она часто спала на крыше. Здешнюю зиму, непривычно лютую, пережили-перетерпели в «Короне и раке», в конурке над кухней, тесной, полной сенных блох, но тёплой. Куда лучше, чем в прошлом году, в Остзее, когда пришлось зимовать в старом амбаре на берегу Зее-Колд. Снег в Остзее бывает нечасто, но зато дождь почти каждый день. Бенедикт кашлял, у Арлетты болела спина, руки покраснели, покрылись цыпками. Работать приходилось в ближайших городках и деревеньках. Почти каждый день таскаться пешком по грязи три-четыре версты. Дороги так раскисли, что повозку не вытянул бы и призовой першерон, не только престарелый Фердинанд.

Зато этой зимой работали под крышей. В общем зале «Короны и рака» было тесно и душно. Потолок низкий, с першем работать нельзя. Ну, выкручивались как-то. Жонглировали, Арлетта показывала дитя-змею, Бенедикт метал ножи и топорик. Как правило, в Арлетту. Номер назывался «Дева и разбойник». Эту работу Арлетта любила. Просто стоять и ничего не делать под восторженные ахи и охи – сплошное удовольствие.

– Пугайся хоть мало, – ворчал Бенедикт, – публикум вся ожидать, что я промахнусь.

– Ты не можешь промахнуться! – веселилась Арлетта.

– Конечно, – соглашался Бенедикт. – Апсольман! Но публикум об этом знать не обязательно.

Захаживали и в соседние заведения. Туда пускали неохотно. Могли и прогнать. Но ничего, на хлеб зарабатывали. Так прошла зима. Весной Бенедикт, чтобы сэкономить, решил перебраться в повозку. Арлетта обрадовалась. На крыше мягко, просторно, блохи не донимают. Фиделио, всегда готовый поделиться своими блохами, влезать наверх всё-таки не умел. Он спал под телегой в компании Бенедикта. Даже на крышу доносился их общий могучий храп. Вчера Бенедикт вернулся очень поздно. Арлетта устала ждать, заснула и ни за что не проснулась бы, если бы не колокола.

Лежать неподвижно, не крутить финты, не считать было счастьем. Канатная плясунья нежилась до тех пор, пока солнце не поднялось над городской стеной. Сначала по крыше разлилось приятное тепло, потом стало жарко. Тогда она, завернувшись в одеяло, вяло сползла прямо на козлы по нарочно протянутой Бенедиктом верёвке и нырнула в повозку одеваться. Нарядов у неё было три: трико и короткая юбка для работы, старые, латаные-перелатаные юбка и кофта для дороги и, наконец, настоящее платье для города. Новое, почти неношеное, цвету, как сказал Бенедикт, немаркого, фасона скромного. С длинными узкими рукавами, с рядом пуговиц до самого подбородка. Летом в нем было жарко, зимой холодно, но зато все приличия были соблюдены.

Одевшись, Арлетта повязала передник и принялась, как порядочная горожанка, заниматься хозяйством. Во-первых, оказалось, что нужно идти за водой. В бочонке было пусто. Что ж, за водой, так за водой. Стать спиной к повозке и тридцать шагов до городской стены. Сто двадцать шагов вдоль стены направо до трактирной коновязи. У коновязи колодец. Вода невкусная, мёртвая, но в городе всегда так. Назад с хлюпающим кожаным ведром возвращаться труднее. Шаги получаются короче. Но тут помог проснувшийся Фиделио. Шёл рядом, пихал толстым боком в нужную сторону.

За водой пришлось ходить два раза. Уж очень хотелось смыть с себя вчерашнюю пыль. Арлетта нащупала на обычном месте медный таз, попискивая от холода, вымыла и лицо, и плечи, и голову. Открыла сундук и расчесала волосы, сидя перед зеркальцем, закреплённым внутри сундучной крышки. От зеркала ей не было никакой пользы, но так всегда делала мама Катерина.

Настало время подумать о еде. Вчера до того устала, что до сих пор есть не хочется. Но скоро проснётся Бенедикт. Уж он-то наверняка голодный.

В повозке всякая вещь годами жила на одном месте, том самом, куда её клала мама Катерина, так что с готовкой и уборкой Арлетта управлялась легко. Топориком из номера «Дева и разбойник» наколола щепок для жаровни. В ящичке для провизии нашлись кусок мягкого овечьего сыру, три яйца, бобы. Не было только хлеба. Но это не беда. Хлебом дозволялось торговать и в воскресенье. Пекарня была в начале Монастырской улицы. Надо перейти всю площадь. Арлетта, вздыхая, снова натянула тесные башмаки, проверила, все ли пуговицы застёгнуты, пригладила ладонью причёску, чтоб ни один волос не выбивался из-под скромного платка, и свистнула Фиделио. Пёс нехотя вылез из-под телеги.

– Хлеб, – сказала канатная плясунья.

Фиделио взбодрился, подошёл, толкнул под коленку, позволил ухватиться за лохматое ухо. Таким порядком двинулись через площадь, но далеко не ушли.

– О, да это сама госпожа Арлетта.

– Доброе утро, ваше величество, – милым голосом пропела Арлетта и сделала маленький книксен.

Фиделио зарычал, но слегка. Мол, узнать узнал, но особо не доверяю. Королю вообще мало кто доверял. Было его величеству семнадцать лет, и под его тяжёлой королевской дланью ходили все малолетние воришки Соломенного торга. Под кем ходит сам Король, Арлетта не интересовалась. Мало ли в городе ночных братьев. Меньше знаешь – дольше живёшь. Смотрящему Соломенного торга Бенедикт платит исправно, и будет с нас.

Канатную плясунью Король не то чтоб уважал, но и за сявку тоже не держал. Не всякий способен порхать, как бабочка, на высоте городских башен. Храбрость он ценил. По правде говоря, все королевские подданные были её горячими поклонниками. Работать по карманам, пока Арлетта работает наверху, было сплошным удовольствием. Недаром говорят: шпильман вору первый друг.

Сама Арлетта Короля побаивалась, но старательно это скрывала.

Ничего-ничего. Пусть только попробует руки протянуть. Уж она ему спляшет. Мало не покажется.

– Куда направляетесь, госпожа Арлетта?

– За хлебом, ваше величество.

– Решка, проводи.

– Почему он? Я тоже хочу! – раздались мятежные голоса. Судя по звукам, бунт был быстро подавлен двумя-тремя оплеухами.

Решка, как истинный кавалер, скрутил руку кренделем, но росту он был пока небольшого, и Арлетта предпочла опереться на его плечо. Очень довольный, Решка довёл её до углового дома, насквозь пропахшего свежим хлебом, со всей возможной куртуазностью открыл дверь. Однако в лавку не вошёл. Вид у него был неподходящий. Арлетта скромно проникла в открывшуюся щель и снова сделала книксен, на этот раз глубокий, старательно склонила голову. Шпильманам в приличном доме не место. Сама не вспомнишь, так напомнят. Хозяйка булочной умела это делать мастерски. Её дочь – тоже. От замечаний про падших женщин, недостойных появляться в приличном обществе, не спасало ни скромное закрытое платье, ни причёска, зализанная, как у деревянной куклы. К счастью, в этот раз на звон колокольчика вышел сам хозяин и без лишних разговоров продал мягкий, ещё тёплый каравай и четыре пухлых булочки с маком. Деньги из протянутого Арлеттой кошелька отсчитал сам, не побрезговал, и ни на грошик не обманул. Добрый человек. Ещё и сухарик сахарный сверх прочего сунул. Арлетта тут же подумала, что сюда за хлебом больше не пойдёт. Знаем мы таких добрых. Попадёшь такому в лапы, а потом сама виновата окажешься. Потому быстренько сделала ещё один книксен и смылась от греха подальше.

Выйдя на улицу, канатная плясунья одну булочку сразу вручила Решке, другую деликатно надкусила сама, третью выхватил пёс. Внезапно есть захотелось ужасно, наверное, от хлебного запаха. Так бы и сжевала всё, как Фиделио, постанывая и чавкая от удовольствия. Но нельзя. На людях надо соблюдать манеры.

Фиделио, сожравший подачку раньше всех, упёрся передними лапищами в грудь Арлетте, надеясь получить ещё. Четвертая булка вот она, в руках у хозяйки и явно ничья.

– Перестань! – отпихнула его Арлетта. – Слышь, Решка, пойдём к Фердинанду.

– Пошли, – обрадовался Решка. Был он недавно из деревни и лошадей любил.

Фердинанд обитал в трактирной конюшне. Бенедикт всё ещё спал, так что пришлось самой и напоить, и накормить, и почистить. Арлетта старательно, с удовольствием водила щёткой по гладкой шкуре, коротко, по-свейски подстриженным хвосту и гриве. На ощупь выбирала, выискивала соломинки, колтуны, комочки грязи. За водой сбегал Решка. Навоз за два грошика обещался убрать здешний конюх. Может, и уберёт, тем более что грошик опытная Арлетта пока отдала один, а второй только посулила.

Фердинанд сдержанно обрадовался, булку не слопал, как Фиделио, а скушал аккуратно, по кусочку, нежно касаясь тёплыми губами хозяйкиной ладони. Намекнул, что хорошо бы прогуляться. Кататься на осторожном Фердинанде по улицам Монастырского холма Арлетта любила. Но нет. Сегодня только отдых.

Тем же порядком пошли домой. Решка остался, рассчитывая на порцию бобов с сыром, помог вытащить и разжечь жаровню. Перекусив и накормив Решку, Арлетта чинно уселась на козлах. Сидела, слушала город. Он урчал и стучал где-то наверху, нависал над повозкой шпильманов вонючей, шевелящейся кучей отбросов. Внутри этой кучи кишмя кишела «почтеннейшая публика». Здешняя публика была ещё сносной. По крайней мере, камнями в них с Бенедиктом ещё не швыряли.

Фляк Арлетта научилась крутить лет в пять. А то, что люди делятся на шпильманов и «добрую» публику, узнала гораздо раньше. Где ж это случилось? Должно быть, в свейских землях. Было холодно и больно. Так холодно, что воздух казался жёстким и вязким. Она не понимала, почему нельзя войти в тёплый дом и, наконец, согреться. Плакала, и слёзы замерзали на лице тонкой коркой. Она спрашивала, отчего их никуда не пускают. Мама Катерина прижимала её к себе, пытаясь согреть, но ничего не объясняла. Всё объяснил Бенедикт. Потом. Подробно и не один раз. В той свейской деревне их, презренных лицедеев, не пустили ни на постоялый двор, ни в один из добротно построенных домов на высоких подклетях. Как они тогда спаслись, Арлетта не помнила. Смутно помнился холодный лунный свет. Бенедикт нёс её, и ей было хорошо, потому что руки и ноги уже ничего не чувствовали. Бр-р-р. Аж дрожь пробирает, несмотря на жару.

Отзвонили отпуст. Уже кончилась поздняя обедня, а Бенедикт всё храпел. Сзади завозился Решка, будто ненароком пристроившийся поближе. Мамка у него померла недавно. С собой бы его забрать. Но Бенедикт не позволит. Да и Король не отпустит.

– О чём задумались, госпожа Арлетта?

Снова Король со своей свитой. Лёгок на помине. Сегодня тоже слоняются без дела. Нет торга – нет работы. Свита, судя по шороху, расселась прямо на земле. Король прислонился к повозке. Его величество явно скучало и жаждало развлечений. На колено легла жёсткая королевская длань. Арлетта сейчас же врезала ребром ладони по жилистому запястью обнаглевшего величества. Попала точно.

– Дура, – возмутился Король, – я ж работать не смогу.

Но руку убрал. Арлетту он, может, и не боялся, но брата смотрящего Соломенного торга, которому Бенедикт платил аккуратней, чем городским властям, боялся наверняка.

– Я шпильман, а не девка, – бесстрастно напомнила Арлетта.

– Зря ломаешься. Кому ты нужна, слепая-то. А я бы тебя приодел. Чепчик с розаном, башмачки по моде…

– Отвали.

– Ладно, ладно. Я ж по-хорошему.

– Так и я не в обиде.

Король хмыкнул, но не ушёл. Видать, скука воскресного дня совсем замучила.

– Слышь, Арлетта. Ты во фряжских землях бывала?

– Да.

– А в свейских?

– Бывала.

– Ну и как там?

– Да везде одинаково. В свейских землях холодно и подают плохо. Скучная публика. Во фряжских шпильманов много, потому доход маленький, а публика капризная. Чуть что, гнилыми яблоками швыряются. В Остзее стражники злые…

– Стража на площади! – из-за плеча пискнул Решка.

– Да чё… – озадаченно затянул кто-то. – Мы ж ничё такого.

Но Король был умнее.

– Зелёные ноги! – рявкнул он. В переводе с языка ночных братьев на человеческий это означало: «Спасайся кто может!»

Повозку качнуло, кругом слышался железный лязг и вопли, Фиделио надрывался от лая. Арлетта пихнула Решку внутрь повозки и сама собиралась нырнуть следом, но тут её грубо схватили под локти и сдёрнули с козел. Отчаянно заверещал Решка. Фиделио захлебнулся воем, кто-то выругался, нехорошими словами поминая проклятого пса.

– Бенедикт! – закричала Арлетта. Её тащили так быстро, что старые тесные башмаки едва касались земли.

Канатная плясунья не вырывалась. Хотя могла бы. Ох, могла бы. Но точно знала, стражников злить нельзя. Спорить и что-то доказывать бесполезно. Рано или поздно появится какое-нибудь начальство. Вот с ним-то и нужно разговаривать. Так всегда поступал Бенедикт. Разрешение от города у них есть, налоги уплачены, взятки розданы. Может, ещё всё обойдётся. Арлетта подумала, не упасть ли в обморок. С бессознательных спросу меньше. Но пожалела хорошее платье.

Без всяких церемоний её втолкнули куда-то, вперёд и вверх. Она едва не упала, но удержалась, схватившись за частую деревянную решётку. Рядом орали и скверно ругались.

– Арлетта, а тебя-то за что? – над самым ухом пропищал Решка.

– Не знаю. Что это было?

– Облава, нор их изныряй! Попались, как кур в ощип.

Решётка дёрнулась, пол под ногами поехал. Арлетта сейчас же села. Грязно здесь небось. Юбка замарается. Платье страсть как жалко.

– Король, ты тут? – спросила она.

– Король смылся, – весело поведал Решка, – у него же выкидуха всегда с собой. Они нас сетями, а он сеть порезал и слинял. Все наши, у кого ножи были или монеты заточенные, все смылись.

Подумал и добавил печально:

– А нас, наверно, повесят.

– Малолеток не вешают. Пороть будут до посинения.

– Ерунда, – возразили ему, – ничего нам не будет. Если бы на кармане взяли или со сламом в руках – тогда да. Но мы же пустые все. Воскресенье же.

– Даже если опознает кто – отпирайся, Решка, до последнего. Не пойман – не вор.

– Может, Король чё-нить придумает, – предположил кто-то.

– Понятно, – сказала Арлетта. Значит, охотились за шайкой Короля. А она просто так угодила, под горячую руку. Ничего Король, конечно, не придумает. Так далеко его власть не простирается.

– Куда нас везут?

– В Кумпол, ясное дело.

– Куда-куда?

– В тюрьму, – растолковали опытные пацаны.

Телегу тряхнуло. Она вздрогнула, дёрнулась ещё раз и замерла.

Выбраться Арлетте помог Решка. Она так и пошла дальше, незаметно опираясь на его плечо. Стражники теснили их куда-то, без злобы, равнодушно, как стадо овец. Пришлось одолеть пять широких ступеней. На первой Арлетта споткнулась, потом приладилась. Иногда выгодно, если люди знают, что ты слепая. Иногда, напротив, опасно. А что сейчас? Пока непонятно.

– Во, привезли! Куды их? – весело гаркнул кто-то.

– Да кто ж его знает? – отозвался унылый голос. Такие голоса почему-то бывают у всех караульных в остроге или тюремщиков. Скучно им. Служба такая, скучная.

– Погодите, – вдруг оживился караульный, избавленный от непосильного бремени принимать решение, – вовремя вы. Щас всё узнаем.

Зашлёпали тяжёлые шаги, гулко отдаваясь в каком-то большом пространстве, должно быть, тюремном дворе. Загомонили отдалённые голоса, некоторые из них почему-то тонкие, женские.

– Решка, – шепнула Арлетта, – может, сбежим? Ты только скажи, где стражники стоят.

– Не, – буркнул расстроенный Решка, – всё равно поймают. Солдат много. Тут не только стража. Полный двор королевских гвардейцев.

Голоса приближались. К грохоту сапог добавился стук каблучков, шелест множества юбок. Донёсся запах тонких, приятных духов.

Знатные дамы. Не одна, а несколько. Только сумасшедшая будет душиться разом и фиалкой, и розмарином, и ландышем.

– Вот эти дети, ваше высочество.

Высочество? То есть настоящее высочество? То есть принцесса?!

– О… Какая грязь! – фиалками повеяло сильнее, будто кто-то развернул носовой платок. – Они, наверное, все больны.

– Чесотка – не болезнь, – пискнул наглый Решка. К счастью, его не услышали.

– Передайте их брату Альберту. Надеюсь, там уже всё приготовлено.

– Разумеется, ваше высочество.

– Идёмте, ваше высочество. Здесь дурно пахнет.

«Сейчас уйдёт», – испугалась Арлетта. Король тут не поможет, Бенедикта нет, надо спасаться самой.

Отпустив Решку и ловко выскользнув из общей толпы, она повернулась туда, откуда всего сильнее несло фиалками, и изобразила глубокий реверанс по всем правилам искусства.

– Ваше высочество, умоляю вас, выслушайте меня. Я здесь случайно. Я не сделала ничего дурного.

– Правда, – выкрикнул сзади верный Решка, – она не наша.

– Она ни при чём, – подтвердили и другие, проявляя немыслимое благородство.

– Это ж Арлетта-Бабочка.

– Я ни в чём не виновата, ваше высочество, – со слезой в голосе пролепетала Арлетта и присела ещё ниже.

– Никто тебя ни в чём не обвиняет, милочка, – прозвенело над склонённой Арлеттиной головой серебряным колокольчиком, – не пугайся, это вовсе не тюрьма.

– Это приют для бедных сирот, открытый сегодня попечением её высочества, – добавил другой, сдобный до приторности женский голос. Королевские подданные замерли в полном недоумении.

– Точно пороть будут, – печально протянул кто-то.

Арлетта же обрадовалась.

– Ваше высочество, вы добры, как ангел, – произнесла она так сладко и задушевно, что самой сделалось тошно, – но я не сирота и давно уже не ребёнок. Мне, ваше высочество, восемнадцать, и я сама зарабатываю себе на хлеб.

Лихо соврала. Но платье у неё дамское. На фигуре болтается так, что саму фигуру не видно. Авось поверят.

– Чем зарабатываешь, милочка? – весьма ядовито осведомилась ещё одна дама.

Зашуршало, зашушукалось. Накрыло новой волной приторных запахов.

Арлетта растерялась. Сказать: «Я – шпильман» – или снова соврать что-нибудь?

Стукнуло, грохнуло, в прохладный затенённый двор ворвался горячий воздух с улицы и вопль: «Молю, пустите… О, майн доттер! Мы честный граждан! Мы ничего не делать».

Бенедикт! Ну, наконец-то!

– Простите, ваше высочество, – дрожащим голосом, старательно изображая крайний испуг, пролепетала Арлетта, – это мой отец. Он очень привязан ко мне и забыл о правилах приличия.

– Пропустите его, – милостиво произнесла принцесса.

Допущенный к высоким особам Бенедикт тут же бухнулся на колени. Видал он этих высоких особ во всех видах, и вблизи, и издали. В глубине души полагал, что лучше всего они смотрятся в фамильном склепе в дубовом гробу. Но разговаривать с ними умел. Арлетта совсем успокоилась. Воскресный день, конечно, испорчен, но, может, хоть вечер удастся провести с пользой и удовольствием.

– Мой доттер честный девушек. Она не сделать дурного.

– Её застали на Соломенной площади в компании известного вора, – подобострастно, но хмуро доложил старший из стражников, почуявший неприятности.

– Мы живьём на Соломьена-плац, на торг, – залебезил Бенедикт, – где работать, там и живьём. Мало ли кто там ходит туда-сюда. Мы честный шпильман.

– Шпильман? – переспросила принцесса.

– Фигляры, ваше высочество, – пояснил кто-то из сопровождающих дам, с трудом выговаривая полуприличное слово.

Другие зашептали: «Какой позор! Стыд! Скандал! Гоните их прочь. Ваше высочество, вам лучше уйти».

«Вот и славно, – подумала Арлетта, – её высочество в одну сторону, я – в другую».

– И ты позволяешь дочери заниматься этим ремеслом? – проворковала принцесса.

– Мы бедный артист, – униженно пробормотал Бенедикт, – война, разорьение, жена моя помьерла… Находить свой хлепп, где можьем.

– Сколько лет твоей дочери?

Арлетта не растерялась, быстро сжала, разжала за спиной пальцы обеих рук. Но Бенедикт не понял или вовсе туда не смотрел.

– Двенадцать, ваше высочество, только двенадцать. Пьять лет уже без муттер.

Вообще-то он был прав. С малолетнего спросу меньше. Но не теперь, ох, не теперь.

Свои годы Арлетта никогда не могла сосчитать точно. Бенедикт долго выдавал её за семилетнего чудо-ребёнка, мальчика или девочку, смотря по обстоятельствам. И лет ей обычно было ровно столько, сколько сейчас требовалось. Рост у неё был высокий, а фигура ещё детская.

– Двенадцать, – до мурашек ласковым голосом повторила принцесса, – я вижу, лгать она обучена просто прекрасно. Думаю, ей будет лучше у нас.

– О да, – льстиво вставила какая-то дама, – пока дитя не научилось чему-то похуже. Приют, созданный попечением вашего высочества, станет просто спасением для бедной крошки.

– Что? – ахнул Бенедикт, никак не ожидавший такого афронта, а, наоборот, рассчитывавший выпросить у сердобольных дамочек какую-никакую подачку.

– Ты должен быть благодарен, – надменно заметила принцесса.

Бенедикт явно никакой благодарности не испытывал.

– Ваше высочество, – воззвал он в отчаянии, – мон инфант! Единственный дочь!

– Твою дочь будут кормить и одевать, научат пристойному ремеслу. Она станет первой в моём приюте для девочек. Господину Ивару это понравится.

– Господину Ивару? – робко переспросили сзади.

– О да, – мечтательно сказала принцесса, – он подал мне эту мысль.

– Но, ваше высочество…

– Мы даже не станем требовать с тебя денег за содержание, – милостиво проговорила принцесса. – Забрать дитя с улицы – наш долг. Уведите её.

Арлетту снова крепко ухватили за локоть.

– Бенедикт! – вскрикнула она, но никто не отозвался. Её быстро тащили куда-то. Ноги запнулись о выбоину в полу, потом споткнулись о порожек.

– Ну-ну, не упирайся, – пробасили над ухом, обдав Арлетту чесночно-редечным духом такой силы, что она едва не сомлела.

– Бенедикт!

– У меня не поупирается, – рявкнул другой голос, похоже женский. Лапу в солдатской перчатке сменили крепкие толстые пальцы. Чавкнула, закрываясь, дверь. Пахнуло застоявшимся холодом и давно не чищенным отхожим местом.

Арлетта послушно пошла, хотя ног под собой не чуяла. Затем чуть-чуть успокоилась, принялась считать шаги. Так, по привычке, на всякий случай.

– Ну и чё мне с тобой делать? – вопрос грянул над ухом так, что ноги опять ослабели.

– Не знаю, – вяло отозвалась Арлетта. Попыталась прислониться к стене и тут же отпрянула. Камень был холодным и липким.

– Так вот и я не знаю, – тяжело вздохнула тётка, которая, судя по одышке и глухому голосу, обладала весьма пышными телесами.

– Наверное, кормить, одевать и учить ремеслу?

Жалобней, жалобней. Со слезой. И голосок пусть дрожит. Кто её знает, эту дуру толстую. Вдруг решит, что злосчастную девицу прислали для порки.

– Ишь чего захотела, – хмыкнула тётка, – ладно, пошли, поглядим.

Арлетту снова потащили вперёд. На поясе у тётки что-то противно звякало. Коридор тянулся и тянулся. Узкий коридор. Локтем канатная плясунья то и дело больно стукалась о стенку.

– Это что, тюрьма? – не выдержала она.

– Угу, – согласилась тётка.

Арлетта приостановилась и попыталась спастись в последний раз.

– За что?! Я же ничего не сделала!

– Да кому какое дело, сделала или нет! Ты тут ваще ни при чём!

– А кто при чём?

– Королевишну нашу прекрасную, вишь, жареный петух клюнул. Вынь да положь ей приют для бедных сирот. Сирот-то у нас как блох на собаке, а вот ни денег, ни тёсу, ни камню… ничего для капризов её высочества не заготовили. Во. Отвели пока кусок тюрьмы, эти, Вшивые казармы. Наловили уличных огольцов. Нешто тебя в мужскую тюрьму к ним сунуть?

– Нет, благодарю вас, не надо, – быстро сказала Арлетта и даже маленький книксен сделала для убедительности.

– А для девок ничего не заведено. Одна ты тут такая вся из себя прекрасная.

– Опустите, – ласково предложила Арлетта, – вам хлопот меньше, а она и не вспомнит.

– А если вспомнит? – не согласилась тётка, – вспомнит и представить потребует? Нет уж, место я терять не хочу. Так что выбирай, куда тебя. Вот тута у меня бродяжки-побирушки. Тут одна, мужа своего по пьяному делу зарезала. Убийца, значит. Эта вовсе какая-то тронутая. Бесится, на людей кидается, а с чего, никто не знает. Тута воровки. Хочешь к ним? Они поспокойнее будут.

– Я не воровка!

Тише, тише, хладнокровней. Не орать. Не спорить.

– Да знаю я, кто ты, – не обиделась на резкость надсмотрщица. – Видала, как на верёвке скачешь. И не совестно, в таком-то наряде. Юбка едва колени прикрывает. Всё как есть видать.

– Я же в трико. А в длинном скакать неудобно.

– Тоже верно. Внучок мой очень на тебя радовался. На тебя и на собаку вашу учёную. Вот что, сведу-ка я тебя в карцер.

– За что?!

– Да ты не бойся. Это зимой там смерть лютая. А летом в жару очень даже хорошо. Воздух лёгкий. Через пару дней небось решится, куда тебя. По мне, лучше уж поломойкой, чем так, как ты, заголяясь, по верёвке скакать. По крайности, шею не сломаешь.

С этими словами она впихнула Арлетту в какую-то дверь, и засов снаружи наложила, а потом ещё долго звенела ключами.

Карцер. Карцер в Кумполе. Живыми из таких мест не выходят.

– Эй, есть тут кто? – тихонько позвала Арлетта, прижавшись спиной к двери. Если убийцы и воровки просто так сидят, то кого же в карцере держат?

Никто не отозвался. Послушала ещё. Никто не возился, не шуршал, не дышал, и вообще человеком не пахло. Пахло пылью, старыми стенами и немного тополиным листом. Должно быть, тянуло с улицы. Значит, окошко есть. Арлетта потихоньку пошла вдоль стенки, считая шаги до угла. Пять шагов. Что-то царапнуло руку. Шершавое от ржавчины кольцо. Торчит из стены. Зачем оно тут торчит, лучше не думать. Шесть, семь. Ещё одно кольцо. Восемь, девять, десять… Угла всё не было. Вместо этого на десятом шаге под рукой оказались прутья решётки. Выходили прямо из пола и, должно быть, упирались в потолок. Из-за прутьев тянуло сквознячком. Наверное, это и есть окно. Арлетта пошла дальше и через десять шагов снова нащупала дверь. Комната оказалась круглой и маленькой. Никаких прикованных скелетов, костей и прочего. Холодный пол и более ничего.

Успокоившись насчёт этого, Арлетта вернулась к решётке и стала соображать. Окно. Точно окно. Воздух идёт жаркий, нагретый. Шум доносится. Не то вода бежит, не то народ галдит. Далеко где-то. Куда оно выходит? Вряд ли на тюремный двор, где вечно толпится охрана. Судя по тому, как её вели, скорее всего, окно смотрит на другую сторону Ставрова холма. Но эту часть города Арлетта совсем не знала. Осторожный Фердинанд всегда катал её по приличным широким улицам. А с той стороны холма, кажется, и улиц никаких нет, одни трущобы да переулки. Высоко тут? Так. Надо подумать. У входа было пять ступенек, потом ступенька и порожек, дальше всё по-ровному, а у самого входа в карцер десять ступенек вниз. Крутых ступенек. Значит, не высоко, а глубоко. Если очень глубоко, то и не выбраться.

Арлетта просунула руку между прутьями и наткнулась на пыльную, изгибающуюся дугой кирпичную стену. Замуровано? Выходит в колодец? Тогда откуда сквозняк? Поднявшись на цыпочки, она кончиками пальцев дотянулась до места, где кладка кончалась ровным широким бортиком. Наверное, это что-то вроде полуподвала. Повезло. А что тут с решёткой? Ага. Толстые четырёхгранные прутья с шелушащейся коркой ржавчины. Толстые, но не частые. Здоровый мужик, может, и не пролезет. Но она-то не мужик. Она Арлетта-шпильман. Дитя-змея. Главное, голову просунуть.

Конечно, Бенедикт её никогда не бросит. Арлетта привыкла верить, что Бенедикт всё может, всё преодолеет и всегда её спасёт. Что бы ни случилось.

Да только вот беда. В дело вмешалась принцесса. Да что ж ей неймётся, принцессе этой. Всё у неё есть. Должно быть, и платьев больше дюжины, и башмаки по ноге целые, новые, что ни день. Так нет, приют для сироток зачем-то понадобился. Должно быть, во всём виноват этот господин Ивар. Вот, наверное, противная рожа. Как выглядят люди, Арлетта ещё помнила. Не с рождения слепая. Лучше всего, конечно, помнились Катерина и Бенедикт. Но и чужих она повидать успела. И теперь мстительно представляла себе этого Ивара в самом мерзком виде. Гнусный желтолицый старикашка с вечной каплей на носу, скрюченный от злости, хромой и горбатый.

Ненависть к противному господину очень помогала скрести стену вдоль крайнего прута решётки. В ход пошли каблучки давным-давно подаренных Бенедиктом модных ботинок. Три года назад они на ноге болтались, а теперь жмут. Ничего, Бенедикт новые купит. Уже обещал.

Старый, разъеденный подвальной влагой кирпич мало-помалу крошился, отслаивался. Щель потихоньку расширялась.

Чтоб не так скучно было долбить, успокоившаяся Арлетта принялась воображать себе всякое. Вот если б она была не просто смешная зверюшка для развлечения публики, забавный слепой уродец…

Нет, в зеркало она себя никогда не видела, но с год назад спросила у Бенедикта. Бенедикт до того смутился, что впервые в жизни назвал её, как мама Катерина. Как-то смог выговорить «кровьиночка мойиа», обнял и растолковал, что отцу она любая нужна. А до остальных им дела нет. Пусть чего хотят, то и думают.

Арлетта не дура. Всё поняла. Работать надо лучше. Тогда найдётся какой-нибудь шпильман. Захочет вместе номер делать и замуж возьмёт. Тогда им с Бенедиктом полегче будет. Трое – это уже почти настоящая труппа.

Но помечтать-то можно. Вот если бы она была красавица. Пусть слепая, но красавица, это уж обязательно. Волосы до полу, губы пухлые, фигура как песочные часы… Вот если б Король был не просто сявка с торга, а ночной брат, из тех, кому никто не указ… Высокий. Сильный. Для всех опасный. Для всех, кроме Арлетты. Чтоб одну её любил, чтоб ради неё одной на всё был готов. Собрал бы он своих чёрных побратимов, все как один в чёрных плащах, в масках, с кастетами да с рассекухами…

Каблук не выдержал, отвалился с противным хрустом. Арлетта аккуратно отложила его, чтоб сразу найти, если вдруг понадобится, и стянула второй башмак. Да. Так значит, ночной брат и его побратимы. Взяли бы они тюрьму штурмом. Покрошили бы противных стражников. Вынес бы он Арлетту на руках, прижал покрепче и сказал бы…

Должно быть, уже наступил вечер. Прекрасный ночной брат успел сказать Арлетте много хорошего, а также подарить новые башмачки, капор с лентами и шуршащее шёлковое платье, когда отвалился второй каблук.

Лицо и одежда были в кирпичной пыли, противно скрипевшей на зубах. Руки ныли, болели стёртые до крови ладони. Нечего сказать, отдохнула в воскресенье. Но щель получилась изрядная. Арлетта ощупала ободранный край, провела рукой по шершавому пруту, прикинула расстояние. Взрослый человек по-прежнему не пролез бы, но попробовать стоило.

Поесть ей так и не принесли. Ну и пусть. Не в еде счастье. Шпильманы голодать умеют. Зато никто не смог помешать, не увидел её всю в кирпичной крошке. Лучше бы о ней вообще забыли.

Всё складывалось удачно. Улица за окном была совсем глухой и тихой. Никто ни разу не прошёл, не проехал. А уж вечером и подавно никого не будет. Мысль о том, что окно может выходить в какой-нибудь внутренний двор, Арлетта отвергла сразу. Шагов караула не слышно. Дух из окна вольный, лёгкий. Да и должно же, в конце концов, ей повезти. Она деловито обтёрла подолом лицо и руки, чтоб не выглядеть слишком уж страшно. Стянула платье, оставшись в тонкой нижней рубашке, пропихнула его сквозь решётку, а потом начала протискиваться сама. Для начала сунула голову в получившуюся щель. Тут же почувствовала, как впивается в кожу ржавый металл. Ни туда, ни сюда. По щеке потекла кровь. Арлетта рванулась, едва не оторвала уши, и с разгону уткнулась лицом в холодный камень. Есть! Голова пролезла. Канатная плясунья выдохнула с облегчением и, втянув и без того тощий живот, протиснулась-таки вся целиком.

Уф! Теперь надо как-то извернуться в узком, едва можно сделать вдох, пространстве между стеной и решёткой. Это оказалось не так-то просто. Извиваясь, как змея под лопатой, поднялась на цыпочки. Стоя на кончиках пальцев, дотянулась до края бортика. Ни вздохнуть, ни охнуть. И главное, опереться не на что. Так и застряну здесь!

Арлетта пискнула от ужаса, но тянуться вверх не перестала. Цеплялась ногтями, коленками, грудью и животом. Давай! Allez, Арлетт!

Через десять минут она сидела на бортике, подставив лицо прохладному ветерку с запахом влажных тополей и цветущих яблонь. Осторожно ощупала щёку, стёрла кровь. Ветер налетел снова, раздул парусом подол нижней рубашки. К несчастью, платье вытащить за собой не удалось. Снова сунуться в эту узкую щель Арлетта боялась. Ну и ладно. Обойдёмся без платья. Надо убираться. Посвистеть, что ли? Может, Фиделио её найдёт? Нет. Свистеть опасно. Эта часть побега оказалась какой-то непродуманной. Куда теперь идти? Как добраться до торга?

Арлетта свесила ноги, но мостовой не достала. Ошибочка вышла. Это не полуподвал. Первый этаж. Она повисла на бортике и отпустила руки.

Раз-два – ноги должны были уже встретиться с землёй – три-четыре – не первый этаж, а второй. Надо собраться перед ударом. Пять-шесть – ветер в лицо – шум, похожий на аплодисменты или шорох листьев под ветром, – семь-восемь – не может быть, я же разобьюсь – девять – да не в башне же её заперли – десять – мама! И тут её руки встретились с чужими. Бенедикт!

Нет, не он. Кто-то другой спассировал её. Жёстко. Неправильно. Неумело. Руки едва не выбило из плеч. Арлетту крутнуло в воздухе, завертело так, что даже она, ко всему привыкшая, безнадёжно запуталась, где верх, где низ, и с силой ударило о землю.

Тут же выяснилось, что это не совсем земля. Руки, ноги, подол рубашки и волосы оказались непостижимым образом перепутаны с руками, ногами, волосами и одеждой кого-то твёрдого, угловатого и лохматого. Длинных волос было очень много. Женщина? Её поймала женщина?

– Пёсья кровь! – хрипло сказали над ухом определённо мужским голосом.

Арлетта встрепенулась. Происходило сплошное, прямо-таки вопиющее неприличие. Надо срочно оторваться от этого неизвестно кого. Она засуетилась, торопливо пытаясь найти себя и распутаться.

– Чего? – насмешливо спросили снизу. – Очухалась?

– Да, благодарю вас, – чопорно сказала канатная плясунья и всё-таки встала на ноги. Под ногами были доски. Пол? Не, наверное, мост какой-то. Снизу негромко журчала вода. Закружилась голова. Спасибо, неведомый спаситель поддержал. Вежливо так, под локоток.

– Медикусы утверждают, что с разбитым сердцем жить можно, – доверительно сообщил он, склонившись к самому уху Арлетты. – А с разбитой башкой – нет.

– При чём тут разбитое сердце? – слабым голосом удивилась Арлетта.

– А чего ты из окна бросаться вздумала?

– Я не бросалась! Как я могла броситься? Там же невысоко.

– Гм.

– Или высоко?

– Для кого как.

– Темно уже, – попыталась оправдаться Арлетта, – я не разглядела.

– Почему темно? Полгорода могло видеть, как ты там болтаешься. Прямо как белый флаг, – сварливо высказался незнакомец и вдруг запнулся: – Так говоришь, темно? О, вот оно что.

Взял за подбородок, повернул голову туда-сюда. Но слепой не назвал. Удивляться, махать руками перед носом, крутить разные фигуры из пальцев не стал.

– Всего пять ступенек вверх и целых десять вниз, – пробормотала вконец запутавшаяся Арлетта.

– Ну да, – согласился незнакомец, – с той стороны. А эта сторона как раз в Рваный овраг выходит. Кстати, что ты там делала?

– Где?

– На киче. В Кумполе.

Арлетта рванулась бежать, но её сейчас же сгребли в охапку.

– Тихо. Не брыкайся. Сроду медным лбам не служил и звонарём не был.

Ох, так он из «ночных братьев». Вон как по-аламански чешет. Не хуже Короля. Это называется домечталась. Такой, конечно, не выдаст, но и сам будет поопасней любого стражника. Сообразив это, канатная плясунья принялась потихоньку выворачиваться из крепких объятий. Лишь бы вывернуться да хоть на шаг отойти. А там уж она ему спляшет.

– А я тебя вспомнил, – задумчиво сообщил ночной брат, – ты бабочку на торгу представляешь. Так чё на киче делала?

– Облава на торгу была, а я с Королём сидела.

– Чё, прям с его величеством? – искренне изумился собеседник.

– Да нет. С Королём. Который на торгу работает. Щипач. Не слыхал разве?

Стараясь болтать как можно непринуждённей, Арлетта тихонько отвоёвывала свою свободу.

– Щипа-ач. Слыхал-слыхал, – с невыразимым презрением выплюнул незнакомец. Ну ясно, сам-то он не меньше, чем мокрушник. – Ты чё, маруха его?

– Вот ещё! – Арлетта преисполнилась чувства собственного достоинства. – Я шпильман. У нас этих глупостей не полагается.

– А чего тогда они докапывались? Почему сразу не отпустили?

– Так принцессу жареный петух клюнул.

– У нас на торгу и Принцесса есть? Не знал.

– Да нет, принцесса настоящая, – отмахнулась Арлетта и наскоро поведала историю про приют для бедных сироток. Ночной брат задаром точно не выдаст. А награда за неё не положена.

– Чума болотная! – кратко выразился собеседник. – Стало быть, ты сорвалась с кичи. Молодец. И чего теперь? До торга одна не дойдёшь. Да и стрёмно. Дело к ночи. Скоро и правда совсем темно будет.

– Дойду как-нибудь, – строптиво сказала Арлетта, – Фиделио меня найдёт. Он всегда меня находит.

– Фиделио это кто? Ещё один щипач?

– Собачка.

– Ага. Так и пойдёшь по ночному городу в одной рубашке? Между прочим, грязной и… хм… рваной. – Ночной брат вдруг отодвинул её, подержал на расстоянии вытянутых рук. – Нет, на тебе оно, конечно, фартово смотрится.

– Ой! Пусти! – не выдержала Арлетта и попробовала лягнуть незнакомца побольнее.

К несчастью, незнакомец оказался ловкий, все грязные приёмы знал, вырваться опять не позволил, так что настоящей драки не получилось.

– А ещё тебя хватиться могут. Ловить начнут, – как ни в чём не бывало заметил он, и Арлетту решительно подхватили на руки. Прижали довольно плотно. Прямо как в дурацких мечтах. Руки не высвободить, а ноги бестолково болтаются в воздухе.

– Буду кусаться, – свирепо предупредила Арлетта, хорошо понимавшая разницу между мечтами и настоящей жизнью. – Нос отгрызу!

– Не надо! – нагло посмеиваясь, взмолился ночной брат. – Я и так по твоей милости весь побитый-исцарапанный.

Арлетта стиснула зубы и попробовала заехать гаду локтем по горлу. Почти попала. Но это не помогло. Тащили её быстро и уверенно, держали безжалостно, не церемонясь.

Скрипнула дверь. Застонали расхлябанные половицы, до слёз резко запахло пряным и приторно сладким.

– Уф! – выдохнул ночной брат, роняя перепуганную Арлетту на мешок с чем-то мягким и шуршащим, как сено. Арлетта вдохнула поглубже, чтобы завопить. Уж лучше назад в тюрьму.

– Тихо! – прошептал ночной брат, ловко запечатав ей рот шершавой ладонью, – а то хуже будет.

Арлетта попыталась укусить ладонь, но снова ничего не вышло. Вместо крика получился жалкий писк. Голос совсем пропал, язык не ворочался, губы не слушались. Ни с того ни с сего накатила дурная слабость. Должно быть, ночной брат ловко надавил на какую-то жилу или косточку. Все, кто на улице живёт, знают: есть такие, нажмёшь – и всё, обморок. Делай потом, что хочешь.

– Ну вот, – хмыкнул ночной брат. – Так-то лучше. Не вздумай орать. Сиди тихо, а то, гадом буду, сам страже сдам.

– Пёсья кровь! – из последних сил прошептала Арлетта. – Только тронь! Только попробуй! Горло вырву! Глаза выцарапаю!

– Фи. Дама и такие слова. Ну, я пошёл. И так уже опаздываю.

– Куда?

– На королевский бал.

– Поклон Королю передай, – просипела Арлетта со всем ехидством, которое смогла наскрести, и услышала, как звякнул замок. Снова заперли. Ночной брат схватил и запер в неизвестном месте! Справит свою ночную работу и, ясное дело, вернётся. Арлетта собралась с силами и поползла на звук, переваливаясь через шершавые, плотно набитые мешки, ощупала окованную холодным металлом замочную скважину, подёргала закрытую дверь. Крепкая. Без ключа не откроешь. От злости стукнула по ней кулаком. Хоть бы гвоздь какой или шпильку! Надо поискать.

Попыталась пробраться вдоль стенки, найти окно, но всё вокруг было завалено, заставлено полотняными тюками и корявыми лубяными коробами. В лицо то и дело лезли пахучие травяные веники, должно быть подвешенные к потолку. Что же это за место? Торговый склад или просто кладовка? В конце концов, она споткнулась, снова упала на какой-то мешок и решила не вставать. Всё равно бесполезно. Силы поберечь надо. На мешке было мягко, в кладовке тепло и как-то очень спокойно. Даже мыши не шуршали. Травы, что ли, тут такие, сонные?

Глава 2

Из сна Арлетту вырвали, как рыбу из воды, грубо и резко схватив в охапку. Она взвизгнула, принялась пинаться, спросонья никак не могла попасть по крепкому телу напавшего, но это… Это же…

– Бенедикт!

– Заткнись! Seinstill!

Пахнуло ядрёным перегаром. Как обычно в глубоком похмелье, Бенедикт был зол и до крайности груб.

Впрочем, повод напиться у него был. Арлетте это даже польстило. Вон как из-за неё расстроился. Всю ночь небось пил. Ругаясь вполголоса на трёх языках, Бенедикт вытащил её наружу, в пронзительный утренний холод.

– Ключик отдайте, – пропищал откуда-то снизу детский голос, – а то господин аптекарь узнает, мне попадёт.

– На, – буркнул Бенедикт.

– А за молчание?

– Ещё чего.

– Вот щас как заору, – донеслось издали, видно, с безопасного расстояния.

– На, подавись, – Бенедикт швырнул в малолетнего вымогателя мелкой монеткой и быстро запихнул Арлетту в повозку. Внутри оказался Фиделио, который сейчас же кинулся лизаться.

– Прячься, – шёпотом рявкнул Бенедикт.

Эту команду Арлетта умела выполнять ещё в раннем детстве. В дороге бывает всякое. Иногда самое правильное для молодой девицы – спрятаться и не высовываться. Привычной рукой она толкнула среднюю доску. Та, скрипнув, качнулась, и Арлетта скатилась в открывшееся пространство. Доска стала на место. Сверху уселся Фиделио, приготовился охранять.

Случалось, Бенедикт баловался контрабандой. Частенько вместе с Арлеттой между полом и дном повозки путешествовали мотки кружев, штуки шёлка или кувшины с вином. Правда, теперь здесь хватало места только для Арлетты, да и то никак не удавалось устроиться поудобней. Повозку, катившую по разбитой мостовой, трясло сильно и часто. Бенедикт торопился к открытию городских ворот, чтоб побыстрее покинуть столицу. Ближайшими воротами оказались Южные. Пришлось ещё постоять, выждать положенное время. Бенедикт обнаружил знакомого стражника и долго плакался ему, печалился о потерянной дочери и довольно фальшиво выражал надежду, что у чужих людей ей будет лучше. Не забыл с похвалой отозваться о её высочестве. При этом прибавил несколько слов по-фряжски. Но стражники были здешние. Фряжского не знали и о значении выражения «кошон дела краун» даже не догадывались.

За полчаса ожидания Бенедикт так всем надоел, что в повозку заглядывать не стали. Просто выставили из города фигляра вместе с его конём и собакой. О том, что из тюрьмы кто-то сбежал, речи не было. Значит, до сих пор не хватились. Или без лишних хлопот решили заморить бестолковую плясунью в карцере.

За воротами булыжная мостовая сразу кончилась. Арлетта вздохнула с облегчением и чуть не прокусила себе язык. Начались такие ухабы, что пришлось призвать на помощь всё акробатическое искусство, лишь бы не покалечиться. Наконец, запахло водой. Колеса увязли в прибрежном иле. Бенедикт выскочил и принялся орать на Фердинанда, толкая повозку плечом. Захлюпали, заскрипели плоты, заменявшие разрушенный мост через Либаву, и повозка благополучно выкатилась на южную дорогу. Теперь её не трясло, а только плавно раскачивало, да под колёсами шелестел песок.

Арлетта спихнула Фиделио, с удовольствием вылезла из тесного ящика, нацепила дорожные юбку и кофту и живо забралась к Бенедикту на козлы.

Хорошо. Летним лесом пахнет. Распаренной землёй. Нагретой листвой. По лицу скользят прохладные тени и тёплые солнечные пятна. И работы сегодня точно не будет. Хорошо! Фердинанду тоже было хорошо. С удовольствием рысил по плотному песку. Ставил хвост щёткой, отмахивался от редких мух. А вот Бенедикту явно было плохо. Он сопел, кряхтел и изредка даже постанывал.

– Давай вожжи, – предложила Арлетта, – поспишь – авось полегчает.

– О, найн, не полегчать, – простонал похмельный Бенедикт, – три недели мочь ещё в этом проклятом Остерберг работать. До самой Купальской ярмарка. Какой успех! Какие сборы! Ты понимать, сколько дьенег мы теряли?

– Я не виновата, – обиделась Арлетта, – сидела дома, никого не трогала.

– Приваживать этих мизерабль…

– Я не приваживала. Они сами пришли. Ты ж велел с ними не ссориться.

– Я велел не ссориться, а ты флиртовать. Хьиханьки-хахьаньки.

– Бенедикт! Зачем я только сбежала! Может, в поломойках и правда лучше, чем тут с тобой.

– Гут. Гут. Сори. Сбежать и… и умньиц, – пошёл на попятный Бенедикт. – Кстати, а как ты сбежать?

– Между прутьев пролезла и из окошка выпрыгнула. Только там оказалось выше, чем я думала.

– Сильно расшиблась? Работать смочь?

– Совсем не расшиблась, – хмыкнула Арлетта. Всё-таки приятно, когда Бенедикт беспокоится. – Меня какой-то ночной брат спассировал.

– Почём знаешь, что ночной брат?

– Так он же понял, откуда я прыгала, но стражу звать не стал. И разговор у него такой. И вообще… Кхм. Мне ещё повезло, что ты меня нашёл раньше, чем он вернулся. Как тебе удалось?

– Мальшик от аптекаря встретить. В трактире разговорился. Сказать, что видел. А этот ночной брат, он чего от тебя желал?

– Тьфу!

– Хм. Молодой, красивый?

– Ох, Бенедикт, ну откуда ж я знаю. Здоровый как заозёрский лось. Сильный. Ловкий. Одним словом, ночной брат.

– Смотри, Арлетт, ой, смотри…

– Иди спать, Бенедикт, – разозлилась Арлетта, – А то тебя даже Фердинанд пугается.

Фердинанд очень любил, когда вожжи держала Арлетта. Она никогда зря его не дёргала. Могла бы и не держать. Он и так знал, что делать. Но всё-таки порядок быть должен. Вожжи у хозяйки, а конь, стало быть, везёт. И чего тут не везти. Дорога хорошая, ровная. Со встречной телегой он и сам разойдётся, не первый раз, рытвины глубокие, если попадутся – объедет, а доберётся до перекрёстка – встанет. Тут уж придётся Бенедикта будить, ничего не поделаешь.

Тем же ранним утром, в тот же рассветный час через Северные ворота город покинули пятеро пеших в простой одежде. Бесформенные крестьянские плащи, наброшенные для защиты от утренней сырости и прохлады, топорщились в самых неожиданных местах. В полупустых торбах что-то позванивало. Не отвлекаясь на долгие разговоры со стражей, они быстрым шагом, почти бегом двинулись вверх по Северной дороге. Впрочем, их бодрая пробежка продолжалась до первого поворота. Здесь дорога огибала крутой холм с там и сям торчащими валунами.

Убедившись, что их уже не видно с городской стены, путники шустро полезли вверх, оскальзываясь на осыпях и цепляясь за чахлую травку. Оказавшись на каменистой площадке на полпути к вершине холма, они дружно залегли и уставились на пустую дорогу. Дорога от городских ворот до симпатичной берёзовой рощицы просматривалась отлично. Ниже дороги крутой склон довольно быстро превращался в настоящий обрыв, под которым блестела широкая Либава. За рекой тонули в тумане Полибавские леса. Тёмные вершины дубов возносились над липами и белыми купами цветущих рябин.

Полежали. Отдышались. Выпутались из плащей. Собрали и разложили на камнях хорошо смазанные арбалеты. Из рощицы выползла крестьянская телега, медленно потянулась к городу.

– Не, всё-таки я не понял, – начал один из стрелков, сложения крепкого и лицом красный, как тёртый кирпич. – Засада? Здесь? Среди бела дня? Считай, на виду у стражников?

– Ну что ты скулишь. За риск особо заплачено. Понял?

– Не, Якоб, опять не понял. Значит, он едет. Я стреляю. Издали. Потому говорят, в ближнем бою он опасный. Значит, стреляю. Шагов с двухсот. Вон, когда он будет у того куста. Попадаю. Скажем, в левый глаз.

– Нельзя, пёсья кровь! – заметил его собеседник, похоже, рангом повыше. Из простых, но бородка шильцем, усы нафабрены, на корявом пальце дорогое кольцо.

– Ну, нельзя в левый, могу в правый. И всё. Зачем тут ещё эти лободыры?

Эти лободыры заворчали. Замечание им не понравилось.

– Ты, пёсья кровь, сам ушлёпок. Убивать нельзя.

– И чё? Почему нельзя?

– Потому. Нам не за это заплачено. – разумно растолковал Якоб. – Тут осторожно надо. Повторяю ещё раз. Для всех. Ни в коем случае не убивать. Когда он будет у того куста, стреляешь в коня. Он падает. С коня или вместе с конём, не важно. Второй раз, чтоб он уж точно никуда не делся, стреляешь в ногу.

– Коню?

– Нет! Ему! Может, он и сам, с коня упавши, её сломает, но на это мы полагаться не можем.

– Ага. И чё?

– Тут мы подбегаем. Якобы мы разбойники.

– А на самом деле мы кто?

– Молчи уж, придурок. Значит, подбегаем, бьём его слегка. Повторяю, слегка, до синяков, а не до смерти, грабим…

– Тоже слегка?

– Нет, это уж по-настоящему. При нём, мне обещали, много золота будет. Можем всё забрать себе. Ну, седло, уздечку, если хорошие, украшения, какие найдём. Это всё наше сверх обещанной платы.

– А потом?

– Потом уходим. Потому что из ворот выбегает стража и, натурально, его хватает. Хватает, волочёт обратно в город, но это уж до нас не касается.

– Опять не понял. Зачем всё это?

– Не твоего ума дело. Надо так.

– Кому?

– Тому, кто платит.

– А, вот теперь понял.

– Эх, – поскрёб в затылке Якоб, – да я и сам ничего не понимаю. Сначала ловили его, в Приказ через полстраны волокли, кучу людей на этом деле положили, потом отпустили ни с того ни с сего, а теперь опять ловим.

– Да плевать, – флегматично отозвался стрелок, – пусть делают что хотят, главное, чтоб платили.

Время шло, солнце, поднявшись, стало припекать, потом с севера потянулись лёгкие облачка. За всё время по дороге проехали две крестьянские телеги и одинокий всадник, явно торопившийся в город.

За дорогой следил только Якоб, прочие вяло дремали, растянувшись на нагретых камнях.

– Во, – вдруг сказал Якоб, – он.

Напрягся, всматриваясь.

– Точно, он. Трудно не узнать, он приметный.

– Постой, – хмыкнул его товарищ, – так он пеший. Не вижу коня.

– Да без разницы, – отмахнулся Якоб, – просто, когда он будет у того куста, стреляешь в ногу. В но-гу, понял? Дальше всё, как я сказал. Не убивать. Бить осторожно. Рёбра не ломать. Лицо вообще лучше не трогать.

Пеший путник не торопился. Медленно двигался прочь от городских ворот, беззаботно следовал всем изгибам дороги, пробиравшейся через заросшие кипреем и полынью развалины подгородных посадов. Из засады следили за ним с нарастающим нетерпением. Путник шевелился, как сонная муха. Брёл нога за ногу, будто больной или пьяный. Смотрел на солнышко, поправлял переброшенную через плечо дорожную суму и попадать в засаду не торопился. Наконец, обогнул холм, но у рокового куста не появился. Вообще пропал из виду. Осторожно высунувшись из-за камней, могучий стрелок увидел, что легкомысленная цель вместо того, чтобы идти вперёд, валяется в придорожной травке, доверчиво раскинув руки. Хорошая мишень. Этакий белый крест на зелёном.

– Может, так его возьмём? – предложил он. – Хотя с такого и взять-то нечего.

– Нет, – прошипел старший, – ждём.

– Сколько?

– Сколько надо. Говорю же, он опасный.

Но опасный парень на дороге так и не показался. Вместо этого все увидели, как он, утопая в море золотых лютиков, спускается по луговому склону к сверкающей под обрывом реке, к заречным лесным просторам.

– За ним, – всполошился старший, – далеко не уйдёт. Там обрыв саженей сорок.

– Ничё, – стрелок поднялся в полный рост и вскинул арбалет, – сейчас я его достану. С запасом даже.

Глава 3

– Фердинанд заминается. Того гляди захромает, – обеспокоенно сказала Арлетта и полезла под оглобли, прямо к лошадиным копытам, ощупать, нет ли трещин, не впился ли острый сучок или камешек.

– Подковать конь надо, – невнятно заметил Бенедикт. После сна ему сильно полегчало, и теперь он, устроившись на корнях толстой придорожной липы, набивал рот хлебом и сыром. – Из города выскочить сломья голова. Как стоять в коньюшне некованый, так и погнали.

– Прости, Фердинанд, – вздохнула Арлетта, – потерпи до первой кузни.

– Там вперьеди якобьи свет, – заметил Бенедикт, разглядывая яркое пятно, призывно сверкавшее между рядами толстых стволов, – дорога есть антре в поле. А поле это есть деревнья близко.

– Ага, – Арлетта вытянулась в струнку, принюхиваясь, – и кузня там.

– Откуда знать?

– Дымом пахнет.

– У селенья всегда дым пахнет.

– То не такой дым. Железом пахнет и ещё чем-то едучим.

Чтоб Фердинанд понапрасну не мучился, повозку решили пока припрятать. Бенедикт отыскал тропиночку, отходившую от дороги к высокому берегу какой-то речки. Речка, тёмная, лесная, медленно утекала в Либаву, качая подмытые корни деревьев, водяную траву, жёсткий стрелолист. Фердинанд прошёл по тропиночке как по ниточке, ни сучка не поломал. Повозку поставили в тени на диво пышных рябин. На маленькой полянке над рекой осталось ещё место для костра и довольно развалившегося на травке Фиделио.

Коня распрягли, и тут вышла заминка. Фердинанд наотрез отказался отправляться к кузнецу без Арлетты. Жёсткий запах жжёного железа он тоже почуял и, конечно, догадывался, что будет дальше. Кузнеца с его орудиями старый конь не боялся, притерпелся за свою долгую жизнь, но желал, чтобы хозяйка всячески успокаивала, трепала по шее, дула в нос, нежно держала согнутую ногу. Бенедикт ругался, но вполсилы. Понимал, Фердинанда не переспоришь.

– Штаны, – приказал он Арлетте. Арлетта поморщилась. Мужскую одежду, совсем ветхую, оставшуюся от Альфа, она не очень любила. Альф работал с Бенедиктом на перше. Альф верхним, а Бенедикт нижним. Давным-давно, когда Катерина была жива, а Арлетта смотрела на белый свет ясными глазами. С перша Альф и сорвался. Росту он был небольшого, подворачивать рукава и штанины в последнее время почти не приходилось, но в штанах без юбки Арлетте было как-то неловко. Казалось, что все на неё смотрят. Впрочем, сейчас не время капризничать. Ищут-то небось, если ищут, не парня, а как раз девку. Волосы, хоть и короткие, пришлось спрятать под войлочной мужской шляпой. Жарко и неудобно.

Сторожить повозку оставили Фиделио. Привязали для надёжности, чтоб не сбежал. Фиделио обиделся, но Арлетта знала – простит.

Жалея Фердинанда, Бенедикт повёл его в поводу.

Кузня стояла не так уж далеко, за околицей довольно большой деревни, как положено, у перекрёста. Место удобное и для кузнеца выгодное.

Под звяканье и стук молоточка по подковным гвоздям Арлетта утешала Фердинанда, который старательно делал вид, что жутко испуган. Кряхтя от натуги, держала на коленке могучее копыто, уговаривала и улещивала. Фердинанд благосклонно внимал. Кузнец и его подмастерье потешались над ними, не скрываясь. Ржали, как кони. Известное дело, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Арлетте очень хотелось отплатить за обиду, отхлестать наглецов горячими словами, но она смолчала. Не в первый раз такое терпеть. Не в первый и не в последний.

Тем временем Бенедикт разговорился с какими-то мужиками, желавшими заполучить для колёс своей телеги железные ободья. Постыдная профессия на лбу у него написана не была, и потому отвечали ему охотно. Поначалу речь шла о том, не видали ли кого чужого, не донимают ли стражники, нет ли разбойников, не ищут ли каких беглых. Разбойники, конечно, имелись, и беглых ловили вовсю, да только всё больше здоровых парней с разнообразным набором примет в виде шрамов и прочих увечий. Шустрыми худосочными девицами никто пока не интересовался.

Успокоившись на этот счёт, Бенедикт охотно поддержал разговор о скверных дорогах, которые того гляди заставят чинить самих мужиков. Так оно раньше бывало, но ведь тогда почти у каждого лошади справные были, а теперь… Не на спине же битый камень таскать. После этого разговор свернул на лошадей, и пошло, и пошло. Дело кончилось именно тем, чего боялась Арлетта.

– Вот что, ты аллон марширен к свой места, – сказал Бенедикт, – а мне тут ещё… э-э-э… надо.

– Не надо, – попробовала возразить Арлетта, – работать не сможешь.

– Благодаря тебья, – огрызнулся Бенедикт, – мы долго работать не смочь. Пока столица есть близко.

– Кончится тем, что ты меня уронишь, – попробовала последнее средство Арлетта.

– Никогда, – отрезал Бенедикт.

Это была правда. Во время работы он к спиртному не прикасался. Не пил даже пива. Но, бывало, бывало, раза два в год срывался. Вчера с горя начал, а теперь вот, ясное дело, продолжить надо. Как на грех, деньги у него при себе. После расплаты с кузнецом кое-что осталось.

Тяжко вздохнув, Арлетта взлетела на спину Фердинанда, в раздражении ткнула в круглый бок костлявой пяткой.

– Давай домой, толстый.

Фердинанд, и вправду слегка растолстевший после благополучной зимовки, послушно повернулся и торжественно повёз хозяйку к оставленной в лесу повозке.

В полях солнце палило, как на вершине лета. Шляпа мешала ужасно, но Арлетта терпела. Когда, наконец, накрыло лесной прохладой, она с облегчением стянула надоевшую шляпу с головы, принялась обмахивать горящие щёки. Фердинанд встряхнулся, пошёл бодрее, глухо постукивая по песку новыми подковами. Хорошо. Деревья шелестят, птички какие-то покрикивают. Жалостно так. Что-то у этих птичек стряслось. Орут как на ярмарке.

Внезапно Фердинанд стал как вкопанный. Арлетта едва не слетела на землю.

– Ну ты, толстый! Не дрова везёшь!

Справа, с обочины донёсся хриплый, натужный рычащий стон.

То ли зверь, то ли человек. Арлетта снова врезала пяткой по толстому боку Фердинанда. Быстрее отсюда. От греха подальше. Фердинанд не согласился. Фыркнул, заплясал на месте. Ужасный звук повторился. Упрямый конь поддал задом. Мол, слезай. Вздохнув, Арлетта послушалась. Фердинанду, который так часто бывал её глазами, она доверяла.

Соскользнула с горячей конской спины, шагнула к обочине и тут же едва не упала, споткнувшись о ногу в грубом дорожном башмаке. Рядом взвыли совсем уже дурным голосом. С ногой явно было что-то не так. Всё остальное тоже оказалось в неважном состоянии. Во всяком случае, на ощупь. Костлявый тощий мужик. Липкие пятна на добротных штанах и широкой рубахе тонкого льна. Солёный терпкий запах, который не спутаешь ни с чем. Кровь. Кровь на лбу и впалой щеке. Но раны все неглубокие, больше похожи на царапины. Одежда порвана, будто его волки драли. В волосах лесной сор, листья, мелкие веточки.

– Слышь, дядя, – нарочито грубым голосом спросила Арлетта, вовремя вспомнившая про свой наряд, – откуда ты такой?

– У… пал, – невнятно отозвался раненый.

– С возу? С коня?

– Д… да. С ко…

Арлетта прислушалась. Никакого конского топота. Да и Фердинанд стоит смирно, не беспокоится.

– Ну и где он, твой конь?

– Не… зна…

– Он тебя, видать, долго по земле тащил.

Раненый усилился шевельнуться и вдруг прошептал как выдохнул:

– Ба… бо… чка…

«Только бабочек нам не хватало, – подумала Арлетта, которая терпеть не могла насекомых. – Жужжат, в волосы вцепляются, лапками щекочут. Тьфу, гадость».

И она тут узнала его. Как про гадость подумала, так сразу и узнала. Ночной брат. Тот самый. Вчерашний. На голове грива, как у коня. Ну и что с ним делать? Связываться – опасно. Влезать в разборки ночных братьев между собой или ночных братьев и стражи… Нет уж! Проще с башни вниз головой. Скорее на Фердинанда и ходу, ходу.

– Ба… бо… чка… Я поймал…

Да уж. Поймал так поймал. Как паук муху.

– Поехали, Фердинанд.

Старый конь фыркнул. Слегка прихватил её за плечо. Мол, как скажешь, хозяйка, смотри, как бы хуже не было. Пса дурного, паршивого тогда подобрала, на коленях Бенедикта упрашивала, чтобы взять согласился. А это не пёс, человек…

– Иной человек похуже пса будет, – сказала Арлетта и печально поняла, что ничего у неё не выйдет. Просто бросить этого на дороге, может, и правильно, да не получится. Всё ж таки он не стал глядеть, как она об землю грянется, себя не пожалел, подхватил. В деревню бы его. Только далеко в деревню. Да может, в деревню-то ему и нельзя. От кого бежал, что натворил, что с собой вёз – неизвестно. Видать, хорошо наплясался на том королевском балу.

– На коня сесть сможешь?

Раненый больно вцепился в плечо склонившейся над ним Арлетты, попробовал встать и снова не удержал стона.

– Нет. Всё. Сбылось.

– Что сбылось?

– Проклятие.

Вот ещё, проклятье какое-то вспомнил. Тоже мне, ночной брат. А ещё говорят, они ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай не верят.

– Глупости, – уверено сказала Арлетта. – Сможешь! Фердинанд, аllez!

Фердинанд потоптался и стал на колени рядом с переломанным ночным братом.

– Давай, – велела Арлетта.

Раненый, тихо подвывая, перекатился набок и с трудом втащил себя на конскую спину. Арлетта старательно придерживала его, пока Фердинанд поднимался, а потом осторожно уселась сзади. Ночной брат сразу обмяк и стал заваливаться назад всеми своими жёсткими жилами и нескладными костями. Сознание потерял. Ну, оно и к лучшему. Правда, пришлось крепко обхватить его поперёк живота. Прижать посильнее костистое длинное тело. Пахло от него как-то неправильно. Не мужским или конским потом, а кленовой листвой и весенними травами: свежей мятой, едким лютиком, горьким одуванчиковым соком. Должно быть, конь долго его по траве тащил. Даже сквозь запах крови пробивался весёлый травяной дух.

«Ой, что я делаю, что творю, беды теперь не оберёшься. Помрёт – беда, люди скажут – мы убили, не помрёт – ещё хуже. Такие, как он, добра не помнят».

– Домой, Фердинанд.

Умный Фердинанд пошёл осторожно, как по воздуху. С полверсты просто плыл по лесной дороге. И тропиночку не пропустил. Свернул вовремя. Ночной брат оттянул Арлетте все руки. К концу пути и спина, и плечи ныли как после дня работы. В лицо лезли чужие жёсткие волосы. Да ещё всё время приходилось пригибаться на всякий случай. Пару раз не убереглась, получила по лицу низко висящей веткой.

На полянке под рябинами всё было в порядке. Фиделио коротко взлаял, почуяв чужого, и заскакал на верёвке, торопя хозяйку слезть с дурацкой лошади и поскорее отвязать его, любимого. Но Арлетта придумала кое-что получше. Велела Фердинанду подойти вплотную к повозке, откинула парусину и перетащила покалеченного прямо внутрь, на тощий Бенедиктов тюфяк. Уложила поровнее. Подсунула под голову засаленный валик подушки и присела рядом. Что делать дальше, она не знала. Оставалось только ждать Бенедикта. А когда он соизволит вернуться – неизвестно.

Ночной брат лежал слишком тихо. Дышит или нет? Вроде дышит. Осторожно, кончиками пальцев Арлетта дотронулась до его лба, провела по липким от крови щекам, коснулась губ. Она слыхала рассказы о слепых, которые могут на ощупь представить себе чужое лицо. Но, конечно, ничего не получилось. Только и узнала, что бороды и усов у ночного брата нету. Выбрит чисто, будто и вправду на бал собирался. Правого уха тоже почти нету. Значит, в руках палача уже побывал. Ухо отрезали любителям пошарить в богатых домах в отсутствие хозяев. Домушник. Да не простой, с опытом. Точно, каторжный. На запястьях шрамы. Плохо зажившие, довольно свежие. На груди под остатками рваной рубахи кроме кровоточащих царапин тоже шрам. Этот старый, но глубокий и длинный. От рассекухи такие бывают. Арлетту пробрал озноб. Пока он без сознания, ещё ничего. А вот когда в себя придёт…

Громко и жалобно заскулил позабытый Фиделио. Арлетта встрепенулась и принялась заниматься хозяйством. Первым делом отвязала несчастного пса, который тут же кинулся в лес добывать пропитание. Ещё бы. С утра не ел, бедняжка. Запасы в ящичке тоже кончились, но Арлетта умела терпеть. Вернётся Бенедикт, может, принесёт чего-нибудь. А может, и не принесёт.

Теперь хорошо бы умыться. Одежда Альфа пропиталась пылью, потом и наверняка испачкана чужой кровью. Да и вчерашнюю кирпичную крошку смыть не мешает. Вода журчала где-то совсем рядом. Арлетта вытянула всегда привязанную к козлам верёвку. Это Бенедикт придумал. Нарочно для неё. Сунув руку в верёвочную петлю, пошла на звук. Скользя, сползла по низкому глинистому откосу. Ноги по щиколотку утонули в холодном иле. Рядом потихоньку шуршала речная трава.

Арлетта поплескала в лицо. Показалось мало. Тогда плюхнулась в воду прямо в одежде. Хорошо-то как. И штаны с рубахой заодно постираются. Ловко вскарабкалась по верёвке на берег. На воздухе показалось прохладно. Должно быть, уже наступил вечер. Стуча зубами, нырнула в повозку, потянула через голову опостылевшую мужскую рубаху, но вовремя вспомнила про ночного брата и ушла переодеваться за занавеску. За занавеской была её собственная постель, лавка, закреплённая поперёк повозки. Настоящая постель с тюфяком, одеялом и двумя подушками, устроенная ещё мамой Катериной. В дороге на подушках очень любил сидеть Фиделио. В последний год тюфяк совсем слежался, а лавка стала коротковата, ноги не вытянешь. Но Арлетта привыкла. Вот скопят они с Бенедиктом две тысячи триста пятьдесят гульденов, бросят работу, купят собственный дом, тогда и кровать новую справить можно. С периной, пологом, кружевным покрывалом. Главное, скопить. Немного осталось. Переодевшись в дорожные кофту и юбку, Арлетта отодвинула занавеску, тихо уселась в ногах у ночного брата. А вдруг он уже помер? А что! Запросто. Отбил себе какую-нибудь внутренность и помер. Похоже, конь его не только тащил, но и копытом врезал. Коснулась шеи. Нет. Бьётся жилка. Живой. Ничего, вот придёт Бенедикт, что-нибудь придумает.

Душно. Полог бы откинуть. Но снаружи надрывно жужжали комары. В повозку влез Фиделио, пристроился рядом, Арлетта обняла его и сама не заметила, как заснула.

Глава 4

– Арлетт! Что это есть?! Кто есть ты? Говори!

Возмущённый рёв Бенедикта потонул в бешеном лае Фиделио. Пёс проснулся и решил срочно прикинуться верным сторожем.

Взвизгнув, Арлетта подпрыгнула и безошибочно повисла на руке, сжимавшей топор. Повисла всей тяжестью, не особенно надеясь на успех. Бенедикт был пьян, и она знала – унять его будет трудно.

– Это есть кто? – свирепо повторил он.

– Он! Да он же!

– Кто, чьюма болотная?!

– Ночной брат, который меня поймал.

– Где ты его взять?

– На дороге валялся.

– А сьюда зачем притаскать?

– Он мне помог. Ворон ворону глаз не выклюет. Вор шпильману первый друг.

– Я… не… ночной брат, – внезапно подал голос предмет спора.

Бенедикт уронил топор. Арлетте на ногу. Арлетта стерпела молча. Тихий голос убедил Бенедикта больше, чем бестолковые вопли. Отрекается, значит – правда. Правда скверная и опасная.

– Прости, господин, – выговорил он заплетающимся языком, – никаких ночных братьев, не к ночь их помьянуть, а к белый день.

С ночными братьями нельзя ссориться. Задел одного – задел всех. Убил одного – мстить будут все. Ночным братьям не противоречат и вопросов не задают. С ними лучше вообще никаких дел не иметь. Добить бы этого от греха подальше, да и концы в воду. Девчонка глупа, не понимает.

– Он с коня упал, – сказала Арлетта, будто прочтя мрачные отцовские мысли, – у него, кажется, нога сломана.

Дознаются. Конь ещё где-то бегает. А что у него в седельных сумках, неизвестно. Бенедикт быстро трезвел. Не выйдет концы в воду. Надо выкручиваться иначе.

– Да-да, – покивал он, – ехали, господин… как это сказать… вдоль путь-дорога… и того, с коня, значить, упасть. Ножку сломать. Ой-ой-ой. Плохо как сломать. Неаккуратно. Один момент!

Бенедикт вывалился из повозки и, похоже, сверзился с обрыва. Послышался мощный всплеск. Арлетта испугалась, не потонул ли спьяну. Но могучий шпильман поплескался, пофыркал и, хлюпая мокрой одеждой, выполз на берег. Трезвый. Ну или почти трезвый.

Вернувшись в повозку, принялся копаться в привинченном к полу сундуке, где хранилось немало шпильмановского добра: шары, ножи, булавы, широкий пояс с петлёй для работы с першем, лохматые парики из крашеной пакли и пёстрых ниток, большие бумажные веера, с которыми мама Катерина работала на канате. На самом дне отыскались длинные грязноватые полосы плотной ткани, намотанные на сухие плоские дощечки. Из них в семье Бенедикта с незапамятных времён делали лубки для всех и всяческих переломов. Даже самый искусный шпильман может упасть. Бороться с переломами Бенедикт умел не хуже учёного лекаря.

– Позволь, господин, поглядать на твою ногу.

Запахло горелым маслом. Бенедикт зажёг лампу, которой не пользовались уже месяц. По летнему времени экономили.

– Арлетт, аllez! Удались! Его раздеть надо.

– Так я всё равно ничего не вижу, – проворчала Арлетта, но подчинилась, ушла за занавеску. Села на постели, обняв коленки, и стала слушать, как Бенедикт цокает языком, ощупывая больного.

Лубков, ему, видно, показалось мало. Пошёл к прибрежным кустам, должно быть, чтобы нарезать ровных ивовых палочек. Так он сделал, когда Арлетта однажды сломала руку. Тогда она была ещё так мала, что дощечки ей не годились.

– Ты, господин, счастливчик, – заметил он после одного особенно болезненного стона. – Голова на свой мест. Шея не свернул. Крестец цел. А на ноги я тебья ставить. Пльясать не будешь, но ходить сможешь.

Ночной брат спросил что-то. Робко так, жалобно. Бенедикт хохотнул, показывая, что оценил шутку.

– Слетать? С коня? Один раз есть мало? На-ка, глотни, чтоб не так болело.

Арлетта поморщилась. Очевидно, Бенедикт собирался продолжить веселье и завтра, а чтобы далеко не ходить, всё нужное прихватил с собой.

– Глотать, глотать, чтоб проняло. Ночной брат, а пиёт как мелкий куриц.

– Я не…

– Ох, прости, господин. Я уже есть понявший. Мирный путник. Спьешил в столицу в базарный день. С коня… того… слетал… В дороге всьё бывает. А что из ноги арбалетный болт торчит – это есть пустяк. Про это я забыл уже.

– Ты ж говорил, нога сломана, – удивилась Арлетта.

– Уи. Апсольман. Левая. А правая, наоборот, ранена. Кров много есть. Полный башмак. Опять повезло. Другой бы кровью истьёк, да и совсем помьер. А в него на излёте попадать. Да стрелка жилу заперла. М-да. Пропал башмак. Всё срезать придётся. Хм. Снизу вверх попали. Значит, на него засаду устроили. Под кустиками при дорога прятались. Так-с. Кости целы. Теперь стрелку выдернем и перевьяжем.

– А-а-а…

– Тихо. Лежать! Рану прижечь надо. Не желаешь внутрь, применим снаружи. Чтоб добро не пропадало.

Бодрое бульканье сказало Арлетте, что это добро у Бенедикта точно не пропадёт. Всё пойдёт в дело.

– Поутру в деревню тебя доставим, – оторвавшись от кувшина, поведал Бенедикт, – там отлежишься, встанешь. Хм. Наверное, встанешь. Дохловатый ты есть какой-то. Заморьенный. Тюрьма да каторга засушить молодца? Отпустили или сам ушьёл?

– С-а-ам…

– А если ему нельзя в деревню? – спросила Арлетта, напуганная упоминанием о каторге. Подумала и добавила: – У них там, небось, не только лекаря, у них и постоялого двора нету.

– Нету, – подтвердил Бенедикт, – кабак есть, но на ночлег не пускают. И за простую брагу дерут как за фряжское.

– Вот я и говорю – неладно выходит, – продолжала рассуждать Арлетта, очень хорошо умевшая уламывать Бенедикта, – разве ж лучше было б, если бы вместо его переломов ты мои лечил? А если б я вовсе расшиблась?

Бенедикт заворочался по-медвежьи. Вздохнул так, что отозвался пасшийся на полянке Фердинанд.

– Ладно. Свезьём в Студенец. Я расспросил. Это есть город. Пятьдесят свейских лиг. Не знаю, что у них тут городом зовётся, но, может, там и трактир поприличней, и лекарь есть.

Грозившийся двинуться в путь прямо с утра Бенедикт, конечно же, прохрапел до полудня.

Ночной брат, как показалось Арлетте, наоборот, глаз не сомкнул. Но лежал тихо и неподвижно, как сложенный перш или какая другая засунутая в угол ненужная вещь. Если и стонал, то сквозь зубы, почти неслышно. Арлетта пожалела, принесла ему водички в кожаном ведре. Поставила рядом, чтоб пил сколько хочет. Дала кружку. Воду проглотил с трудом, закашлялся и кружку выронил. Арлетта разжалобилась, решила сделать ещё что-нибудь. На ощупь смыла запёкшуюся кровь. Залепила царапины, какие смогла нащупать на лице, груди и плечах, росшим на тропиночке подорожником. Стерпел молча. Вообще, что бы она ни делала, переносил, как дитя. Больное дитя, которому уже всё равно, что с ним станется. Дрожал мелкой дрожью, дышал хрипло и коротко, но ни на что не жаловался. Может, его и вправду прокляли. Рана лёгкая, перелом похуже, но от такого не помирают. Остальное – просто царапины. А он слабый, вялый, как сорняк, из земли с корнем выдранный. Будто опоили его чем. Или, пока лежал на дороге, вся кровь из него вытекла. Покормить бы его, да и самой поесть не мешает.

Однако еды не было, кроме раскисших огурчиков прошлогоднего посола, принесённых Бенедиктом в рогожке вместе с полуштофом мутной браги. Кормить раненого супчиком из огурцов, замоченных в бражке? Нет, это не годится. Пришлось лезть под свою лавку, где в особой коробушке сберегались крючки, поплавки и перемёт с колокольчиком. Рыбка с утра клевала хорошо, хоть и мелкая. Колокольчик звонил часто. Арлетта решила рискнуть, влезла в Бенедиктовы сапоги, пошла в лес, насколько хватило верёвки, ощупью наломала, натаскала хвороста, правда плохого, сыроватого. Из ольхи да осины дрова худые. Вытащила из повозки жаровню. Костёр она сама никогда не зажигала. Боялась не уследить за огнём и наделать пожару. Но с жаровней справилась, напекла рыбу на палочках. Вкусную, поджаристую. Сунула палочку ночному брату, а он есть не стал. Так, пососал хвостик и выронил. Прошептал, что тошно, не хочется. Зато проснувшийся Бенедикт слопал всё до последнего кусочка и возмущённо спросил, почему так мало.

– Потому, – сказала слегка обиженная Арлетта.

– Не груби, – буркнул Бенедикт, допивая остатки бражки. Это подняло ему настроение, да и голод всё-таки мучил. Ворча, подвернул штаны, вытащил из угла круглый бредень и пошёл ловить сам. Речушка-то была неглубокая. Увлёкся ловлей, проходил почти до вечера, так что в этот день никуда не поехали. Повезло ночному брату. Арлетта отлично помнила, как маялась в тряской повозке с переломанной рукой.

До поздней ночи варили-жарили рыбу. Жгли дымный костёр, отгоняли комаров. Так что на следующий день тоже с места не тронулись. Бенедикт мудро рассудил, что, если будет за ними или за ночным братом какая погоня, лучше пропустить её вперёд. Пусть побегают, поищут ветра в поле. Фиделио блаженствовал, подбирая потроха и рыбьи головы. Фердинанду досаждал гнус. Он то бродил по густым кустам, чесался, то катался по траве, задрав ноги, но, в общем, тоже был доволен. Довольна была и Арлетта. Бенедикт бурчал, что надо бы поработать, но ясно было, что ему самому лень. Куда приятней валяться на солнышке под тихий плеск воды и шелест кудрявых рябин.

Что думал ночной брат – неизвестно. Арлетта за всё время от него и двух слов не добилась. Её немного тревожило, что он такой тихий. По её понятиям, любой ночной брат должен был бы… Нет, не стонать и жаловаться, это не по понятиям, но орать, ругаться и требовать выпивку. Этот же всё молчал. Не поймёшь, живой или мёртвый. Про коня своего с тайной поклажей не спрашивал, когда тронутся в путь – не любопытствовал. Есть-пить не просил, даже комаров не гонял. Сразу видно, не жилец. Должно быть, отбил себе что-то важное.

Бенедикт его скромных желаний не разделял. На четвёртый день ему наскучила рыба и тихая жизнь, захотелось мясного, да чтобы с хлебом и под хорошее пиво.

Так что запрягли Фердинанда, свистнули Фиделио, затушили костёр и поехали, куда дорога ведёт. С раннего утра, ещё под звёздами выбрались из лесу, миновали пустую кузню, спящую деревню, снова нырнули в лес, и повозку пошло качать по ухабам и сыпучим пескам с довоенных времён не чиненного Южного тракта.

Часа через три такой езды Арлетта, от греха подальше сидевшая внутри вместе с Фиделио, услышала жалобный шёпот:

– Дай руку.

Ночной брат подождал ответа, не дождался и позвал снова:

– Ну, где ты там. Почему, когда надо, тебя никогда нет? Тебе хорошо. Плывёшь… Корабль качается… День и ночь… Качается кораблик. Тебе всё равно куда плыть. Лишь бы с ним. А как же я? Ты ж меня не бросишь…

Арлетта не выдержала. Выскользнула из своего угла за занавеской, присела рядом с ночным братом, и тут же её схватили за руку. Очень крепко.

– Не бросай меня. Скажи мне, что я живой.

– Пока живой, – осторожно подтвердила Арлетта.

Больной охнул, пошевелился.

– Бабочка?

Бормочет, как ветер в траве шелестит. Едва слышно. Но руку не выпустил. Только перестал сжимать до ломоты в пальцах. Арлетта попыталась пальцы отнять. Всё-таки они ей нужнее. Не отдал.

– Останься.

– Ты ж не меня звал.

– Не тебя.

– А кого? – не удержалась любопытная плясунья.

– Не тебя. Но ты останься.

– Зачем?

– Поговорим. А то я тону… Всё волны, волны… До тошноты укачался.

Умный. Знает, что боль заговорить – заболтать можно. Как Катерина болтала, когда Арлетта руку сломала. А не будь этого ночного брата, снова лежала бы переломанная. Долг платежом красен. Только как тут разговаривать, когда он еле шепчет. Пришлось склониться пониже, так что щеки коснулось чужое дыхание.

– Хорошо. Про что разговаривать будем?

– Ну… могла бы спросить, как… как меня зовут.

Арлетта хмыкнула.

– Зачем? Ты ж ночной брат. Всё равно правды не скажешь.

– Я не…

– Вот и я про то же.

– А тебя зовут как-нибудь?

– Арлетта.

– Разве ж это имя? Так только собачек кличут. Ма-аленьких.

– Это моё имя, – чопорно сказала Арлетта, напомнив себе, что на больных обижаться не следует. Больной Бенедикт вёл себя куда хуже.

– А крещёное имя у тебя есть?

– Нету. Мы шпильман. Нам крещёных имён не положено.

– Значит, ты с рождения шпильман.

– Ну да, так всегда бывает. Редко иначе.

– М-м-м…

Арлетта не сразу поняла, что это не продолжение разговора, а просто тихий болезненный стон. Её руку опять стиснули как клещами. Снова попробовала выдернуть, и снова не вышло. Вроде слабый, а хватка железная. Рука шершавая, грубая, горячая. Арлетте сделалось страшно. Однажды, когда они путешествовали вместе со зверинцем, клоун пошутил, запихнул её в тесную клетку к чёрному пардусу. Зверь был старый, больной, ничего ей не сделал, но страшно было до тошноты. Прямо как сейчас. Чёрный пардус… Опасный, горячий, злющий… Вцепился – не отдерёшь! Ой, беда, беда!

Но в этот раз главная беда пришла извне. Бенедикт диким голосом завопил «тпру!», повозка остановилась, а Фиделио, высунувшись наружу, залился отчаянным лаем. Снаружи, за полотняными стенками слышался топот, фырканье и ржание остановленных на всём скаку лошадей. Острый запах пота и жар горячих, метавшихся совсем рядом конских тел, казалось, разъедали полотно крыши.

– Именем закона, стой!

– Стою-стою, господа хорошие, – смиренно сказал Бенедикт.

– Кто таков?

– Шпильман я есть. Из Перепелишек в Мамыри еду.

– Давно едешь?

– С утра.

– Что везёшь?

– Ничего. Апсольман. Пустой.

– Посмотрим!

Свистнул палаш, врезался в тележный борт, разрубая удерживавшие крышу верёвки. Крыша слетела, открывая жалкую внутренность повозки: линялую занавеску, сколоченный из старых досок ящик с провизией, обшарпанный сундук, замызганный тюфяк на грязном полу. На тюфяке, съёжившись, обняв большую лохматую собаку, сидела растрёпанная девчонка. На вид явно не в себе. Глаза круглые, рот расслабленно приоткрыт. Один из солдат прямо с седла соскочил в повозку. Собака залилась отчаянным лаем. Девчонка вцепилась в неё ещё крепче и завизжала. Бессмысленные глаза наполнились слезами.

– Не трогайте её, – взмолился Бенедикт, – это есть майн доттер. Совсем глюпый, пуу инфант, блинд, совсем блинд. Слепая.

Солдат хмыкнул, концом палаша отдёрнул занавеску, потыкал под лавкой, решительно распахнул сундук, пару раз вонзил палаш в груду пёстрого барахла, покрутил острым лезвием перед носом у вопящей девчонки. Девчонка даже бровью не повела. Но визжать не перестала.

– Слепая, говоришь?

– Якоби крот, – подтвердил Бенедикт.

Визг и собачий вой достигли самой высокой ноты.

– Тихо! – гаркнул солдат и торопливо покинул повозку.

Суровое рявканье нисколько не помогло. Стало только хуже.

– Напугать её, – укоризненно сказал Бенедикт, – зрья. Тепьерь будет плакать.

– Ладно, – перекрикивая шум, заорал старший, конь которого плясал и норовил встать на дыбы, испытывая сильное желание покинуть это шумное место, – не встречал на дороге вот такого? Росту высокого, сложения худощавого, под правым ухом шрам и мочка срезана. На груди шрам от удара палашом. На руках и ногах следы от колодок.

– Что он творить? Беглый?

– Не твоего ума дело.

– Награда быть обещана?

– А где ты его видал? – придержал коня старший.

– Пока не видать. Так сколько за голову?

– За голову – ничего. Он живой нужен. Привози – внакладе не будешь.

Ярившийся конь сорвался с места, отряд двинулся следом. Лишь один всадник задержался, полуобернувшись.

– Слышь, дядя, ты, коли увидишь кого похожего, беги, пока кости целы. Ходят слухи, этот, со шрамами, на Северном тракте один целый отряд положил. Дочку твою жалеючи, говорю. Награду то ли получишь, то ли нет, а девчонка одна останется. Кому она нужна, такая-то.

Сказал и ускакал. Пыль висела над дорогой, заполнив всё пространство под сомкнутыми дубовыми ветвями. Не было ветра в густом лесу, чтобы сдуть её, унести подальше.

Фердинанд высокомерно заржал, выражая своё возмущение невоспитанностью и абсолютно бестактным поведением четвероногих собратьев. Бенедикт крепко высказался по поводу собратьев двуногих. Арлетта вздохнула, поднялась, выпрыгнула из повозки прямо через борт и принялась чинить крышу, на ощупь связывая концы разрубленных верёвок. Тем временем Бенедикт нырнул внутрь, тихо ругаясь, сдвинул секретную доску.

– Эй, ты как, жьив?

Никакого ответа.

– Есть жьив, – определил Бенедикт, вытаскивая из тесного пространства длинное нескладное тело, – но обморок. Душно там. Ты, бестолочь, прьямо на ноги ему сесть.

– Доска, зараза, не закрывалась, – забираясь внутрь, сказала Арлетта, – едва успела тюфяком прикрыть.

Ночной брат держался хорошо, не застонал ни разу. Она коснулась его щеки. Мокрая. Плакал от боли, но молчал. Да-а… Ночные братья – они такие.

– Что делать будем? – спросил Бенедикт. – Во что ты нас втянула, а, мон шер? Лучше б сама себя спрятать. Почём ты знала, что они не тьебя ищут?

– Нашли бы его у нас, и нас бы не помиловали. Сказали бы – сообщники. Там, видать, дело серьёзное.

– То есть так, – вздохнул Бенедикт, – верно сообразить. Только поздно. Как есть глюпый ребьёнок.

– Спросить его, чего натворил, так не скажет. Убил, должно быть, кого-то из знати.

– Помоги его выкинуть. Сложить при дороге, и наше дьело сторона. Кому надо – тот подбирать. Всё равно он без памьять. На нас зла не затаит.

Правильно всё это. Ох, правильно. Но всё же… Арлетте было жалко своих трудов. Кормила, поила, на себе тащила – чуть руки не вывернула. И есть у него кто-то, даже у такого никчёмного и опасного. Кто-то, кто жалеть будет, за руку держать. Девица какая-нибудь или даже целая дама.

– Он же свой, – протянула она задумчиво. – Своих выдавать нельзя.

– Какой он тьебе свой? Ночной брат, да ещё, похоже, белая кость, дворянская порода. Тебя, видать, не ищут, так что и работать можно. Поедем дальше без хлопот. Ну-ка, давай, я за руки, ты за ноги. Allez!

– Нет! – упёрлась Арлетта.

– О тебе моя забота есть, – настаивал Бенедикт, – найдут его у нас, меня тоже не помилуют. Одна останьешься.

И опять всё верно сказал. По уму, так положить при дороге осторожно. Пусть подбирает, кто не боится. Всё ж накормили, перевязали, страже не выдали. Помогли чем могли.

– А если… – Что бы такое сказать? Что бы такое придумать поубедительнее? Арлетта набрала побольше воздуха и ляпнула первое, что взбрело в голову. – Если он выживет и мстить будет? Сначала тем, кто его подстрелил, а потом нам, за то, что бросили.

Бенедикт замер. Слышно было, как он усердно скребёт небритую щёку.

– Мало я тебья по рукам бить. Сколько раз повторять – не подбирай с земли всякую грязь. Пёсья кровь! Ладно, свезём до Студьенца, как обещали.

Ворча и ругаясь, порылся в сундуке, сунул Арлетте в руки ступку, в которой болтался пестик, и два-три куска охры, как нельзя лучше пригодной для изготовления рыжих клоунских париков.

– Будем красить, и затем… как это… лицо малевать. Грим.

Арлетта решительно застучала пестиком. Пока стучала, ругала себя всякими словами. Уговорила. Добилась. А зачем взгромоздила на себя эту обузу, никому не известно. Одни беды от тебя, девочка-неудача.

Волосы ночного брата Бенедикт долго кромсал, уныло скрипя ржавыми ножницами. Отрезанное не поленился, пошёл прикопал подальше в лесу. То, что осталось, ворча и бурча, принялся красить размоченной в воде охрой. Краска ложилась плохо, но, в конце концов, он остался доволен.

– О да, теперь рютти. Рыжее. Как кирпич.

Щетину на подбородке тоже как следует натёр краской.

– Так-с. Теперь особые приметы. Воск, мучной клей, зола, свёкла.

– У нас нет свёклы, – сказала Арлетта.

– Нихт так нихт. Тут ещё помады для щёк немного осталось. Прикупить надо. Опьять расход, но с голым лицом выступать не комильфо. Та-ак-с. Палачьи в здешней стороне не есть гут. Криворукий они есть. Кто так уши резать? В Остзее не так. Там аккуратно работают. Тц-тц-тц. Старый шрам зальепим. Сверху лишай нарисуем, чтоб руки никто почём зря не тянул.

Кроме лишая в запасе у Бенедикта были бельмо на глазу, чирьи, болячки, пара бородавок.

Арлетта трудилась в поте лица. Грела, разминала воск, растирала краски.

– Ну как? Готово?

– Найн. Перебор, – вздохнул Бенедикт, – он должен быть обычный, а он есть вышел очень страшный. Запомнят его. Плохо будет.

Покряхтел, подумал, оставил только две бородавки, одну над бровью, вторую – под носом. Добавил веснушек. Приподнял верхнюю губу, сделал вроде заячьей.

Ночной брат лежал смирно. Может, он и возражал бы против такого надругательства, но, пока ты без сознания, спорить трудно.

– Ну-с, сойдёт, – решил, наконец, Бенедикт. Рост ни убавить, ни прибавить, но, пока он лежит, никто не разберёт, какого он роста. Всё, теперь он есть Альф.

– Такой страшный? – удивилась Арлетта. – Альф был милый. Я помню.

– У меня бумаги его остались, – снизошёл до объяснения Бенедикт, – не продал в своё время, продешевить боялся. Чистые бумаги всякому нужны. Вот только возраст. Этот, видать, из молодых, да ранний. В такие юные годы и уже каторжный. Года прибавить придьётся. Теперь по бумагам ему тридцать два будет. Шпильман Альф, с каната недавно упал, поломался. Поняла?

– Чего уж тут не понять, – сказала Арлетта.

Глава 5

На третий день пути Бенедикт сильно пожалел о своей доброте и без перерыва костерил Арлетту на четырёх языках, припоминая такие забранки, которых она прежде от него не слышала. Ночного брата искали свирепо, с особым пристрастием. У каждой деревушки повозку останавливали, осматривали, обыскивали. Дважды налетал конный патруль. Бенедикт плюнул и решил ехать с поднятым полотном. Во-первых, чтоб не портили, а то каждый так и норовит палашом рубануть, во-вторых, чтоб все видели – скрывать им нечего. Вначале Арлетта пряталась, но оказалось, что никто ею не интересуется. В конце концов, Бенедикт начал говорить смело, мол, шпильманы мы, это вот дочка, а это младший брат, весь переломанный, с каната сорвался. Арлетта изображала дурочку, ночной брат лежал в забытьи, и всякий видел, что приставать с вопросами к нему бесполезно. Бумаги у них были в порядке, а в гриме никто не усомнился. Шарахались от нарисованного лишая, плевались и крестились, заслышав про шпильманов, вымогали мзду, как же без этого, но пропускали. Бенедикт платил без радости, но и не споря. Арлетта тихо дивилась такой щедрости, но вопросов не задавала.

К счастью, чем дальше от столицы, тем стражники становились ленивее, а мужественные королевские гвардейцы попадались всё реже и реже, пока не перестали встречаться вовсе. Дорога тянулась сумрачными дубравами, тихими, прохладными и безлюдными. Обочины заросли жгучей крапивой или колючим непролазным малинником. Арлетта, иногда слезавшая размять ноги, старалась держаться от них подальше. Где-то за придорожной крапивой цвели ландыши, распускался шиповник. В сырой тишине плыли тонкие нежные запахи.

На поросших липой откосах было теплее, солнце легко пробивалось сквозь листву, слышался тихий приятный шелест. И всё время где-то по левую руку жила большая река. То чайка крикнет, то среди жаркого дня потянет прохладной сыростью, то туман поднимется, такой густой, что полотно повозки без дождя становится насквозь мокрым.

На ночлег местные не пускали, боялись разбойников, да и разорённых деревень было больше, чем живых, так что ночевали обычно в лесу, кормили комаров у костра. Бенедикт приговаривал, что дальше будет легче, мол, июнь – комару раздолье, но Арлетта не очень-то верила. В Остзее, с его болотами, протоками и каналами, комары начинались в апреле и пропадали в октябре.

За время пути ночной брат всё чаще пребывал в сознании, но не стал веселее и разговорчивее. Бенедикт, которому надоело вытаскивать его по нужде, срубил в лесу палок, сделал пару костылей, но пока они лежали без пользы. Рана вроде бы поджила, но сломанная нога срасталась плохо. Скучноватый у них оказался спутник. То молчит, как мёртвый, и едва дышит, то стонет и бормочет. То про корабль какой-то твердит, то просит чего-то отдать ему, притом поминает проклятый город Хаммельн и адского флейтиста, которого обделили наградой. Или бормочет без конца: «Отпустите… не могу больше… крысы… черви… смердит, как в могиле…» А потом помолчит и скажет, ясно так, как здоровый: «Боюсь я. Там же небо».

Арлетта слушала всё это, сидя за занавеской, потом не выдерживала, вставала, осторожно пробиралась к раненому, брала за руку. Больше ничем помочь не могла. Да может, ему от неё больше ничего и не надо было. Не в своём разуме человек. Шкура каторжная, дублёная, поджила, а сознание так и не вернулось.

Надо же, неба он боится. Арлетта, конечно, слыхала, что колдуны могут в птиц обращаться. Может, он с каким колдуном поссорился? Правда, в колдунов канатная плясунья не особенно верила. Ездили они как-то вместе с одним Великим Магом. Кхм… Как делается эта самая магия, она знала совершенно точно.

А может, может, ночной брат из Остерберга разозлил адского флейтиста? И тот, стало быть, проклял его и теперь за ним гоняется. На метле. По небу. В Хаммельне Арлетта бывала и во флейтиста верила. Не будет же целый город о таком врать? У них, сказывают, даже памятная надпись в церкви сохраняется. Мол, плачьте и скорбите, прошёл год со днём с тех пор, как ушли наши дети. Правда, с тех пор уже триста лет миновало. А детей так и не нашли.

До Студенца добрались на десятый день. Повезло. Дорога была сухая, погода тёплая. В город Бенедикт для начала решил отправиться один. Посмотреть, как и что, заплатить при случае кому надо, проверить, нет ли собратьев по ремеслу, которые могут перебить сборы. Повозку до поры до времени загнали между поросшими травкой песчаными дюнами. Фердинанд был очень недоволен, лезть в песок не хотел, понимал, что повозку потом придётся из этого песка вытаскивать. Зато ветер с реки сдувал комаров, которые после недели в лесах изрядно всем надоели.

Надо было напоить коня. Арлетта выбралась из повозки, распрягла недовольного Фердинанда. Не дурак. Сам к воде дорогу найдёт. А может, и травки какой пощиплет, хотя трава под ногами ощущалась плохая, редкая и на ощупь жёсткая. Канатная плясунья потрепала коня по потному боку, потом вытянула из-под козел верёвку, привычно намотала на руку и пошла к шуму и плеску, пока юбку не захлестнула холодная шальная волна. Впереди чувствовался огромный, влажный, наполненный ветром простор. Далеко, еле слышно орали чайки. Похоже на море. Хотя откуда тут море. Должно быть, река широко разлилась.

Вдоль воды тянулась полоса твёрдого мокрого песка. Фиделио с радостным лаем носился по ней. Сам не знал, чего ему хочется: то ли искупаться, то ли вываляться в песке по самые уши. Арлетта же решила поработать. Больше недели без репетиций. Того и гляди руки-ноги станут как тряпочки. А этого допускать нельзя. Шпильман должен работать всегда. Осторожно положив верёвку и для верности проткнув петлю нащупанной щепочкой, она принялась рисовать ногой на песке длинную черту. Проверила. Ровно сорок шагов. Как канат. Ещё раз прогулявшись по песчаной полосе туда-обратно и убедившись, что мелкие речные волны её не достанут, Арлетта вздохнула поглубже и принялась считать. Раз-два-три-четыре. Батман. Пируэт. Спину прямо, подбородок держать. Раз-два-три-четыре. Впрочем, просто считать ей скоро надоело. Будь полоса на песке настоящим канатом, при таком ветре работать было бы нельзя. Прыгнешь повыше и чувствуешь, как тебя уносит прочь от земли. Арлетта поддалась ветру, закричала, как чайка, и начала танцевать так, как ей хотелось, без счёта, без всяких фигур, бросаясь в воздух, будто он и вправду мог её унести.

За такие танцы могло влететь от Бенедикта. Почему-то он не любил, когда она нарушала правила. Злился и вроде… как бы сказать… пугался, что ли. Но Бенедикта тут не было. Зато был ветер, и звук набегающих волн, и много вольного летучего воздуха. Я лист, сухой и лёгкий! Я тень птицы, дыханье ветра, я пена на гребне волн!

Когда Арлетта запыхалась и опомнилась, борозды под ногами не было. Она осторожно вытянула ногу право, влево. Нет. Кругом только ровный влажный песок, да кое-где можно нащупать следы. Её следы, перепутанные в полном беспорядке. А верёвка, между прочим, осталась как раз у начала борозды.

Потерялась.

– Фиделио! Фиделио! Иди сюда, вредный пёс!

Но Фиделио не появлялся. То ли убежал слишком далеко, то ли ветер относил её слабый голос в сторону. Свистнула, подзывая Фердинанда. Но тот тоже не откликался. Тишина. Можно подумать, ветер унёс её за тридевять земель.

Арлетта смирилась и села на песок. Походить, что ли, поискать, вдруг потерянная борозда сама попадётся под ноги? Но ведь так можно и забрести неизвестно куда, угодить в яму, напороться на острый сук. Повредишь ногу – не сможешь работать. А не работать нельзя. Значит, остаётся сидеть и ждать. Придёт Бенедикт и её найдёт. Так обычно всегда и бывало. Когда он придёт, неизвестно. Должно быть, не скоро. Или, может, Фиделио вернётся.

Незадачливая плясунья уселась поудобней, натянула юбку на колени и стала ждать. Кричали чайки. Шипели гонимые ветром волны.

Туп-скрип, туп-скрип, туп-скрип.

Что-то тупало сзади. Не человеческие шаги. Что-то другое. Арлетта живо представила скачущее по песку одинокое дерево. Страшную корявую иву, которая напугала её как-то в детстве. Туп-туп. Скрип-скрип. Всё ближе и ближе. В двух шагах, в шаге. Прямо за спиной.

– И-и-и!

– Эй, ты чего? – донёсся из-за спины тихий голос. Ночной брат. Поднялся. Тоже мне, нашёл время.

– Пялился?! – обличающе выпалила Арлетта, со страху позабыв про вежливость. И вправду, гад. Не только перепугал до полусмерти, но ещё и подглядывал. Видел, как она тут скакала, орала и вертелась. Ой, стыд какой!

– Я не пялился. Я смотрел.

– Чтоб на меня смотреть, люди деньги платят, – отрезала Арлетта и перепугалась ещё больше. Разве можно так с ночным братом? Но тот вроде не рассердился. Поскрипел палкой, втыкая её поглубже в песок, и сказал:

– Пойдём, назад отведу.

– Нет, – заупрямилась пристыжённая Арлетта.

Быть в повозке с ночным братом одной, без Бенедикта, вдруг показалось ей очень страшно. Кто его знает, чего у него на уме. То всё лежал, бредил как безумный, а то вылез.

– Ладно, давай тут посидим, – сказал ночной брат и уселся рядом, – люблю, когда много воды. Волны, ветер, облака бегут, тени летят. Это Студенецкий плёс. Здесь Либава впервые широко разливается.

Что-то он слишком разговорчив. И сидит слишком близко. Арлетта съёжилась и постаралась незаметно отодвинутся.

– Да что с тобой? Что ты ёрзаешь?

Заметил.

– Ничего, – буркнула Арлетта и ещё отодвинулась.

– А… – протянул опасный собеседник. – Ага. Ну и дела.

– Какие дела? – с опаской спросила Арлетта.

– Хм. В первый раз в жизни девушки от меня бегают. Обычно наоборот.

– Наоборот – это как?

– За мной.

– Дуры, – брякнула Арлетта и снова съёжилась. Смешит. Зубы заговаривает. А потом как набросится!

– Чё, я страшный такой?

– Откуда мне знать.

Ох, нельзя так с ним. Скорей бы Бенедикт пришёл.

– Может, и страшный, но детей не трогаю, – насмешливо протянул ночной брат. – Особенно при людях.

Арлетта опять не сдержалась, фыркнула ехидно. Трогал уже. Ещё как трогал. Отвлечь его как-то надо.

– Так ведь тут нет никого, – вырвалось у неё.

– Есть. За той дюной Учанские причалы. Выше Студенца большие суда не ходят. Всё на телеги да на малые лодьи перегружают. Народ и днём, и ночью толчётся.

– А-а, – сказала Арлетта, выпрямилась, чинно сложила ручки, молвила надменно: – Не думайте, господин. Я вас не боюсь.

– А нельзя на ты и без господ, сиятельная госпожа Арлетта? Что я вам, ваше высочество, древний старец какой? Мне двадцать лет зимой сравнялось.

Вздохнул и добавил:

– Трудная была зима. А у вас?

– Ничего, – вздохнула и Арлетта, – прошлая была хуже. Чуть не померли.

Лучше зиму обсуждать, чем всякие намёки выслушивать.

– А я в эту едва концы не отдал. Думал, до весны не дотяну.

«Ещё бы, – сообразила Арлетта, – на каторге небось невесело».

Посидели, помолчали, вспоминая минувшую зиму, послушали волны и ветер.

– На море иначе, – вздохнул ночной брат, – звук другой. Там волны выше и реже. Мо-оре… Жаль только, вода холодна.

С такой тоской протянул это «мо-оре»», что Арлетте даже жалко его стало. Может, и ничего, не такой уж он страшный. Говорит разумно, рук пока не тянет. Может, если болтать о чём попало, отвлечётся и забудется.

– А мы на тёплом море бывали, – рискнула похвастаться она, – скоро опять поедем. Бенедикт обещал, это лето проработаем и купим домик. Небольшой, но чтоб у меня отдельная спальня, у Фердинанда конюшня тёплая…

– А у Фиделио конура?

Дура. Болтать тоже надо умеючи. Чужому секрет выдала. Теперь дознается, где они деньги держат, и прости-прощай заветные мечты. Против той суммы, что у них скопилась, устоять трудно.

– Насмехаешься?

– Вовсе нет, – сказал ночной брат, – Фиделио заслужил роскошную конуру. С резными колоннами, меховой подстилкой и именной мисочкой.

Неожиданно для себя Арлетта хихикнула.

– Ничего он не заслужил. Он бездарь. Ничего не умеет. Только шапку носить.

– Правда, что ли? А глаза такие умные-умные.

– Я его в Остзее в луже нашла. Он там скулил, а дело было зимой. Мы с Бенедиктом думали – маленькая собачка, много не съест, повяжем розовый бантик, будет у нас через обруч прыгать, польку танцевать. Публика это любит. А выросло вон что.

– Гав! – сообщил неведомо откуда набежавший Фиделио. А потом вдруг напрягся, ощетинился и добавил: – Р-р-р-р-р-гав.

– Тихо, – прикрикнул ночной брат.

– Люди идут, – сказала Арлетта. – Большие. Сильные. Много. Говорят громко.

Шум голосов и шаги по песку, несмотря на ветер, были слышны очень отчётливо.

– Вижу, – выплюнул ночной брат, – не повезло.

– А что? – встревожилась Арлетта.

– Это не люди. Это ватага.

– Нелюди? Мертвецы ходячие? Волколаки?

– Да нет, люди, конечно. Очень даже живые. Лодьи вверх по реке бечевой таскают. Вверх таскают, а когда эта же лодья с новым грузом вниз идёт, бывает, и грабят. А бывает, одну ватагу охранять груз нанимают, чтоб другие не ограбили.

– Разбойники, – догадалась Арлетта.

– Вроде того. По мне, лучше уж волколаки. По-хорошему, бежать надо, да ты без меня далеко не убежишь. А из меня сейчас бегун, как из козла танцовщица. Это они расчёт получили. На пристани праздновать начали, а щас добавлять будут.

– Прямо здесь?

– Это их место. Я ещё раньше старое костровище приметил, да думал – пронесёт.

– Ты же ночной брат. Вроде свой.

– Это я в Остерберге свой. А здесь я никто и звать меня никак. Сидеть!

Слепая плясунья все-таки дёрнулась бежать, но её крепко схватили за руку, основательно придавили, усаживая на место. И откуда только силы взялись у такого покалеченного.

– Я драться умею, – выпалила Арлетта.

– Знаю. Плохо умеешь. Сидеть. Молчать. Делать то же, что и я. Я встал – ты встаёшь. Я иду – ты со мной.

– Может, не заметят?

– Заметили уже.

И верно. Фиделио захлёбывался лаем так, что не заметить его было трудно.

– Ох ты, да у нас гости!

Их было много, больше десятка. Между ветром и Арлеттой встала целая стена перегара и крепкого мужского пота. Надо всем этим витал неистребимый чесночный дух. От обступивших их ватажников несло тем градусом пьянки, когда тело наполняется неуёмной развесёлой силушкой и непременно хочется что-нибудь своротить: каменные горы, трактирную стойку или, в крайнем случае, скулу соседа.

Арлетта сделала глупое лицо и поплотнее прижалась к ночному брату, чувствуя, как сведены его мышцы. Тоже боится.

– Ты кто таков, гостенёк дорогой?

– Чего тут забыл?

– Незваный гость хуже белого свея.

– Чего вынюхиваешь, рыжая морда?

– Скоморохи мы, – робко и почтительно разъяснил ночной брат, едва не придушив рычащего Фиделио, чтобы тот, наконец, заткнулся и не раздражал и без того сердитых ватажников.

– Повозка твоя?

– Да.

– Серебро-золото везёшь? Рюха, иди, проверь.

– Щас проверим. Это мы запросто.

– Зря проходите, – уныло протянул ночной брат.

– Чего так?

– Подают плохо.

– Ой, врёшь, ой, врёшь, рыжая морда.

– Так ведь я, господа хорошие, изволите видеть, весь в лубках. Поломался. Работать не могу.

Говорит медленно, через силу, будто камни ворочает. Правда, что ли, плохо ему? Или прикидывается?

Неподалёку послышался треск раскалываемого дерева. Потянуло дымком. Должно быть, ватажники ладили костёр из плавника. Но большинство, чуяла Арлетта, сгрудилось вокруг. Известное дело, поиграть с живым человеком – лучше забавы нет.

– Да какой он скоморох. Зуб даю, соглядатай!

– Точно, от Верхолы подослан!

– Не знаю никакого Верхолы, – попытался защищаться ночной брат, но ватажники не желали так просто лишиться развлечения.

– Так, говоришь, скоморох? А где твой медведь?

– Сдох от бескормицы. Одна собачка осталась.

– Ого. Такая собачка сама как медведь.

– Ну-ка, ну-ка, покажи, скоморох, чего умеешь.

«Ой, плохо дело», – подумала Арлетта. Ночной брат, возможно, умел обращаться с рассекухой, отмычкой и кастетом, но жонглировать ножами или хотя бы шарами не умел наверняка.

– Точно, пляши давай или пой.

– Петь не умею, – вздохнул ночной брат, – а плясать не могу. Ноги не ходят.

Арлетта дёрнулась встать. Придётся-таки сплясать перед этими. Но опять не позволили, притиснули к себе крепко, до боли.

– Говорю же, соглядатай подосланный!

– Сам не могу, – спокойно продолжал ночной брат, – разве что собачка моя… Фиделио, умри.

К полному изумлению Арлетты, последовало падение на песок тяжёлого тела и радостный гогот.

– Гы, Хвиделия. Вот наградили собачку именем.

– Чужеземное. По-нашему означает «Верный до гроба».

– Ишь ты, верный. Такой-то фокус и моя Жучка знает.

– Фиделио, оживи. Покажи, как прекрасная дама променаж делает.

В лицо Арлетте полетел песок. Должно быть, перед променажем Фиделио решил как следует отряхнуться. А затем, судя по смеху полупочтенной публики, совершил то, чего от него не могли добиться с глупых щенячьих лет: пошёл на задних лапах, вертя во все стороны пышным косматым хвостом.

– А теперь бал! – объявил ночной брат. – Прекрасная дама танцует менуэт.

Засвистел он, правда, что-то вроде деревенской польки, и Арлетта впервые за много лет всерьёз пожалела, что ничего не видит. Ватажники подбадривали пса радостными выкриками, а потом стали подхлопывать и подсвистывать. Похоже, Фиделио плясал. Да ещё как, от души.

– Финита! – объявил ночной брат. – Дама утомилась.

Фиделио с облегчением плюхнулся на все четыре и кинулся под бок к Арлетте. Видно, совершённый подвиг потряс его самого.

– Собачка учёная, – одобрил кто-то особенно въедливый, – а сам-то ты чего можешь?

– Отстань от парня. У него в повозке и вправду ни копья. Сухой корки нет, не то что денег.

Арлетте немного полегчало. Деньги, драгоценное сокровище, скопленное трудом многих лет, так и не нашли. Прятать Бенедикт умел.

– Не-ет, – сказали в толпе с пьяным упорством, – п-пусть докажет. Скоморошину какую-нить з-загнёт или ещё чего.

– Ладно, – согласился ночной брат, – костей игральных ни у кого нету?

– Есть, как не быть, – загремели в деревянном стаканчике извлечённые на свет кости.

– Значит, так, – принялся распоряжаться ночной брат, – ты кидаешь, вы глядите, что выпало. Только мне не говорите и не показывайте. Бросайте.

– Ну. И чё?

– Десять.

– Гы. Верно. А ну, давай ещё!

– Теперь семь.

– Точно! Ещё!

– О, а теперь чьё-то счастье, двенадцать выпало.

– Э, парень, да ты колдун.

– Не-а. Это скоморошья наука. По глазам читаю.

– А наоборот можешь?

– Это как?

– Ну, заранее сказать, чего выпадет?

– Не, этак не могу. Мог бы, не сидел бы тут голодный и переломанный.

– Так пошли к костру.

– Мы тя и Хвиделию твою и накормим, и напоим.

– Спасибо, добрые господа, только пить с вами я не могу.

– Чего так?

– Брезгуешь, рыжая морда?

– Как можно. Я бы с радостью. Да только когда ноги поломал, тогда и головой треснулся. Лекарь сказал – год не пить, а то помру. Неохота мне в такие лета помирать. А сидеть, на вас глядеть – мне завидно будет. Могу не стерпеть.

– Это верно, – прониклись сочувствием ватажники, – утерпеть трудно.

– Помирать тебе рановато.

– Да ладно, врут эти лекаря.

– А если не врут? Нет, добрые господа, я лучше спать пойду. Оно хоть и трудно на голодный желудок, зато безопасно.

– На-ка вот, держи за представление.

Рядом с Арлеттой остро запахло перцем и огурцами.

А потом они ушли. Все. Снова впереди не было ничего, кроме широкой воды.

– Держи.

В руки сунули полкраюхи хлеба, толстый скользкий шмат сала, который она едва не уронила на песок, и пару крепких шершавых огурчиков.

– Встаём и уходим. Руки у меня костылями заняты. За рубаху хватайся.

– А здорово я дурочкой прикинулась? Никто даже не думал приставать.

– Здорово. Молодец, – выдохнул ночной брат, будто тяжесть какую с плеч сбросил. – А теперь пошли.

Цепляясь за него, спотыкаясь и застревая в остывшем к вечеру песке, Арлетта с грехом пополам доковыляла до повозки и с облегчением нырнула внутрь.

– Фу… Всё!

– Нет. Не всё, – твёрдо сказал ночной брат. В повозку не полез, хотя дышал сквозь стиснутые зубы, явно стараясь не стонать. – Коня позови.

Умный Фердинанд был приучен приходить на свист и никогда слишком не удалялся от повозки, полагая, что за ней надо присматривать.

– Запрягаем! Живо! – скомандовал ночной брат и принялся помогать Арлетте так сноровисто, будто вырос в крестьянской семье.

– А Бенедикт? – спохватилась Арлетта, когда Фердинанд, сердитое фырканье которого должно было означать: «Ну вот, я же говорил», потянул повозку из вязких прибрежных песков.

– Стой! Никуда я не поеду!

Она попыталась вырвать у ночного брата вожжи.

– Поедешь! – отрезал ночной брат. – Ждать, пока они совсем перепьются и снова сюда полезут, я не буду. Здесь одна дорога, мимо пристаней. Подберём его по пути или найдём в городе.

Фердинанд, предатель, не послушался. Даже не подумал остановиться. Арлетта не знала, за что приняться, то ли ругать ночного брата за самоуправство, то ли благодарить за спасение.

– А ты почём знаешь, куда дорога?

– Так я ж здешний, не то что ты, Хвиделия заграничная.

Арлетта засмеялась и тоже пристроилась на козлах. Вдалеке орали ватажники, ветер дул уже холодный, ночной, тревожный, и Бенедикт слонялся неизвестно где, а ночной брат за прошедшие часы не перестал быть смертельно опасным ночным братом, но почему-то ей не было страшно. Совсем.

– Как ты этот фокус с костями провернул?

– Да ерунда. У них, и правда, всё на лице написано. Губами шевелят, когда считают. Бенедикту только не говори. Это я за деньги показывать не буду. Не хочу, чтоб меня запомнили.

– А почему Фиделио тебя слушается, а меня – нет?

– Умный пёс. Ещё не хватало тебя слушаться.

Глава 6

Бенедикт был настроен мрачно. Вечером на тёмной дороге узнал его, конечно, Фердинанд и остановился вовремя. Так что старый шпильман даже не ругался.

– О, – неприветливо сказал он, – ожил есть. Так вот. Мне наплюнуть и вытереть, чего ты там творить, отчего тебья не только городская стража, вся королевская гвардия изловить хочет. Но если дочку мою троньешь – зубами на мелкий кусок порву. А так… живи как знаешь, не моё дьело. Оставим тебья в Студенце, и всё, квит.

– А вообще куда едете?

– Куда дорога ведьёт.

– Возьмите меня с собой.

Бенедикт закашлялся.

– Прости, господин хороший, импосибль. Найн. Спутник ты есть опасный.

– Я заплачу. Золотом. Всё, что есть, отдам.

– Гелд? Какое гелд? Не было при тебе ничего.

– Бенедикт! – возмутилась Арлетта.

Суму покалеченного ночного брата она не проверила, но, верно, там что-то было. И всё, что было, благополучно перекочевало в тайник. Но всё же они шпильманы, не воры. Подобрать, что на дороге плохо лежит, может, и не грех, но отбирать у своего, да ещё и беспомощного?

– Да куда тьебе надо? – слегка устыдился старый фигляр.

В ответ получил лишь усталое молчание и только потом тихий, растерянный ответ:

– А пёс его знает.

– Хы. Так сильно головой ударить? Забыл куда ехал?

– Не забыл. Домой.

– Дело хорошее. А дом-то у тебя где? Это помнишь?

– На севере.

– Так тебе с нами не по пути. Эта дорога на юг.

– Южная дорога ведёт в Липовец.

– Дальеко есть?

– Если считать от столицы – триста вёрст. Лигами – двести восемьдесят.

– И там есть что?

– Большой город. Порт. Корабли в чужие края уходят.

– Заработать сможем?

– Ещё как сможете. А потом и уплыть куда пожелаете. И я бы, может, тоже…

– Что?

– Тоже с вами… В чужие края…

Ну, ясно, за море сбежать хочет. Подальше от здешней стражи. Бенедикт хмыкнул.

– Вон как. Умные люди в столицу на Купальский ярмарка, а мы за триста вьёрст кисьеля нахлебать.

– Возьмёте меня, – выговорил ночной брат неожиданно твёрдым голосом, – в Липовце получите ещё столько же, сколько при мне было. Или даже вдвое.

– О-у? – усомнился Бенедикт.

– У меня там… э… родня. Я ж из хорошей семьи. Высокого рода. В столицу меня учиться отправили.

– Видать, ты, господин, не тому учился.

– Ох, не тому. Так возьмёте?

Бенедикт помолчал, производя в уме сложные подсчёты. Видно, золота при ночном брате было много. Точно, ограбил кого-то и со своими делиться не захотел. Вот они его и того, вразумили по-своему.

– А не обманьешь? Клятва?

– Вот, гляди, крест на том целую.

– Не, ты, господин, давай по-вашему. Как там у ночных братьев положено?

– Век воли не видать.

– Нет. Веры тебе никакой нет. Ты уж давай по-настоящему, как у вас между своими заведено. Как там есть? На морье-океяне…

– Ладно. На море-окияне сидит вошь на аркане, сидит в дыре, на камне-алатыре. Слово моё крепко, слово моё твёрдо. Кто тот камень сгложет, тот клятву мою переможет.

– Вот-вот. Это есть правильно. А расписку после напишьешь. Грамотный?

– Да. Напишу.

– Договорились, – отрубил Бенедикт.

– А ты клятвы не дал, – хмуро сказала Арлетта. Не очень-то верила, что обещанные деньги удержат Бенедикта от соблазна получить награду за беглого. И тогда выйдет, что она, Арлетта, во всём виновата. Может, лучше было бы бросить ночного брата там, на дороге.

В Студенце дела были не слишком хороши. Городское начальство мзду приняло охотно, настоящего ночного братства в городе не имелось, толпы́ гвардейцев, горящих желанием изловить беглого преступника, тоже. Торг большой, каждый день, от восхода до заката. Вроде бы работай, сколько хочешь. А канат повесить некуда. Вместо стен – тын из заострённых кольев. Высоких деревьев нет. Домишки кругом маленькие, в один этаж, редко где светёлка или, по-фряжски, мансарда. Не к церкви же его цеплять? Этого, ясное дело, никто не позволит.

– Работаем партер? – спросила Арлетта.

– Нон, чьюма болотная, – выругался Бенедикт, – перш.

Арлетте сделалось его жалко. Перш он ненавидел. Но делать нечего. Одним партером много не заработаешь, а они уже неделю без дохода живут, если не считать денег ночного брата. Но золото Бенедикт припрятал сразу. Если ночной брат и всё остальное честно заплатит, в Липовце наступит конец их странствиям. Однако и до Липовца надо что-то есть.

– Не бойся, – сказала она, – я не ошибусь.

Но Бенедикт в утешениях не нуждался.

– Эх, музык бы нам, – бормотал он, отыскивая в сундуке пояс с петлёй для перша, – ля музык сердца мягчить, кошели развязывать. Эй, господин честный странник, ты на чём-нибудь играть умеешь? В благородных семействах, я слыхал, учат. Тебя учить?

– А как же, – томно, по-благородному растягивая слова, ответствовал ночной брат, – на клавикордах. Господин учитель об меня три указки сломать изволили.

– Вот что значит высокое воспитание, – хмыкнул Бенедикт.

– Клавикордов в кустах для вас, господин, не припасли, – съехидничала Арлетта. – получите бубен.

– Ого! – сказал ночной брат.

Бубен у них был старинный, украшенный медными фигурками пляшущих шпильманов, которые Арлетта очень любила ощупывать, когда была помладше, и двенадцатью колокольчиками. От дедушки остался. Кожу Бенедикт дважды перетягивал, но ведь не в коже дело.

– Когда народ собирать надо будет – стучишь вот так. Трам. Трам. Трам. Когда она наверх полезет, тогда вот так, якобьи тревогу бьёшь. Поньял?

– Понял, – сказал ночной брат и завозился перед зеркалом, подновляя осыпавшиеся веснушки.

Бенедикт, кряхтя, вытащил уложенные во всю длину повозки две части трёхсаженного составного шеста и тонкую поперечную перекладину.

На перше Арлетта работать не любила. Нет, она не боялась, но уж очень уставали руки. Да и работать в одном трико стеснялась. Одно хорошо – считать не надо. Знай, повторяй подряд одно за другим. Быстро вскарабкалась на шест, стараясь делать это, как учил Бенедикт, красиво и изящно, будто ящерица или змейка. Уцепилась за перекладину, раскачалась, вышла в стойку на руках, вытянулась стрелой, устремлённой в небо, свернулась в кольцо, так что пальцы босых ног коснулись волос на затылке, разогнулась, повисла на согнутых ногах, чтоб немного передохнуть. Она чувствовала, как тяжело переступает Бенедикт, ловя равновесие, и сама старалась двигаться в такт, чтоб ему было полегче. Хорошо помогал ночной брат с бубном, ловко поймавший их общий ритм. Арлетта, ясное дело, не видела его, но знала, он устроился прямо на земле в очерченном Бенедиктом круге, положив рядом свои костыли. Зазорно, должно быть, ночному брату, да ещё благородному. Конечно, чего не сделаешь для спасения жизни, но всё равно зазорно. Стыдно глаза поднять.

Надо продолжать. Хватит болтаться, как бельё на верёвке. Полагалось ещё немного попугать публику, как всегда, сделать вид, что падаешь. Но, по молчаливому уговору с Бенедиктом, на перше она этого не делала. Ему и так тяжело. Тяжёлой была не столько Арлетта, сколько перш, надёжно упиравшийся в особый карман на кожаном поясе. Нижнему полагалось ещё и прохаживаться туда-сюда, удивляя публику чудесами баланса. Но после ошибки Альфа Бенедикт этого тоже не делал. Никогда.

Арлетта старалась за двоих. Внизу то и дело ахали и охали. Это было приятно.

Кажется, всё. Теперь соскользнуть по шесту на плечи Бенедикта, сальто назад и можно отдыхать. Потом Фиделио ходил со шляпой и даже становился на задние лапы. Потом немного покидали шары и снова на шест. И так целый день до закрытия торга. К концу Арлетта двигалась уже как варёная. Еле дошла до повозки, цепляясь за потную руку Бенедикта.

Забравшись в повозку, подсчитали выручку.

– Неплохо, – сказал Бенедикт, ссыпая всё в кошель, – Арлетт, ужин.

– Попрошу мою долю, – внезапно заявил ночной брат.

– Что?

– Я работал. На треть дохода не претендую, но десятая часть моя.

– Тебья даром кормили. Целый неделя.

Арлетта хмыкнула. То, что съел ночной брат за эту неделю, легко поместилось бы в одной ложке.

– Не даром, – не растерялся ночной брат. – За всё заплачено, а на остальное долговая расписка имеется. А что я на вас работать буду, мы не договаривались. Пса вашего тоже я обучил. Но за это, так уж и быть, ни гроша не возьму. Пользуйтесь.

– Да на что тебе деньги?

– В трактир пойду. Ужинать.

– Лишний расход. Ужин Арлетт делать.

– Ага. – Арлетта, переодевшись, выскользнула из-за занавески, с жадностью припала к ковшу с водой, остатки плеснула в лицо. Лизнула стёртую ладонь. Пол немного качался, будто она до сих пор висела наверху.

– Нечего на трактир тратиться. Я сейчас.

– Я угощаю, – сказал ночной брат.

– О, так, – протянул Бенедикт, – в трактир так в трактир.

Пошли и Фиделио с собой прихватили. Пёс вёл себя тихо, деликатно забился под стол, и Арлетта поставила усталые ноги на его мягкий бок. За общий стол их не пустили. Шпильманы за общим столом сидеть недостойны. Но терять доход трактирщику не хотелось, и потому нарочно для них из кухни вынесли козлы для рубки мяса, для красоты накрытые рогожкой, поставили возле кухонной занавески, из-за которой несло горелым маслом и кислой капустой. Прислуживать прислали кухонного мальчишку, от которого ощутимо пованивало старыми сальными тряпками. Зато еду он принёс знатную. Давненько Арлетта такого не ела. Они с Бенедиктом берегли каждый грош. Всё на дом копили. Но ночной брат деньги жалеть явно не привык. Они ведь, ночные братья эти, живут просто. Чужое добро, легко пришло, легко ушло. Поэтому на ужин Арлетте достались мясные щи, густые, аж ложка стоит, и каша печёная с маслом, и огромный пирог с яйцом и луком. На середине пирога она поняла, что сыта, но нельзя же упускать такой случай.

– Ты ешь, ешь, – хмыкнул ночной брат, заметив её неравную борьбу с пирогом, – если всё время не есть, знаешь, чего будет?

– Чего? – сквозь яйцо и лук спросила Арлетта.

– Обязательно помрёшь. Точно-точно. Мне знакомый медикус рассказывал.

– Что-то ты развеселился, господин, – пробурчал Бенедикт.

– Ну как же. Впервые в жизни честным трудом заработал. Ещё пирожок?

– Хватит, – сказал Бенедикт, – отъестся, я её не удержу.

– Спасибо. Я сыта, – сейчас же вспомнила про хорошие манеры Арлетта.

Трактирный гул накатывал волнами, то усиливаясь, то спадая. Лавка качалась, как пол повозки. Канатная плясунья поискала, куда бы пристроить тяжёлую голову, пристроила и сразу ослабела. Как хорошо быть маленькой, ничего не бояться, ни за что не отвечать и прятаться от всех бед, уткнувшись в широкое плечо Бенедикта.

Бац!

– Ваше пиво, господин! А даме горячего сбитню, как заказывали.

Арлетта встрепенулась. Бенедикта рядом не было. А голова её, похоже, мирно лежала на костлявом плече ночного брата. Только от него так странно пахнет.

– Ой! – пискнула она и сейчас же отодвинулась. Ночной брат ничего не сказал, как будто и не заметил. Есть она рядом, нет её – никакой разницы.

– Персону рассматриваете, господин? – прогнусавил мальчишка-подавальщик.

– Интересная персона, – лениво отозвался ночной брат, – откуда она у вас?

– Сам господин Верхола давеча повесил.

– А кто у нас господин Верхола?

– Дык начальник городской стражи. У вас, говорит, трактир большой, в нижнем городе самый лучший. Народу бывает много, всё больше приезжие. Вдруг узнает кто. Или сам преступник к нам забредёт. Всем половым приказано следить и приглядываться. Вот наши и приглядываются. Награда-то большая.

– М-да. Две сотни монет. Немало. Но только за живого. При аресте обращаться бережно, вреда не чинить.

– Чё? Правда, так написано?

– Ага. Вот я и думаю. Ежели он такой страшный преступник, что за него две сотни дают, отчего же брать живым и вреда не чинить?

– Пытать будут. Вызнать чего-то хотят. Небось он сокровище какое украл да спрятал.

– Вот оно что, – протянул ночной брат. Спокойный такой. Будто не о нём речь.

– А ещё у нас болтают, он её высочество принцессу украсть хотел. А другие говорят, самого наследника.

– Хм. Принцесса – это я понимаю. По слухам, она красавица. А наследник престола ему зачем?

– Енто политика, – солидно заметил мальчишка. – Не нашего ума дело. Рассчитываться будете, господин скоморох?

– Вот, получи. А это сверху, ежели от скомороха принять не побрезгуешь.

– Деньги не пахнут, – серьёзно ответил мальчишка.

– Где Бенедикт? – спросила Арлетта.

– Ушёл. Сказал – дела.

В руки Арлетте сунули тёплую кружку.

– На, попей горяченького. Как думаешь, какие у него дела?

– Мужские, – уклончиво ответила Арлетта. – Мы с ним давно договорились, я ещё совсем несмышлёныш была. Он уходит по делам, а я не боюсь, не плачу, сижу, жду.

– Поня-атно, – сказал ночной брат. Нехорошо так сказал, ехидно.

Но спорить, защищать Бенедикта Арлетта не стала. Не годится постороннего в их дела посвящать. Чинно встала, отряхнула юбку, чтоб не осталось крошек. Пихнула ногой Фиделио, дремавшего под столом в обнимку с громадным мослом.

– Надо идти спать. Завтра с утра работать.

– Надо, – согласился ночной брат. – Вот, держи, я тут пирогов набрал, чтоб с завтраком не возиться.

– Всю свою долю зараз потратил, – осудила Арлетта.

– Ничего. Будет надо – ещё добудем.

Ну ясно, ночной брат. Что с него взять. Деньги у них лёгкие, а страха и вовсе нет.

– Воровать пойдёшь? – прошептала она. Трактирную залу они уже покинули, но громко обсуждать такие вещи не стоило даже в пустом дворе, – на костылях много не наворуешь.

– Что я, дурак? – обиделся ночной брат. – Из-за такой мелочи страже попасться. Рисковать, так уж по-крупному.

Хромой вёл слепого довольно долго, но, в конце концов, дошли до повозки, влезли наверх. Спать Арлетте почему-то расхотелось. По привычке решила посидеть на козлах. И зря. Рядом на доске тут же уселся ночной брат. Завозился, пристраивая поудобнее больную ногу. И чего ему надо? Арлетта съёжилась, соображая, успеет ли быстро вскарабкаться на крышу повозки. Туда-то ему точно не залезть.

– Хорошо, – сказал ночной брат, – над холмом звёзды, на холме, в Верхнем городе огоньки. Луна выползает из-за колокольни.

Ударил колокол в городских часах. Семь… восемь… девять. Издали донёсся треск, резкое деревянное постукивание.

– Трещотки трещат. Значит, стража ходит. Не боишься? – ехидно спросила Арлетта. Может, испугается и уйдёт?

– Нет. Не боюсь. Слыхала же – брать живым, и даже бить воспрещается. Только я живым не дамся.

Сказал и замолчал. Надолго.

– Да что ж ты такое натворил? – не выдержала Арлетта. Нельзя, никак нельзя у ночного брата такое спрашивать, но уж очень припекло любопытство.

– Королевскую сокровищницу обокрал? Фальшивую монету гнали?

– Нет.

– Человека убил?

– Хуже.

– Стражника?

– Ещё хуже.

Арлетта даже рот приоткрыла в ожидании. Ничего хуже и опасней убийства стражников она придумать не смогла. Но ночной брат ожиданий не оправдал. Только и сказал:

– Век теперь не отмоюсь.

И замолчал снова.

Должно быть, любовался на луну и звёзды. Но Арлетта звёзд не видела, а любопытство грызло и кусалось, как оса в волосах.

– От чего не отмоешься?

– Доверяли мне. А я… слабаком я оказался, бабочка.

«Своих, значит, предал, – разочарованно подумала Арлетта, – тогда понятно, почему он в бегах. Хотя нет, опять ничего не понятно».

– Ерунда, – заявила она, – если бы ты своих предал, тебя бы не стража ловила, а совсем даже наоборот.

– Пусть лучше стража. Ночные братья меня бы давно нашли.

– Но всё-таки, что же? Что?

– Принцессу совратил и наследника престола хотел похитить.

– Да ну тебя, – разозлилась Арлетта.

Фыркнула и в один мах взлетела на крышу повозки. Принцесса в него влюбилась. Ах-ох. Па-адумаешь, красавчик на костылях.

Глава 7

В Студенце проработали четыре дня. Арлетта набила мозоли, ползая вверх-вниз по шесту. Подавали хорошо. Фиделио забавлял публику своими открывшимися талантами, ночной брат исправно стучал в бубен. Его жалели, часто бросали монетки к покалеченным, перевязанным ногам. Молодец Бенедикт, мастер гримировки. Даже из отпетого душегуба ухитрился сделать несчастную сиротку. Милостыню отпетый душегуб своей не считал, всё честно, до грошика, отдавал Бенедикту. Должно быть, жить подаянием ночному брату зазорно. Зато и долю свою от общего дохода брал без стеснения. Вроде бы это не милостыня уже, а заработанное. Хотя работать ночным братьям тоже как будто не полагается. В общем, Арлетта совсем запуталась.

На другой день в трактир не пошли. Такого расточительства Арлетта допустить не могла. Зато после работы, когда торг закрывался и продавцы норовили спустить остатки подвявшего, подпортившегося за день товара, собралась за покупками. Конечно, в незнакомом месте требовался поводырь.

– Фиделио!

– Куда это ты? – влез не в своё дело ночной брат.

– Пройдусь по рядам, возьму того-сего для ужина.

– Разбежалась, смотри, не споткнись. Я с тобой.

– С чего вдруг? Боишься, украдут меня?

– Боюсь, гнильё всучат. Не хочу жрать что попало.

Арлетта обиделась. Мясо или, там, ветчину с душком, творог кислый, сыр плесневелый она бы почуяла. Но вот сколько того мяса кладут по широкой торговой совести да сколько в нём костей, определить не могла.

Так что пошли втроём. С одной стороны толкался лохматый Фиделио, с другой, опираясь на Арлеттино тощее плечо, ковылял ночной брат. В любую минуту его мог кто-нибудь опознать. Бенедикт сказал, что персоны висят по всему городу. Но тому было вроде на всё плевать. Ночные братья, они такие, ничего не боятся.

Польза от него, конечно, была. Торговаться с таким, здоровым и наглым, совсем не то что со слепой девчонкой.

– Эй, тётка, ты чего кладёшь! Такую редиску сама грызи, если зубы целы. Она у тебя что, с прошлого года в земле зимовала? Ты вот этот пучок давай. Вот. Совсем другое дело. Маленькие, крепенькие, посмотреть приятно.

М-да. На нюх такое не определишь.

– Как это мясо не по карману? Это смотря где и сколько брать. А ну, пошли в мясной ряд.

Пришлось идти. А там новое веселье.

– Не, синих птиц я не ем. И вообще, это кура или кошка? Что-то шерсть у неё.

– Заткнись, охальник! Не для того я птицу щипала, что бы ты…

– Понял-понял. Не кошка. Крыска. Жирная какая! В амбаре ловили?

– Которую тебе? Вот эту? На, подавись. Себе в убыток отдаю.

– Р-р-р! – вступил в беседу Фиделио, радостно принюхивавшийся к редкой птице курице.

– Глянь, Хвиделия!

Арлетта вздрогнула. Голоса повстречавшихся на берегу ватажников до сих пор были ей памятны.

– Эй, скоморох, как тебя тут в городе встречают-привечают?

– Не жалуюсь.

– Ну, гляжу, на еду заработал. Эт правильна. А то тощий – смотреть страшно.

– Хм. И девку где-то раздобыл.

– Откуда такая? Раньше я её что-то не видал.

– Из наших, – коротко бросил ночной брат и тайком подтолкнул Арлетту, чтоб шла дальше, – прощенья просим, добрые господа. Вы, я смотрю, уже и сыты, и пьяны, а у меня в брюхе свистит.

Арлетта благоразумно послушалась, пошла и вдруг споткнулась.

– Как это он меня не видал? У меня на голоса память цепкая. Тогда на берегу этот больше всех разорялся.

– Пьяный был, – разумно разъяснил ночной брат, – в таком виде что девица, что пень придорожный – всё едино.

– Ага, – согласилась Арлетта. Какая-то странность в этом была. Вроде бы не такие уж они были пьяные, чтоб девицу в упор не заметить. На ногах стояли. Да, впрочем, какая разница. Хорошо, что сейчас ночной брат за ней потащился. А то и пристать могли.

– Пошли, пошли, – не дал ей задумываться ночной брат, надавив на плечо и разворачивая в нужную сторону. Ещё и коленом сзади подправил, благо сломанная нога удобно согнута.

– Куда ещё? – воспротивилась Арлетта. – Более ничего не надо.

– Ну как же. А сладкое? Пастилы хочешь?

– Нет, – стиснув зубы, отвернулась Арлетта.

– Не хочешь? А крендель на палочке?

– Нет.

Какое там сладкое. Каждый лишний грошик уходил в копилочку, приближал время, когда у них, наконец, будет дом.

– Ну а я хочу, – заявил ночной брат. – Страсть как люблю сладкое. Как это у вас в Остзее говорят… О! Сладкий зуб.

Арлетта фыркнула. Ночной брат со сладким зубом. Пастилу обожает. Кренделёчки трескает.

Но сама от предложенного лакомства отказаться не смогла. Жеманно оттопырив мизинчик, взяла за занозистую сосновую палочку. Есть изо всех сил старалась деликатно, помнить, что приличные дамы всё сразу в рот не запихивают и пальцы от сахарной пудры не облизывают, хотя и очень хочется.

Воротившись с торга, пошла собирать щепки для жаровни. Поленницу, прогулявшись вдоль задней стены трактира, отыскала легко. Дрова кололи недавно, щепок вокруг колоды валялось много. Даже ощупью набирать нетрудно. Хозяева трактиров против такого обычно не возражали. Попадались, конечно, особо жадные, но редко. В этот раз не повезло. Пришла расплата за приятную прогулку и крендель на палочке. Руку, осторожно шарившую по земле, со смаком припечатала крепкая подошва.

– Чё тут лазаешь, рвань? Дрова крадёшь?

Не хозяин, хозяйский сын. Голос хрипловатый, но ещё тонкий. Может, получится договориться?

– Я не дрова, добрый господин, я щепочки.

– Ха, она ещё и разговаривает.

Не один пацан, а, судя по шагам, человек пять, окружили и просто так не выпустят. Руку бы выдернуть. Ох, больно-то как. Рука нужна здоровой. Без руки работать на перше никак невозможно.

– Весело у вас тут.

Ночной брат. Откуда взялся? Вроде отдыхать хотел. Зря это он. Сейчас сшибут с ногда по больному добавят.

– А ты кто такой?

– Гы! Скоморох вшивый!

– Сопелка гугнивая! Ой!

Рука получила свободу.

– А-а-а-а!

Любители поглумиться над скоморохами унеслись, громко топая и не слишком выбирая дорогу.

– Чем ты их? – поднимаясь, спросила Арлетта, – смотри, пожалуются, нам же хуже будет.

– На что пожалуются? – притворно изумился ночной брат. – Я их пальцем не тронул.

Ну ещё бы, небось такому, как он, достаточно глянуть, да, может, нож показать, чтоб любая шелупонь разбежалась. А приятно, когда за тебя заступаются. Правда, Бенедикт всегда твердил, что надо быть сильной, уметь защищаться самой. Стыдно. Нечего тут раскисать. Ужин готовить надо.

В общем, ночной брат спутником оказался полезным и был возведён в звание постоянного кавалера. С тех пор ходил с Арлеттой, посматривал, чтоб не обманывали слишком уж нагло. На свои деньги прикупал мяса, яиц и обязательно сладкого. Избалованный. Сразу видно, белая кость.

Потом Арлетта готовила ужин, усталый Бенедикт валялся на тюфяке, а ночной брат посиживал на козлах, насвистывал знакомые песенки, из тех, что были в чести на Соломенном торгу, рассказывал Арлетте, что творится вокруг, кто мимо ходит, чего несёт. Получалось у него смешно и складно. Арлетта старалась сохранять солидность, но в конце концов всё-таки хихикала как дурочка. Язык у ночного брата оказался острый.

Поужинав, Бенедикт бурчал что-то про дела и уходил, а Арлетта поневоле оставалась одна с ночным братом. Будь у него обе ноги, тоже, наверно, ушёл бы. К девкам или ещё куда. А так, видно от большой скуки, коротал вечера с Арлеттой, которая, от греха подальше, всегда взбиралась на крышу. Кто его знает, чего ночному брату в голову стукнет. Но вести разговоры это не мешало. Новоявленный кавалер с Фиделио ютились на козлах, она, свесив к ним голову, валялась на упругом полотнище. Лишь Фердинанд скучал в одиночестве на конюшне, но, если б мог, непременно присоединился бы.

– А Бенедикт тебе настоящий отец?

Скажи «да» и заткнись. Какое ему дело до семейства Арлетты.

– Да.

Но заткнуться не получилось. Даже язык прикусила. Не помогло.

– Раньше у нас большая семья была. Знаменитая. Семья Астлей. Главным мой дед был, Эдди Астлей, человек-китоврас. Его все шпильманы знали.

– Ух ты, знаешь, что такое китоврас?

– Ну да, это лошадь такая.

– Не совсем лошадь.

– Лошадь-лошадь. Только очень умная. Как человек. Семья наша на лошадях работала. Дядя Альф и тётя Жоржетт в седле плясали. Дед за шпреха стоял. Это который с кнутом посредине. Бенедикт и остальные чудеса верховой езды показывали. Хороший доход был. Они тогда даже шатёр купили. Только здесь война началась. Они собрались, поехали прочь, в Остзее, да опоздали. Лошадей у них отобрали. Вашему королю для армии лошади нужны были. Когда лошадей не стало, чужие разбежались. Остались только свои: дедушка, Бенедикт, дядя Альф, тётушка Жоржетт и тётушка Генриетт с мужем и детками. И ещё Анджелин.

– Тётушка?

– Кобыла. Она жерёбая была, на сносях, её и не забрали. Она потом Фердинанда родила. Мы с нашим Фердинандом почти ровесники. Вот. А когда наши отсюда выбирались, маму Катерину подобрали. Их деревню сожгли – разорили, всех поубивали, а она спряталась.

– То-то я смотрю, ты по-здешнему чисто говоришь.

– Ага. Я как мама. Лошадей у них уж не было. Стали работать партер.

– Это как?

– Партер – это самое простое. Прямо на земле всякие трюки. Потом, как мы сейчас, на перше, на шесте по-вашему, потом разбогатели немножко, канат завели. Но дед без лошадей скучал. Бенедикт говорит, он от этого и помер. Только я его не помню. Потом Бенедикт женился на маме Катерине. Шпильманы на чужих не женятся, но она теперь тоже стала наша, наравне со всеми работала. Она ловкая была. И на перше могла, и на канате. С дядей Альфом вместе номер делали. Горящие факелы хорошо бросали. Красиво так, я помню. Я тогда работала уже.

– Сколько ж тебе было?

– А вот этого не помню. Чем ребёнок младше, тем больше публике нравится. У нас многие кульбит и стойку научаются раньше, чем ходить.

– Так ты не с рождения… – начал было ночной брат и осёкся. Ишь какой добрый.

– Слепая я не с рождения, – спокойно сказала Арлетта, – кое-чего повидала. Снег белый, на деревьях листья зелёные, юбка вот эта красная.

– Красная?

– Ну да, – Арлетта ткнула пальцем туда, где, как ей казалось, на распялочке висел её рабочий наряд. – Это ещё Катеринина юбка. А какая она по-твоему?

– По-моему… э… розовая.

– Ну и пусть. Розовая ещё красивей.

– Ага. А потом чего было?

– Ничего хорошего, – вздохнула Арлетта. Всё-таки пора бы замолчать. Но она говорила и говорила. Что-то мешало остановиться. – Сначала Альф разбился. С перша сорвался. Он верхним был, а Бенедикт нижним. Я видела. Альф сам ошибся. Бенедикт не виноват. Только он с першем теперь работать не любит. Я тогда маленькая была, не понимала ничего, ужас как напугалась. Но мне потом Бенедикт объяснил. Шпильманы – не простые люди. Мы не боимся смерти. Это смерть нас боится. Наверное, это правда. Бенедикт никогда не врёт. Только потом, в свейских землях, никому из наших багровую смерть напугать не удалось.

– Да, я слыхал. Мор в Дамгартене. Багровая смерть мало чего боится.

– Я знаю, чего она боится. Нас с Бенедиктом. Остальные все умерли. А я не знала, что случилось, почему все куда-то делись. Почему Катерина плачет. Потом всё как-то спуталось. Плохо помню. Я тоже заболела, но не померла. Только всё удивлялась, почему темно.

– А как ты на канате научилась?

– А вот тогда же и научилась. Мне бегать, гулять хотелось, а нельзя, темно. Но там, где мы жили, забор такой был, с гладкой жердиной поверху. Я сначала по земле ходила, за неё держалась. Только на земле неудобно. Того и гляди на что-нибудь напорешься. Ну я и стала прямо по этой жердине бегать, от столба до столба. Она же ровная была. Длинная. Хочешь – скачи, хочешь – пляши. Бенедикт увидел это – канат мне натянул. Тоже от столба до столба, только через весь двор. По канату бегать ещё удобней. Вначале падала с него, а потом и падать перестала. Потом Бенедикт велел вспомнить, как мама Катерина танцевала. Веера её даже дал. Только веера мне мешают. И шест мешает, и плащ. Бенедикт всё толковал, что ими нужно равновесие ловить, а чего его ловить. Он же ровный, канат-то. И захочешь, не упадёшь.

– И боязно не бывает?

Арлетта удивилась.

– Чего же бояться? Да там и невысоко.

– Кхм. Я бы туда не полез.

– Ну, ты же не шпильман. Вам, обычным, что выше стола, всё высоко. Ты ж по полу ходишь – не падаешь?

– Ну, бывает, спотыкаюсь.

– Споткнусь – Бенедикт всегда меня спассирует.

– Чего?

– Поймает. Как ты меня поймал. Только ты правильно ловить не умеешь. Сам чуть не покалечился. Ловить не руками надо, а на спину. Могу показать, когда чуть поправишься.

– Думаешь, поправлюсь?

– А как же. Бенедикт на всяких переломах собаку съел. Сам сколько раз ломался, сам себе и лубки накладывал. Я-то не сумею правильно.

Должно быть, излишняя разговорчивость напала на неё как болезнь. Арлетта сопротивлялась как могла, но за три вечера рассказала и про путешествие к тёплому морю, трудный путь через горы, когда повозку приходилось толкать, изо всех сил помогая Фердинанду, ужасную жару, такую, что работать можно только по вечерам, при факелах, даровые орехи и фрукты, что растут прямо на придорожных деревьях. Но народ бедный. Хлопают и кричат охотно, а подают плохо.

Рассказала и про то, как они с Бенедиктом беспошлинно возили из фряжских земель в свейские густое красное вино, а обратно ландские кружева, дурача пограничную стражу, про то, как Бенедикт однажды в одиночку отбился от болотных разбойников, про то, как они бежали из Виттингена, потому что у бургомистра пропал перстень – кабошон с рубином, и обвинили, конечно, шпильманов. Про то, что перстень стащил член их тогдашней маленькой труппы, великий маг и маэстро престидижитации Великолепный Макс, ясное дело, рассказывать не стала.

Зато рассказала, как однажды, когда они работали в неком остзейском замке, хозяйка замка захотела оставить чудо-дитя шпильманов у себя, возжелала в прислуги взять, спасти от фиглярской доли. Арлетта тогда была ещё маленькая и, должно быть, миленькая.

– А ты? – спросил ночной брат.

– Ни за что, – замотала головой Арлетта, – я Бенедикта не брошу. И Фердинанда, и Фиделио.

– А Бенедикт не хотел тебя оставить?

– Было дело. Давно. Когда все померли. Хотел меня слепцам отдать.

– Гхм!

– Да что ж ты всё кашляешь? Подавился? По спине постучать?

– Не надо. Уже лучше. Значит, ходила бы ты со слепцами милостыню просить. М-да. А чего ж не отдал?

– Так я доказала, что работать могу.

– Работать? В пять лет?

– Мы шпильман. У нас и младенцы работают. Слепую нахлебницу он бы не прокормил. Но я же на канат встала. Плясать смогла. А два шпильмана это уже труппа. Весь вечер на канате летающее дитя. Прогулка по облакам. Полёт бабочки. Гран-успех. Мы с Бенедиктом навсегда вместе. Никого у нас больше нет и никого нам больше не надо.

– И замуж не пойдёшь?

– Замуж только за шпильмана, – отрезала Арлетта, заподозрив насмешку. – Будем работать вместе. Бенедикту полегче будет.

Ночной брат, наконец, отдышался и даже, вот что значит благородное воспитание, сказал комплимент:

– Из тебя красивая невеста получится.

– Не получится, – строго возразила Арлетта. Она никак не могла догадаться, смеётся он над ней или нет. – Мы шпильман. Нам венчаться нельзя. Стало быть, ни колец, ни белого платья не положено.

– А как же…

– Если найдётся такой, что согласится с нами работать, в труппу войти, просто так жить будем.

– Где найдётся?

– Прибьётся по дороге.

– Кто-то вроде меня?

– Ты не из наших, – серьёзно возразила Арлетта, – какой из тебя шпильман. Ты ночной брат, да ещё и из благородных.

– Зато ты меня на дороге нашла.

– Да ну тебя! – засмеялась Арлетта. И Фиделио гавкнул. Мол, дурак ты, братец, ничего в наших шпильмановских делах не понимаешь.

Сроду Арлетта столько ни с кем не говорила. Странно это. А может, она просто болтушка? Раньше-то поговорить было не с кем. Бенедикт либо отсыпается, либо по делам бегает. Чужие со слепой дурочкой, да ещё из шпильманов, дружить не рвутся. Макс любил с ней поболтать, даже по-фряжски пристойно выучил, но с Максом дорога их давно не сводила. Она привыкла быть одна. А тут кавалер. Беседует деликатно, даму рассмешить умеет, за коленки, как Король, не хватает, чёрных слов через два на третье не орёт, перегаром в лицо не дышит. Истинный кавалер. Точнее, полкавалера. Ноги-то у него не ходят. Но Арлетта и на половину была согласна. Были б у него ноги в порядке, он бы с ней не возился.

Глава 8

Всё было хорошо, но на пятый день случилась беда. И опять с Арлеттой. Такая уж она есть. Девочка-неудача. Должно быть, вся удача, что полагалась ей в жизни, ушла на то, чтобы выжить во время мора. Хорошая погода закончилась. Настоящего дождя не было, но в воздухе висела мелкая водяная пыль. Бенедикт решил, что на мокром шесте будет опасно, и потому ни шатко ни валко работали партер. Покидали шарики, Арлетта поломалась немного, походила на руках, проплясала под бубен, снова побросала шарики, стоя на плечах Бенедикта, спрыгнула, как всегда сделав обратное сальто, и под левой рукой вместо песка оказалось что-то холодное и круглое. Кто-то швырнул в вычищенный Бенедиктом круг скользкий недоеденный огурец. Рука подвернулась, согнулась, Арлетта вскрикнула и позорно завалилась набок. Разбила коленку и локоть. Села, глотая слёзы, чувствуя, как стремительно распухает повреждённое запястье. Зрители радостно галдели. Ну, ясное дело, наконец-то дождались какого-никакого падения. Подскочил Бенедикт и, ругаясь, потащил её в повозку. Арлетта всхлипывала.

В повозке Бенедикт сейчас же сунул её руку в ведро с водой. От холода опухоль стала спадать.

– Не реви, это просто вывих.

– Знаю, – с трудом выговорила Арлетта.

– Не первый раз! Держись!

Арлетта стиснула зубы, но всё равно взвизгнула. Вывих Бенедикт вправил мастерски, но болеть меньше не стало.

Послышался скрип и возня. В повозку втащил себя ночной брат.

– Что с рукой?

– Холера ясная, – объяснил Бенедикт.

– Я не виновата, – пискнула Арлетта.

– Угу. Ты никогда не виноват. Но денег от этого не прибавьится. И так сегодня сущие гроши заработали. Придьётся уехать. Поедьем дальше, в Верховец. К Купальской ярмарке в городе надо быть. В дороге пройдёт.

– Пройдёт, – вздохнула Арлетта. Придётся снова трястись в повозке, умирая от боли при каждом толчке. Но что делать. Впустую, без работы на одном месте торчать нельзя.

Бенедикт принялся туго бинтовать больную руку подходящей тряпицей.

– Всё, – буркнул он, – есть по твоей милости нечего. Мы в трактир. С нами пойдёшь или сьюда принести?

Арлетта не ответила. Её трясло и мутило. Боль грызла руку и отдавалась в голове. Надо бы убраться к себе, за занавеску. Подумаешь, вывих. Не в первый раз. Но сил что-то совсем не было. Она свернулась клубочком на Бенедиктовом тюфяке, как смогла, закуталась в плащ. Хлопало от сырого ночного ветра полотно крыши. Наверное, дождь будет. Озноб бил всё сильнее. Надо укрыться с головой и дышать под плащом. Хороший способ согреться, не раз проверенный. Арлетта дышала, уткнувшись лбом в стенку, баюкала больную руку. Под плащом пахло Бенедиктом, горьким потом, сладковатым гримом, пылью и сыростью всех дорог от тёплого моря до здешних холодных лесов. Рядом плюхнулся Фиделио, завозился, пытаясь забраться под плащ, привалился горячим лохматым боком.

Стало теплее. Арлетта задремала, сама не зная, кто поскуливает так жалобно, она или жалеющий её пёс. А потом стало совсем хорошо. Давящая повязка на запястье исчезла, будто растворилась в тёплой воде.

От руки тепло потихоньку расходилось по всему телу. Золотистый свет скользил снаружи по крыше повозки, окутывал её со всех сторон. Фердинанд шёл по солнечной дороге. Арлетта видела, как медленные волны света колышутся вокруг, сияют, уводят куда-то, куда не дойти, не добраться. Арлетта видела… Ой!

Глаза открылись в привычной темноте. Темнота была промозглой, вязкой от сырости. Кругом шуршало и постукивало. Канатная плясунья протянула здоровую руку, коснулась парусиновой стенки. На пальцах осталась холодная влага. Значит, по крыше шуршит дождь. Колёса скрипели и чавкали, повозка качалась, как лодка в бурю. Быстренько ощупала всё вокруг и сообразила, что лежит в своей постели, поверх одеяла укрытая ещё и плащом. Должно быть, Бенедикт позаботился. Одеяло пахло странно, то ли мёдом, то ли диким чесноком. Оказалось, пахнет от повязки. Повязка была новая, нетугая, мягкая, пропитанная какой-то мазью. Арлетта пошевелила пальцами и удивилась. Рука почти не болела. Пахучие пятна мази нашлись и в других местах, одно на щеке, другое на локте. Неужто Бенедикт разорился на аптечное лекарство? Не может быть. Лекарям он не верил. На шпильманах всё должно заживать само.

С передка повозки доносились два голоса. Бенедикт правил лошадью и отрывисто беседовал с ночным братом. Обсуждали погоду и дорогу.

– Темнота. Пора на ночльег.

Это что ж выходит, вечер уже? Получается, она почти сутки проспала?

– Дождь. Костра не зажечь, без костра холодно.

– Неженка ты есть. Льеденчик сахарный. Сразу видно, из благородных.

– Это не просто дождь. Нельзя нынче в лесу ночевать.

– О-у! Уговорил. Ищем лесного фея в хрустальный дворец.

– Лесную фею, – задумчиво поправил ночной брат, – в наших лесах феи не водятся. Только лешаки. И дворцов у них нет. Зато, насколько я помню, тут скоро развилка должна быть. А у развилки постоялый двор. Худой ли, хороший – не знаю. Не бывал.

– О да. Как можно. Благородные в замках ночуют. Но мы не есть гордый, нам и постоялый двор как хрустальный дворец. Дождь перестать – дальше двиньемся.

Арлетта спихнула Фиделио, дремавшего у неё на ногах, и тоже пробралась вперёд.

– О, мон инфант! Как рука?

– Не болит, – удивлённо пробормотала Арлетта.

– Хороший маз, – одобрительно крякнул Бенедикт, – там осталось ещё?

– Осталось, – сказал ночной брат и охнул, потому что повозка качнулась и девочка-неудача с размаху села на него. Пересадил девчонку на сундук и, ворча что-то неразборчивое, принялся растирать сломанную ногу.

– Где взял? – не отставал Бенедикт, любивший простые, дешёвые и верные средства.

– Да купил на торгу у одной бабки. Я это средство с детства знаю. Воняет так, что не скоро забудешь. Нянька всегда для меня такое варила. Она с севера была, там в травах понимают.

– О, я слыхать. В столице на торгу люди сказать. Пригорские колдуны. Мёртвого оживлять. Хромые ходят, немые говорят…

– А слепые? – шёпотом спросила Арлетта.

Ночной брат пошевелился, вздохнул.

– Всякое бывает.

– А далеко это?

– Что?

– Пригорье.

– Далеко.

– Понятно.

Мало ли что на торгу болтают. Может, никакого Пригорья и на свете нет.

За разговором незаметно добрались до развилки. Трактир там был, с конюшней, с чердаком для ночёвки проезжающих и даже с навесом, под который загнали мокрую повозку. На чердак их, конечно, не пустили. Прочие проезжающие, хоть и не шибко благородные, ночевать со скоморохами не пожелали. Зато пустили на сеновал прямо над конюшней. Так оно и лучше, к Фердинанду ближе, да и Фиделио взять с собой никто не мешает. Сбоку, может, и дует, зато сверху не каплет. Спи – не хочу.

Арлетта, может, и хотела, да не вышло. Ночью мирно шуршащий дождик превратился в бурю из тех, что сносит крыши и ломает вековые деревья. Ветер со свистом врывался в самые мелкие щели, но, если бы только ветер. Внезапно грохнуло так, что она вскрикнула. К счастью, этого никто не услышал. Долгие раскаты грома накатывали друг на друга, так что снаружи стоял непрерывный гул, время от времени прерываемый треском новой слетевшей молнии. Бенедикт, храпевший рядом, даже не вздрогнул, только зарылся поглубже в сено. Но Арлетта спать не могла. Грозы она не боялась. Зато боялась пожара. Угодит молния прямо в чердак, и что тогда? Она знала, сено горит очень быстро. А вытаскивать всех придётся одному Бенедикту: и беспомощную Арлетту, и хромого ночного брата, и Фердинанда выводить из горящей конюшни. Да и туповатый Фиделио со страху сам не выскочит.

Канатная плясунья села, обняв колени. Где тут выход, она не запомнила. Да там ещё длинная ненадёжная лестница, которую тоже не сразу найдёшь. Проснувшийся Фиделио жался к ней и весь дрожал, тихо поскуливая. Слышно было, как внизу бьются перепуганные лошади. Одна и в темноте. Всегда одна, а что вокруг – неизвестно. То ли карцер в Кумполе, то ли огромный тёмный сеновал с бушующей вокруг бурей, то ли полная пустота и, кроме бури, вообще ничего нет. Конечно, в случае чего, Бенедикт, как всегда, придёт и спасёт. Только лучше бы он побыл рядом. Прямо сейчас.

Тресь! Ой!

– Правда, здорово?! – сказала тёмная пустота голосом ночного брата.

Тресь! Трам-тарарам!

– Ты тронутый, – пискнула Арлетта.

– Знаю. Все так говорят. И всё-таки здорово. О, да ты и вправду боишься?

– А ты, ясное дело, нет! В случае чего я тебя вытаскивать не стану!

Тр-р-р. Ба-бах. Фиделио заскулил и попытался забиться хозяйке под юбку.

– А ну, иди сюда.

Арлетту схватили за руку и дёрнули так, что она животом проехалась по колкому сену.

– Вот, потрогай. Тут самый край сеновала, и по краю бревно положено. Осторожно, не свались. А вот тут, – ночной брат уверенно водил её рукой, и она даже не вырывалась, – столб крышу подпирает. По нему в случае чего прямо в конюшню соскользнуть можно. Стойло Фердинанда – направо наискосок. Позовёшь – откликнется. Ну как, полегчало?

– Ага… – неуверенно отозвалась Арлетта и, поджав ноги, осторожно уселась недалеко от столба. Так, на всякий случай.

Тресь! Гу-гу-гу-гу-гу! Бац! Яркий голубой свет хлестнул по глазам, которые тут же наполнились слезами.

– Ох… Больно…

– Где? Опять рука?

– Нет. Не то… Я, кажется… Я молнию видела.

– Ого!!

– И ещё… Там было такое… Светом нарисованное.

– Светом по молнии?

– Да… я не знаю, как сказать…

– Да ладно, не тяни. Чего там? Показалось что?

– Как будто птица… Очень большая птица. Вот здесь.

Протянутый указательный палец описал широкую дугу, пытаясь охватить весь сеновал, и ткнулся прямёхонько в костлявую грудь ночного брата.

– Тут птицы нету. Тут я сижу, – сообщил он, – могу покаркать немного. Или там утка была? Тогда покрякать.

– Показалось, – дрогнувшим голосом сказала Арлетта.

– Со страху чего не покажется.

– Ага. А я вот слыхала, в одного слепого молния ударила, так он видеть начал.

– Птичек? Небо в алмазах?

– Да ну тебя.

– Сказки всё это… А откуда ты знаешь, какие птицы?

– Так я же не с рождения… да я самой птицы не разглядела, одни крылья.

– Какие?

– Во! Страсть какие огромные.

– Может, дракон?

Арлетта прижала руки к глазам, стараясь вернуть горячие, яркие, ярче света молнии линии.

– Нет. Там перья были… такие… длинные.

– Перья… Хм. А скажи, эти перья, э… эти крылья были… ну… целые или с изъяном?

– А что?

– Да тут у нас, в Полибавье, примета есть.

Арлетта честно постаралась представить, как всё было. Птица была нахохленная, точно на холоде, пряталась под крыльями, ставила их шалашиком, но гибкие перья, обнимавшие её, вздымались безупречно правильными лёгкими дугами.

– Целые, – сказала она. – А какая примета?

– Ну… Есть, говорят, птица-молния, летает она по свету, роняет громовые перья. Кто её увидит, всю целиком, тому счастье. Тебе, значит, счастье обломится.

– Какое?

– А какое захочешь. Явится за тобой какой-нибудь рыцарь из фряжской земли.

– Ха, как же, как же, рыцарь, на коне и со свитой. Где тут Арлетта-шпильман, прям жить без неё не могу.

– Ну, не хочешь рыцаря, тогда думай, куда идёшь, на что наступаешь. Пойдёшь в один прекрасный день по дороге, глядь, а там пьяный шпильман валяется.

– Врёшь ты всё.

– Век воли не видать, – засмеялся ночной брат.

Гром грохотал по-прежнему, и ветер не унимался. В щели дуло так, что сено шевелилось и топорщилось, но жить было уже не так страшно.

Глава 9

Назавтра никакого особенного счастья не случилось. Дождь поливал вовсю. В трактир набилась куча народу, сплошь несчастные путники, застигнутые непогодой. Бенедикт решил подзаработать, на скорую руку сговорился с трактирщиком, взяв его в долю. Дитя-змею Арлетта работать ещё не могла, кидать шары – тоже, а плясать было негде. Так что пришлось прибегнуть к юной девице и разбойнику. Девочку-неудачу недрогнувшей рукой поставили к стенке.

Что ж, работа лёгкая. Старательно сделала испуганное лицо. Руки сложила умоляюще. Бенедикт немного порычал, изображая дикие страсти, пожонглировал ножами, а потом принялся кидать их в несчастную девицу, которая очень старалась не зевнуть. Спать после бестолковой ночи хотелось ужасно. Последним Бенедикт швырнул обоюдоострый топорик, воткнувшийся точно над пробором. Арлетта дождалась привычного вздоха зрителей, шагнула вперёд, навстречу Бенедикту, чтобы изобразить положенный комплимент с воздушным поцелуем в обе стороны, и почувствовала, как по спине стекает горячая струйка. Бенедикт зашёл сзади, поклонился публике, одновременно подталкивая Арлетту к выходу.

– Что? – прошептала она, втянув голову в плечи и стараясь хоть так уберечься от мелкой водяной пыли.

– То… – пробубнил Бенедикт, запихивая её в насквозь отсыревшую повозку, – порезал я тебя.

– Что? – снова переспросила Арлетта. Что за чушь он несёт?

– Кровь.

– Я ничего не чувствую.

– Да там ничего и нет. Царапина. Перевяжу. Или не стоит? Так заживьёт. Замажьем, и всё. А вот трико зашивать придьётся.

– Ты… Ты что, промахнулся?

– Есть немного.

– Не…

Бенедикт не может промахнуться. Огонь горячий, вода мокрая, Бенедикт бросает без промаха.

– Как ты…

– Рука дрогнула. Или ты дёрнулась. Дёргалась ведь, пёсья кровь?

– Нет, – неуверенно протянула Арлетта, – чего это я буду дёргаться.

– Да уж не знаю, с чего… Так-с. Кровь я стьёр, ранку замаза́л. Хороший маз нам попутчик подкьинул. Трико потом зашьёшь, а пока платок накьинь. Ещё поработаем.

– Ладно, – пробормотала Арлетта, – а ты не пьяный?

– Две ньедели в рот не брал, – отрезал Бенедикт. И верно, ни пивом, ни брагой от него не пахло. Должно быть, снова Арлетта сама виновата. Как всегда. Девочка-несчастье.

Но оказалось, что работать больше не нужно. В трактирной зале было весело и без них.

Старая свейская арфа-четырёхструнка, забытая в трактире каким-то бродячим бардом и лет десять провисевшая на здешней стене без всякого толка, пела, легко покрывая нестройный хор, вела его за собой, толкала в пляску. Кое-кто уже притоптывал, пристукивал каблуками, самые буйные лупили по столу так, что кружки подпрыгивали.

Весельем правил ночной брат. Играл он лихо, с мелким воровским перебором, с разбойничьим подсвистом. Фиделио толкался между гуляками. В шапку, зажатую в зубах, обильно сыпались монетки.

– Ого, – хмыкнул Бенедикт, подобравшись поближе к источнику буйства и безобразия, – а говорил – не уметь.

– Я сказал, на клавикордах умею, – огрызнулся ночной брат, – и, кстати, не соврал.

– А на чём ещё?

– На лютне.

– А петь?

– Ага, щас. Ребёнка убери отсюда. Сейчас тут весело, а будет ещё веселее.

– М-да, – вздохнул Бенедикт.

Остаток дня Арлетта отсиживалась на сеновале, где всё-таки было потеплее, посуше, чем в повозке. Можно бы и поспать, да уж очень громко веселились в трактирном зале. Так что она попросила Бенедикта вдеть нитку в иголку и потихоньку зашивала дыру на плече, проверяя на ощупь, чтобы стежки получались аккуратные и мелкие. То, что на сеновале было почти темно, её не касалось. Бенедикт валялся рядом и сердито сопел. Арлетта знала – пока он в таком настроении, лучше его не трогать и даже не заговаривать.

Снаружи всё сыпал дождь. Не буря, а просто дождь, медленный, упорный, из тех, что могут длиться неделями. Снизу сонно фыркали, топтались в тесных стойлах многочисленные лошади, а канатная плясунья напрягала слепые глаза, стараясь разглядеть не иголку с ниткой, а вчерашний рисунок, светом по молнии.

Глава 10

На следующее утро дела наладились. Правда, похолодало, как поздней осенью, но зато небо очистилось. Мокрая земля шипела и парила под горячими лучами, как белье под утюгом. Дороги, конечно, раскисли, но Бенедикт решил ехать, несмотря на уговоры хозяина, желавшего, чтобы презренные шпильманы остались подольше. Доход при них оказался вдвое против обычного. На выпивку разгорячённые музыкой постояльцы не скупились, да и ночному брату набросали много. Половину по уговору хозяин забрал себе, а взамен поделился ценным советом.

– Низом хотели ехать?

– А что? – переспросил осторожный Бенедикт.

– Мужики вчера были из Водополья. Говорят, река разлилась, нижнюю дорогу затопило. У Омутища воды по колено, а дальше и того хуже. На лодках народ перебирается. Если не хотите коня и повозку бросать, не миновать вам ехать поверху, на Волчьи Воды.

– Волчьи Воды это есть река?

– Деревня. Ну как деревня. После войны два-три дома осталось. А кругом деревни ключи. Только все как один либо горькие, либо вовсе ядовитые. Воду они в глубоком колодце берут. Там чистая.

Помолчал и добавил:

– А вообще та дорога в запустении. Подождали бы, как все добрые люди, пока вода спадёт.

Но ждать они не стали. Арлетта понимала, Бенедикт спешит покинуть трактир, где так опозорился. Публика, дура, конечно, ничего не заметила, но всё равно обидно. Так что поехали потихоньку.

Верхняя дорога оказалась не так уж плоха. Грязь и песок смыло ливнем, снесло по склону вниз. Осталась крепкая глина да твёрдый камень. Повозка бежала бодро. Парусило под ветром просохшее полотно крыши. Шумели над дорогой высокие сосны. Арлетта разобрала отсыревшие, пованивающие псиной плащи и одеяла, вывесила с бортов повозки, чтоб тоже сохли. Бенедикт понемногу развеялся, даже начал насвистывать. Ночной брат дремал, скорчившись у сундука. Над его головой позвякивала на гвоздике свейская арфа, бескорыстный дар трактирщика, который всё равно не надеялся извлечь из неё никакой пользы. Фиделио, очень довольный, выскочил и носился вокруг, распушив хвост. Фердинанд фыркал. Такого буйного поведения он не одобрял.

С горки на горку, с холма на холм, всё выше и выше, всё дальше от взбаламученной бурей реки. Раза два останавливались, чтоб дать отдых коню, пускали его попастись на травке, сами перекусили пирогами, захваченными в трактире. Солнце пекло жарко, но, стоило ему исчезнуть за облаком, Арлетту пробирала дрожь. Так и тянуло закутаться в зимний платок.

На каждом привале Бенедикт бросал ножи. Должно быть, все деревья в округе истыкал. Получалось у него или нет, Арлетта не знала, но настроение у старого шпильмана было скверное. После второй остановки он передал поводья ей и улёгся отдохнуть в повозке. Чтоб не мешать ему, ночной брат тоже перебрался на козлы. С ним ехать было веселее, потому что он рассказывал, что да как, где едут, что видно с их высокой жёрдочки. Если верить его рассказам, виды были так себе. Пустоши с торчащими из травы мелкими сосенками или заросшие кипреем пожарища с обвалившимися печными трубами. Справа вздымались сизые сосновые боры на холмах, слева широко раскинулась полная лесов и болот долина Либавы. Развилки здесь украшали гранитными валунами или выбеленными солнцем и дождём крестами-голубцами с крышей поверху. Валуны устояли, пережив все беды и войны, а вот кресты покосились, почернели, а то и вовсе попадали. Печальный край. Одно слово, запустение.

Фердинанд степенно шёл шагом, осторожно обходя лужи и рытвины. Ночной брат нахохлился, тянул себе под нос что-то вроде песни. Можно было разобрать слова:

– Только во́роны на трубах, а воро́ны на крестах…

Арлетта чувствовала, как начали мёрзнуть сжимавшие вожжи руки. Всё время хотелось спрятать их под платком. Значит, уже наступил вечер. Холодно как. Начало лета, а будто осень.

– Темно уже? – спросила она.

– Нет ещё, – вполголоса отозвался ночной брат, – сумерки.

– Ищи место, где ночевать будем.

– А чего его искать. Во-он на холме деревня.

– Живая?

– Дым из труб тянется.

Арлетта принюхалась. Верно. Слабо пахло мирным, жилым дымом.

– А сколько их, тех труб?

Ночной брат помедлил, должно быть всматриваясь.

– Три… или четыре.

– Не пустят нас на ночлег.

– Ничего. Там, кажется, пустые дома есть.

– Что это?

– Где?

Ну ясно, зрячий, вот и не слышит ничего.

– Воет кто-то. Или плачет.

– Волк? – напрягся ночной брат.

– Нет, – подумав, сказала Арлетта, – тоненько так. Как ребёнок. Только не плачет. Воет.

Высокий звук, похожий на дальний плач, несло над холмами вместе с ветром и холодным туманом.

– Не люблю я, когда воют, – пробормотал ночной брат. Видно, с волками дело уже имел.

Помолчали. Из повозки высунулся Фиделио, завертел головой, принюхиваясь. Ну, наконец-то что-то интересное. Деревня, люди… может, поесть дадут. А не дадут, так ведь и украсть можно. В кладовку, скажем, пробраться. Или в курятник, где яйца.

– Доброй ночи, тётенька, – крикнул ночной брат, – как деревня зовётся?

– Волчьи Воды, – толстым голосом отвечала местная жительница, – а вам на что?

– На ночлег принимаете?

– Принимаем. Оглоблей по темечку. Езжайте отсюда, пока целы.

От криков проснулся Бенедикт, высунулся, оглядываясь.

– М-да, – заметил ночной брат, – разруха.

– Вон туда сворачиваем, – решил Бенедикт, приняв у Арлетты вожжи, – дом давно пустой, но навес цел пока. И труба цела. Значит, печка в порядке.

Завернули. Арлетта стала распрягать усталого Фердинанда. Бенедикт пошёл с ведром искать заветный колодец, ночной брат поскрипел на своих костылях в дом, топить печку. Расстёгивая непослушные, отсыревшие от бывшей непогоды ремни упряжи, Арлетта вдруг почувствовала чей-то взгляд. Острый, как гвоздь, который с размаху вогнали в затылок. Даже шея заболела. Не один человек. Много. Навалились на скрипучую ограду и смотрят. Молча. Фиделио стал рядом, толкнул её в коленку и тихо, утробно зарычал. К чужим он, пока они не набрасывались на Арлетту, относился благодушно. Иначе нельзя, коли на большой дороге живёшь, по трактирам ночуешь. А тут рычит. Арлетта вдохнула, собираясь позвать возившегося в доме спутника… но как его звать? Заорать: «Эй, ты, ночной брат!»? Дико как-то…

– Эй! – всё-таки пискнула она.

Но он уже скрипел костылями где-то рядом. Подошёл, осторожно взял за плечи.

– Ты чего?

– Там люди.

– Где?

– Там. Смотрят.

– Хм. Откуда знаешь?

– Чувствую.

– Ага. Только это… нет там никого.

– Нельзя здесь ночевать, – заявила Арлетта, – плохое место. И Фиделио тут не нравится.

Фиделио снова ткнулся в коленку и тихонько заскулил.

– Не дурите, – окоротил их вернувшийся Бенедикт, – в случае чего в доме запрёмся. Отобьёмся как-нибудь.

– Дома, бывает, поджигают, – пробормотал ночной брат и, не спрашивая никого, зашуршал, защёлкал Фердинандовой упряжью.

– Поехали отсюда.

– Поехали, – сказала Арлетта.

Фердинанд должен был бы капризничать, упираться, надувать бока, но стоял смирно, подчинялся с охотой. Тоже хотел убраться отсюда подальше.

Бенедикт остался в меньшинстве, поворчал и сдался. С Арлеттой и ночным братом он бы ещё поспорил, но мнение Фердинанда дорогого стоило. Мудрый конь из деревни выкатился резво, благо дорога шла под гору, недовольно фыркая, прочавкал тяжёлыми копытами по дну сырого оврага, нога за ногу, тяжко дыша, втащил повозку до половины лесистого холма и стал. Арлетта слышала, как тяжко хрипит у него в груди. Старый… Старенький… Пока не отдохнёт, не пойдёт. Бенедикт не понукал его, знал – бесполезно. Сидели, слушали вечернюю, нет, должно быть, уже ночную тишину. Никаких волков, никакого воя. Обычные шелесты, шорохи. Тонкий вскрик быстрой ночной птицы. Арлетте стало совестно. Выдумала какие-то глупости. Согнала всех с хорошего места. Фердинанда и то не пожалела. Тем временем старый конь встряхнулся, согласился ехать дальше. Но никуда они не поехали. Свернули туда, где на склоне холма меж древних, толстых сосен Бенедикт высмотрел неплохую полянку, широкую и ровную. Внизу, в покинутом овраге, тёк ручей, но Фиделио сунул было в него морду и потом долго отплёвывался. Ужин варили на воде, добытой в деревне. После ужина Бенедикт зажёг костёр пожарче, поярче, так чтоб свету было побольше. Прошёлся по сочной молодой траве, вытоптал полосу сорок шагов в длину, полторы сажени в ширину.

– Allez, Арлетт!

Арлетте после каши хотелось спать. Минувший день был долгим и каким-то томным, но она не спорила. В дороге шпильманы не работают. В дороге шпильманы отдыхают. А она и так дней пять из-за руки не работала. Нехотя полезла в повозку переодеваться.

Бенедикт подвёл её к вытоптанному месту, подтолкнул слегка.

– Allez!

Она не торопясь прошлась по полосе, считая шаги, осторожно ступая босыми ногами по истекающим соком сломанным травяным стеблям. Проверила, нет ли чего острого. Нет. Теперь можно начинать.

Встала в начале полосы, вздохнула и начала считать. Раз-два-три – глиссе – батман направо – гран батман – пируэт – четыре-пять – глиссе – шесть-семь – батман налево – гран батман – пируэт – спину прямо – локти круглые – носок тянуть – подбородок выше. Всё, как положено, как делала мама Катерина.

Трещал близкий костёр, но всё равно было слышно, как Бенедикт постукивает какой-то палочкой по ладони – отбивает такт. Раз-два-три-четыре – глиссе – батман – пируэт…

Раз-два-три-четыре, – пропела разбитая свейская арфа, – раз-два-три-четыре…

Арлетта улыбнулась. Работать с музыкой всегда легче. Странный этот ночной брат. Врал зачем-то, что играть не умеет. А ведь умеет. Ещё как. Лёгкие упругие звуки подкатывались под ноги, прохладными каплями скользили по вскинутым рукам, взлетали и падали вместе с Арлеттой. Звукам можно было верить, и она перестала считать. А потом из головы вылетели все батманы и пируэты. «Allez», – говорила музыка. «Allez!» – соглашалась Арлетта и летела, летела над пламенем костра и тёмными метёлками примятой травы, забыв о том, что можно не попасть в такт, споткнуться, сорваться, упасть.

Небо сомкнётся лиловым шатром,

Солнце вернётся и станет костром,

Звёзды – как искры на своде небес,

Дышит нам в спину полуночный лес.

Танцуй, саламандра, танцуй,

В ритме волшебном с тобой

Вьются потоки огня.

Танцуй, саламандра, танцуй

Для меня.

Как можно отказаться, когда так просят. И Арлетта стала кружащимся ветром, дыханьем земли и горящим огнём.

Искры танца, песни блики,

Трав узор и тьмы покровы,

Пыл огня, воды стремленье,

Дрожь земли, ветров круженье.

Танцуй, саламандра, танцуй,

В ритме волшебном с тобой

Вьются потоки огня.

Танцуй, саламандра, танцуй

Для меня[1].

– Холера ясная! Чё ж ты раньше молчал, чёрный мор тебя забери! Не могу, не умею.

Арлетта споткнулась. Ноги запутались в траве, так что пришлось сесть. Точнее, совсем неизящно плюхнуться на то место, на котором сидят.

Арфа жалобно тренькнула и умолкла.

– Давно не пел. Думал – разучился.

– О, да… мне бы так научаться, как ты есть разучиться. – Бенедикт зацокал языком, подыскивая правильные слова.

– Хочешь контракт? Законный? Поедешь с нами, как и хотел. Будешь член труппы. Труппа Астлей! Имя славное. Будешь настоящий Астлей. Бумаги брата тебе навсегда подарю. Новая жизнь. В чужих земльях никто тебя искать не станет. Весь публикум будет наш.

Арлетта вздохнула, прижала руки к горящим щекам. Что же это такое! От костра, должно быть. Костёр был слева, совсем рядом. Оттуда волнами накатывал сухой смолистый жар, а потом накрыло горьким горячим дымом. Надо встать. Она поднялась и пошла к повозке. Не промахнулась. Скоро протянутые руки упёрлись в сырое от росы полотно. Переодеться бы. Но она просто нащупала козлы, вытащила привязанную к ним верёвку и, намотав её на руку, побрела подальше от костра. Никто её не остановил.

– О, майн дотер! – продолжал разливаться Бенедикт, у которого почему-то, наконец, улучшилось настроение. – Ты видеть, да? Манифик! Екселент! Мать её, не тем будет помянута, пльясала, как корова на забор. Но эта… гран шарман! Вся в меня. Природный шпильман. Настоящий Астлей! Втроём мы большие деньги можем делать. Так как насчёт постоянный контракт?

Что ответил на это ночной брат, Арлетта не слышала, да и не прислушивалась. Она была уже далеко от костра. В босые ноги впивались иголки и сосновые шишки. Некстати подвернувшийся куст осыпал её холодной росой, но это не помогло. Ярое пламя проникло под кожу, плясало над ней горячими, лёгкими языками. Теперь она знала, за что ловят ночного брата. За колдовство. Заклятие огнём спалило её привычную лягушачью шкурку. Старую шкурку с цыпками, узким шрамиком на колене и непроходящими мозолями от шеста и каната. Что же осталось? Саламандра? Лёгкий огненный дух? Кем надо стать, чтобы для тебя так пели?

Только не Арлеттой, вечной обузой, девочкой-несчастьем, которая точно знает, что небо сверху, земля снизу, на земле дорога, на дороге повозка, в повозке Бенедикт и дурачок Фиделио.

Проклятый колдун всё поломал. Самого бы его сжечь за такие песни. На площади, при народе. По его злой воле приходилось превращаться во что-то другое, совсем неизвестное. Сердце билось у самого горла, в груди болело, щёки по-прежнему жгло как огнём.

Краем уха она слышала, как истошно лает бестолковый Фиделио, а Бенедикт грозно приказывает ему заткнуться. Но сейчас она к костру не пойдёт. Не сможет.

– Не хочу! – громко сказала Арлетта в привычную темноту. – Не могу и не хочу! Не хочу! Не буду!

– Ишь ты, – глумливо ответила темнота, – подумаешь, фря городская! Не хочет она!

– Погоди, щас она у нас всё захочет, – сказали справа.

Голоса были странные, натужно хриплые, и доносились глухо, будто со дна оврага. Но говорившие были рядом. Не будь проклятого колдовства, Арлетта давно бы услышала треск и шорох хвои под чужими ногами, учуяла бы странный затхло-звериный запах. Даже сквозь отчаянный лай Фиделио она слышала, как они сопят, как переминаются с ноги на ногу. Четверо. Один прямо перед ней, один сбоку, двое сзади.

– Ты глянь, смелая какая.

– Не, – заржали сзади, – не смелая. Тупая.

– Ничё, щас она у нас попляшет.

– Попляшу, – согласилась Арлетта. – Allez!

С места, без разбега, вошла во фляк и не промахнулась, обеими ногами врезалась в грудь стоявшего перед ней. Грудь хрустнула, а её хозяин крякнул и куда-то провалился. Арлетта развернулась, вскочила на ноги и стала считать. Плясать – так уж плясать. Хотели – получите.

Настоящий танец-меч, разящий танец-поединок, который работали сестрички Фламелла, она бы повторить не смогла. Но добрые сестры, жалея слепую плясунью, придумали для неё иное. Баллата-фуэте. Танец-хлыст, танец-кнут. Перенять всё, что они показали, было нетрудно. На руках Арлетта с раннего детства стояла не хуже, чем на ногах. Умение было полезным и пригождалось часто. На дороге беззащитным девицам места нет.

Сейчас руки и ноги, превратившись в гибкий опасный хлыст, очерчивали вокруг своей хозяйки пространство, шагнуть в которое, приблизиться к ней, не смог бы никто.

Кто-то, правда, попытался. Пятка с разворота врезалась в лохматый мех. В шапке гад. Это немного испортило дело, но противник всё равно взвыл и с треском влепился в ближайший куст.

– Сзади, сзади хватай!

Вопили пронзительно, с душой, но воплощать этот смелый план никто не торопился.

Кнут хорош тем, что видеть противника вовсе не надо. Знай, верти его по кругу. Чем быстрее вертишь, тем безопасней. Но хорош он на широкой деревенской улице, на трактирном дворе или на площади. Здесь же Арлетта всё время боялась споткнуться или наткнуться на что-нибудь. Дыхание начало сбиваться, но Бенедикт до сих пор не явился, чтобы расшвырять нападавших, как это бывало раньше. Лишь Фиделио рычал и лаял на пределе злобы, до хрипоты.

Кто чего боится, то с тем и случится. Под ноги подвернулась сухая сосновая ветка. Арлетта сбилась с такта и с размаху, лицом и грудью ударилась о дерево. На ногах, конечно, не устояла, и тут кто-то прыгнул сверху. Канатная плясунья сейчас же попыталась вцепиться ему в физиономию. Пальцы запутались в жёсткой густой шерсти. По запястью скользнуло что-то острое. Страшный изогнутый клык.

Волк! Оборотень! Вот тут она не выдержала, завизжала. Оборотень в ответ зарычал с глухим утробным стоном. До горла добирается! Ой, мама!

– Р-р-р. Гав!

Налетевший Фиделио без долгих разговоров вцепился в нападавшего. Тот взвыл по-волчьи, выругался вполне по-человечески и выпустил Арлетту. Она вскочила, на ощупь отыскивая хоть какую-нибудь палку, но тут её снова схватили. Сразу двое. Первому она сейчас же врезала пяткой по голени, но второй ухитрился, вывернул руку так, что она снова завизжала. Совсем рядом Фиделио, рыча, отчаянно рвал кого-то, но помочь Арлетте ничем не мог.

Дрогнула земля, прямо над головой раздалось короткое злобное ржание. Противник заорал, и канатная плясунья снова вырвалась на свободу. Фердинанд, не встававший на дыбы уже лет десять, с облегчением уронил на землю передние копыта, явно надеясь кого-нибудь растоптать. Получилось это у него или нет, Арлетта не знала. Недолго думая, ухватилась за гриву и в один мир очутилась на широкой безопасной спине. Мудрый Фердинанд точно знал, как встать, чтоб хозяйке было удобно. Позабыв о солидном возрасте, он грозно заржал и рванул вперёд, не разбирая дороги. Девочка-неудача уткнулась лицом в гриву, прижалась к горячей шее. Со всех сторон, сверху, снизу, с боков, с треском нёсся невидимый лес, наполненный высоким злобным воем. Ветки то и дело хлестали по спине, по ногам, стиснувшим конские бока. Фердинанд старался, делал всё, что мог. Даже прыгнул пару раз, одолевая поваленные деревья. Где-то рядом, задыхаясь, взлаивал Фиделио. Молодец. Хватило ума сбежать. Злобный вой слышался сбоку, быстро удаляясь, пока не умолк совсем. Дикий треск и грохот, постепенно утихая, стали хрустом и шелестом. Вместе со страхом у Фердинанда пропал и кураж. Задыхаясь, он перешёл на шаг, а потом и вовсе остановился.

Арлетта, жалея его, сползла на землю. Погладила потный, ходящий ходуном бок. Подбежал пыхтящий Фиделио. Привычно ткнулся мордой в коленку.

– Где мы?

Этого пёс не знал. Вопросительно тявкнул, глядя на Фердинанда. Озадаченный конь фыркнул и помотал головой. Он и при свете-то видел неважно, а в темноте, хоть и негустой, летней, и вовсе полагался только на чутьё.

Вокруг трава по брюхо. Дурная трава. Дудка, молочай, таволга да крапива. Вроде еды полно, а пожевать нечего. Где-то в траве ручей. Журчит приятно, но пахнет скверно. Уважающий себя конь такое пить не станет. Вокруг лес стеной. Тёмный, буреломный, с глухим, путаным подлеском. Сверху – небо с холодными звёздами. Но звёздами Фердинанд не интересовался. Дохнул хозяйке в лицо и принялся рыться мордой в траве, отыскивая что-нибудь съедобное. Арлетта, у которой подкашивались ноги, ощупью свила себе из примятого бурьяна что-то вроде гнезда и уселась, обняв Фиделио. Пёс дрожал мелкой дрожью. Лохматое ухо было влажным и липким. Ранили. Или укусили? Что будет, если пса укусит оборотень? Этого Арлетта не знала. Поспешно ощупала любимую собачку. Нашла ещё порез на боку. Этот явно от ножа, но неглубокий. Хорошо, что у Фиделио шкура толстая и лохматая. Пёс заскулил, вывернулся и стал зализывать рану. Раз лижет, значит, сам справится. Канатная плясунья с тайным страхом принялась изучать собственные раны. Ушибы и ссадины не в счёт. Заживут не хуже, чем на Фиделио. На руке царапина кровоточит. Глубокая. Это от того клыка. Укусили. Что бывает с людьми, которых покусал оборотень, всем известно. По сравнению с этим располосованная каким-то некстати подвернувшимся сучком нога – пустяк. Трико только жалко. Опять зашивать придётся. Да и кровь плохо отстирывается. Кровь ещё сочилась, и Арлетта подсунула свою рану Фиделио. Пусть полижет. Собачий язык – лучший пластырь. Прислушалась к себе – не превращается ли уже в волка. Ничего особенного не почувствовала. Только руки дрожат, и сердце бьётся как сумасшедшее. Может, всё обойдётся? Может, это не укус, а просто царапина? А вот ещё говорят, если девицу оборотень покусает, то эта девица в того оборотня и влюбится. Арлетта фыркнула. Влюбляться в этих лохматых и вонючих тоже пока не хотелось.

Пришёл Фердинанд, потоптался и шумно плюхнулся рядом. Конь городской, широко образованный, леса он не любил и не понимал. Арлетта прислушалась. Звон ручья, комариный звон, тяжело дышит Фердинанд, поскуливая, сопит Фиделио.

Старый конь дёргал шкурой. Донимали комары. Девчонку почему-то почти не трогали, а на коня набросились плотной стаей. Арлетта то и дело проводила рукой по умной лошадиной морде, по мокрой от росы и пота спине, давя целые комариные полки, но пользы от этого было мало. Понемногу сердце успокоилось. Фиделио перестал вылизываться, с тяжёлым вздохом обрушил голову на колени, мохнатый и тёплый, как хорошее одеяло. Плясунья прижалась щекой к конскому боку. Сон накрыл её сразу, как обморок, странный сон, в котором не было ничего, кроме темноты и тонкого противного воя.

Глава 11

Что-то сухое, гладкое, холодное медленно скользило по голой щиколотке. Арлетта отдёрнула ногу и вскочила, спихнув недовольно взлаявшего Фиделио. Завизжала бы, да дыхание захватило. Змей она боялась смертельно. Бесшумные твари и не пахнут ничем. Узнаешь, только когда наступишь. Фердинанд, боявшийся её потревожить, тяжело поднялся и, деликатно отойдя в сторону, принялся валяться, сдирая с зудящих боков и спины присосавшихся тварей.

– Надо выбираться отсюда, – сказала канатная плясунья. Теперь ей казалось, что вся трава вокруг кишит змеями. Шевелятся, свиваются в клубки, тихо шипят. В траве змеи, в воздухе комары, в лесу оборотни. И тут она будто очнулась. Оборотни! Но там же Бенедикт! И этот… колдун безногий. Надо на дорогу! На помощь звать! Да только где её взять, помощь-то, в этих проклятых лесах? И где дорога?

– Где Бенедикт?!

Фиделио вопросительно тявкнул. Бенедиктом поблизости не пахло, едой и костром – тоже. Да и на что он нужен, Бенедикт? Хозяйка здесь, чего ещё надо. Для виду он побегал по высокой траве туда и сюда, понюхал, отфыркиваясь от комаров, легко отыскал свой след и след Фердинанда, но снова тащиться по нему, лезть в эту страшную чащу… Фиделио даже заскулил от ужаса.

– Тьфу, – Арлетта, забыв про змей, топнула ногой, – никакой от тебя пользы. Фердинанд, надо ехать. Где Бенедикт?

Фердинанд недовольно фыркнул. У края леса он нашёл хорошую траву и теперь вдумчиво её жевал. Ехать, конечно, надо. Вот только куда? Короткая летняя ночь кончалась. Пропали звёзды. Поляна заполнилась светлым туманом. Но близкий рассвет ничего не прояснил. Где находится Бенедикт, старый конь не знал. Должно быть, где-то в лесу. А в лес Фердинанду не хотелось. Приличные лошади по таким местам не ходят.

– Мор тебя забери! – крикнула Арлетта. Она чуть не плакала. Бенедикт, растерзанный, истекающий кровью, лежит где-то там, в лесу, а она торчит здесь и ничем, ничем не может ему помочь.

В отчаянии она снова уселась на траву и попыталась что-то придумать. В голове звенело, будто туда набились все местные комары.

– Арлетта…

Она вскинула голову.

– Арлетта… Арлетта…

– Кто здесь?

Никого. Фиделио молчит. Фердинанд не беспокоится.

– Арлетта…

Голос шёл со всех сторон. Казалось, это шепчет трава вокруг, вызванивает ручей, шелестит лес. Что страшнее? Голоса в голове или неведомая нечисть в кустах?

– Арлетта…

Канатная плясунья не выдержала. Закричала, свернулась клубочком, зажала уши.

– Фердинанд!

Фердинанд послушался, подошёл, остановился рядом. Арлетта торопливо вскарабкалась ему на спину.

– Пошёл! Куда хочешь, только быстрее.

И Фердинанд пошёл. Не спеша, лениво, осторожно обходя упавшие деревья, кочковатые сырые прогалины и буреломные плохие места. Туманный рассветный сумрак, в котором он медленно пробирался, для Арлетты был полной тьмой.

И вдруг глаза заломило. Однажды, в далёком детстве она проснулась от холода, выглянула из повозки и увидела зарево, перечёркнутое чёрной сетью веток.

– Пожар, – сказала она со знанием дела. Зарево – значит, где-то горит деревня, значит, снова их догнала война, от которой они бежали, сколько она себя помнила. Снова все будут кричать, ругаться, нахлёстывать лошадей.

– Нет, – засмеялась тогда мама Катерина, – не пожар. Рассвет.

Огромные перья белого золота вздымались над чёрным лесом, озаряли весь горизонт. Дуги, сотканные из прозрачного света, лёгкие, безупречно прекрасные. Фердинанд тихо шёл к ним, но они не становились ближе. Нельзя дойти до рассвета.

Замечтавшись, Арлетта не сразу поняла, что случилось. Фердинанд шёл ровно. Копыта уверенно стучали по твёрдой дороге. Чудное видение погасло, сменилось привычной темнотой.

– Выбрались, – ахнула Арлетта и тут же, не давая себе задуматься, та это дорога или какая другая, отчаянно закричала: – Бенедикт!

– Ну что ты орёшь? – хрипло донеслось из темноты.

Фердинанд встал как вкопанный. Застучали, заскрипели по дороге самодельные костыли. Ночной брат. Живой и здоровый, только дышит тяжело, будто давно идёт. Подскрипел, похлопал коня по шее.

– Глупая курица. Фердинанд и то умнее.

– Я знаю, – покорно согласилась Арлетта, и тут же всполошилась: – А где Бенедикт?

– Там, – хмуро отозвался ночной брат.

– Он жив?!

– Да. А ну-ка, держи.

Вручил Арлетте костыли и без церемоний уселся позади неё, обнял за талию, крепко прижал к себе. На этот раз пахло от него правильно, как от настоящего делового, потом и кровью.

Фердинанд закряхтел, но покорно двинулся дальше. Догнавший их Фиделио приветствовал ночного брата радостным лаем. Арлетта чуть не плакала. Бенедикт жив. Все живы.

– А его не покусали? – поспешно спросила она, желая окончательно успокоиться.

– Нет. Порезали.

– Ох!

– Ерунда. Заживёт.

– Тебе легко говорить!

Арлетта не удержалась, всё-таки всхлипнула.

– Угу. А про меня спросить не хочешь?

– Так ты ж ночной брат. Чего тебе сделается-то. Шрамом больше, шрамом меньше.

– Это верно.

Непонятно так сказал, вроде с обидой. Или с угрозой. А может… Ну да, конечно. Его укусили. Всё, сейчас набросится. Прямо сзади, в шею вцепится.

– Оборотень! – вскрикнула она и попыталась ткнуть его локтем в живот, спихнуть с лошади.

– Да, – рыкнул на ухо ночной брат, – ты не видишь, а я весь в крови. И волчья шерсть на носу. И клыки. У-а-у-у.

Завыл он очень натурально, но Арлетте вдруг стало смешно.

– Дурак, – сказала она, пристраивая длинные неудобные костыли поперёк холки Фердинанда. – Как вы отбились?

– Кое-как, с грехом пополам. Беру свои слова назад. Драться ты умеешь.

– Это не драка была. Это танец.

– Угу. У одного грудная кость треснула, у второго челюсть на сторону. Кто научил? Бенедикт?

– Нет, – снизошла до рассказа польщённая Арлетта. – В Иберии, ну, где море тёплое, с нами ездили сёстры Фламелла, Розабелла и Изабелла. Иза была в Бенедикта влюблена. Или Роза? Я их всегда путала. Близнецы. Они даже пахли одинаково. А работали они так. Сперва вдвоём плясали. Поединок понарошку. Бенедикт говорил: «Манифик!» Красиво очень. А потом вызывали на настоящий поединок кого-нибудь из публики. Обещались поцеловать, если кто их побьёт. Поцелуй против денег. Только до поцелуя дело ни разу не дошло. Хоть Роза, хоть Иза в одиночку могли побить кого угодно. Не только деревенских увальней, но и хороших бойцов. Солдат там бывших или телохранителей. Это называется баллата. Баллата-спада, баллата-скольде, баллата-морте. Танец-меч, танец-щит, танец-смерть. Я так не могу. Всё-таки надо видеть, куда у тебя руки-ноги летят. Они для меня нарочно придумали баллата-фуэте. Танец-кнут.

– Мощный кнут. Одна против шестерых стояла. Сама-то как?

– Ой, – опомнилась Арлетта, – это же… меня же… Меня укусили, – с трудом выговорила она, чуть не выронив костыли. Отчего-то враз ослабели руки. Её укусили. А ещё суетилась, выбиралась из леса. Ночного брата пугалась, дурочка! Теперь ей в лесу самое место. Сидеть в буреломе и выть на луну.

– Ты… – неуверенно сказала она, – ты ж к таким делам привычный.

– К каким?

– Ну, убить кого-то. Ты убей меня, если я превращаться начну. Чтоб Бенедикт не видел.

– Хорошо, – серьёзно пообещал ночной брат, наклонился, прошептал в самое ухо глухим загробным голосом: – Как начнёшь превращаться – сразу зарежу. Нож только заговорить надо. Сама понимаешь, обычный нож оборотня не берёт.

Приятно иметь дело с решительным человеком. Арлетта немножко приободрилась.

– И вот чего… Не знаешь, чего будет, если оборотень собаку покусает? Фиделио меня защищал, так его тоже…

– В человека превратится, – предположил ночной брат, – а что… из него хороший парень получится. Симпатичный, хоть и с придурью. Всё. Слезай, приехали.

Арлетта бросила костыли, махом слетела с коня, метнулась куда-то, сама не зная куда.

– Бенедикт!

Подскочил Фиделио, потянул её за изорванный в клочья подол. Арлетта послушалась, побежала за ним и тут же наткнулась на Бенедикта. Тот полулежал, прислонившись к колесу повозки.

– О, Бенедикт! Was ist с тобой pasado?

От волнения сама не поняла, что сказала. Получилось на всех языках сразу. Но Бенедикт понял.

– Не ори, – проворчал он, – я ещё не умирать.

Арлетта торопливо ощупала его, руки наткнулись на тугую повязку.

– Ты ранен!

– По рьёбрам полоснул…

– Зубами? – ахнула Арлетта.

– Ножом. Повезло. Чуть ниже, и адьос. Сальто-мортале.

– А это? Плечо, щека, висок… – пальцы Арлетты завязли в липкой мази, – не зубами, нет?

– Это пройдёт. Ты как? Работать смочь?

– Смогу, – отмахнулась Арлетта, – а где оборотни?

– Да там валяются, – сообщил подобравшийся сзади ночной брат.

– Вы их всех… Ну да, конечно, не на тех напали. На Бенедикта с ножом. Додумались…

– Он тоже есть герой, – великодушно признал Бенедикт, – прьекрасно владеет костылём. Однако это есть пьятно на чести. Ты ж из благородных. Дубина да палка – это для мужиков.

– Прости. Фамильную шпагу дома забыл, – огрызнулся ночной брат.

– Я одного не пойму, как это мы их одольеть, – задумчиво протянул Бенедикт, – то как зверь набрасываться, то вдруг все полегли.

– Да ты сам в обморок грохнулся, как красна девица. А перед тем старшего порезал, – поведал ночной брат, – ну и я там, кого костылём по башке, кому подножку. Хорошо, не убили никого.

– Хорошо? – переспросила Арлетта.

– Пойдём, – предложил ночной брат, – покажу кой-чего.

– Э… – встревожился Бенедикт, – куда ты её тащишь? Ты их крепко свьязать?

– Крепко. Идём.

Арлетта неохотно оторвалась от Бенедикта. Ночной брат твёрдой рукой повлёк её туда, где звонко, торжествующе лаял Фиделио.

– Здесь.

Арлетту потянули вниз. Она осторожно села. Ночной брат тяжело плюхнулся рядом и взял её за руку.

– Вот, потрогай.

Пальцы коснулись жёсткой шерсти. Арлетта взвизгнула, попыталась отдёрнуть руку, но ночной брат не выпустил. Провёл её рукой по косматой волчьей башке, заставил сжать пальцы на торчащем холодном ухе и резко дёрнул вверх. Башка поддалась и повисла в руке. Арлетта снова взвизгнула.

– Брось эту гадость, – приказал ночной брат. Плясунья в полном ужасе подчинилась, разжала пальцы, и её освободившуюся руку снова потянули вперёд.

– Теперь потрогай, не бойся.

– Пусти меня!

– Потрогай, тогда отпущу.

Осторожно вытянутый палец нащупал что-то мягкое, тёплое, приятно гладкое. Лицо. Человеческое. Маленькое худое личико. Нос пуговкой. Целая копна грязных кудрявых волос.

– Что это?!!

– Это вот Марфутка. Восемь лет. Осторожно. Она и вправду кусается.

– Холера! – тонким голосом сказала Марфутка.

– И ругается, как ватажник. А это вот, рядышком, как я понимаю, братец её, Матюха, на вид лет одиннадцать. Это вот Митька и Минька, эти постарше будут, годков тринадцать-четырнадцать уже стукнуло. Это Митьке ты грудину сломала.

– Митьке?

– Слышь, Митяй, я понял, почему она ничего не боится, – невнятно, но для Арлетты вполне разборчиво зашептал кто-то, – она того, слепая, вишь, он её за руку водит. Не видала она нас.

– Угу, – согласился тоже всё слышавший ночной брат, – повезло ей, что она вас не видала.

– Это что, дети? – в полной растерянности прошептала Арлетта.

– М-да, вроде того. Вон тому, самому старшему, видать, шестнадцать сравнялось. Это в него Бенедикт нож всадил.

– О…

– Ничего, выживет. Перевязал я его. Нам покойники по пути не требуются. Ты, что ли, у них главный?

– Не, – слабым голосом отрёкся раненый, – неча на меня всех собак вешать. Петюня главный.

– Дети-оборотни? – дрожащим голосом спросила Арлетта.

– Да нет, какие они оборотни. Просто дети. Или уже не дети. Вешать-то за разбой их, как взрослых, будут, на возраст не поглядят. Так кто у нас тут Петюня? Ты, что ли?

– Ну, – нехотя сознался некто голосом хриплым, но ещё вполне детским.

– И кто же это, Петюнчик, тебя надоумил на большую дорогу выйти? Кто там у вас, в Волчьих Водах, чужими руками жар загребает?

– Никто, – отрезал Петюня, – сам придумал.

– И шкуры козьи, волчьи, медвежьи на голову и воем народ пугать?

– Петюня у нас умный, – уважительно сказал кто-то.

– Угу. Оно и видно. Давно на дорогах грабите?

– А чё? – с вызовом заявил Петюня. – С голоду подыхать? Это вы там, в городах, зажрались, как сыр в масле катаетесь. А у нас…

– После войны земля не родит.

– Да она бы родила, да пахать нечем.

– Лошадей всех ещё когда забрали.

– И мужиков.

– Отцов ни у кого нету.

– Мамка плакала. Нас пять ртов, а есть нечего.

– Угу, – снова сказал ночной брат. – Много народу убили?

– Да они почти всегда сами убегали.

– Это Петюня здорово придумал. Мы малые ещё, с мужиками не совладали бы. А так все нас боялись.

– Не все. Иные отбивались, – с вызовом заявил Петюня, – зимой Сёмку зарубили.

– А весной Влада. Из арбалета.

– Что ж, нас убивают, а мы глядеть должны?!

– Значит, убивали, – подвёл черту ночной брат, – и работаете эдак уже больше года. А поймать вас никто не может, потому что оборотней боятся. Здешние леса вы хорошо знаете. И грабили далеко от дома, на нижней дороге.

– А по верхней никто не ездит.

– Вот только вас принесло, – буркнул Петюня.

– Товар кому сбывали?

– Да никому. Чего там сбывать. Мы еду брали. Крупу, муку, зерно. Зимой птицу, рыбу мороженую. Другого ничего не трогали. Там же на дороге груз потрошили и на себе уносили, сколько могли.

– На саночках увозили, – тонким голосом добавила Марфутка.

– А от нас чего хотели?

– У нас из еды полфунта пшена да краюха хлеба, – пробормотала Арлетта.

– Деньги, – не стал отпираться Петюня, – я в городе был, видел, вам много бросали.

– Тоже с голоду?

– Так вы ж скоморохи, дурная порода. Вас и ограбить не грех.

– А Митяю ваша девка больно понравилась.

– Дурак, – простонал Митяй.

– На что вам наша? – ехидно поинтересовался ночной брат. – Увас, вон, своя есть. Зачем малую с собой таскали?

– Да она сама напросилась, – мрачно отозвался Петюня.

– Воет она очень страшно, – добавили его соратники, – если не знать – прямо мороз по коже.

– Ну и что мне с вами делать, тринадцать разбойников? А четырнадцатый вон там, в кустах, лежит, всё не может придумать, то ли за помощью бежать, то ли самому на меня броситься.

– Павлуха, он такой, – хмыкнул Минька, – отчаянный.

– За помощью бежать некуда, – сказал Петюня, – в деревне одни старухи да девчонки. Взрослых баб всего три. Из нас половина нездешние. Минька вот сирота, в прошлом году прибился. И Гринька приблудный, и Павлуха.

– Вылезай, Павлуха, присоединяйся к компании, – настойчиво предложил ночной брат. В кустах затрещало, но никто не вылез. Треск и шуршание быстро удалялись в сторону оврага.

– Так что мне с вами делать? – спросил ночной брат. Арлетта чувствовала, что он очень устал.

– Отпустите, дяденька скоморох.

– Отпустить? Вы же зарезать нас хотели из-за тех денег. Всерьёз хотели, без всякой жалости, а я, такой добрый, прощу и отпущу?

– Мы больше не будем.

– Ну ясно, не будете. До следующего обоза. Нижнюю дорогу затопило. Люди теперь через Волчьи Воды поедут, а тут… Здрасьте вам, оборотни во главе с умным Петюней. Волки из Волчьих Вод. Волчья шкура так к душе приросла – не отдерёшь.

– С голодухи всё.

– Сытый голодного не разумеет.

– Законы для сытых писаны.

– Вы там, в городе, в три горла жрёте, а мы…

– А вы влипли. Выбирайте. Могу сам вас прямо тут на деревьях развесить, могу страже сдать.

Кар! Квир! Квир!

Так кричит не глупая серая ворона, а чёрный страшный ворон, из тех, что любят слетаться на падаль. Каркнул ещё раз, захлопал крыльями, устраиваясь где-то на верхушке дерева.

– Не надо, – сказала Арлетта. – Ты не голодал, не знаешь…

– Представь, знаю. Как живот скручивает – не разогнуться, как ноги опухают. Как на тебя глядят голодными глазами, надеются, что накормишь, а взять негде и сил уже нет…

– Так ты в ночные братья потому пошёл…

– Нет. То давно было. В ночные братья я потом угодил.

Кар! Кар! Да сколько ж их тут? Целая стая, что ли? Птицы орали, хлопали крыльями, рассаживались на ветках вокруг поляны.

– С чего это? – подозрительно спросил умный Петюня.

– Поживу чуют, – усмехнулся ночной брат.

Каркнуло совсем близко. Какая-то птица зацепила Арлетту крылом по лицу. Пахло от неё далеко не розами. Арлетта отшатнулась. Убежать бы.

– Да ты, никак, колдун, – протянул Митька.

– Есть немного, – согласился ночной брат.

«Так я и знала», – подумала Арлетта.

– Сдавать вас страже не хочу. Отродясь никого не выдавал и теперь не стану. Перевешать или заколоть как свиней – лень. Много вас. Оставлю я вас здесь. Сами развяжетесь, или ваш Павлуха вернётся, развяжет. Хм. Если успеете до того, как настоящие волки придут. А чтобы вы за нами гоняться не вздумали, вот вам моё проклятие. Птички эти… красивые, правда?

– Карр! Квирр! Карр!

В отличие от птичек, разбойники подавленно молчали.

– Что, не нравится? Жаль. Теперь всегда с вами будут. Хоть днём, хоть ночью. Хоть в лесу, хоть в деревне. Чуть у вас ручки к ножу, топору или дубинке потянутся, пеняйте на себя. Глаза особенно берегите.

– Карр!

– Да. Камнями-палками в них не кидайте. Про лук, арбалет и пращу я уж и не говорю. Оружие вам и вашей родне теперь трогать нельзя. Ни-ни. А то все будете, как наша Арлетта. Придётся снова идти на дорогу, только уже не грабить, а милостыню просить. Имей в виду, Петюнчик, про рукавицы ты зря подумал. Этим проклятие не обойдёшь. Хоть голой рукой за нож возьмёшься, хоть в латной перчатке – без разницы.

– Карр!

– Вот. Значит, правда. Арлетта, зови Фердинанда. Запрягай, поедем. А то сейчас Павлуха баб с серпами и вилами приведёт.

– Коли так, – решительно, с глубокой ненавистью к зажравшимся городским сказал Петюня, – Марфутку хоть пожалейте.

– Это как?

– С собой возьмите. Нам теперь всё равно с голоду пропадать. А она у вас разные штуки переймёт. Вам польза, и она сыта будет.

– Не-е-е-ет, – сейчас же заголосилаМарфутка.

– Да, – вскинулась Арлетта, – поедем с нами, тебе понравится.

– Не вздумай, – рявкнул Бенедикт, – самим есть нечего. Ну что за глупый дитя. То кошку возьми, то собачку, то больного-покалеченного. Всех мизерабль не подберёшь. Хватит с тебя.

Ночной брат ничего говорить не стал, только молча подтолкнул Арлетту к повозке. Арлетта послушалась. Ночных братьев злить нельзя. А то сделает, как сказал. Сам всех повесит. Марфутку первую.

Глава 12

Бенедикт стонал, охал и прямо сидеть не мог. Ночной брат поначалу действовал решительно и бодро: в повозку влез, вожжи в руки взял, чмокнул губами, приказывая Фердинанду ехать, да и повалился. Сознание потерял. С трудом оттащили его, кое-как уложили. Править пришлось Арлетте.

К счастью, Фердинанд старался поскорее убраться из нехорошего леса. Колёса мягко катились по заросшим травой старым колеям. Позади каркали вороны.

Поздним утром, уже под горячим солнцем, Арлетта дала коню передохнуть, попасла его как следует в чистом поле, где гулял лёгкий утренний ветер. Зевая, состряпала завтрак из уцелевших остатков ужина. Бенедикт отлежался, криво, согнувшись на один бок, уселся на козлах, покряхтывая, взял вожжи. Арлетте удалось соснуть, отдохнуть немного. После полудня въехали в небольшую, но живую деревню, купили у мужиков яиц, творога, полбуханки хлеба.

Лишь ночной брат снова лежал, как сломанный перш, ничего не хотел, даже не бредил. И с чего? Вроде не ранен. Арлетта, скрепя сердце, стараясь лишний раз не прикасаться, напоила его с ложечки, попыталась впихнуть в рот размятый, размоченный с творогом хлебный мякиш. Помрёт – возись потом с ним.

Но колдуны, говорят, живучи. Вот и этот под вечер сам вылез на козлы, устроился рядом с Арлеттой. Арлетта дёрнулась, постаралась отодвинуться. Сидеть наедине рядом с этим… Бр-р-р… Бенедикт дремал. Запах от него шёл нехороший. Добыл-таки спиртного в последней деревне. Корчмы там не было. Должно быть, мужики сами гнали. Раны разболелись или страх заливал. Арлетта его жалела, не тревожила. Они с Фердинандом сами как-нибудь разберутся.

Но ночного брата она снова боялась. До мурашек, до мелкой внутренней дрожи.

– Зачем ты вожжи держишь? – спросил он как ни в чём не бывало.

– Так надо, – отрезала Арлетта и ещё отодвинулась, насколько позволяла качающаяся доска.

– Ну что опять такое? – хмыкнул ночной брат.

– Не дыши мне в ухо.

– Может, мне вообще не дышать?

– А ты сумеешь? Небось и вправду сумеешь. Ты ж колдун.

– Я? Это почему?

– Сам знаешь.

– Только потому, что стая ворон мимо пролетала? Я этим наврал, припугнуть хотел, чтоб за нами не увязались, а ты поверила…

– При чём тут вороны? – мрачно сказала Арлетта, помедлила, стараясь сдержаться, и всё же брякнула: – За такие песни в Остзее в болоте топят, а во фряжских землях на костре жгут.

– Да что я сделал-то? Подыграл немного, чтоб тебе легче работать было.

Голос такой честный, такой невинный, аж зубы ломит.

– Подыграл? – разозлилась Арлетта и снова ляпнула лишнее: – Да я ни о чём больше думать не могу. Во сне слышу, наяву напеваю. Правильно они тебя по всем дорогам ищут.

– Выдать хочешь?

Прохладно так спросил, будто ему наплевать.

– Шпильманы своих не выдают, – прошипела Арлетта.

– Так я всё-таки свой?

Арлетте захотелось его стукнуть. Замахнулась даже, но тут левое колесо рухнуло в очередную выбоину. Ночной брат поймал Арлетту в воздухе и решительно усадил рядом с собой. И вожжи отобрал. И Фердинанд, предатель этакий, был не против.

– Не огорчайся, я тебе ещё спою.

Арлетта взвизгнула и зажала уши. При этом опрометчиво отцепилась от доски и снова чуть не улетела. Дорога здесь была сильно разбита. Глина, разрытая колёсами в непогоду, застыла глубокими колдобинами.

Ночной брат снова подхватил её, обнял за талию.

– Сиди смирно.

Девчонка хотела пихнуть его локтём в бок и, конечно, промахнулась.

– Ты… ты… ты чёрный пардус!

Ой! Опять сморозила что ни попадя.

– Ого! Пардус… да ещё чёрный. Почему чёрный?

– А почему нет?

– Да раньше меня юные девы иначе называли.

– Как?

– Ну, сокол ясный, лебедь белый.

Арлетта ехидно захихикала.

– Это снаружи ты, может, белый лебедь. Да я-то не глазами смотрю. Душа у тебя чернее чёрного.

– Правда?

Хм. Проняло. Руку не убрал, но отодвинулся.

– Да, – уверенно сказала Арлетта, – ты ж ночной брат. А ещё колдун. В лесу девчонку маленькую не пожалел. Мы б её накормили, потом по дороге куда-нибудь пристроили бы. Пропадёт теперь. А ещё – эх, что бы такое ему припомнить, – ещё ты принцессу соблазнил и наследника престола хотел похитить.

– Всё верно. В душе у меня черным-черно. Век не отмоюсь.

Опять про это. Что ж ты натворил-то, голова бедовая? Что ж такого можно сделать, что даже ночного брата совесть гложет?

– Да ладно, – пошла она на попятный, – не бойся. Ничего я не вижу.

Ночной брат помолчал, подумал, уселся поудобнее. Снова приобнял. На этот раз по-благородному, за плечи.

– А хотела бы?

– Что?

– Видеть. Глазами.

– Не знаю, – протянула Арлетта. Иногда она хотела этого. Сильно. Но… Нельзя хотеть того, что никогда не случится. От этого одно горе. Да и зачем хотеть? В её тёмном мире, полном звуков и запахов, было привычно, понятно, просто. Главное, считать шаги, а коли не можешь считать, не отпускать верёвки. А для дальних прогулок есть Фердинанд. С ним – куда угодно. Хоть по лесу, хоть по городу. Вот только на ощупь красную юбку от розовой не отличишь. А Фиделио – он какой? Рыжий, чёрный? Фердинанд соловой масти, золотистый с красивой белой гривой. Это она помнила. И Бенедикта помнила. Бенедикт высокий, волосы светлой шапкой, глаза под чёрными бровями тёмные, но весёлые. Нос смешной, крючком и слегка на сторону.

А ночной брат? Нескладный, костлявый, весь в шрамах… пахнет от него странно…

– Хм. Любезничаете? Хьиханьки-хахьаньки?

Пахнуло перегаром, между ними просунулась голова Бенедикта.

– Да ну тебя, – фыркнула Арлетта и слезла с козел, забилась к себе за занавеску от греха подальше.

– А что, я не против, – не унимался Бенедикт, плотнее усаживаясь на её место.

Ночной брат помолчал и вдруг выругался как… ну, как ночной брат. Грубо, грязно и безобразно. Отчётливо произнося все слова, будто говорил на фряжском.

Бенедикт в ответ заржал, отчего-то довольный.

– Ишь, молодой. С гонором. Контракт заключим, в семью войдёшь и любезничай в своё удовольствие.

– Какой контракт? Это чтоб я пел?

– А что ж. Ты поёшь, она пляшет… Манифик! Весь публикум будет наш.

– Да-а… Дурак ты, хоть и шпильман. Думаешь, чего я раньше не пел?

– Кто ж тебя поймёт.

– Знаешь, как меня наши кличут?

– Ну?

– Соловей.

Арлетта фыркнула. Ночные братья шутили редко, но метко. Соловьём у них называлась простая отмычка в виде ломика. Двери и ворота отжимать. Со скрипом, но быстро и просто.

– И что? – не понял Бенедикт.

– То самое. Особая примета это. По голосу меня живо узнают. И под персоной моей, что теперь в каждом кабаке висит, это прописано.

– О-у! – только и сказал Бенедикт.

– Так что играть я, так и быть, могу. Но петь… забудь и не вспоминай.

– Забыл. До поры, – хмыкнул Бенедикт.

– До какой поры?

– Сядем в Липовце на корабль – тогда поговорим.

На ночлег стали в пустой деревне. Совсем пустой, покинутой. Бенедикт сам прошёлся по всем шести уцелевшим домам, проверил ушедшие в землю баньки и завалившиеся клуни. Никого не нашёл, даже крыс не было. Да и что им тут делать? В пустых погребах и амбарах давно было съедено всё до крошки. Только ласточки по многолетней привычке ещё гнездились там и сям, под сгнившей стрехой или почти отвалившимся карнизом. Да на одном из чердаков обнаружилась уже устроившаяся на ночь голубиная стая. Бенедикт побрал их, полуслепых, в темноте, почти руками. Вернулся к повозке очень довольный, с курткой, набитой голубиными тушками, и непременно сам пожелал приготовить некий супчик по-фряжски. Вытребовал у Арлетты луковицу, перцу, соли, лаврового листа, разжёг во дворе брошенного дома хороший костёр, добыл воды из колодца. Ворот оказался поломан, цепь оборвана, пришлось долго возиться с найденным в пустой клуне дрючком. Арлетта ощипывала голубей, Фиделио сидел рядом и умильно принюхивался, время от времени пихая её носом под локоть, а ночной брат куда-то делся. В ухо не дышал, костылями не скрипел. Пропал. Арлетта понадеялась, что насовсем.

Но нет, вернулся. Встал рядом. Долго молчал. Должно быть, глядел, как Бенедикт священнодействует у костра, ловил носом вкусные запахи. Правда, молчание было какое-то неприятное. Арлетта умела различать молчания. Это было тяжёлым.

– Слышь, бабочка, пойдём со мной.

– Зачем?

– Пошли. Не пожалеешь.

Арлетта поднялась, кое-как стряхнула с юбки налипшие перья и пошла за ночным братом, привычно подставив ему плечо. Бояться она раздумала. В случае чего Бенедикт рядом, а если этот опять петь примется, можно и уши заткнуть.

– Далеко не пойду, – предупредила она на всякий случай.

– А далеко и не надо. Осторожно, тут ступенька. А тут пол провалился. Ступай за мной, по стеночке.

Пахло сырой трухой. Гнильём. Старыми тряпками и мышами. А ещё дымом. Должно быть, ночной брат прихватил для света горящую щепку.

– Ты меня что, в избу тащишь?

– Не тащу, а позвал. Всё. Пришли.

– Ну и что? Что ты… кхм… показать хотел?

– Тебя.

– Что?!

– Я хотел показать тебе тебя.

– Э… ты это… Бенедиктову флягу нашёл? Да нет… не пахнет вроде.

– Не вертись. Тут пол слабый.

К дыму и мышам добавился новый запах.

– Свечка, – определила Арлетта, – дорогая, восковая. Колдовать будешь?

– Да не вертись. Постой смирно.

Арлетту осторожно взяли за плечи, повернули. На глаза, как в игре «Угадай, кто?», легли жёсткие руки ночного брата.

– Теперь смотри.

Хотелось засмеяться, обозвать проклятого колдуна как нельзя хуже и…

Два дрожащих огонька. Нет, четыре. Два настоящих, а ещё два как в тумане. Два оплывших свечных огарка горят – отражаются в стоящем на столе зеркале. Зеркало тусклое, с выбитым уголком, в тёмной грязноватой рамке. В зеркале – отражение. Непонятное какое-то, странное. Шевелится что-то. Вроде человек, вот только с лицом у него что-то не то. Как будто его нет, лица-то.

– Ой!

– Видишь что-нибудь? – спросил ночной брат.

– Ой! А как это?

– Ты видишь моими глазами. Фокус такой, воровской. Чтоб высматривать, где что плохо лежит. Никакого колдовства, честное слово.

Спокойно так сказал, лениво. Будто ничего особенного не происходит. Арлетта, которой очень хотелось визжать и кусаться, решила пока этого не делать.

– Э… А что я вижу?

– То же, что и я. Хорошее зеркало. Видно, до войны они тут неплохо жили. Богато.

Немного успокоенная этими посторонними рассуждениями, Арлетта пригляделась к отражению. Лицо у отражения определённо имелось, только почти скрытое широкими мужскими ладонями. Снизу упрямо торчал загорелый подбородок с косой свежей царапиной, сверху – короткие неровные пряди тёмных волос. Вели они себя своенравно: те, что покороче, свирепо топорщились в разные стороны, те, что подлиннее, спадали вниз мягкими волнами.

– Это я, что ли? – неуверенно спросила Арлетта.

– С утра была ты.

Да уж. Арлетта осторожно протянула руку, потрогала любимое украшение – свисавшую слева тонкую косичку с туго вплетёнными красными бусинками. Память о маме Катерине. Канатная плясунья заплетала её, сколько себя помнила, и очень ею гордилась. Под пальцами скользили гладкие кругляшки со всеми знакомыми щербинками и царапинами.

Отражение сделало то же. Протянуло очень худую, исцарапанную руку и коснулось косички. Бусинки… Истёртое серенькое дерево с жалкими следами краски.

– Я… Они на самом деле такие… некрасивые?

– Хм. Слегка поистёрлись.

– А я? – как всегда, не подумав, выпалила Арлетта. – Я какая?

– Ты разве не видишь?

– Вообще-то нет. Руки твои хорошо вижу. Они такие потому, что ты музыкант, или потому, что вор? – съехидничала, чтоб немного себя подбодрить.

– Потому что вор, – отрезал ночной брат. – Погоди. Сейчас.

Длинные воровские пальцы медленно разомкнулись, скользнули по щекам, легли на плечи.

– Мама!

– Ну, чё такое?

– Мама Катерина, – выдохнула Арлетта. Катерина смотрела на неё из зеркала, совсем такая, какой её помнила непутёвая дочка. «Чудо-юдо в решете, – говаривал Бенедикт, – волос чёрный, глаз голубой, погибелья моя смертная есть». – «Погибель, – смеялась Катерина, – горе моё. Ни одного языка не знаешь». – «Зато на всех говорю», – надув для солидности щёки, возражал Бенедикт. Тогда они часто смеялись вместе.

Ресницы весёлыми чёрными стрелками, брови – соколиный разлёт. Мама Катерина. Вот только такой худой она не была. У кого-то, может, ямочки на щеках, а у этой, в зеркале, ямы вместо щёк. И нос какой-то кривой, остренький-курносенький. На носу целый букет царапин. Под левым глазом синячище чуть не во всю щёку. Наверное, это когда она прошлой ночью в дерево врезалась. Но глаза ясные, ни за что не скажешь, что слепые.

– Ты меня вылечил? – спросила она, втайне надеясь, что это окажется правдой.

– Нет. Лечить не умею. Смотри, пока можно.

И Арлетта смотрела. Уже без испуга, задумчиво. У девицы в зеркале была… э… фигура. Ключицы, конечно, торчали, и шея тонкая, но под засаленной мешковатой кофтой определённо имелась пусть небольшая, но вовсе не детская грудь.

– Это что же… выходит, я… Сколько мне лет?

– Ну, – протянул ночной брат, – судя потому, что ты рассказываешь, четырнадцать-пятнадцать. По нашим законам замуж уже можно. А по фряжским – ещё нет.

– Зачем?

– Зачем замуж? Не знаю. Но все девки хотят.

– Да нет. Зачем он мне врал?

– Кто?

– Никто, – оборвала себя Арлетта.

Нет. Обсуждать Бенедикта она ни с кем не будет. Но зачем он врал? Не только публике, публику морочить не грех. Зачем ей самой голову морочил? Вовсе она не ребёнок. И не такая уж уродина. Не красавица, конечно, как Катерина… Но всё же, всё же… Вот синяки сойдут, и… А ночной брат? Он какой? В зеркале ничего видно не было, кроме неясной тени за спиной. Свет падал только на руки, тяжело лежавшие на её плечах, да на слипшиеся концы ярко-рыжих прядей. Арлетта завертелась, пытаясь повернуться, заглянуть ему в лицо, упёрлась макушкой в твёрдый подбородок. Но видела только то, что в зеркале. А потом всё исчезло. Темнота смокнулась, хотя свечи ещё горели. К лицу по-прежнему поднималось их тепло.

– Подай-ка мне костыли, пока я не свалился, – тихо попросил ночной брат. – Они тут, у тебя под ногами. Устал стоять.

Арлетта нагнулась, нащупала костыли, протянула ему. Голова слегка кружилась.

– Пошли, выведу тебя.

– Антре! – заорал Бенедикт, – кушьять подано. Что вы там, клад нашли?

Но ночной брат ничего кушать не стал, хотя голубиный суп пах изумительно. Довёл Арлетту до костра и делся куда-то. Должно быть, забился в повозку. Сама Арлетта после ужина внутрь не полезла, устроилась на крыше. Дождя нет, место открытое, комаров сдувает. Долго ворочалась, всё думала. О себе, о Бенедикте. О том, отчего он желал, чтобы его пуур инфант всегда оставалась некрасивой маленькой девочкой. Наконец, надумала. Красивые да взрослые замуж выходят. Выходят… уходят… А Бенедикт хочет, чтоб она оставалась при нём. Значит, любит. Сильно любит. Вот и хорошо. А про чёрную пустоту да про одиночество она всё выдумала. На этом Арлетта успокоилась и заснула, завернувшись в зимний пуховой платок. В самый сон тихонько заполз чёрный пардус, он же ночной брат, он же колдун проклятый. Ему-то чего надо? Зачем показал ей всё это?

Спали долго. Минувшая страшная ночь не прошла даром. Встали уже за полдень, да и то потому, что чуткая Арлетта сквозь сон услышала скрип колёс, топот многих копыт, долгое, хриплое мычание. Оказалось, в пустую деревню втягивается длинный обоз. Все, кто в округе стремился попасть в Чернопенье на Купальскую ярмарку. По нижней дороге пробирались бы поодиночке, но по верхней не решились. Удалось сговориться и нанять конную охрану, которая сразу метнулась к подозрительной повозке. Угрюмый со сна Бенедикт скороговоркой завёл обычную жалобу про бедных шпильманов, придурковатую слепую дочь и покалеченного брата. Выслушали хмуро, но мирно. Тогда он набрался наглости и попросил позволения присоединиться к обозу. В этом ему было отказано. От проклятых скоморохов лучше держаться подальше. Того и гляди разбойников наведут.

Но Бенедикт не огорчился. Выждал, пока обоз утянется за ближайший лес, и тихонько поехал следом, прямо на козлах дожёвывая остатки вчерашней обильной трапезы. Охрана лихих людей разгонит. Сразу нападать на отставшую повозку, может, и поопасятся. Арлетта осталась на крыше. Здесь качало сильнее, но зато солнышко грело не по-вчерашнему. Она свернула платок, подсунула под голову и тихонько качалась в тёплых лучах. Вот несколько минут лёгкого холода – это облако протянулось, прошло над полями и лесами Высокого Полибавья, вот зашуршало, зашелестело, тепло разбилось на летучие пятна – это въехали в лес. Липовый, светлый, редкий. Хорошо. Можно дремать и ни о чём не печалиться.

Снизу послышалась возня. Бенедикт коротко переговорил с ночным братом, передал ему вожжи. Тот принял, малое время ехал молча, потом засвистел тихонько, протяжно. Арлетта плыла под этот свист на грани сна и яви, а потом ей приснилась песня.

Протяжная песня, качающаяся, как повозка.

Ах, телега ты моя, вдребезги разбитая,

Ты куда везёшь меня, всеми позабытая,

Мой коняга так устал, дальняя дорога… [2]

Во сне… честное слово, не просыпаясь, она соскользнула по верёвке, устроилась на краешке качающейся доски. Ночной брат подвинулся, давая ей место, и сразу же замолчал.

– А дальше? – против воли выдохнула Арлетта.

– Не могу, – смиренно, как некая невинная овечка, ответствовал ночной брат.

– Почему?

– За такие песни в Остзее в болоте топят, а во фряжских землях на костре жгут.

– Да эта вроде ничего, обыкновенная, – осторожно сказала Арлетта.

– Значит, обыкновенные можно? Дозволяете, прекрасная госпожа Арлетта?

Ну ясно, обиделся. «Прекрасная госпожа» нахохлилась. Просить она не будет. Не дождётся. Ещё чего не хватало.

Повозка качалась мягко, колёса вязли вдорожной пыли. Даже Фердинанд ступал бесшумно, как по облаку.

Туманно наше солнышко, туманно,

В тумане ничегошеньки не видно.

Кручинна наша девушка, кручинна,

Никто её кручинушки не знает,

Ни матушка, ни милые сестрицы[3].

Канатная плясунья плакала и сама не знала, почему плачет. Некрасиво шмыгала носом, стискивала кулачки и кончила тем, что уткнулась в плечо ночного брата.

– Ну что ты, – растерянно сказал он, – это же просто песня. Девки на супрядках поют.

– Ты колдун, – беспомощно всхлипнула Арлетта.

– Да брось, – ночной брат неловко обнял её, – какой колдун… вор я, обычный вор. Ну хошь, каторжную затянем.

– Нет! Не надо!

Не надо всё портить: тишину, печаль, песню, которая, как лёгкая дорожная пыль, ещё висела в воздухе. Парни такого не понимают. Им лишь бы горланить, да погромче, да чтоб чёрных слов побольше.

Ночной брат чмокнул губами, слегка понукая Фердинанда.

– Смотри.

Совсем близко, над самой головой, солнце качалось в ветвях одинокого дерева. А за деревом… за деревом было только небо с рядами лёгких облаков и дальняя даль, лесистые холмы за Либавой. Сама Либава рябила яркими чешуйками далеко внизу. Щётки кустов, поля камышей, высокие ветлы подступали к ней, но не могли скрыть широкую вольную воду. Песчаная дорога ползла над самым обрывом, отчаянно цеплялась за крутой склон. На склоне тихо шелестела высокая трава, лохматые колоски щекотали близкую синеву.

– Это ты видишь? – пискнула перепуганная Арлетта, которой казалось, что они сейчас упадут в облака, возьмут и уедут по облачной дороге.

– Правда, красиво?

– Это на самом деле?

– Да.

– Голова кружится.

– С непривычки. Пройдёт.

– Мы падаем!

– Куда?

– В небо!

– Опять воркуете? – донеслось из повозки. – Лапы уберьи, бесстыжая морда. Она ребьёнок, а ты…

Арлетта сейчас же отстранилась, села чинно, расправила юбку. Чудная картинка погасла, стоило шевельнуться.

– О… не успела…

– Чего? – прошептал ночной брат.

– На Фердинанда посмотреть не успела. Я его помню. Только плохо.

– Посмотришь ещё.

Бенедикт, которому не понравилось, как они шушукаются, рявкнул, что пора делать привал. Но Арлетта его ворчание почти не слушала.

Глава 13

Ярмарка в Чернопенье собралась большая. Здесь были все, кто на Купалу хотел бы добраться до Студенца или Верховца, но не доехал из-за погоды. Хлопот выпало немало. Бенедикт, которого из-за раны перекосило на один бок, нижним работать не мог, так что о перше, к радости Арлетты, речи не было. Петь ночной брат отказывался наотрез, а Бенедикт даже не спорил. Понимал, что он прав. Платить за то, чтобы просто поглазеть, как Арлетта ломается на вытоптанной ярмарочной травке, охотников найдётся немного. Оставался канат. К счастью, на ярмарочной площади, она же деревенский выгон, нашлись две высокие липы. Расстояние между ними было чуть меньше обычного. Арлетта тщательно его вымеряла, насчитала двадцать пять шагов и решила, что всё обойдётся. Пока она слонялась вдоль разложенного на земле каната, Бенедикт нашёл ловких парней, согласившихся растянуть его между деревьями. Лезть туда сам он тоже не мог. Но крепёж на земле проверил и натяжение отрегулировал лично. Старая лебёдка поскрипывала, но держалась. Арлетта очень боялась, что она сломается, но пока обходилось.

– Ловить тебя не буду. Прыгнешь на двадцатом шаге. Схватишься за лестницу.

– А если… – начал было ночной брат, но Арлетта отмахнулась и пошла одеваться. Так работать она не любила, но умела. Не первый раз. Бенедикт пытался было бить в бубен, но при попытке поднять руку в раненый бок так стреляло, что и бубен пришлось отдать ночному брату.

Ничего, приладились. Ночной брат устроился под деревом. Бубен стучал, арфа выдавала нечто залихватское, Фиделио скакал на задних лапах и ходил со шляпой. Арлетта вздохнула и начала считать. Публика, как положено, охала и ахала. Народу, по звукам, собралось много. Солнышко пригревало, сухой канат пружинил под ногами. Немного мешали ветки, но она ощупала их заранее, кое-что обломала. Остальные, что могли помешать, запомнила. Глиссе – пируэт – батман направо – батман налево. Шёлковые крылья распахнулись с лёгким шорохом. Полёт. Протянутые вперёд руки ухватились за верёвочную ступеньку, соскользнули, но крепко вцепились в следующую. Лестницу качнуло, костяшки пальцев больно ударились о сырую кору.

«Не рассчитала, – подумала Арлетта. – Не на двадцатом шаге надо было прыгать, а на пятнадцатом».

Спустившись и раздавая направо и налево поклоны и воздушные поцелуи, она обнаружила, что ночной брат стоит, шатается на скрипучих костылях.

– Дура! Что ж ты делаешь?!

– Работаю, – удивилась Арлетта, – а что, некрасиво? Не шарман?

– Гран шарман, пёсья кровь, – прошипел ночной брат. – Неужто вам так деньги нужны? Нельзя подождать, пока он поправится?

– Как подождать? – изумилась Арлетта. – Это ж Купальская ярмарка. Такое дело. Иной раз с доходов от Купальской ярмарки целый год живут.

– А иной раз шею ломают и помирают!

– Сам дурак, – горячо зашептала Арлетта, продолжая заученно улыбаться, – нам и так из Остерберга бежать пришлось. Кучу денег потеряли. Из Студенца уехали, в Верховец не доехали. Опять потеря. В городе работать доходнее. Так что деваться некуда. Надо выжать из этого Чернопенья всё, что можно.

– Верно говорьишь, петит клеве чайлд, умница моя, – вмешался Бенедикт, прихромавший поглядеть, в чём дело. Купальскую ярмарку упускать нельзя. Каждый час дорог. Allez, Арлетт.

Арлетта послушно двинулась к лестнице и снова уткнулась в костлявую грудь ночного брата.

– Неужто тебе её совсем не жаль?

– Ещё как жаль. Пуур инфант, единственный дочь. Allez, Арлетт! Публикум ждёт.

Арлетта проворно полезла наверх. Публика ждать не любит. Вон сколько конкурентов. Сверху хорошо были слышны вопли Пьера-простака, по-здешнему, Петрушки, гуделки и виолы бродячих музыкантов, чьё-то залихватское пение. Так что работала она до красных точек в глазах, до дрожи в коленках, пока Бенедикт не сказал: «Хватит». Он был доволен. Публика, судя по крикам и развесёлому свисту, – тоже. Бить в ладоши, как во фряжских землях, здесь не полагалось, но свистели и орали знатно.

Сколько им набросали, Арлетта не знала, Бенедикт никогда перед ней не отчитывался. Но, во всему видать, много, потому что суровый глава труппы расщедрился настолько, что повёл всех в трактир и заказал обильно. Конечно, Арлетта устала, так устала, что заснула за столом, как маленькая. Ночью Бенедикт снова куда-то отлучался, а что делал ночной брат – она не знала. Должно быть, спал. Что ещё делать, когда у тебя нога сломана и уже которую неделю не заживает? Не на танцы же идти? Хотя музыка звучала на площади почти до утра.

Утром её разбудил Бенедикт. Похоже, он вообще не ложился. Настроение у него отчего-то испортилось. Ворчал и бурчал, и поторапливал непутёвую девочку-неудачу. Наскоро умывшись и причесавшись, Арлетта вытащила жаровню и сварила нехитрый завтрак, непонятно за что горячо любимую местными вонючую гречу. Но члены её маленькой труппы ели, не отказывались. Ночной брат даже обрадовался. Вкусно, мол, страсть как соскучился.

Потом началась работа. Звенели бубенцы на браслетах, подпевали звучащей арфе. С шорохом раскрывались шёлковые крылья, несли Арлетту вниз. Бенедикт работать по-прежнему не мог, так что опять пришлось обходиться одной. Поначалу дело шло весело. Канат оставался в тени деревьев. Листья тихонько шуршали, отдавали утреннюю росу, делились ночной прохладой. После шестого танца солнце поднялось высоко, над ярмаркой раскинулся пыльный полдень самого долгого дня. Арлетта устала, попросилась недолго отдохнуть. Бенедикт поворчал, но позволил. Даже пожалел, принёс напиться-умыться. Канатная плясунья расцвела. Вот как любит. Заботится.

Седьмой танец дался не так-то легко. Но она знала всякие хитрости. Можно ведь и не спешить, танцевать медленно, выгибаться красиво и томно. Ночной брат всё понял, заиграл что-то плавное, протяжное, как большая река Либава. Ну вот и всё. Раз-два-три-четыре – пятнадцать шагов, прыжок, полёт, руки тянутся к лестнице… Но лестницы на месте не оказалось. То ли ветром её отнесло, то ли прыгнула плохо. Тупая Арлетта! Девочка двадцать два несчастья. Она падала и знала, что дрожащие за спиной крылья ей не помогут. Как один человек, ахнула дождавшаяся своего часа публика. Что-то резко, отчаянно крикнул ночной брат. Что-то совсем глупое, что-то про щи, и тут Арлетта упала.

Упала и сейчас же вскочила на ноги. Удар получился упругим, точно о полотняную крышу повозки. Повезло. Уважаемая публика вопила и бесновалась. Девочка-неудача, не будь дура, сделала вид, что так и задумано, и принялась раздавать во все стороны комплименты, поклоны и воздушные поцелуи.

– Оу, – донёсся до неё негромкий голос Бенедикта, – господин музыкант, ты есть жив или как? Надо же, какой нежный! Подожди помирать, не порть представление.

Ночной брат ответил что-то, вяло и неразборчиво, но сердито. Значит, не помирает. Надо же, как испугался. Сразу видно, не шпильман. Вот Арлетта, природный шпильман, ещё два раза сплясала, и шарики на канате покидала, и прошлась с завязанными глазами туда-сюда, а он, слабак, даже играть не смог. Так, подстукивал на бубне.

Зато на следующее утро взбунтовался. Должно быть, благородная кровь взыграла.

– Сегодня она наверх не полезет!

– Почему это?! – возмутилась Арлетта.

– Совсем глюпый, да? – поинтересовался Бенедикт. – Ярмарка – последний день. Публика подгулял, пьяный, денег не жалеть. Да ещё о вчерашнем падении слух пройти. Столько их набежит – деньги мотыгой наскребьём.

– Лопатой, – сказала Арлетта.

– Нагребём, – сказал ночной брат и добавил: – Не понимаю. Это ведь твоя дочь.

– И не поймёшь, – отрезал Бенедикт, – ты в рубашка родился, с серебрьяный ложка во рту. А нам каждый грош дорог.

– Да ведь вчера, навскидку, десять золотых заработали. Фиделио шапку таскать не успевал. Стадо коров купить можно.

– О-у! Чужие деньги считать дьело нехитрое.

– Хорошо. Пусть она просто пляшет, а я буду петь.

– А как же, – забеспокоилась Арлетта, – тебя ж узнают.

– Всё равно не доходно, – пробурчал Бенедикт, – тут на каждом углу пляшут.

– Посмотрим, – сквозь зубы процедил ночной брат, – посчитаем.

– Танцуешь свою смертельную баллату.

– Прямо сразу смертельную? – хмыкнула канатная плясунья, совершенно не верившая в эту затею.

– Ну, какую хочешь. А я подыграю.

– О, ты иберийские баллата знаешь?

– Придумаем что-нибудь.

Арлетта тряхнула головой, прислушалась к тихому барабанному перестуку и, не особо стараясь, принялась нанизывать связки баллата-спата. Разящий насмерть танец-меч. Драться она таким способом не смогла бы, а сплясать – пожалуйста. Почему бы нет. Публики было не очень много, как они смотрят и о чём думают, Арлетта не знала. Знала только, что всё равно придётся лезть на канат. Прав Бенедикт, здесь на каждом углу так пляшут.

И тут проклятый колдун подал голос:

Ты солнце в выси мне застишь,

Все звёзды в твоей горсти!

Ах, если бы – двери настежь! –

Как ветер к тебе войти![4]

Его голос был солнцем, ветром и жизнью. Арлетта скользила в нём, как рыбка в холодной воде, кружила, как чёрная ласточка, парила, как серая речная чайка.

Когда она, запыхавшаяся, с отчаянно колотящимся сердцем, очнулась и встала обеими ногами на землю, было тихо. Купальская ярмарка молчала, будто вымерла.

– Где ты? – пискнула Арлетта в полной уверенности, что её безнадёжно заколдовали.

Запястье стиснула шершавая рука ночного брата, потянула, вернула в настоящий мир. Мир загомонил ярмарочными голосами, но как-то неуверенно, глухо.

– Давай, Фиделио, – сказал ночной брат.

– И что теперь? – робко спросила Арлетта. – Им понравилось?

– Посмотрим. Посчитаем.

Считать пришлось долго. Бенедикт только крякал, а потом, вопреки обыкновению, назвал сумму вслух.

– Что? – не поверила Арлетта.

– Хорошо пляшешь, – усмехнулся ночной брат.

– Ты их всех заколдовал, да?

– А теперь ещё раз, – сказал Бенедикт.

– Нет.

– Ты не есть шпильман. Не понимаешь. Такой успех – это… это… се гран манифик.

– Неужели тебе мало?

Бенедикт явно растерялся. Сказать, что мало, у него не поворачивался язык. Но Арлетта его понимала. Успех есть успех. Надо пользоваться.

– Давай ещё раз, – сказала она, хотя ноги подкашивались и сердце до сих пор стучало где-то в горле. Она слышала, что публика не расходится. Переговариваются, топчутся на месте, чего-то ждут.

– Нет, – тусклым, потухшим голосом повторил ночной брат.

– Контракт. Немедленно. Мы есть труппа. Труппа Астлей.

Бенедикт мыслил мудро, как всегда. Будь у ночного брата законный контракт, он бы не капризничал, пел, сколько велит старший.

– Нет. Не теперь.

Где-то далеко, на другом конце ярмарки протяжно замычала корова. Завопил разносчик, предлагавший всем «квасу холодного», засвистела дудка у Петрушкиной ширмы. Привычный шум потихоньку возвращался.

На контракт ночной брат так и не согласился, но обещал подумать. Зато всё-таки уговорил Бенедикта закончить работу. Так Арлетте впервые в жизни удалось погулять по ярмарке. Просто погулять, как обычной девице. Правда, спутник был хромой, рыжий и в бородавках, но, во-первых, Арлетта этого не видела, а во-вторых, вёл он себя как самый настоящий кавалер.

Купил ей букетик на платье и сладких орешков в коробочке с бантиком. Галантно прокатил на карусели, спросив прежде, куда ей хочется, на коня или в золотую карету. Конечно, Арлетта пожелала кататься в карете. Когда ещё представится такой случай.

Карета, должно быть, и вправду была если не золотая, то позолоченная, на ощупь вся в заковыристых завитушках. Сиденья, хоть и твёрдые, деревянные, качались мягко, а высаживая из кареты, ночной брат подал ей руку, ну прямо как принцессе.

Сводил послушать Петрушкино представление и рассказывал тихонько, как ловко скачут куклы-актёры. Арлетте показалось, что представление глупое, но народ почему-то смеялся. Покидал деревянные кольца и выиграл для Арлетты награду – стеклянные бусы.

Очень прекрасный получился день. Арлетта даже ужинать не пошла, чтоб его не портить. В трактире шум, в трактире гам, конец ярмарки, все пьяные, пахнет кислым пивом и чесноком. Вместо этого она забралась на крышу повозки и разложила свои сокровища: упоительно гладкие прохладные бусы, немножко липкую коробочку из-под орешков и букетик. Букетик подвял, но всё ещё пах фиалковой лесной прохладой. От лип тонко и нежно тянуло мёдом и зеленью. Зацвели сегодня. В густых шелестящих кронах ещё бродила утренняя песня. Арлетта слушала её, тихонько водила букетиком по лицу. Может, это и есть счастье, то самое, что предвещала птица-молния. Маленькое счастье для канатной плясуньи.

– Эй, канатная плясунья, чего сидишь, на свет не глядишь.

– Что-то поздно бродишь, тётенька. Торг давно кончился.

– Да вот, вижу – хорошая девушка, сидит-печалится. Отчего плясать не идёшь?

– Не хочу. Наплясалась уже.

– Тоже верно. Кому веселье, а нам работа. Давай-ка я тебе погадаю. За грошик. За так нельзя, а то не сбудется.

Арлетта прислушалась. Тётка-гадалка была одна. Ничего, кроме шороха юбок, не слышно. Мужчинами, то есть потом, чесноком и пивом, не пахло. Опять же она своя, из того бродячего народа, что кочует от ярмарки к ярмарке.

– Ты бы спустилась, – предложила гадалка, – а то у меня уже шея болит.

– Можно, – решила Арлетта, – эй, Фиделио.

– Гав?

Из-под повозки выполз Фиделио и уставился на чужую тётку одним сонным глазом. Арлетта надела бусы, чтоб не потерялись, спрыгнула с крыши и стала рядом с ворчащим псом.

– Хорошая собачка, – льстиво заметила гадалка.

– Не бойся, – заверила Арлетта, – он не кусается. – Помедлила и добавила: – Пока я́ не скажу. Как гадать будем?

– Как следует, – зачастила гадалка, – по руке.

Арлетта протянула руку, как положено, левую, от сердца. Гадалка приняла её, повертела, повздыхала.

– Темно здесь. Не видно уже ничего. Пойдём в шатёр, я тебе всю правду скажу. Что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится.

Канатную плясунью цепко ухватили под локоток, потянули куда-то. Она взяла за ухо Фиделио и послушалась, пошла. Ей было немного совестно. Вот, тётка вечером ходит, клиентов ищет, значит, не заработала ничего. Из-за труппы Астлей не заработала. Всю публику они с ночным братом, должно быть, на себя отвлекли. Пусть хоть лишний грошик получит. Шатёр, она знала, совсем рядом. Днём то и дело доносился таинственный перезвон повешенных над входом медных пластинок на тонких верёвочках. Оказалось – сто пятьдесят шагов.

– Собачку снаружи оставь, – сказала гадалка.

– Он не останется. А останется – всех вокруг перекусает.

По лицу мазнуло грубое полотнище, прикрывавшее вход. В шатре было душно и пахло, как положено: горящими свечами и ароматной курительной смолкой. Был ещё какой-то слабый, немного неуместный запах. Неуместный, но чистый, приятный.

Гадалка снова взяла её руку, долго рассматривала, водила шершавым пальцем по раскрытой ладони, Арлетта ёжилась от щекотки, терпела, но, наконец, не выдержала.

– Ну, чего там? Хочу жениха красивого и, ясное дело, богатство немереное.

Гадалка замялась, закряхтела:

– Ох, девушка, жениха что-то не видать. Тут другое. Не знаю уж, как и сказать. Беда стоит у порога. Враг у тебя в доме, лютый враг.

Канатная плясунья хихикнула.

– Да ладно! Это ты деревенских клуш так пугай. У меня и дома-то никакого нет.

Но гадалка осталась серьёзной.

– Не в доме, так, значит, в семье. Рядом он, погубитель твой. Всегда рядом. Ты тех, с кем ездишь, хорошо знаешь?

Арлетта развеселилась окончательно.

– Ну, вот Фиделио я со щенят знаю. Фердинанда, коня нашего, тоже жеребёнком помню. Бенедикт – мой отец.

– А этот хромой молодец?

– А это…

«Прибился один, на дороге нашли», – хотела сказать девочка-неудача, и тут до неё дошло. Будто холодной водой облили. М-да. Как есть дура набитая.

– Это Альф, – твёрдо заявила она, – отцу брат, мне дядя. И он, это, не молодой вовсе. Просто выглядит так. Грим, причёска. Молодые публике больше нравятся.

– А нога у него отчего поранена?

– Не поранена, а поломана. Наша работа такая. С каната упал. Ну, тётенька, вот тебе грошик. Если про жениха ничего не скажешь, то я спать пойду. Устала нынче.

– Ой ли, – протянула гадалка, не выпуская её руки, – дядя ли?

– Ну. А кто? – Арлетта собралась с силами и принялась разыгрывать дурочку. – Я ж это, у него на руках выросла.

– Да ты ж слепенькая. Откуда тебе знать, кто рядом с тобой, дядя Альф или ещё кто?

– Как это?! – искренне удивилась Арлетта. – А по запаху? Голос ещё можно подделать, а запах у каждого свой.

– Всякое бывает, – замогильным голосом сказала гадалка, – про двоедушников слыхала?

– Чего?

– Того! Днём человек как человек, а ночью его вторая душа бродит, крови хочет, поживу себе ищет.

– Да ну тебя, тётенька. Я же шпильман. Всякие виды видала. В запрошлом году на Вествилдской ярмарке сама Бледную даму изображала.

– К несчастью, я ищу не театрального призрака.

Вот от кого пахло духами и мылом. Мужчина. Чужой. Из господ. Арлетта вырвала у гадалки руку, вцепилась в лохматую башку Фиделио. Ах, лукавая бабка. Заманила глупую плясунью.

– Что ты знаешь о двоедушниках и подселенцах? – мягко осведомился неизвестный.

– Ничего, господин, – канатная плясунья сделала маленький книксен и толкнула коленкой Фиделио. Мол, уходим отсюда, пока не поздно.

– Мы честный шпильман, ничего такого не знаем, налоги у нас заплачены и бумаги в порядке.

– Бумаги ваши мне без надобности. Видишь ли, милая, я экзорсист.

– Чего? – выпалила Арлетта. Вот теперь она испугалась. До остолбенения. Как жгли в Херцбурге того колдуна, она, ясное дело, не видела, но запах запомнила. То-то выговор у мужика. Прямо будто в Остзее очутилась. С остзейскими экзорсистами лучше дел не иметь. Никаких. Скажешь что-нибудь не так, ступишь неправильно, вздохнёшь не ко времени, и всё, потом до самой смерти будешь доказывать, что ты человек, а не ведьма, не мертвяк, не оборотень какой-нибудь. Скорой смерти. Скорой и ужасной.

– А как это экс… экз…? – спросила она и старательно захлопала ресницами. Дурочка я, дурочка сущеглупая, и взять с меня нечего.

– Охотник на злых духов, – разъяснил собеседник.

– Мы тут ни при чём, – быстро сказала Арлетта, – мы просто поём и пляшем, делаем разный трюк, а духов у нас никаких нету, ни злых, ни добрых. Я пойду, да?

– Да-да, – миролюбиво отозвался незнакомец, – видимо, я обознался. Кстати, какого цвета глаза у твоего… хм… дяди?

– А я не знаю, господин, я ведь почти с рождения слепая. Как кто выглядит, кто на кого похож – ничего этого не понимаю.

– Вот говоришь – не знаю, – вмешалась гадалка, – а ваш Альф, может, давно уж не Альф, а оборотень-двоедушник, и глаз у него жёлтый, совиный, а зрачок как у змеи.

А ведь верно. Своё лицо ей ночной брат так и не показал. Но Бенедикт… Он-то зрячий. Он бы сразу заметил неладное.

– Я видел ваше представление, – безмятежно продолжал свои речи незнакомец. – Какое счастье, что недуг не мешает тебе танцевать. Даже на канате.

Пахнуло жаром. Видимо, к лицу поднесли что-то горящее.

– Не врёт, – озадаченно пробормотала гадалка, – правда, слепая.

– Конечно, не вру, – по-настоящему обиделась Арлетта, – талант у меня такой. Колдовства в этом нету. Я с малых лет на канате плясать училась.

– Что ж. Весьма любопытный талант. А у дядюшки Альфа, видимо, талант к музыке и пению.

– А ещё он горящими факелами умеет жонглировать, – честным голоском наивного дитяти пропела Арлетта, – и на канате тоже, и на перше. Настоящий шпильман, природный.

– А лечить не умеет?

– Лечи-ить? Лечить у нас Бенедикт умеет. Лошадей хорошо лечит. Ну ещё вывихи там всякие, переломы.

– Так-с, – задумчиво протянул незнакомец, – а вдруг ты заблуждаешься? Если бы ты, как я, часто сталкивалась с могущественным злом, ты была бы осторожней. Тот, кого я ищу, может прятаться и в чужом теле. Но узнать его можно, ибо он способен легко управлять людьми. Внушать им любовь, или уважение, или страх.

Внушать… Песни эти… Толпу на ярмарке заворожил. Разбойникам на речном берегу глаза отвёл. У Волчих Вод шайку целую раскидал. Пусть и подростки, так ведь и он калека на костылях. Да подростки, бывает, и пострашней взрослых дерутся.

– Ну я не знаю… – прошептала Арлетта, совсем растерявшись. Ещё неизвестно, кто опасней. Приезжий экзорсист или этот вот… двоедушник. Она же чувствовала, что дело нечисто. Выходит, так оно и есть. Вот в чём его преступление. И брать живым поэтому велено. Сжечь хотят.

– Я вам помогу, – торжественно заявил экзорсист. – В конце концов это мой долг. Приведи его завтра сюда.

– Как это приведи… Лучше вы сами, господин.

– К нему не так просто подойти. Он почует меня. Почует и узнает. И он очень, очень силён.

– Сильнее вас?

– Может быть. Вот, возьми. Знаешь, что это такое?

В руку лёг тяжёлый холодный кругляш. Амулет против злых духов? Нет. Монета. Арлетта быстро прикусила ребристый край. Золото. Обвела пальцем выпуклый рисунок. Остзейский гульден.

– Вижу, знаешь, – усмехнулся господин, – скажи ему, что хочешь к гадалке, попроси проводить. Он же охотно ходит с тобой, я видел. Я хочу посмотреть на него вблизи. Заглянуть в глаза.

– И что будет?

– Если это просто шпильман по имени Альф, я дам тебе ещё гульден. За труды.

– Да ладно. За нашего Альфа никто и полкопейки не даст.

– За Альфа, конечно, не даст. А вот если это тот, кого я ищу, получишь четыреста гульденов.

– Что? – ахнула Арлетта.

– Четыреста гульденов, – терпеливо повторил незнакомец, – такова королевская награда за голову колдуна. Мне деньги не нужны. Я борюсь с нечистью бескорыстно. Так что по справедливости эти деньги будут твои. Только за то, что ты приведёшь его сюда.

– Ага, – кивнула Арлетта, сжимая монету. – Вообще-то, если Альфу сказать, что можно просто так золотой заработать, он и без меня бегом прибежит.

– Но тогда золотой достанется ему, – резонно заметил экзорсист, – делай, как я велю.

– Ладно. А теперь можно я пойду?

– Иди, дитя моё, иди.

– Фиделио, домой.

Арлетта пошла медленно, крепко вцепившись в собачий загривок, всё ещё не веря, что её выпустят. Но выпустили, никто не тронул. Удалось спокойно выйти на вольный воздух, в прелестно пахнущий липами вечер.

Примерно на полпути к повозке Фиделио вдруг зарычал, залаял басом. Послышался упругий удар, будто спрыгнули с небольшой высоты. Пёс рванулся вперёд и вырвался. Арлетта ахнула, едва не упала и не успела опомниться, как мимо, тяжело топая, промчался кто-то. Яростный лай заглушил все вечерние звуки. Плясунья изловчилась и всё-таки не промахнулась, вновь ухватила несущийся мимо яростный сгусток косматой шерсти, правда, на это раз за хвост. Протащив хозяйку по земле, Фиделио, наконец, унялся и заскулил, пытаясь объясниться. Но без его объяснений всё было ясно.

– В повозку влезли, да?

Фиделио снова зарычал.

В повозке всё было на своих местах. Оставив Фиделио на страже, Арлетта сейчас же нырнула за переднее колесо, ощупала тайник, драгоценную казну, которая сегодня пополнилась очень и очень солидно. Внутрь не полезла. Все запоры и тайные метки Бенедикта оказались на месте. На месте была и мелочь в мешочке, отложенная Бенедиктом на текущие расходы, и все прочие вещи.

– Ага, – сказала Арлетта, села на сундук и задумалась. – А ведь это не вор, слышь, Фиделио, не вор, а совсем даже наоборот. Обложили ночного брата. Улики ищут.

«Четыреста гульденов. За десять дней вдвое награду увеличили. С ума сойти. Ведь если к тем деньгам, что мы уже собрали, добавить эти четыреста, и на дом хватит, и на господскую карету, и на мебель останется. И ездить больше не придётся. Никуда. Никогда. Никаких тряских дорог, никакой грязи, никаких разбойников. Не придётся больше терпеть и мучиться. Конечно, шпильман вору первый друг, да только есть и иная мудрость. Своя рубашка ближе к телу. И всего-то надо – выдать опасного колдуна-двоедушника. Можно сказать, доброе дело сделать».

Шею холодило что-то. Нитка стеклянных бус. Арлетта осторожно сняла их, положила рядом, покатала по сундуку. Что-то холодно стало. Зябко.

В своём доме непременно надо такой порядок завести, чтоб всегда тепло было. Угля и дров чтобы вволю. Одежды накупить мягкой, свободной, и башмаки новые, обязательно на заказ, точно по ноге, чтоб нигде не давило, не тёрло. А по дому можно босиком ходить, постелить повсюду ковры, пушистые, тёплые, чтобы нога тонула. И занавески длинные, плотные, от пола до потолка, чтоб без сквозняков. А снаружи ставни устроить, чтоб уж наверняка никакого беспокойства. Ни от кого.

Раздался знакомый скрип костылей. Фиделио тявкнул и заколотил хвостом по полу.

– Арлетта? Спишь?

– Сплю, – отозвалась Арлетта и, как могла, бесшумно шмыгнула за занавеску. Ночной брат, он же колдун-двоедушник, завозился, влез в повозку, растянулся на полу. Звякнули стеклянные кругляшки.

– Что, бусы разонравились?

– Нет, – шепнула Арлетта.

– А чего? Обидел кто?

– Нет. Спать хочу.

– А… Ага… Та-ак.

– Что?

– Ничего. Спи, бабочка. Летние ночи коротки.

– Завтра утром к гадалке меня проводишь? Говорят, хорошая гадалка, правильная.

– Провожу. Почему бы нет.

Голос у него какой-то… Только что дразнился, насмешничал и вдруг… будто горькой полыни наелся.

Фиделио влез на постель, завозился, устраиваясь, лизнул хозяйку в щеку. Мол, спать давай, нечего тут. Но глупая хозяйка сидела на полу, привалившись спиной к койке, и упорно смотрела в темноту.

– Какие у тебя глаза?

Честное слово, не хотела она с ним говорить. Само сказалось.

– Какая разница? – устало удивился ночной брат. – Ну, голубые.

Тихий равнодушный ответ из дальних далей, заросших сухой полынью. Сказал и замолк. Даже дыхания не слышно. Молчит и молчит. Только Фиделио пыхтит над ухом.

– Кто ты? – ляпнула Арлетта.

– Ночной брат. А ещё оборотень, колдун, упырь и мертвец ходячий.

А про двоедушника ничего не сказал. Не слушай его. Не говори с ним. Заморочит, заколдует, помешает правильно думать. «Сам себе не поможешь, – говаривал Бенедикт, – никто тебе не поможет. Сам себя не любишь, никто тебя не полюбит». Настоящая удача выпадает раз в жизни. Надо хватать её, хватать за хвост, как Фиделио, пока не поздно. И тогда всё сбудется: дом, экипаж, хорошей еды вволю. Чего ещё человеку надо?

– Почему тебя ловят? Что ты сделал?

Вот длинный язык. Что ж тебе неймётся, канатная плясунья? Ведь решила уже. Правильно решила.

Ночной брат шевельнулся, помолчал, но всё же ответил:

– Спроси лучше, чего я не сделал.

– Чего ты не сделал?

– Не остался. Сбежал. Себя пожалел. Теперь и хотел бы вернуться, да нельзя.

– Почему?

– Будут пытать, а потом убьют.

– Почему убьют?

– Не знаю. Обещали наградить и отпустить.

– А на самом деле?

– Наградили. Отпустили. А потом засаду устроили.

Полынная горечь, степная жестокая жажда, безжалостно раздирающая сухой рот.

Хлопнуло полотно крыши. Зашелестела липа. Зазвенели медные пластинки над палаткой гадалки. Должно быть, перед ранним июньским восходом поднимался утренний ветер.

– Спишь? – шёпотом спросила Арлетта и услышала в ответ:

– Сплю.

– А ты… – начала было она и запнулась. Ну давай же, дуралей, колдуй, ворожи. Делай что-нибудь, чтоб я передумала. – Спой мне, – вырвалось у неё, – спой что-нибудь такое, за что в болотах топят и на костре жгут.

А он взял и ничего не ответил. Молчит, как пень. И ведь слышно, что не спит. Дышит неровно. Но молчит. Значит, так ему и надо. Потерпеть до завтра, завтра прямо с утра к гадалке, и дело с концом. Много денег и новая жизнь. Новая, счастливая, в которой можно сидеть за одним столом с важными господами, а плясать на балу – только для удовольствия. А лучше совсем не плясать.

– Гут нахт. Шла-афен. Спа-ать.

Повозка качнулась, принимая Бенедикта, трезвого, но сонного и ворчливого.

«Пёсья кровь!» – подумала Арлетта и бросилась, как в слепой прыжок без плаща и страховки.

– Некогда спать! Запрягать надо.

«Ой! Куда ж это меня несёт?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!!»

– Чё, сей минут? А дньём нельзя-а-а?

– Сейчас! – Арлетта налетела на вялого Бенедикта, зашептала торопливо, на ходу соображая, как убедить его быстро и надёжно, – вечером к нам влезли, обшарили тут всё.

Бенедикт тут же проснулся и задал самый важный вопрос:

– Деньги?

– Не нашли. Поехали, пока чего похуже не случилось.

– Верно. Апсольман. Петит клеве гёл. Уи, я пошёл за лошадь.

А ночной брат всё молчал. Ничего не сказал, ни за, ни против. Но упряжь разобрал живо и запрягать помог.

Городской стены с воротами в Чернопенье не было. Так что развернулись по сырому лугу, мягко покачиваясь, выбрались на дорогу. Покатили потихоньку. Фердинанд хорошо отдохнул, шёл бодро. Фиделио высунул морду, с удовольствием принюхивался к свежим дорожным запахам. Арлетта взобралась на постель, пнула его, чтоб потеснился, уткнулась лицом в собачью шерсть и заплакала. Представила все будущие лиги, мили и вёрсты, все часы и дни бесконечной работы. Лизнула старую мозоль от шеста и заплакала ещё пуще. Так бы и плакала до самого Верховца, если б не бешеный, настигающий стук копыт.

Глава 14

– Стойте! Тпру! Стоять!

«Ну вот, – шмыгнув носом, подумала Арлетта, – сделала глупость – получай. Теперь не только награду не дадут, но ещё и в сообщники запишут».

Слабая надежда, что, может, это простые разбойники, быстро увяла. Всадники, плотным кольцом окружившие повозку, бренчали и звякали, как воз с медной посудой. Кирасы, наколенники, солдатские шпоры и куча всякого оружия. Стражники или солдаты. Много. Больше десятка. Гораздо больше. Неужто целую армию за ночным братом послали? Ну да, так и есть.

– Вы фигляры, что в Чернопенье представляли?

– Уи, – выдохнул Бенедикт, и Арлетта поняла, что он сильно напуган.

– Там многие представляли, – нахально, с растяжечкой, сказал ночной брат. Этот будет драться. Драться, пока не убьют.

«Ни за что не вылезу, – упрямо подумала канатная плясунья, – буду сидеть тут, и пусть они там хоть все друг друга поубивают».

– Эти? – спросил некий солидный, весьма уверенный голос.

– Вроде эти, – подобострастно доложил другой голос, менее солидный.

– С ними ещё девка была, – добавил третий.

«Надо бы спрятаться», – встрепенулась Арлетта. Но тут Фиделио, смекнувший, наконец, что любимой хозяйке грозит опасность, высунул лохматую башку из-под полотнища задней стенки и выдал своё коронное «р-р-р-гав!». Увиденное снаружи псу не понравилось, и он залаял, как в бочку заколотил, часто и громко.

– Сидеть! – вскрикнула канатная плясунья, но поздно.

Раздался треск рвущейся ткани, пахнуло ветром и пылью, и её выдернули из повозки, с маху усадили в чужое седло. Арлетта завизжала как можно противней и попыталась заехать нахалу локтем по кадыку. Промахнулась, но попала по носу. Крепко попала. Руки, державшие её, разжались. Зато челюсти выскочившего из повозки Фиделио, должно быть, сомкнулись на чём-то живом и чувствительном. Не то на коне, не то на человеке. Хотя кони таких слов не употребляют.

Соскользнув с лошади, Арлетта приземлилась на все четыре. Всё вокруг содрогалось от ударов копыт. Понимая, что сейчас её неминуемо растопчут, она наудачу метнулась вперёд и, вот повезло, наткнулась на колесо повозки. Недолго думая, нырнула прямо под облепленное свежей грязью днище, и живо пробралась вперёд, к козлам. К Бенедикту и к нему, к этому… из-за которого все неприятности. Этот и втащил её наверх, запихнул в повозку.

Фиделио разорялся, не переставая. Должно быть, вознамерился перекусать весь отряд.

– Ко мне! – крикнула Арлетта, опасаясь, что его затопчут или зарубят. Но вредный пёс, ясное дело, не послушался.

– О, вот и девка! – обрадовался кто-то.

– Что-то она неказистая какая-то, – хмыкнули совсем рядом.

Запахло потом и кожей, словно кто-то перегнулся с седла, стараясь разглядеть девицу поближе.

– Не пугайт её, – привычно затянул Бенедикт, – она есть ребьёнок ещё. Сущеглупая, ничего не понимает.

– Уберите собаку, – рявкнул начальственный голос.

– Место! – негромко сказал ночной брат.

И стало тихо. Фиделио, предатель, мгновенно унялся, забился под брюхо невозмутимого Фердинанда, жалобно заскулил. Как же, обидели бедную собачку. Опять помешали веселиться.

– Поедете с нами.

– За что, господин? – попытался сопротивляться Бенедикт, ничего не знавший об экзорсисте. – Мы честный шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк…

– Поговори у меня ещё!

Хрясь! Взвыл Фиделио. Обиженно и недоуменно заржал Фердинанд, которому ни с того ни с сего досталось плёткой.

– Пшёл!

И зажатая со всех сторон вооружёнными всадниками повозка покатила вперёд. Трясло так, будто они едут вообще без дороги, прямо по чистому полю. Арлетта забилась за спину Бенедикта, крепко держала его за пояс. Туда же забрался Фиделио, с которым очень хотел поквитаться покусанный и вдобавок побитый Арлеттой всадник.

– Не тронь, – вежливо посоветовал ночной брат, – собачка учёная, дорогая. Полжизни расплачиваться будешь.

И покусанный отчего-то заткнулся. Ни воплей, ни ругани, как отрезало.

Дальше ехали с лязгом, шумом и грохотом. Арлетта с детства ненавидела этот звук. Грозный топот множества лошадей, от которого дрожит земля и, кажется, гудит сам воздух. После такого как раз и начинались пожары, торопливое ночное бегство, голод и мор.

В общем, весело ехали. Перебрасывались шутками, радостно гоготали. Впереди кто-то всё норовил затянуть песню. Шутки и песни были до того вольные, что Арлетта снова с надеждой подумала о разбойниках. Но старшего они слушались, как солдаты. И команды он бросал, точно в армии. Резко, коротко, зная, что подчинятся. Каждый приказ непременно повторяли по всей колонне.

Вот пронеслось: «Стой! Сомкнись! В колонну по два!»

– Что? – шёпотом спросила Арлетта.

– Плохо, – буркнул Бенедикт. – Мост. Замок. Я думай, мы есть арестант.

– Похоже на то, – протянул ночной брат, – это Хольмберг. Все Хольмы погибли, новый король отдал его барону Хемницу. Штандарт над воротами, значит, барон здесь.

– Merde!

– Погоди причитать. Может, ещё выкрутимся.

Арлетта точно знала: ни за что не выкрутятся. Но помалкивала. Теперь уже никакими разговорами не поможешь.

Раздался гулкий стук копыт по сухому дереву. Фердинанд потянулся вместе со всеми. Колёса повозки загрохотали по доскам моста. Лязгнула сзади опущенная решётка. Грохнули, закрываясь, ворота. Всадники спешивались, уводили коней. Грохот метался по двору, отражаясь от стен.

– Налево! Налево заворачивай! – завопили над самым ухом. Повозка затряслась по брусчатке. Хорошей, ровной, без выбоин.

– Стой!

Но умный Фердинанд уже и сам остановился. Пахло конюшней. Шум и грохот остались сзади. Зато отчётливо слышался душераздирающий визг. «Свиней режут, – подумала Арлетта, – или пытают кого?»

– Оу, бон суар, шевалье Бенедикт.

– Бон суар, – не слишком приветливо отозвался Бенедикт, – вижу, тебя ещё не сожгли.

Фряжский у него был такой же корявый, как и все прочие наречия.

Зато Арлетта оживилась, рискнула высунуться из-за плеча Бенедикта, радостно залепетала, тоже по-фряжски:

– Бон суар, дядюшка Макс. А что вы тут делаете?

– Полагаю, то же, что и вы, – с достоинством ответствовал Магистр Максимилиан, Великий Маг, маэстро иллюзий и престидижитаций. Что всё это значит, Арлетта не знала, но звучало красиво. Публике нравилось.

– Вы же на свадьбу прибыли?

– На свадьбу? – тупенько переспросил Бенедикт.

– А ты полагал, здесь похороны? Сиятельная госпожа Катаржина, дочь князя Светинского, выходит за наследника Хемница. А ты заставил говорить о себе. Певец у тебя какой-то необыкновенный, плясунья каких свет не видывал. Это я о тебе, сердечко моё. Не забыла ещё старого Макса? Помнишь, как мы вместе скитались?

– Как можно, дядюшка Макс! Вы же такой! Незабываемый!

– А отчего солдат так много? – задумчиво спросил ночной брат. На фряжском спросил, небрежно так, будто на родном.

– То высокая политика, – значительно протянул Макс. – На свадьбу все вассалы Хемница явились. А нынче сам Светинский прибыл с малым войском. Это он вас привёз? Должно быть, в качестве подарка, невесту порадовать.

– Зачем мы ему? – Бенедикт упорно не желал верить в лучшее.

– О, земная слава! Опасная вещь. Сам вас не видел, так люди порассказали. Много ли заработал в Чернопенье?

Бенедикт фыркнул, находя подобное любопытство неуместным и вообще бестактным.

– Ну, пойдём, пойдём, – рассмеялся Макс, – я тебе всё покажу. Куда коня поставить, где поесть раздобыть. Тут ещё Лотариус со своими флейтами и виолами. Какая же свадьба без музыкантов. Я с ними сговорился. За малую толику и тебе подыграют.

Свадьба. И никаких злобных экзорсистов. Арлетта почувствовала, как расслабляются плечи, исчезает из спины тонкий стержень боли. Выступить, стало быть, пригласили. Свадьба. Гостей развлекать надо. А с развлечениями в провинции ох как туго.

Магический Макс, магистр не пойми чего, всегда тараторил, как сорока. И как ему только удаётся казаться грозным волшебником? В детстве она частенько сиживала у него на коленях, таскала за пышную, не привязную, а самую настоящую бороду. Волосы у него были смешные, закрученные как пружинки, торчащие во все стороны. Если постараться, между бородой и волосами удавалось нащупать крепкий курносый нос. Впрочем, во время занятий магией на волосы нахлобучивался высокий колпак, а на натуральный нос лепился восковой, длинный и крючковатый.

Бенедикт, кряхтя, слез с козел и ушёл с Максом. Фиделио преданно увязался за ними в надежде где-нибудь что-нибудь урвать. Пахло тут, по его мнению, просто упоительно. Фердинанд намекающе фыркнул. Мол, распрягай, приехали. Арлетта устало всхлипнула. Кажется, пока обошлось. Хотя этот экзорсист может и сюда за ними последовать. А может и не последовать. Теперь по их следам целое войско прошло. Да и замок этот далеко от главной дороги.

Ох, и чему ты, дура, радуешься. Себе же хуже сделала. Как всегда.

Нежно запахло лесными травами. Шеи коснулись чужие руки, звякнули, ложась на место, холодные бусы.

– Вот, – сказал ночной брат, – а то потеряешь, снова плакать будешь.

Ишь, развеселился. Прямо расцвёл, как сорняк в огороде.

– Шпильманы не плачут, – строптиво отрезала Арлетта.

– Конечно, – согласился ночной брат и провёл пальцем по её замурзанной щеке.

Арлетта вывернулась.

– Ты! Не смей надо мной смеяться.

– Разве я смеюсь?

– Улыбаешься. Я точно знаю.

– Как же тут не улыбаться, когда ты на дворовую кошку похожа. Такая же замурзанная. Пошли к колодцу.

– Отстань!

– Пошли-пошли. В таком виде работать нельзя. Публика напугается.

Арлетта знала, что он прав. Грязь, собранная под телегой, свисала с волос сухими сосульками, стягивала кожу на лице и руках. Ладно. Дело прежде всего. Публику, тем паче знатную, пугать не следует.

Прихватив ведро, пошли к колодцу, как-то уворачиваясь от снующей во все стороны челяди, солдат и всадников. Одна Арлетта ни за что бы не справилась. Ночной брат обнял её за плечи, опёрся как на второй костыль, шёл тяжело, но при этом умудрялся никого не толкнуть и ни во что не врезаться.

– Отчего у тебя нога не заживает? – подозрительно спросила Арлетта, усмотревшая в таком способе передвижения просто желание пообжиматься.

– Не знаю. А ведь и верно… Три недели прошло. Пора бы уж костыли бросать. Только не выходит почему-то.

Это прозвучало так растерянно и печально, что Арлетта устыдилась.

– Потому что ты не шпильман, – нашла она понятное объяснение. – Бенедикт давно бы уже бегал.

– Ага. Жаль, что я не Бенедикт.

Плеск воды и скрип колодезного ворота доносились оттуда же, откуда тянуло до тошноты густыми запахами жареного мяса, острых соусов и солдатской похлёбки. Но ночной брат вдруг остановился. Прямо как охотничий пёс сделал стойку на шорох женской юбки.

– Ну, чего стал?! – не слишком любезно рявкнула хозяйка юбки.

– Простите, добрая госпожа, загляделся.

– Ишь, загляделся он. Глядел бы лучше, куда прёшь.

– Ещё раз прошу прощения, госпожа. Впрочем, скорее, это ваша вина. Нельзя быть столь прелестной.

– Гы! Рыжий нахал! Откуда ты такой выскочил?!

– О, из чужих краёв. Милосердная судьба привела меня сюда, чтобы я встретил вас.

– Гы!

И пошло, и понеслось. Голос бархатный, мягкий. Слова сплетает как хитрую паутину. Местная девица сначала билась в словесных сетях, но вскоре лишь тихо жужжала, как большая жирная муха. Арлетта, которой некуда было деться, слушала всё это, медленно наливаясь злостью. Хотела было пнуть не в меру любезного ночного брата, но, как всегда, промахнулась.

– Конечно, мы всего лишь жалкие фигляры, – продолжал разливаться он, – представление будет вечером.

– Ага. Нам позволили прийти поглядеть. Только я, верно, не пойду. У меня уже ноги гудят. Совсем с этой свадьбой все ума решились. Бегаем как бешеные мыши.

– Жаль. Представление занятное. Это вот племянница моя. На канате пляшет. Только, глупый ребёнок, так в дороге перемазалась, людям показаться стыдно.

– Хм, – сказала девица, видимо разглядывая Арлетту.

Арлетта сдерживалась из последних сил. Даже кулаки стиснула. Нельзя орать. И в рожу никому вцепляться нельзя. В любой сваре всегда шпильманы виноваты.

– Ладно, – решилась девица, – идём со мной. Сведу твою племянницу в прачечную. С утра стирали, так, может, тёплая вода ещё осталась.

– Премного благодарен. С детьми всегда столько хлопот. Ой!

На этот раз Арлетта ткнула большим пальцем под рёбра и не промахнулась. Болезненный вопль ночного брата местная девица поняла по-своему.

– Э… Ты от природы хромой – безногий или как?

– С каната сорвался. Лекаря говорят, со временем пройдёт.

– Бе-едненький.

Вот как он это делает? Ну как? Ведь как смерть страшный. Веснушки, лишай, бородавки… Всё, что Бенедикт щедрой рукой на него налепил. Да ещё и хромой. Да ещё и презренный шпильман, с которым не только говорить, рядом стоять зазорно. А она воркует как голубица. Колдун, упырь, двоедушник. Или девица попалась какая-нибудь совсем завалящая.

На этой утешительной мысли они добрели, наконец, до прачечной, насквозь пропахшей щёлоком и сырой мыльной грязью. Верховодила там горластая бабка, которая, к счастью, оказалась жалостливой. Ах, бедненькая, ах, слепенькая, ах, худенькая какая, в чём душа… А спина-то, спина, ну прямо доска стиральная, все рёбра наперечёт. Арлетта всё терпела, втянув голову в плечи. Воды бы ведро, да, может, обмылок какой. Хотя на её бестолковые кудри ведра мало. И тут случилась маленькая удача. Или колдун проклятый наворожил. Самого его живо выставили наружу, а Арлетту раздели и сунули в огромное каменное корыто, на дне которого ещё плескалась вода, не то чтобы горячая, но и не ледяная, как в колодце. В тёплой воде Арлетта не мылась с детства, со времён мамы Катерины.

Здешняя бабка подошла к делу отмывания «глупого ребёнка», как к стирке. При этом почему-то решила, что слепая девчонка до того беспомощна, что и помыться сама не может. С Арлетты живо содрали все слои новой и старой грязи, только что на стиральной доске не тёрли и щёлоком не поливали. Собравшиеся тётки всё причитали по поводу худобы, ссадин, натёртой поясницы, торчащих рёбер и синяков. Откуда взялись синяки, Арлетта не помнила. Мало ли что бывает в дороге. Но причитания, чужие руки, чужие взгляды – всё вытерпела ради дела. Наконец, вырвавшись из могучих рук прачек, обтёрлась нижней рубашкой, да её же и нацепила на себя. На теле высохнет. Слегка поморщилась от запаха, но другой рубахи у неё не было. Юбку и кофту тоже пришлось натянуть грязные. Нельзя же ожидать, чтобы благородные прачки господина Хемница стирали одежду какого-то шпильмана. И так доброту проявили неимоверную, так что Арлетта униженно поблагодарила и сама нашла дорогу к двери, пошла на голос ночного брата, который всё это время проворковал с новой знакомой. Небось и свидание ей успел назначить. С него станется.

– Про что же представление будет? – допытывалась та, зазывно хихикая.

– Про то, – решительно влезла в разговор Арлетта, – поём и пляшем. Делаем разный трюк. Пошли отсюда.

И он послушался. Чужой девице больше ни полслова не сказал, хотя, может, подмигнул или улыбнулся, кто его знает.

– До повозки доберёмся, платье мне отдашь, я вычищу. Негоже по замку в таком виде ходить.

Арлетта споткнулась и едва не упала, утащив за собой и ночного брата. Ну ничего себе.

– Ты?! Зачем? – фыркнула она. – Зачем ты меня обхаживаешь? Боишься, что выдам?

– Нет.

Уверенно так сказал, наглец, спокойно, будто иначе и быть не может.

– А зря, – решила уколоть его Арлетта. – За тебя уже четыреста золотых дают. За неделю награду удвоили. Нам деньги нужны.

А он засмеялся и прижал её к себе гораздо сильнее, чем требовалось для опоры. И вывернуться нельзя. Упадёт, потом поднимай его. Вор! Вор и колдун!

– Снова и опьять, – ворчал Бенедикт, – всьякий раз тебья умолять. Вначале публикум в зале развлекать надо.

– Петь не буду.

– Красивый зал, благородных дам якобьи сельёдок в бочке. Отчего же не пьеть?

– Во-во, – мрачно отозвался ночной брат. – Благородные дамы и кавалеры. Я там узнал кое-кого. Значит, и они меня узнать могут, не в лицо, так по голосу.

– М-да, – смирился Бенедикт, – кто тебья однажды слышал, тот не забудет. Но сыграешь?

– Зачем? Тут музыканты получше меня найдутся.

– Почему в зале? – спросила Арлетта, сообразившая, что ей пытаются навязать лишнюю работу. – Канат над двором повесили, и будет с них.

– Затем, что господа пожелали развлечься во время пира. А канат роскошно повесили. Манифик! Как надлежит, от башни к башне. Дамы с галереи глядеть будут, кавалеры из окон, челядь снизу, со двора. Сам работать буду, чтоб уж без ошибок. Хорошие деньги обещали.

– А в зале что?

– Поломаешься. Шары покидаем. Спляшешь. Я думал, он споёт.

– Нет.

– Я есть понял. Но если нам меньше заплатьят, с тебья спрошу. А ты, Арлетт, Максу будешь ассистент. Помнишь, как раньше?

– Ага.

Шпильманы и музыканты собрались в укромном уголке между крепостной стеной и задней стенкой конюшни, который удачно отгородили повозкой. Здесь было тихо, спокойно. Под ногами поскрипывала жёсткая, но живая травка, и даже каким-то чудом проникали тёплые лучи предвечернего солнышка. На травке все и расселись. Лишь Арлетта, единственная дама в компании, королевой восседала на козлах.

Музыканты, которые околачивались в замке уже неделю и вполне освоились, проникли на поварню и, пользуясь всеобщей суетой, раздобыли еды деликатной, господской. Прихватили и вина, но шпильманы к нему не прикоснулись.

– После работы, – отрезал Бенедикт.

Арлетта решила, что петушиные гребешки под острым соусом – ерунда. Вроде съел что-то, а в желудке пусто. Куда лучше просто кусок жирной курицы, который ей достался однажды на деревенской свадьбе. Но бланманже понравилось. Всякий знает: сладкое значит вкусное.

– Не наедайся, – бурчал Бенедикт, – работать не сможешь. Опозоримся при гран персон. Взашей выставят. Да ещё этот пьеть не желать.

– Оу, ты поёшь? – с сомнением в голосе протянул Лотариус, концертмейстер и первая виола.

– Может, ещё и играешь? – оживились почуявшие соперника музыканты.

– Не пою, – отрезал ночной брат, – и не играю. На арфе бренчу маленько.

– Да ты не огорчайся, – смягчился Лотариус, – не всякий родится лабухом.

– И не всякому довелось учиться у великого Эбельтофа, – снисходительно добавил кто-то из труппы.

– Какой там Эбельтоф, – отмахнулся ночной брат, – я даже нот не знаю.

– Ничего, – Лотариус боялся конкурентов, но готов был покровительствовать бедным презренным шпильманам, – возьмём тебя на галерею, подыграешь. Бенедикт небось к тебе привык. Высокой музыки не понимает.

Бенедикт фыркнул, а Арлетта задумалась. Умеет же этот ночной брат всем нравиться. Пять минут поговорит с человеком и вертит им как хочет. Точно, двоедушник, коварный оборотень.

Долгого отдыха не получилось. Пришлось прямо тут, на травке, репетировать с великолепным Максом. Тот всё сокрушался, что Арлетта выросла и не может исчезать в таинственном ящике так легко, как раньше. Но ничего, справились. Арлетта сосчитала все шаги, все жесты запомнила. Хорошо бы научиться делать все сложные телодвижения быстро, не думая, но на это уже не было времени. В благодарность Макс отдал ей широкий шёлковый шарф, прощальный дар некой поклонницы, помог соорудить из него новую юбку взамен загубленной старой. Арлетта не очень обрадовалась. Старая, Катеринина юбка, была привычней, приятней. Но Макс заверил, что для замка она уже не годится.

В замковой зале пахло пряной господской едой, фряжским вином и притираниями. Виолы и флейты слышались откуда-то сверху. Ребята Лотариуса наяривали вовсю, но не могли заглушить стук приборов, шарканье метавшихся с подносами слуг и громкий говор. Под ногами слегка скользил гладкий холодный пол, шероховатости на стыках между каменными плитами были почти незаметны. Внезапно Арлетте стало неловко. Плясать босиком на таком полу перед всеми этими душистыми пышными дамами… И трико старое, сто раз штопаное-перештопаное. Хорошо, что юбчонка новая. Давненько они в замках не работали.

Все сомнения прервал Бенедикт.

– Главный стол там, – прошептал он, разворачивая её в нужную сторону, – там хозяин, жених и невеста. Сорок шагов. Комплименты, поклоны – всё туда. Прочие столы в два ряда по бокам. Между крайними – двадцать шагов. Места хватит. Работаем как обычно. Потолки высокие. Могли бы и перш взять.

– А твоя рана? – вполголоса возразила Арлетта, знавшая, что за собственным шумом почтеннейшая публика её всё равно не услышит, – перш ты сейчас не удержишь.

– Довольно болтать. Allez.

Арлетта вздохнула, расправила непривычную пышную юбку и стала считать. Раз-два-три – четыре переворота вперёд, поклон, комплимент. И всё пошло своим чередом. Она крутила свои финты, взбиралась на плечи Бенедикта, бросала шарики. Почтеннейшая публика продолжала беседовать, жевать и стучать посудой, но это нисколько не мешало. Немного мешала музыка. Лотариус и его люди номер не знали и подавали не в такт. Ну, где же ты, двоедушник – Божеское наказание, где твоя арфа? И арфа послушалась, вступила. Вкрадчиво, негромко, лёгким прозрачным аккордом, но как-то так получилось, что через минуту весь оркестр поплёлся за ней, как стадо тупых баранов за умным козлом, а потом и зашагал, бодро чеканя шаг, как рота лихих гвардейцев.

– Импосибль, – хмыкнул Бенедикт, – ишь чего вытворяет. Лотариус его прикончит. Без соли съест. Пляши. Пляши одна, как в Чернопенье.

Ну отчего же не сплясать. Пол ровный, места много и дождик сверху не капает. Раз-два-три. Глиссе налево – глиссе направо – батман – пируэт. Спину прямо, подбородок держать. «Будь дамой, – сказала арфа. – Юной влюблённой дамой в прекрасном длинном платье. Длинном, как долгий прозрачный сон, прозрачном, как подсвеченный солнцем туман. Иди ко мне, – сказала арфа, – я жду тебя. Жду на другом конце высокого зала, полного света звёзд и сияющего тумана. Иди ко мне. Иди по звёздам. Я жду. Я дождусь». И Арлетта шла, скользила, летела, пока не оборвалась музыка.

Болтать и жевать они перестали. Должно быть, перестали давно. В наставшей тишине Арлетта застыла посреди зала и чувствовала, как все смотрят на неё. Подумала, ухватила подол новой юбки и сделала глубокий основательный реверанс.

Рядом оказался Бенедикт и живо повёл её прочь. Послышался торопливый шорох. Набежавшая служанка зашептала что-то, привстав на цыпочки.

– Никак невозможно, – отвечал Бенедикт, обращаясь вроде бы к ней, но так, чтобы благородные господа слышали. Самому шпильману с господами без крайней нужды заговаривать не следует.

– Прощенья просим. Не в голосе он. Простуда. – И потише добавил нечто про жару и холодное пиво.

Служанка хихикнула и убежала, а Арлетта вздохнула с облегчением. Петь проклятого колдуна не заставят. Однако что же это было? Он как будто в любви объяснился? Вот так, при всех важных господах… И кому? Ей, Арлетте, канатной плясунье в старом, до дыр протёртом трико. Чушь какая.

Но долго думать ей не позволили. Пришлось помогать Великому Магистру. Арлетта честно влезала в ящики, съёживаясь за перегородкой, появлялась и исчезала за зеркальной ширмой. Макс ловко направлял её, и всё шло своим чередом.

– За что тебя люблю, – прошептал он, втыкая шпаги в плоский ящик, из которого торчала улыбающаяся голова Арлетты, – так это за выдержку. Публика блестящая, половина из высшей знати, а тебе хоть бы что.

– Так я их не вижу, – хмыкнула Арлетта, выскальзывая из ящика и изображая общий поклон с комплиментом, – мне что принцы, что нищие – никакой разницы. Пусть хоть сам король там сидит.

– Там сидит сам барон Хемниц. В доспехах и при полном параде.

– А невеста в чём? – успела спросить Арлетта, балансируя на острие меча, который упирался ей точнёхонько в грудь. Тело параллельно земле, глаза красиво закрыты. По правде говоря, не такой уж он был и острый, этот меч, да и под трико кое-что подсунуто. Но публике об этом знать не обязательно. Смотрите и любуйтесь: чудеса престидижитации. Летающая сомнамбула.

– Платье блондовое на атласном чехле, – честно принялся описывать Великолепный Макс, не забывая делать пассы, – юбка украшена воланами, также и декольте, и рукава по моде в три четверти. Только никакие воланы ей не помогут. Разве что шлем с забралом. Но жених доволен, сияет как медный грош.

Арлетта не удержалась, фыркнула.

– А чего же он сияет?

– Выгодный брак. Я же говорил, высокая политика.

– Ага, политика. То и дело про неё слышу.

– Легкомысленная ты особа, – прошептал Макс, торопливо и низко кланяясь, – это ж союз против короля. Не будет нам удачи в этой стране.

– Почему?

– А потому, безголовая девица, что мира не будет.

Настало время лезть на канат. Наверху было хорошо. Тихо. Прохладно. Далеко от тяжких густых запахов замкового двора. Натянутый канат лёг под ноги привычной ровной дорогой. И можно было, наконец, подумать. Хитрый двоедушник со своей арфой сказал ей что-то или не сказал? И зачем сказал? И правда ли это? Должно быть, всё врёт. Разве можно верить двоедушнику и ночному брату? Кто ж поверит его лукавой арфе! Арлетта засмеялась и пробежала по канату просто так, для удовольствия. Потом, конечно, проделала всё, что положено: прошлась с завязанными глазами, шарики покидала, сплясала под визгливые звуки виолы. Арфа почему-то молчала. Неподалёку, должно быть на высокой замковой галерее, деликатно охали и ахали восхищённые дамы. Мужчины, выражая свой восторг, сдержанно аплодировали затянутыми в перчатки руками. Зато снизу со двора доносились свист и радостные вопли. Простая публика развлекалась вовсю.

Прыжок и полёт вызвали общий крик. Бенедикт поймал её отчётливо, точно, хотя и не удержался от стона. Рана всё-таки болела.

– Гран успех, – сказал он, – придьётся повторить.

– Так ведь ночь уже.

Арлетта чувствовала, что приятная вечерняя прохлада медленно, но верно превращается в ночной холод.

– Сейчас зажгут факелы. Вот если бы ты ещё научилась факелами жонглировать…

– И огонь глотать, – пробормотала Арлетта.

Горящих факелов она боялась. Когда-то пыталась научиться бросать – Бенедикт очень настаивал. Уронила, сильно обожглась, три недели не могла работать.

Но сегодня Бенедикт был не склонен потакать её страхам. На верхней площадке просто без разговоров сунул-таки в руки два тихо потрескивающих факела.

– Пляшешь с этим. И подольше. Пусть они чувствуют, что не зря деньги платьят.

Плясать Арлетта не стала. Просто прошлась туда-сюда, сделала несколько па, стараясь держать горящие просмолённые деревяшки как можно дальше от шёлковых крыльев. Наконец трещащая и шипящая дрянь потухла. Арлетта с облегчением уронила её, отсчитала шаги, натянула растяжки, прыгнула.

Что-то ударило в левое крыло. Треснула рвущаяся ткань. Канатную плясунью закрутило, повело в сторону.

– А-ах! – дружно выдали дождавшиеся падения зрители.

Руки встретились с руками Бенедикта. Жёстко, будто в клещи попали. Наверное, раскачался на лестнице и, как всегда, подоспел вовремя. Не дал упасть.

– Ой, – сказала Арлетта.

– Холера ясна! – сказал Бенедикт. – Вниз! Быстро!

Глава 15

Арлетта соскользнула вниз, почти не касаясь ступеней. Шёлковые крылья испуганно трепетали за спиной. Что-то было неправильно. Что-то мешало. Оказавшись на земле, она протянула руку и нащупала это, грубое, шершавое, совсем лишнее. В проволочном каркасе левого крыла застрял острый холодный стержень. Что-то было привязано к нему. Трижды обёрнутый суровой ниткой шуршащий кусок бумаги.

Вокруг топали и кричали. С лестницы спрыгнул Бенедикт и принялся торопливо стаскивать с неё крылья. Руки у него тряслись, растяжки выскальзывали из непослушных пальцев.

– Что случилось? – пискнула Арлетта, но никакого ответа не получила.

Совсем рядом послышались решительные шаги. Лязгнула проволока, за крыло рванули так, что Арлетта отлетела в сторону. Кругом топтались чужие ноги, звенели рыцарские шпоры, но она всё равно расслышала шорох разворачиваемой бумаги. Затем бумагу с треском порвали, скомкали и отбросили. Быстро заговорили по-фряжски, Арлетта почти ничего не поняла, лишь слово «беланрунг» тяжко рухнуло на камни двора. Страшное слово. Арлетта знала: «беланрунг» значит «осада замка». Осада. Голод. Жажда. Пожары от обстрелов. И неизменный спутник всяких бедствий – чёрный мор, от которого нет спасения. Два месяца семейство Астлей высидело в мятежном Хорне, осаждённом войсками императора Чарлониуса. Фердинанду тогда повезло. Оставили коняшку на лесном хуторе, который отчего-то даже не разорили.

А в Хорне уже к концу первого месяца всех лошадей поели. Да-а…

– На стены! К оружию!

Отчаянно надрывался рожок, играл боевую тревогу. Завизжала женщина, попыталась было причитать, но её быстро заткнули. К Арлетте прорвался, наконец, Бенедикт и молча потащил прочь, в облюбованный ими тихий угол за конюшней. Рядом семенил неизвестно откуда возникший Максимилиан и возмущался на своём картавом неразборчивом фряжском:

– Импосибль! Игноранс! Ну, раскрыли их преглупый заговор, ну, послание от короля – это я всё понимаю. Политика. Осадили замок, требуют немедленной сдачи. Тоже понимаю. Но в ребёнка-то зачем стрелять?

– Отчего же не выстрелить, – мрачно отозвался Бенедикт, – прекрасная мишень. Факелы в ночи за версту видно. А стрелок хорош. Мастер.

– Это что, в меня стрелой? – запоздало напугалась Арлетта.

Бенедикт опять ничего не ответил, лишь засунул в пустую повозку от греха подальше.

– Ой, а где же… где он?

Ночного брата в повозке не было.

– Вот ещё напасть, – проворчал Бенедикт.

– Как бы не сбили с ног в суматохе, – встревожился Макс.

– О, да вот он. Тащат. Пьяный, что ли?

– Принимайте вашего лабуха, – весело сказал Лотариус.

– Что это с ним? – неприветливо поинтересовался Бенедикт, переходя со скверного фряжского на такое же корявое местное наречие, – чего это он у твоих рьебят на плечах висит якобьи бельё на заборье?

– Так мы же на хорах работали, а там лестница крутая, а он ещё на костылях, – и вот… оступился. Арфу разбил, – тоном глубочайшего сожаления объяснил Латорис.

Жалобно звякнули искорёженные струны.

– А вот и костылик его, – ласково добавил другой голос, – извольте убедиться, костылик в целости. Второй, правда, треснул немного, но это ничего, ходить можно.

– О-у, – протянул Бенедикт, – оступился, значит. Костыли сломал. И арфа вдребезги.

– Жалость-то какая, – протянул Лотариус.

– О да, это есть печаль, – усмехнулся Бенедикт, – но знаешь, Лотариус, инсьтрумент я ему новая достану. А вот талант на торгу не купишь, хоть всех сопьерников до смерти убей.

– Я жив, – тихо, но отчётливо сказал ночной брат.

– Угу. Я смотрю, тебье и по пальцам кто-то потоптался.

– Там темно было, – заявил кто-то из музыкантов, – темно и тесно.

– Заживёт, – сказал ночной брат, – всё заживёт.

– Гад ты, Лотариус, – звонко сказала Арлетта, – мерин блохастый, чёрный мор тебя забери.

– Э, да за такие слова…

– Иди отсьюда, – мягко посоветовал Бенедикт, – иди, пока я тебя не пришиб.

Тем временем Арлетта встряхнулась и занялась тем, чем надлежало заняться в начале осады. Живо переоделась. Собрала в торбу всё ценное: еду, деньги, рабочий костюм с новой прекрасной юбкой. Остальное имущество сняла с крючков и сложила в сундук поверх старого реквизита. Тюфяки и одеяла свернула и отправила под повозку. Туда же отправились кожаное ведро и жаровня. Покончив с этим, она принялась развязывать верёвки, на которых крепилась крыша. Она знала, за прочные стены цитадели их, презренных шпильманов, не пустят, не стоит и просить. Придётся спасаться своими силами.

– Не спеши, – устало сказал Бенедикт, – может, ещё обойдётся.

Сразу после этих опрометчивых слов через стену с противным свистом перелетело ядро и врезалось в безупречную брусчатку двора. Во все стороны брызнула каменная крошка. В ответ в крепости тоже грохнула пушка.

– Не обойдётся, – пробормотал ночной брат.

И прямо как в воду глядел.

Страшное слово «осада» замкнуло ворота, опустило решётки, послало на стены арбалетчиков и мушкатёров, топот и крики которых всё время слышались над головой; наполнило воздух едким запахом дыма, от которого слезились глаза и всё время тянуло кашлять.

Следующие дни и ночи пришлось коротать под повозкой. Ни одного ядра, к счастью, на её долю не досталось. Пороху у нападавших было маловато. Но зато арбалетные болты втыкались исправно. Иные и насквозь пробивали. Добро бы простые, но осаждавшие повадились стрелять горящими. Правда, развлекались они так недолго. Пошёл дождь. Залил загоревшуюся было крышу конюшни. Дым и чад плавали по всему двору, но лошади уцелели, даже выводить не пришлось. А потом поднялся ветер, да такой сильный, что стрелять уже никто не пытался. Все стрелы, хоть свои, хоть чужие, уносило на север, к Чернопенью. Осаждавшие особо не огорчались. Просто стояли, перекрыв все входы-выходы из крепости.

Житьё под повозкой шло своим чередом. Спать на голой земле не привыкать, благо летние ночи тёплые. Кухарить лёжа на животе, так, что снаружи оставалась только жаровня, тоже нетрудно. Бравые защитники замка их не трогали. Должно быть, просто забыли. Арлетта очень боялась штурма, но Великолепный Макс, тоже перебравшийся к ним под повозку, заявил, что штурма не будет. Он всегда всё знал, а в высокой политике разбирался как никто. По его словам выходило, что барон вначале намеревался женить своего сына на принцессе Алисе. Оная принцесса числилась единственной наследницей трона, поскольку сын его величества был тяжко болен и вообще не жилец. Однако сынок внезапно поправился и на весеннем балу предстал перед двором полный сил и в своём разуме. Свадьба с принцессой теперь могла дать гораздо меньше. Тогда барон подумал-подумал и решил из союзника короны превратиться в противника. Принялся заигрывать с местной знатью, недовольной явлением нового короля, которого местные сочли чужаком, покушавшимся на их права и свободы. Хемниц быстренько сговорился с князем Светинским, женил сына на его дочери и под предлогом свадьбы собрал дворян-заговорщиков, прибывших с большими отрядами. Неплохой ударный кулак для броска на столицу. Однако король тоже оказался не дурак. Говорят, у него шпионы везде и всюду. Под видом обозов, пробиравшихся на Купальскую ярмарку, к Чернопенью стянули войска, и весь баронский кулак оказался зажат в осаждённом замке.

Ночной брат и Бенедикт выслушали всё это с интересом. Мужчины отчего-то любят порассуждать о таких вещах.

– А штурма-то почему не будет? – спросила Арлетта. Кто там у кого хочет отнять престол, она не очень поняла, про политику пусть мужчины думают. А ей надо думать, как выжить.

– Там за командира кто-то умный и опытный. Своих людей бережёт, – задумчиво проговорил ночной брат, – знает, что здесь народу впятеро больше обычного, а еды… – И он горестно присвистнул. – Барон в самом начале вылазку предпринял, попытался осаду сразу снять, да не вышло. Число едоков в крепости, правда, уменьшил. Но ненамного.

– Что ж, – вздохнула Арлетта, послушав, как ветер свистит в зубцах крепостной стены и скрипит флюгерами на далёких крышах, – в Хорне мы и крыс ели. Когда собаки и кошки кончились. Ой, Фиделио… Фиделио!

Встревожившись, она высвистела Фиделио, шнырявшего по крепости в поисках пропитания, и от греха подальше привязала к колесу повозки.

С едой и верно было худо. Первые три дня ели свои запасы, предусмотрительно закупленные на Купальской ярмарке. Арлетта бы растянула и на четыре, да Великолепный Макс, у которого, как всегда, никаких запасов не было, приклеился к ним как пластырь. Конечно, он старался быть полезным. И щепочки для жаровни собирал, и к колодцу под обстрелом пробирался, и, когда запасы всё-таки иссякли, отправился на поварню. В первый раз принёс миску тушёных овощей и немного смальца, во второй – полфунта крупы-просянки и четыре сухаря, в третий – ничего. В придачу ему дали по шее и растолковали, что приблудных фигляров кормить никто не собирается. Плату получили – и будет с вас. Плату-то они, конечно, получили, и вполне щедрую, вот только пользы от неё в осаждённой крепости было немного.

Бенедикт пофыркал, покряхтел, отправился проведать Фердинанда, которому всё-таки нашлось местечко на конюшне. Должно быть, в суматохе поставили вместе с боевыми конями, да так и забыли. Из конюшни старый шпильман вернулся с карманами, полными зёрен.

– Повезло, – заметил он, – думал, овёс, а оказалось, пшеница. Баронские кони не голодают.

– А Фердинанд?

– Фердинанду я тоже подбросил кое-чего. Пока не пропадёт.

Арлетта живо нашла в сундуке старую-престарую мельничку для пряностей и терпеливо перемолола все зерна. Так что ещё пару дней они питались не хуже баронских коней, подсоленной мучной затирухой. Вкуснота.

К несчастью, вторая попытка заставить коней поделиться не удалась. Теперь они жевали сено. А злосчастный Фердинанд не жевал вообще ничего. Печально обгладывал край кормушки. Стянуть для него на этот раз ничего не получилось.

Арлетта пришла в ужас. Сама она привыкла голодать дня по два, по три, да при этом ещё и работать. Но под телегой жалобно скулил голодный Фиделио. А Фердинанд… Он же старенький. Сил-то у него кот наплакал.

– Надо выбираться отсюда! – решительно сказала она.

– У-и. Хорошо бы, – хмыкнул Бенедикт, – только ради нас ворота не откроют и мост не опустят.

– А если попросить…

– О, Арлетт… Кто мы есть?

– Шпильман, – отрапортовала Арлетта. Задавать вопросы ей расхотелось. У шпильманов друзей нет. И просить им некого. Сам себе не поможешь, никто тебе не поможет.

– Мост сожгли, – напомнил Макс, – всё, что на той стороне рва, сгорело. Одни опоры остались.

– Пойду погляжу, что там и как, – сказал ночной брат.

Ну надо же. Всё время молча лежал под телегой или сидел на чахлой дворовой травке, прислонившись к колесу, подставлял солнышку свежие синяки, подсвистывал в такт налетавшему ветру. Разговаривать не хотел. На попытки Великолепного Макса починить поломанную арфу и заодно поболтать по-фряжски с понимающим человеком не обращал никакого внимания. С ней, с Арлеттой, вообще ни одного слова. Как чужой. А тут вдруг зашевелился. Встал и ушёл, скрипя костылями.

Не было его долго. В стену шарахнула пара-другая ядер, снесло караульную башенку над воротами. Судя по звукам, всё вокруг засыпало битым камнем. В ответ из крепости тоже пальнули, но этим дело и кончилось. Зато во дворе второй день стучали молотки. Слышался визг пилы и сухой треск, будто разбирали какие-то дворовые постройки.

Где был ночной брат, что делал – неизвестно. Явился уже под вечер, с полной пазухой сухарей и горшком солдатской каши, жидковатой, малость пригоревшей, но с маслом.

– О-у, где взял? – изумился Великолепный Макс. В животе у него явственно заурчало.

– Там уже нету, – хмыкнул ночной брат.

– Фу, – сказала Арлетта.

– Горелую не любишь?

– От тебя прачками пахнет.

– Ну да?

– Щёлоком несёт, – ехидно поведала Арлетта.

– И прачки на что-нибудь годятся, – философски заметил Бенедикт, – а вам чего здесь надо?

Оказалось, на узкий пятачок, отгороженный телегой, просочился Лотариус и ещё парочка лабухов, юный флейтист и печальная вторая виола в глубокой чахотке. Должно быть, подтянулись на запах горелой каши. Бенедикт неспешно вытянул из телеги верхнюю перекладину перша. Штука длинная и прочная.

Арлетта встала с самым невинным видом, чутко прислушиваясь и соображая, где кто из них дышит, пыхтит и топчется. Драться за еду ей уже приходилось. И не раз.

– Добрый вечер. Хлеб да соль, – начал Лотариус, – проведать пришли. Все ж у шпильманов да у лабухов судьба одна – дорога.

– Вот и идите своей дорогой, – посоветовал Бенедикт, – вы с нами ещё за арфу не рассчитались.

– Хлебушка бы, – будто про себя выдохнул юный флейтист. По голосу вроде ровесник Арлетты.

– Что ж это вас в цитадели не кормят? – фыркнул Бенедикт, – вы же лабухи, белая кость, у самого Эльтофа учились. Вам с нами сидеть зазорно.

– Нынче приказ вышел: кормить только тех, кто носит оружие, – поведал Лотариус. – Двое наших ушли, к барону в гарнизон нанялись.

– Да, – протянул Великолепный Макс, – голод и волка из лесу выгонит. А вы что же…

– А нас не взяли, – пискнул флейтист, – говорят, мы не годимся.

– Прошу к столу, – внезапно предложил ночной брат.

– Что?! – хором ахнули Макс и Арлетта.

– Крейзи, – фыркнул Бенедикт, – здесь три дня жизни для нас четверых. Потом придётся собачку свежевать. Или коня. Хотя конь раньше сам издохнет.

Арлетта дёрнулась, забыв, что надо драться. Как быть, чтобы Фердинанд не отправился в солдатскую похлёбку, она не знала. Ворота не откроют, так может, щель в стене или ход какой подземный. Ага, щас, разбежалась, с конём да в подземный ход.

– Выведи его, пусть хоть травки пощиплет, – вскользь заметил ночной брат.

– Я выведу, – сказал Бенедикт.

– Нет, пусть она, – невнятно отозвался ночной брат, угрызая сухарь, – так будет лучше.

– Пошли, Фиделио, – зашептала Арлетта, отвязывая пса, – пошли к Фердинанду.

– Вдоль стены шагов сто, – напутствовал её Бенедикт, – потом налево и десять шагов до входа.

Арлетта сделала всё, как он велел. Широкие двери, из которых тянуло душным теплом, ощутимо несло сеном и навозом, оказались открыты. Внутри переступали копытами, фыркали кони и, к несчастью, возились люди. Ругались, гремели вёдрами. Арлетта тихо посвистела, не слишком надеясь, что ей ответят. Но чуткий Фердинанд отозвался сразу. Услышав знакомое ржание, взятый на верёвку Фиделио встрепенулся и потянул за собой Арлетту. Быстренько пробравшись через огромный лабиринт баронских конюшен, они оказались у стойла Фердинанда. Старый конь, просунув морду над верхней доской, сейчас же полез целоваться.

– Отвянь!

Арлетта, быстренько спихнула тяжёлый деревянный засов, ухватила коня за гриву, потянула за собой. Умный Фердинанд снова фыркнул, мол, не лезь впереди старших, и с достоинством пошёл к выходу сам, по дороге успевая урвать где сенца, а где соломки. А ещё он хотел пить. Походя сунул морду в стоящую под стенкой бадью, жадно глотнул.

– Куда прёшь?! Куда скотину тащишь?

– Простите, дяденька, – Арлетта присела в глубоком книксене, чувствуя перед собой нечто огромное, мощное, пахнущее потом, навозом и лежалым сеном, – изголодалась лошадка наша.

– Хы… Да такому одру прямая дорога на кухню.

Послышался скребущий звук. Видно, собеседник со смаком копался в бороде.

Арлетта не удержалась, ахнула.

– А ты чё думала? – донеслось до неё сверху. – Приказ самого господина Хемница. Голод не тётка. Мы-то, – конюх с сомнением хмыкнул, – коней доселе не ели, да барон у нас из чужих земель. Они-то, говорят, когда-никогда и улиток едят.

– Едят, дяденька, – ласково подтвердила Арлетта, – а в иных землях и кузнечиков кушают.

– Дурачьё, – крякнул конюх, – а ты откуда знаешь?

– Так мы, дяденька, шпильманы, везде бывали. Сама-то я тутошняя, – быстро добавила она, – только и поездить пришлось. Всего повидали.

– Ишь, пигалица… А коня всё-таки оставь. Ему так и так помирать. Кормов в обрез. На его долю ничего нет.

– Пусть хоть напоследок погуляет, – дрожащим голосом сказала Арлетта.

Притворяться не приходилось. Голос дрожал на самом деле. Прыгнуть бы да вцепиться этому в бороду… Или с разворота – да ногой в подбородок.

– Травки пощиплет, – продолжала упрашивать она, – куда мы со двора денемся. Проси, Фердинанд.

Услышав знакомую команду, Фердинанд согнул переднюю ногу, склонил голову, деликатно постучал копытом по убитому полу конюшни.

– Во даёт, – хмыкнули над головой у Арлетты, – вежливый. Ин ладно, давай. Только гляди, как бы вас во дворе не подстрелили раньше времени.

– Спасибо, дяденька, – пропела Арлетта и сделала ещё один реверанс. Только бы не передумал, только бы убрался с дороги.

Убрался. И Фердинанд пошёл, потянул за собой Арлетту к свету, воздуху и дневному шуму.

Молотки стучали до самого вечера. К вечеру ветер улёгся, но пал туман, такой густой, что даже стук завяз в нём, прекратился, утих. Стало слышно, как топчется неподалёку Фердинанд, жуёт убитую дворовую травку.

Волосы Арлетты свились в сырые колечки. Парусина, под которой она сидела в обнимку с Фиделио, отяжелела, напитавшись воздушной влагой. Фиделио был тёплым, почти горячим, но, как видно, снаружи становилось холодно. Пахнуло тёплым домашним дымом. Великолепный Макс разжёг жаровню. Варить было нечего, но греться-то никому не запрещается. Пока Арлетта размышляла, отчего дым очага пахнет иначе, чем дым пожара, к огоньку сползлись Бенедикт и все три музыканта. Затеяли игру в кости на интерес. Слышно было, как колотятся костяшки в медном стаканчике и вяло спорят голодные игроки. Только голоса ночного брата слышно не было. Опять куда-то пропал. Этот и в смертельной опасности по прачкам бегает. Арлетта фыркнула, и рядом, встряхнувшись, фыркнул Фиделио.

Тихо было на крепостном дворе. Тихо на стенах. Нет ничего страшнее такой тишины.

– Эй вы, гопота! Ну и вонь тут у вас. Хуже, чем в конюшне!

Грохот шагов разбудил канатную плясунью, заставил встряхнуться, высунуться из-под парусины. Фиделио рычал, дрожала, щетинилась под рукой его лохматая шкура. Арлетта покрепче вцепилась в могучий загривок.

«Если явились за Фердинандом, отпущу, – сердито подумала она, – право слово, отпущу собаку, и будь что будет».

– Что угодно господам? – угрюмо, но угодливо спросил Бенедикт.

– Где тут у вас слепая плясунья? Господин барон её к себе требует.

– Зачем?

– Не твоё дело, фигляр.

– Оу, она же ребьёнок ещё. Сущеглупая, ничего не понимать. Зачем ему…

– Значит, надо.

– Тебя спросить забыли, – хмыкнул кто-то из солдат.

– Ну, где девчонка?

Когда говорят таким тоном, лучше не противоречить. Себе дороже выйдет. Шпильманы никто и ничто. Любого можно раздавить как козявку, и все тебе только спасибо скажут.

– Здесь я, – сказала Арлетта, выползая из-под парусины, – Фиделио, сидеть!

– Прелэ-эстно, – протянул солдат, и Арлетта поняла, что это и не солдат вовсе. Отчётливо звякнули рыцарские шпоры. Позади него пыхтели и скрипели амуницией ещё трое. Ну, те-то уж наверняка солдаты.

– Берите её.

– Добрый вечер, господин, – Арлетта сделала глубокий реверанс, зачастила по-фряжски, – не надо меня хватать, я знаю манеры. Желания хозяина замка надлежит исполнять без промедления. Всегда счастлива следовать за таким прекрасными и благородными воинами.

Солдаты были тутошние, из её речей ничего заведомо понять не могли, но на господина в рыцарских шпорах это должно было подействовать. Лишь бы увести их подальше от Бенедикта. Только бы обошлось без драки, только бы никого не убили.

В общем, всё получилось. Правда, на плече лежала тяжёлая солдатская лапа, но волоком не волокли, ногами не пинали, на Фиделио, которого Арлетта потянула за собой, не орали. Иногда полезно быть слепой. Вот бедная калека, а это её поводырь, смирная учёная собачка. Вдвоём в случае чего как-нибудь отобьёмся. Да и… хм… не для забав же она господину барону понадобилась. И есть её точно не будут. Коней ещё не съели. Что-то тут другое, пока непонятное.

– Я проводить, – не выдержав, вмешался Бенедикт, но на него рявкнули, и Арлетта пошла одна, слегка кренясь под тяжестью давящей на плечо руки. Под ноги то и дело попадались свежие стружки и сырые щепки. Она очень боялась напороться босой ногой на какой-нибудь забытый гвоздь, но обошлось. Двор скоро кончился, и её подтолкнули, вынудив взбираться вверх по крутой лестнице. Каменные ступени были рассчитаны на здоровенных воинов, и Арлетта всё никак не могла приноровиться, всё время спотыкалась, один раз пребольно ударилась коленкой. Фиделио преданно карабкался рядом. Но вот, наконец, кончилась и лестница. Загудело, зашелестело эхо шагов под высоким сводом. Дзынькнули, приветствуя высокое начальство, рыцарские шпоры.

– Ваша милость, слепая доставлена.

Услышав про вашу милость, Арлетта прилежно изобразила ещё один реверанс. Ноги не отвалятся, а барона, может, удастся задобрить.

– Хм, – произнёс знакомый начальственный голос, – собака зачем?

– Поводырь, ваша милость, – нежнейшим голосом, старательно изображая пристойное смущение, пропела Арлетта, – я без него не могу.

– Хм, – снова не то крякнул, не то хрюкнул высокий собеседник. В подбородок, задрав его кверху, упёрся палец, обтянутый жёсткой перчаткой.

– Это верно, что слепые слышат лучше зрячих?

– Так говорят, ваша милость, – осторожно отозвалась Арлетта. О чём это он? Вроде не пьяный.

– Эй, ты, отойди вон туда. Дальше, ещё дальше, болван. На стену выйди.

– Постреливают там, – тихонько пробормотали за спиной Арлетты. Но барона это, похоже, не волновало.

– Так. Теперь скажи что-нибудь. Да не во весь голос. Шёпотом. Слышите?

– Нет, – вразнобой отозвались солдаты.

– А ты, слепая?

– Да, ваша милость.

– Повтори.

– Не могу, ваша милость. Хоть и фигляры мы, а всё ж не годится юной девице такие слова повторять.

Кругом заржали, но сдержанно. В присутствии высокой особы во всю глотку гоготать не решились.

Арлетта терпеливо ждала, положив руку на косматую голову сидящего Фиделио. Любопытство разбирало её всё сильнее.

И господин барон это любопытство немедленно удовлетворил.

– Проведите её по стене. Пусть послушает.

– Что послушать? – вырвалось у Арлетты. – Как солдаты ругаются?

– Растолкуйте дурочке, – бросил барон и отошёл, пропал в шорохах под сводами башни.

– Ты вроде понятливая, – с великим сомнением протянул приведший её рыцарь, – манеры знаешь, по-фряжски разумеешь. Туман нынче.

– Туман, – согласилась Арлетта.

– А нам сейчас непременно надо знать, где стоят королевские отряды, не затевают ли чего. Может, движутся куда-то или засаду устраивают. Я бы так и сделал, по правде говоря. Подтянул бы войска, а поутру, как светлее станет, и ударил бы.

– Всё-таки будет штурм? – выдохнула Арлетта.

Кто защитит фигляров во время общей свалки? Да никто. Походя зарежут либо свои, либо чужие.

– Не твоего ума дело, – цыкнул на неё рыцарь, вспомнивший, с кем говорит, – пройдёшь по стене. Услышишь с той стороны конский топот, звон железа, чужой разговор – скажешь и место укажешь. Хорошо сделаешь – его милость тебя наградит. Всё. Пошла. Матвей, Готфрид – проводите.

Арлетту снова взяли за плечо.

– Ну, чего спотыкаешься. Шевелись.

– Ты как хошь, а я щит возьму. Подстрелят.

– Не подстрелят. Ни зги не видно.

– Ветер упал, вот они и обрадовались.

– Добрые господа, благоволите прервать беседу, а то не слышно ничего.

Так Арлетта выразила вслух вертевшиеся у неё на языке слова: «заткнитесь, придурки». Вежливость и хорошие манеры снова выручили. Придурки благополучно заткнулись. Неохотно покинули надёжную башню, и Арлетта тихонько пошла, ведя рукой то по холодному камню парапета, то по буграм и выступам защитных зубцов. Иногда рука натыкалась на кольца кольчуги, гладкий, чуть влажный металл кирасы или простокожаную куртку. Арбалетчики и мушкетёры стояли на стене часто. Людей у барона хватало даже с избытком.

Фиделио путался под ногами, жался к коленям. Должно быть, боялся свалиться с неширокого забрала. Ветра совсем не было, но становилось всё холоднее. Туман клубился, скрывал стены, поднимался выше зубцов и башен. Спутники всё норовили прибавить шагу. Но разве на бегу что услышишь? Арлетта же очень старалась слушать. Она уже знала, какую награду попросит у господина барона.

Туман таил в себе звуки и запахи. Шелест воды во рву. Дальний крик какой-то ночной птахи. Хрусты, скрипы, шорохи.

– Есть, – сказала она уверенно.

– Ну чего там есть? – проворчал один из солдат.

– Здесь был мост, правильно?

– Откуда знаешь?

– Вода у опор плещет. И старой гарью пахнет. Настил-то, говорят, сожгли. С того конца одни опоры остались.

– И что с того?

– Вон оттуда к мосту отряд идёт. Большой. Конные. Пешие. Пока далеко. Тяжёлое что-то с собой тащат. Много тяжёлого. Идут медленно.

– Это они таран волокут, ворота сбивать.

– А ещё небось лестницы.

– И доски, мост перекрыть.

– Как посветлеет, на штурм полезут.

– Ничего. С утра посмотрим, кто на кого полезет.

– Надо доложить.

– Погоди, пусть ещё послушает.

И Арлетту повели дальше.

Миновали Мостовую башню, где пальцы Арлетты едва не запутались в шестернях и цепях подъёмного механизма. Испугавшись, она отдёрнула руку. К счастью, шестерни не двигались. Ворота и решётка были надёжно опущены.

А над стенами клубился туман, густой, как мучная затируха, прилипал к лицу, скрадывал звуки.

Ш-ш-ш. Свись.

Арлетта запоздало ахнула, присела, прильнув к парапету. Показалось – задело прямо по волосам. Но волосы остались на месте. Один из солдат негромко выругался. Другой хмыкнул.

– Развлекаются, гады. Наудачу палят.

– Хорошо, что не ты там стоял. А то бы прямо в лоб.

– Говорил я, возьмём щиты.

– Пошли. Нечего тут.

Двинулись дальше.

– А вот тут кустами хрустят, – прошептала Арлетта, – костёр жгут. Дымом пахнет.

Рядом запыхтели, принюхиваясь.

– Ничё не пахнет.

– Пахнет, – упёрлась Арлетта, – я как собака чую. Могу сказать, чего ты на ужин ел.

– Ну? – заинтересовался спутник.

– Тюрю с хлебом. А ещё лук. Луком сивуху закусывал.

– Га. В точку.

– А они курицу жарят. С перцем, с пряными травами. Жир течёт.

– Заткнись!

– Вот гады. Дым за туманом прячут, – хмыкнул его напарник. – В деревне, должно быть, курицу свистнули. Сколько их?

– Немного. Но больше десятка.

– Так и есть. Засада. Лазутчиков наших подкарауливают. Тут из стены выход тайный и ров неширокий.

– Вот почему из вотчины Светинских до сих пор вестей нет. Всех гонцов перехватили. Не будет помощи. Помяни моё слово, не будет.

– Видно, про ваш тайный выход каждая собака знает, – не удержалась Арлетта.

– Иди-иди. Не рассуждай.

В спину пихнули, пнули заскулившего Фиделио.

Миновали две башни с гулким эхом, гулявшим под сводами, и тяжким солдатским духом. Здесь Арлетта теряла стену, и спутникам приходилось тащить её за руку. Наверняка синяки останутся. Под защитой зубцов и толстых стен башен вся компания невольно медлила, открытые же пространства пересекала с похвальной торопливостью.

Походя канатная плясунья обнаружила ещё одну засаду и неизвестного назначения большой конный отряд, затаившийся, как решили солдаты, в некой Сенной балке.

Тут свистнуло снова. Но Арлетта, наученная горьким опытом, успела упасть ничком. Видно, эта Сенная балка находилась довольно близко. На этот раз над стеной свистело и шипело весело, яростно, упорно. Немало времени прошло, пока они решились двинуться дальше.

Арлетта выпрямилась с большой опаской. Силилась услышать скрип арбалетных винтов, звон и пение отпущенной тетивы, но ничего не слышала. От этого становилось ещё страшнее. Казалось, туман кишит дрожащими стрелами и все, как одна, летят, чтобы впиться в тощее тело канатной плясуньи.

– Далеко ещё? – дрожащим голосом спросила она.

– Иди. Ползёшь как вошь по гребёнке.

И Арлетта пошла, втянув голову в плечи, будто это могло помочь.

Банг! Плюх!

Тяжёлый дрот, выпущенный из осадного арбалета, отскочил от стены и свалился в воду.

Ш-ш-ш. Банг!

– А, холера! Пропала новая кираса! – хрипло выругался не то Матвей, не то Готфрид, и совсем рядом рухнуло что-то тяжёлое. Лязгнуло о камень пустотелое железо.

– Чёрный мор мне на голову! – высказался второй спутник.

Арлетта взвизгнула, сломя голову бросилась вперёд и с разбегу влетела в закрытое пространство. Фу-х. Та же башня, с которой начался их скорбный путь. Позванивали шпоры. Знакомый рыцарь мерил шагами истёртый каменный пол.

Выслушав доклад запыхавшегося Матвея, а может Готфрида (в кого из них попали, Арлетта так и не поняла), рыцарь заспешил было, забыв о девчонке, принялся распоряжаться, но рядом, если верить запаху и твёрдой походке, объявился сам господин барон. Видать, добытые сведения оказались весьма ценными. Пришлось всё повторить специально для него. Арлетту слегка трясло, сердце мучительно колотилось где-то в горле, но она знала: другого случая добраться до хозяина замка не будет.

– На. Это тебе за труды.

Что-то зазвенело у самых ног. Судя по звуку, мелкая серебряная монета. Арлетта не стала её поднимать. Вместо этого пала на колени, как могла, красиво, изящно заломила руки.

– Ваша милость. Не надо мне никаких денег. Молю, выпустите нас. С голоду помираем. Мы всего лишь шпильман, пользы от нас никакой, одна обуза.

– Хм, – ответствовал господин барон и ушёл. Просто ушёл, и всё. За ним зазвенели по лестнице рыцарские шпоры.

– Бери свою денежку и убирайся отсюда, пока цела, – сказал солдат, – Готфрида из-за тебя убили.

– Как убили? Совсем?

– Нет, пёсья кровь! На время.

– Почему из-за меня? Я его туда не посылала. Меня же тоже убить могли. – Арлетта тихо осела на каменный пол. Сделала вид, что ищет монетку. Но пальцы дрожали, и искать ничего не получалось.

– О тебе никто плакать не станет. А у него семья, – буркнул солдат. Тяжко вздохнул, подумал и добавил: – И ваще… Тихо сидите. Не рыпайтесь, наружу не рвитесь. Никто вас не выпустит. Только подумают, что вы от короля подосланы.

Ну да. Известное дело. Шпильманы во всякой вине виноваты. Особенно Арлетта, девочка-несчастье. Другая бы не тряслась, а барона бы этого в два счета разжалобила. Хотя, похоже, он из таких, кого ничем не прошибёшь. Среди сильных мира сего таких почему-то много. Вот солдат, хоть и ругался, а с пола поднял. И денежку подобрал, в руку сунул и с лестницы спуститься помог.

А уж до родной повозки довёл Фиделио. Видно, надеялся, что там еды дадут. Но еды не было. Только охрипший от тревоги Бенедикт, Великолепный Макс и три голодных лабуха. Все накинулись на неё с расспросами. Арлетта отвечала кое-как. В ушах стоял противный свист, и дрожь не прекращалась. Да ещё и мутить начало. Как это легко и просто устроено. Был человек, кирасу свою дурацкую жалел, и всё. Нет человека. Она забилась под повозку и крепко обняла Фиделио. Хуже голодной тоски только тоска смертная. Кто бы ни победил – всё равно погибать. Быстро и просто.

Заскрипели костыли. Наконец, заявился ночной брат. Спокойный, довольный, похоже, что и сытый. К костру не пошёл, а уселся рядом. Прислонился спиной к колесу, со стоном облегчения вытянул больную ногу.

Пахло от него почему-то дёгтем, густой ядрёной колёсной мазью.

– Где ты был? – не выдержала Арлетта.

– А ты?

– На стене.

Ну, может, хоть это его проймёт.

– Холера! Зачем?

Надо же, проняло.

– Приказ господина барона, – отрезала Арлетта. Хотела проявить достойную сдержанность, не говорить больше ничего, но не утерпела, торопливым шёпотом поведала, как было дело. А что ж? Сколько раз бывало: расскажешь – и сможешь забыть. Забыть всё это ей очень хотелось.

– Ага, – сказал ночной брат, – а ты запомнила?

– Что?

– Где королевские войска стоят. Сможешь повторить, чего они там барону докладывали?

– Смогу, не дурочка. А ты что, и вправду подсыл-соглядатай?

– А ещё колдун, убийца и двоедушник. Рассказывай.

– Ну, к мосту большое войско идёт, вон оттуда.

– Ага с севера, от Чернопенья.

– А в Сенной балке, уж не знаю, где это…

– Я знаю. Дальше давай. Чего там в Сенной балке?

Слушал, иногда переспрашивал, кряхтя, поглаживал больную ногу, а ночь всё тянулась и тянулась. Долгая ночь перед штурмом. Арлетте больше не было страшно, только тоскливо.

– Когда ж это кончится? – в сердцах прошептала она и поняла, что тишина постепенно заполняется звуками. Шорох многих шагов. Негромко звякнул металл. Глухо простучали копыта. Всадники. Целый отряд. Строятся на замковой площади. Ноги лошадям тряпками обвязали.

– Так, – встрепенулся ночной брат, – Арлетта, собирай вещи и в повозку. Уложи там всё, закрепи получше, чтоб не болталось. Макс, живо смазывай колеса. Вот, я дёгтя добыл. Бенедикт, давай запрягать. Ох, нет. Сначала повозку на руках развернуть придётся.

– Мы поможем, – засуетился Лотариус.

Вот тоже, пиявки. Помогут они. Присосались – не оторвёшь.

– Зачем всё это? – мрачно спросил Бенедикт.

– Барон вылазку готовит, на рассвете королевские войска на штурм пойдут, а он первый на них напасть хочет, – торопливо зашептал ночной брат. – Надо чего-то делать, пока люди оружие в руках держать могут и вся армия с голоду не окочурилась. Или они сейчас осаду снимут и на столицу рванут, или будут пробиваться в Светец-Северный, в вотчину к союзнику. Здесь сидеть – верная погибель.

– И что?

– Войску выйти надо. Ворота откроют.

– Так мост сожжён, – встрял Лотариус.

– Зато опоры целы. Они два дня щиты сколачивали. Положат сверху, закрепят на скорую руку.

– А мы тут при чём? – продолжал ворчать Бенедикт.

– При том. Запрягай, давай. Только тихо.

Фиделио, увлечённый всеобщей суетой, вздумал было гавкать. Арлетта зашипела на него. Ночной брат походя потрепал пса по лохматой башке, шепнул что-то. Помогая запрягать, тихо поговорил с конём, погладил по сырой от тумана шкуре.

– Ну вот и всё. Обнимемся, что ли, напоследок.

«Верно говорит, – подумала Арлетта, – надо попрощаться, как перед смертью».

– Простите, коли чем обидела.

Сказала, как надлежит, как ещё мама Катерина научила.

На плечо легла рука ночного брата.

– Ар ен йор скольд.

– Чего?

Вроде по-свейски сказано, а ничего не понятно.

– Я говорю, белое платье тебе к лицу.

– Чего?! – свейский Арлетта знала не очень хорошо, но достаточно, чтоб понять: про платья в сказанном нет ни слова. Ну ничего себе. Две недели молчал как пень, а теперь вспомнил. Значит, не показалось тогда. Но обдумывать всё это опять было некогда.

– Арлетта и Макс – в повозку, – принялся распоряжаться ночной брат. – Я на козлах. Остальные идут рядом, держатся за борт. Или бегут. Это уж как получится. Но борт не отпускать.

– Какое право имеешь ты распорядиться?! – возмутился Бенедикт. – Конь есть мой. И повозка.

– Молчать! – рявкнул ночной брат так, что Арлетта, пискнув, в один миг оказалась в повозке. Не хуже господина барона рявкнул, хотя и шёпотом. Вот что значит белая кость.

Глава 16

Цепи и шестерни были хорошо смазаны. Решётка поднималась тихо, без скрипа и лязга. Войско, выстроенное в крепостном дворе, тоже двинулось так тихо, как только может двигаться большое войско. Впереди, покряхтывая, тащили деревянные щиты – настилать мост. Тут же шли плотники со скобами и верёвками, на скорую руку крепить настил к уцелевшим сваям. Затем конные – прорвать заслон у моста, быстро обойти королевское войско, ударить с фланга, порубить везущих таран и прочие осадные приспособления. Глухо тукали обмотанные тряпьём копыта. Затем в угрюмом молчании под арку ворот начала втягиваться пехота.

– Поехали, – выждав малое время, сказал ночной брат, и Арлетта почувствовала, как повозка тронулась, затряслась по разбитой ядрами брусчатке. Заскулил Фиделио. Арлетта покрепче навалилась на него, притиснула к складкам сырого полотна свёрнутой крыши, чтоб не вздумал вырваться и сбежать. Растянувшийся рядом Великолепный Макс тоже скулил. Всё просил Арлетту лечь пониже, спрятаться за бортом повозки. Лабухи и Бенедикт шли молча, широко шагали в такт разгонявшимся колёсам. Ох, зря всё это, ох, зря. Как ни торопись, а решётка упадёт раньше. И тогда… Правильно говорил тот солдат: «Сидите тихо и не рыпайтесь».

– Э… это чё такое? Кто разрешил? – хрипло донеслось сверху, с надвратной башни.

– Да никто… Опускай, телепень, опускай!

Арлетта втянула голову в плечи, зарылась в складки полотна, будто это могло помочь. Тяжёлая решётка с толстенными прутьями нависла, нацеленная прямо в беззащитную спину. Сейчас рухнет, вопьётся, перерубит пополам.

– Опускай! Уходят!

– Не могу! Заело!!

– Чё у тебя заело?! Я ж велел смазать!

– Да смазал я. А оно того… Вот.

– Чё?

Два привратника в ошеломлении уставились на трясущийся от напряжения подъёмник. Блоки стонали под тяжестью противовеса, цепи едва не лопались от напряжения, но шестерни не двигались, со скрежетом жевали неведомо как оказавшийся между зубьями лёд. Будто вся влага ночного тумана собралась тут и в одночасье замёрзла.

Тем временем повозка прогрохотала по проходу и вылетела из распахнутых внешних ворот прямо на мост, где уже почти скрылся в тумане хвост пешей колонны.

Внезапно далеко впереди завопили, завыли дурными голосами. Раздались выстрелы и звон металла. Похоже, авангард пехоты сцепился с королевскими войсками.

– Ну давай, Фердинанд, выноси, – негромко сказал ночной брат, и голодный Фердинанд, почуявший за туманом, за тухловатой водицей непочатый край свежей травы, фыркнул и понёс по гулким доскам моста, по шатким, на живую нитку скреплённым щитам.

Сразу за мостом ночной брат свернул направо, направил коня вдоль рва, понемногу от него удаляясь. Конечно, никакой дороги там не было, но и шум боя доносился всё тише. Повозку трясло и мотало, так что зубы стучали. Под полотном гремели нехитрые пожитки. Фиделио, не выдержав, взвыл, вырвался и выпрыгнул, исчезнув неизвестно куда. Арлетта не смогла его удержать. Руки были заняты. Чтоб не вылететь, приходилось хвататься за что попало. В саму Арлетту то и дело вцеплялся охающий Макс, но помочь она ему ничем не могла. Бенедикт рысил где-то рядом, пыхтел и ругался, путаясь в траве, спотыкаясь о пышные кочки.

– Проклятый туман! – сквозь зубы выругался ночной брат, – чуть-чуть не сдюжил.

«При чём тут туман?» – успела подумать канатная плясунья, и тут же спине и затылку стало тепло, почти жарко.

Туман унесло в одно мгновение. Утреннее солнце встало над дальним лесом, осветило поле битвы, где люди в красном с золотом упорно теснили серо-синюю королевскую пехоту. В тылу королевского отряда рубились красно-золотые конные. На подмогу нёсся из Сенной балки большой отряд с синими вымпелами на вздёрнутых копьях. Осветило и холм с высоким замком. Издали следов пожаров видно не было, и замок Хольм сиял ярко, как картинка на крышке лаковой шкатулки.

– Выноси, Фердинанд! – взмолился ночной брат. Не закричал, а именно взмолился. Тихо так, отчаянно, и добавил вполголоса: – Ай ен ер скольд.

Опять. О чём это он?

– Выноси-и-и! – завизжал Бенедикт.

Полверсты до леса, а там уж кустами, овражками, где скоком, где волоком, как угодно, лишь бы подальше от этого места.

Фью-у! Банг! Фью-у!

«Из замка стреляют, – сообразила Арлетта, – королевских подсылов хотят изничтожить. Подвёл нас туман».

Бенедикт уже не кричал, не ругался, берёг дыхание, бежал на пределе сил, толкая повозку вперёд, пытаясь помочь Фердинанду.

Банг! Свись! Свись!

Когда просто свистят – это значит мимо, а когда стук – в повозку втыкаются. Собственная сообразительность Арлетту почему-то не порадовала.

Банг!

Молодой флейтист бормотал обрывки какой-то молитвы. По-своему, по-фряжски.

Свись!

Кольнуло ужасом затылок. Захолодило шею. Макс ахнул и завозился, пытаясь забиться под полотно. Разве это поможет? Щит надо было с собой прихватить. Или хоть доску какую. Щит. Щит у северных свеев будет скольд. Как это он сказал? Ай ен ер скольд?

Ай значит «я».

Свись!

Снова мимо. А ведь давно должны были попасть. В Фердинанда – вообще запросто. Он большой. Арбалеты эти на полверсты бьют. И стрелки у барона хорошие.

Банг!

Должно быть, уже вся повозка стрелами истыкана. Но никого даже не зацепило.

«Щит, – мелькнуло в одуревшей от страха и тряски голове. – Он – наш щит. Но кто защитит его?»

Хрясь!

Теперь прилетело слева, от леса.

– Ох! – сказал ночной брат. Попали. Точно.

Арлетта взвизгнула и вскочила, подставившись всем стрелам на свете. Повозка выворачивалась из-под ног, плясала и дёргалась. Только бы не упасть! Недолго думая, канатная плясунья прыгнула, как в танце, долгим летящим прыжком. Может, и оттолкнулась плохо, и летела не шибко красиво, но приземлилась правильно. Ещё в полёте вцепилась в сгорбленные, сведённые от напряжения плечи ночного брата. Коленки больно ударились о доску козел, по обе стороны от его тощего скукоженного тела.

– Сдурела? – хрипло каркнул он.

– Нет! – перекрывая грохот колёс, завопила Арлетта. – Ай ен ер скольд. Я твой щит!

– Что?!

Арлетта не стала ничего объяснять. Крепко обняла, прижалась к горячей спине, лицом уткнулась в жёсткие от краски волосы. Стала щитом. Ну, как смогла, как уж получилось.

– Откуда ты…

– Правь! Не отвлекайся, а то опрокинемся! Фердинанд без дороги сам не умеет. Давай, Фердинанд, давай!

Фердинанд услышал любимую хозяйку и полетел, как по некошеным лугам в далёком жеребячьем детстве, забыв про свист стрел, давящую сбрую и тяжёлую повозку, которая всё ещё болталась сзади.

– Правей, правей забирай! – заорал сзади Бенедикт, – к нам от леса бегут.

Свись! Свись! Свись!

– Мама! Прости! – тонким голосом взмолился юный флейтист. – Я больше никогда… никогда не буду!

– Только бы оси не подвели, – шепнул ночной брат. – Держись крепче. Упадём – всё пропало.

Арлетта держалась и держала его, спасая от всех напастей сразу. Держала, пока её не сбила с ног хлестнувшая по лицу толстая ветка.

Глава 17

Из правого борта повозки Бенедикт, ругаясь, выдернул восемь арбалетных болтов, из левого – только четыре. Но эти были длиннее и засели глубже, один даже разнёс верхнюю доску в мелкие щепы. Теперь менять придётся.

Повозку на руках затащили в неглубокий черёмуховый овражек. Распряжённого Фердинанда долго водили, осторожно, понемногу давали пить из зеленоватых лужиц, в которые за лето превратился текущий по дну оврага ручей, а потом охапками таскали ему свежую траву. За травой ходили Бенедикт, Макс и Лотариус. Юный флейтист отсиживался под черёмуховыми кустами в зарослях дикой смородины. Его то и дело рвало. Чахоточный ослабел, сильно кашлял, но бодрился, пытался помогать, хотя толку от него было мало. Арлетта тоже ничем помочь не могла, разве что причитать, жалея бедную лошадку. Лазить босиком без верёвки по незнакомому лесу она бы не сумела. Так что пришлось смирно сидеть в повозке. С лицом после удара веткой было что-то не то. Криво распухло, и небось опять всё исцарапанное. Но больше никто не пострадал. Ранен оказался только ночной брат. Болт воткнулся в невезучую сломанную ногу, разворотил лубок, но до костей и крупных сосудов так и не добрался. Крови, как сказал Бенедикт, вытекло немного. «Ты есть крейзи, – добавил он, – нас всех пьеребить. Знал бы, ни за что бы, никогда бы…» И ещё много чего добавил. Как раз тех самых солдатских выражений, которые юной девице повторять не годится, даже если она шпильман.

Ночной брат ничего на это не ответил. Лежал в повозке, глядел в небо, хотя, наверное, тут и неба никакого не видно. Густые кусты на дне и стенках оврага, а над ними ещё и деревья. Глухое место. Тихий комариный рай.

Вначале все опасались, что их будут искать. Ведь бежали, бежали к ним от дальней опушки фигурки в синем. Но Бенедикт всех успокоил. Успел заметить, как преследователи сцепились с невесть откуда выскочившими фигурками в красном. Правда, один раз в кустах страшно зашуршало. Арлетта вскрикнула было, предупреждая остальных, и тут же её уронили, истоптали и облизали с ног до головы. Объявился Фиделио. Запрыгнул прямо в повозку и, конечно же, сразу стал требовать, чтоб его любили и хвалили. И вправду, умник, хороший пёс. Всех опасностей избежал, всех врагов обманул и любимую хозяйку нашёл. Арлетта похвалила, в морду поцеловала, но есть не дала. У самих ничего не было.

Вместо этого потормошила осторожно ночного брата. Не понравилось ей, как он лежит. Будто мёртвый.

– Ничего, – отозвался тот обыкновенным голосом, – хорошо сошло. Примерно так я и рассчитывал. Вот только туман…

– Что туман?

– Не удержал.

– Чего не удержал?

– Ничего. Рану бы перевязать.

– Бенедикт перевязал уже.

– Плохо перевязал. Так и кровью истечь недолго. Лучше я сам. Тряпок дай каких-нибудь.

Легко сказать – дай. Арлетта повздыхала и решительно взялась за подол единственной нижней рубахи. Ветхая ткань расходилась легко, полосы получались почти ровные.

– Вот. Только перевязать не смогу вслепую-то.

– Ничего. Я же сказал – сам. Да лубок заменить надо. Палок бы каких или прутьев…

За ровными палками Арлетта погнала осоловевшего флейтиста. Что там с ногой, она, конечно, не видала, но запах был скверный. Никак не заживает проклятый перелом.

– К лекарю нужно, – заметила она, – ногу потеряешь.

– Я сам себе лекарь. Уй! Нор тебя изныряй.

– Смотри, ещё хуже будет. Один из наших вот так же хромал. Хромал, хромал, а потом всё. Ногу отрезать пришлось.

– Вот спасибо тебе на добром слове. Скажи лучше, откуда про щит знаешь?

Арлетта поёжилась. Сто раз с ней так бывало. Сначала сделаешь что-нибудь, а потом сидишь трясёшься в ужасе от того, что натворила.

– Хорошее заклинание, – похвалила она, – полезное. Без него нас бы точно всех поубивали. Хоть теперь признайся, что ты колдун.

– Это не заклинание вовсе. А ну-ка, вот тут придержи, я затяну… у-м-м… уф. Всё.

Снова упал на спину, со вздохом облегчения вытянул больную ногу.

– Я, конечно, колдун и этот, как его, двоедушник. Но это не заклинание. И на старосвейском его бормотать, язык ломать, не обязательно. Это я так брякнул. Вслух сказать надо было, так, чтоб все услышали, но не поняли и лишних вопросов не задавали.

– Чего сказать-то?

– Я ваш щит.

– Ну, я так и сказала. Вроде сработало.

– Да. Только… Так да не так. Чтобы попасть в меня, им надо было сначала попасть в тебя. Сама ты щиты строить не умеешь, но в тебя они попасть не могли, потому что твоим щитом был я. Хм. Не знал, что так можно.

– Чего можно? – жалобно переспросила Арлетта. – Ты сам-то понимаешь, что говоришь?

– Э-э… – сказал ночной брат. – Ну… Отстань, а?

И пока Арлетта отгоняла комаров, мрачно размышляя, обидеться или нет, взял и заснул. Даже всхрапнул тихонько. Комары его почему-то не ели. Или ели, но ему было уже всё равно. Ещё бы. Ночь-то не спали. Да и страху натерпелись довольно. Арлетта подумала, подумала, прикорнула рядом и сразу провалилась в глухой сон. Комары могли устраивать вокруг любые танцы и даже водить хороводы с громкими песнями, она всё равно не слышала.

Белые крапинки на синем ситце. Была у мамы Катерины такая кофта, праздничная, нарядная. Так что Арлетта точно знала, это – синее, а это белое. Синее было глубоким, ярким, блестело, будто шёлковое. Белые крапинки медленно скользили по нему, поворачивались, становились крупнее, превращаясь в пятнышки, потом в большие снежные комья, а синева выцветала. Поворот, ещё поворот, и комья стали островами пены, кипенно-белыми или уже растерявшими свою белизну, желтоватыми, грязно-серыми. Острова плыли по морю. Для Арлетты слово «море» означало мерный шум, странный влажный ветер и совсем особый, ни на что не похожий запах. Но сейчас она знала – это зеленовато-серое, покрытое светлой рябью, и есть море. И так много его было, этого моря… Далеко-далеко, во все стороны. Сверкает, дышит, движется.

«Как просторно», – подумала Арлетта и начала падать. Нет, свободно скользить вниз, и сама не заметила, как лёгкая рябь превратилась в длинные пенистые волны, а островки разрослись, растеряли плавные очертания, обернулись острыми, грозными ледяными горами. Про такое канатная плясунья никогда не слышала, но сейчас откуда-то знала: они опасны. Опасность грозила кусочку дерева, почти скрытому белыми крыльями. Корабль. Паруса. Слова такие Арлетте были, конечно, знакомы, но только слова. Однако она точно знала – это корабль. Там, на корабле, её тоже заметили и вроде позвали. И она спустилась ещё ниже, к самой воде. Стремительно пронеслась над волнами вдоль тёмного, вблизи огромного борта. Мелькнула надпись золотом. «Крыло бури», – прочла заведомо неграмотная Арлетта и очень этому удивилась. Но особо раздумывать было некогда. Её несло дальше. На корме у борта стояли двое. Стояли близко, укрытые одним плащом. Летели по ветру, сплетались длинные волосы, рыжие, как огонь, и белые, как морская пена. А вот лиц было не разглядеть. Ветер не позволял приблизиться, относил в сторону. Корабль удалялся, и те двое ничем не могли помочь. Никто не вылечит проклятую ногу, которая ноет без конца, днём и ночью, не снимет тяжкий груз с совести, не посоветует, как спасти ребёнка… И эта девочка, от которой болит в груди и стыдно за себя, потому что она тоже всего лишь ребёнок, которого надо спасать.

«Ой, – испугалась Арлетта, – что это я такое думаю… Или это не я думаю?»

Подумать, как всегда, не дали.

– Вставай!

Орали в самое ухо. А интересно, кого это будят, меня или того, кому это снится?

– Арлетт, лейзи инфант! Вставай!

Арлетта решила, что будят всё-таки её, встрепенулась и с трудом села прямо.

– Чего?! Где?!

Перед глазами ещё качалось холодное море, но всё, что она слышала и чувствовала, звучало и пахло не морем, а заброшенной лесной дорогой. Повозка тихонько ехала, хотя Фердинанд топал где-то сзади. Вокруг кряхтели, трещали ветками. Похоже, повозку тащили и толкали руками. Рядом тихо дышал ночной брат. Дрыхнет. Вот так. Заснёшь рядом с колдуном, ещё и не такое привидится.

Повозка перевалилась с боку на бок, дёрнулась и встала.

– Очухалась? – гаркнул Бенедикт. – Ты нам нужна.

– Ну? – неприветливо поинтересовалась Арлетта. Спать всё ещё хотелось ужасно.

– Мы дорогу нашли. Надо решать, куда ехать, направо или налево.

– Ага, – зевнула сонная плясунья, привычно перепрыгнула через борт и сейчас же об этом пожалела. Ударилась ступнями, и очень больно. Дорога оказалась каменистой, вымощенной крупным щебнем. Но мостили её давно. Сквозь битый камень там и сям пробивалась колючая трава.

Так-с. Значит, направо или налево?

Арлетта цыкнула на скакавшего рядом Фиделио, велела остальным, чтоб молчали, и стала слушать. Сначала просто так, потом прилегла, припала ухом к земле.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Бенедикт.

– В той стороне большая дорога. Не близко, но и не так чтоб очень далеко. Телеги, лошади… Много. Либо обоз, либо войско идёт.

– Сюда? – всполошился Лотариус.

– Нет. Я ж говорю, по той большой дороге. А в эту сторону, направо то есть, тихо. Да, тут ещё всадники через лес пробираются.

– Нас ищут?

– Да кто ж их знает. Во-он туда едут. Не к нам, а от нас.

– Уи, – сказал Бенедикт. – Разворачивай. Запрягай. Едем направо.

– Как-то круто вверх, – с сомнением протянул Лотариус, – конь и так намаялся.

– Пешком пойдёте, – отрезал Бенедикт, – аллон – маршон! А кому не нравится, пусть удалится. На все четырье стороны.

Удаляться никто не стал. Чтоб не перегружать повозку, на козлы уселся Великолепный Макс.

Арлетта, жалея Фердинанда, тоже пошла пешком, ухватившись за борт. Мелкие, но острые камешки впивались в ноги, но она терпела. А ночной брат так и не проснулся.

Дорога забирала всё выше и выше, и лес редел, становилось суше, запахло смолой и медовым цветущим вереском. Шли и ехали ни шатко ни валко. Фердинанд мудро рассудил, что после утренней скачки следует отдохнуть. Колёса со стуком прыгали по камням, охал, подскакивая на козлах, злосчастный Макс. Куда двигались – сами не знали, лишь бы подальше от замков, осад и сражений. Куда-нибудь да выведет эта дорога.

А дорога взяла да и кончилась.

– Пёсья кровь! – сказал Бенедикт.

– О-ла-ла, – протянул Лотариус.

– Кес ке се? – вопросил Макс. – Что это есть такое?

– Что там? – испугалась Арлетта, но ей никто объяснять ничего не стал. Лишь ветерок скользнул по щеке, давая понять, что лес тоже кончился.

Зато подал голос ночной брат.

– Это Гнездо ястреба. Замок владетеля Вёксы. Род перерезали ещё в начале той войны.

– Где тут замок? – буркнул Лотариус.

– Так пожар был, – вздохнул ночной брат, – дерево сгорело. Что не сгорело, то потом сгнило. Камень местные потихоньку растащили для своих нужд. – Помолчал и добавил мечтательно: – Зато какой вид!

– Вид – манифик, – буркнул Бенедикт, – а вода тут есть где-нибудь?

– Не знаю. Колодец должен быть. А может, и родник найдётся.

– Уи. Ночевать будем тут. Пересидим пару дней. Пусть они там между собой разобраются. Заодно про нас забудут. Арлетт, ставить крышу, наводить порьядок, жаровнью доставай.

– Было бы что жарить, – сглотнув слюну, протянул Лотариус.

– Ниже при дороге черника растёт, – доложил голодный флейтист.

– Грибочки, – пробормотала вторая виола, – жареные… в сметане…

– Улитки, – внёс предложение Макс, – истинный деликатес.

– Вот и займитесь, – подвёл черту Бенедикт, – найдите что-нибудь. Хоть ежа, хоть лягушку.

– В столице модное блюдо – лягушачьи бёдрышки в соусе болоньез, – поведал ночной брат.

Против лягушек, хоть под соусом, хоть без, после недельной голодовки Арлетта ничего не имела. Спихнула ехидного ночного брата со сложенной парусины и принялась наводить порядок. Чтобы добраться до прочих вещей, следовало прежде натянуть крышу. Под парусиной нашлось много интересного. Покидая крепость, сговорились лишнего ничего не брать, чтобы Фердинанду бежать было легче. Однако хитрющий Макс под шумок запихнул в повозку свои ширмы и разобранные ящики. Бессовестные лабухи тоже сунули по узлу, не считая инструментов в потёртых кожаных футлярах. Арлетта сердито выкинула всё на траву и принялась ставить крышу. Вставляла в пазы палки, привязывала верёвки, натягивала тяжёлое полотно. Когда повозка снова превратилась в дом, разложила по местам привычные мелочи и, наконец, вздохнула с облегчением.

Тем временем ночной брат отыскал колодец с разрушенной, едва поднимавшейся из травы каменной оградой, но с чистой, хорошей водой. Бенедикт добыл какую-то неизвестную зверюшку, не то лесную крысу, не то ореховую соню, не сумевшую увернуться от его летающего ножа, и притащил охапку смолистых сосновых дров. Флейтист шустро побежал за черникой. Звал с собой Арлетту, но она отказалась. Собирать чернику ощупью она бы смогла, вот только эти совместные походы в лес известно, чем кончаются. Пусть другую дурочку ищет.

Макс набрал каких-то корешков и травок, обещая сварить из крыски чудный супчик. Ночной брат травки отнял, пересмотрел, обнюхал и велел половину выбросить. Мол, ядовитые. Арлетта вытащила жаровню и лично привязала к ведру верёвку, строго-настрого приказав не упустить в колодец ценную вещь.

Обычные заботы обычных людей, живых и намеренных жить долго, а не умирать в каменном мешке между отхожим местом и навозной кучей. Фиделио набегался по лесу, изловил пару-другую мышей, не побрезговал и лягушками и прилёг у костра, умильно поскуливая в надежде на крысиные косточки. Фердинанд задумчиво жевал. Трава в бывшем замковом дворе была высокой, сочной.

Когда супчик благополучно сварился и был съеден, принялись обсуждать, что делать дальше. Бенедикт склонялся к тому, чтобы сидеть тут как можно дольше, дождаться, пока король разберётся с бароном. Лабухи, наголодавшись и мечтая о настоящей пище, хотели двигаться дальше. Ночной брат никакого мнения не высказывал, а старенький Макс и вовсе клевал носом, и время от времени даже всхрапывал.

Арлетта была согласна с Бенедиктом. Как всегда, он был прав. Век бы тут сидела. Хорошо. Тихо. Воздух ласковый, лёгкий, и даже комаров почему-то нет.

С наступлением вечера всем захотелось большого огня. Боялись лесной тишины и сумрака. Лишь Арлетте было всё равно. Сумрака она не видела, а тишина для неё вовсе не была такой уж тихой. От костра сильно тянуло жаром. Она отодвинулась, подставила лицо прохладному ветру. Солнце больше не грело. Должно быть, совсем ушло. Странно. Ветер пах дымом, но иным. Не таким, как мирный костёр, на котором только что варили супчик с травами.

– Где-то большой пожар, – сказала она.

– От замка доносит. Взяли его, – рассудил Лотариус.

– Франца и Митцы небось и в живых уж нет, – протянул скрипач, – мир праху. Хорошие были лабухи.

– Хорошо, что нас там не было, – проворчал Бенедикт, – слышь, братец Альф, ты, конечно, не в себе и под выстрелы нас подставил, но часть долга я тебе, так и быть, скощу.

Арлетта представила, что было бы, если бы они остались в замке, и завозилась, пытаясь отвернуться от ветра. Запах был слабый, но какой-то неотвязный, проникающий везде и всюду.

– Пойду взгляну, – сказал ночной брат. Зашуршал травой, пытаясь нащупать свои костыли. Арлетта поднялась, помогла ему встать. Так и пошли вместе. Она уже привыкла к такому способу передвижения, знала, что и споткнуться не позволят, и от крапивы и колючего чертополоха уберегут.

– Осторожно, – сказал ночной брат, – дальше обрыв. Мы на стене стоим. Точнее, на том, что от не осталось.

– И что там?

– Хочешь посмотреть?

Арлетта ахнула. Тонкий месяц летел в нежном выцветшем небе над лёгкими волокнами розовых облаков. Под облаками темнела странная плоско срезанная вершина холма. Всё, что осталось от замка, затянуло сизой травой, сровняло ветром, будто никогда не было стен, за которыми тридцать лет назад пытались спастись люди из окрестных деревень. Стены оказались ненадёжными.

– Не туда мы с тобой смотрим. – Ночной брат мягко развернул Арлетту в сторону обрыва. Там тоже был небесный простор, наполненный вечерними облаками, сумрачные лесистые холмы, спускавшиеся к потемневшему востоку, к невидимой отсюда Либаве. Над холмами к облакам поднимались широкие столбы густого чёрного дыма.

– Замок горит, – пробормотал ночной брат, – но если бы только замок.

– А что ещё? – прошептала Арлетта. Она очень боялась упасть. Голова кружилась то ли от высоты, то ли от горького запаха дыма.

– Костяницы и Замошье, баронские деревни. Стало быть, королевские солдаты хорошо погуляли. Что вон там – не знаю. А вот это, похоже, Чернопенье. Так что неизвестно, чья взяла. Чернопенье королевские войска жечь не будут.

– Будут, – возразила опытная Арлетта, – захотят под шумок пограбить и подожгут.

– Всё может быть, – не стал спорить ночной брат, – тридцать лет назад здесь тоже деревни были. Пять, не то шесть. А теперь только лес растёт. Что ни делай, ничего не меняется. То война, то чума, и так без конца. Что делать, а, Арлетта?

– А что мы должны делать? – удивилась Арлетта. – Нам бы выжить. Увернуться как-нибудь, пока сильные друг с другом бодаются. Ускользнуть, пока не сожгли. Мы всё ж люди, не дрова. Мы и убежать можем. Вот потому-то шпильманом лучше быть. Коли дома нет, то и терять нечего.

– Ты же хочешь дом.

– Так не здесь же. Где-нибудь подальше отсюда, в спокойном, надёжном месте.

– Ох, Арлетта, Арлетта, не бывает на этом свете надёжных мест.

– Я найду, – отрезала Арлетта. Потом представила, как горит её дом с мягкими коврами и прекрасными занавесками, и расстроилась. Ничего-ничего. Найдётся такое место, где все дороги кончаются. Не во фряжских землях, так в иберийских или вовсе за тёплым морем.

Сбоку раздались нежные звуки. Флейтист примостился неподалёку, на камушке, заиграл печальное. «Для меня, – догадалась Арлетта, – понравиться хочет. Тощенький, носатый, волосы длинными патлами. А так ничего, симпатичный». С флейтой парнишка обращаться умел. Получалось приятно. Сумерки, прозрачный месяц и флейта. Ах, если бы не запах, не чёрный проклятый дым…

Картинка погасла. Ночной брат перестал дышать в ухо, тихонько подтолкнул свой живой костыль. Пошли, сели рядом с музыкантом. Тот возрадовался, заиграл поживее, повеселее. Трогал, перебирал звуки, как стеклянные бусы.

– Гран шарман, – решила сделать приятное Арлетта, – умеешь.

– Дай, – внезапно приказал ночной брат. Музыка оборвалась. Флейтист не посмел ослушаться, с опаской передал любимый инструмент.

– Не бойся, я тоже кое-что умею.

– Из Эльтофа сыграешь или из Маринетти?

– Не-а. Мы люди простые, неучёные. Сейчас крыс гонять будем.

– Так ты и есть крысолов? – ужаснулась Арлетта. – Тот самый, из Хаммельна? Ой, мама…

В ответ свистнула флейта. Резко, отрывисто. Никаких розовых облаков, никаких нежностей. Это был военный марш. Злой, как свист розги. Марш-насмешка, марш-оскорбление, марш – чёрное проклятие.

«Прочь, – вопила флейта, – убирайтесь прочь. Стройтесь рядами, в колонну по три, держите шаг и прочь, прочь, прочь!»

Арлетта вскочила, ещё не зная, что будет делать. Злые трели подбросили, закружили, заставив забыть о том, что рядом обрыв, а в низкой траве могут попасться камни. Баллата-фуэте. Танец-кнут. Кнут для всех этих захватчиков, притворщиков, заговорщиков. Для всех, кто прикидывается, будто решает судьбы страны, а на самом деле обделывает свои мелкие делишки. Теперь кнут свистел вместе с флейтой. Гнал прочь всех, и красных, и синих, и королевских мародёров, и баронских прихвостней. Все дни осады, страха и голода Арлетта вложила в свою яростную баллату.

Уходите! Прочь! Прочь! Прочь!

– О-у! Только контракт. Сейчас. На любых условиях.

Бенедикт. Арлетта замерла. Выронила воображаемый кнут. Вот дура. Плясать в неизвестном, непроверенном месте. Так и ногу сломать недолго. Флейта поперхнулась и умолкла.

– Держи.

Флейтисту вернули его достояние. Сзади негромко зааплодировал Лотариус.

– Нет, ну ты лабух. Скажи честно, в Лютеции учился? Зачем скрываешь?

– Какой из меня лабух. Шпильманы мы. Поём и пляшем, делаем разный трюк.

«Выучил наконец, – подумала Арлетта. – Может, ещё настоящим шпильманом станет. Честным трудом начнёт на хлеб зарабатывать. Хотя, говорят, чёрного кобеля добела не отмоешь». Подумала и неуверенно побрела туда, где слышала Бенедикта. В незнакомом месте не то что плясать нельзя, ходить осторожней надо.

Глава 18

За ужином никто не наелся, но заснули быстро и спали долго и крепко. Даже сторожить никого не оставили. Лабухи поднялись раньше всех и ушли. Сами ушли и кошелю с мелочью, мирно лежащему в торбе, ноги приделали. К счастью, плата за работу на баронской свадьбе была надёжно упрятана в тайник, так что потери оказались невелики. Но Бенедикт всё равно разорался. Арлетте, которая спала на крыше, сильно досталось. И поделом. Так тебе и надо, девочка-неудача. Зато на крыше обнаружился растрёпанный хрусткий букет из черничных кустиков – скромный дар тоскующего флейтиста.

Ночной брат спал неизвестно где, а может, и вовсе не спал. Утром притащился с охапкой щавеля и корешками стрелолиста, которые, поджарив, можно есть вместо хлеба. Невкусно, но можно.

– Там, в сосняке, ещё маслята есть, – сообщил он Великолепному Максу, – молоденькие, только что выскочили. Жаль, собирать не могу.

– Кес ке «маслята»? – осведомился Макс.

– Грибочки.

– О-у! Грибочки!

Макс оживился, схватил ведёрко и укатился за маслятами.

– Трава. Сьено, – презрительно фыркнул Бенедикт, обозлённый пропажей денег. – Сам такое ешь.

Но гнаться за бессовестными лабухами не стал. Лес большой. Где их теперь найдёшь. Вместо этого отправился на охоту и добыл-таки мяса. Что это такое, Арлетта предпочла не знать. Может, змея, а может, и тритоны с лягушками. В общем, нечто, зажаренное на прутиках над горячими углями. Соль у них ещё осталась, и хорошо. С солью всё можно съесть, хоть червяка, хоть гусеницу. Голод не тётка. Всё же свою долю почти всю подсунула Бенедикту. Ему нужнее.

Сама осталась полуголодной. Но это дело привычное. Такой голод неделями терпеть можно. Хорошо Фердинанду. Трава везде растёт. Хочет – пасётся, не хочет – не пасётся. И Фиделио, морда наглая, часами шлялся по лесу, что-то себе добывал. Нет, чтобы хозяйке принести, поделиться.

Но голодать в лесу всё-таки было веселее, чем в осаждённой крепости. День да ночь – сутки прочь. Арлетта спала или просто валялась на крыше, надеясь, что солнце выжжет гнилой запах угла за конюшней, запах битого камня, пороха и пожара.

Пару раз её будил ночной брат, звал прогуляться, обещал показать что-то интересное. Не пошла. И этот туда же. Знаем мы, чем такие прогулки кончаются. Так и пробурчала в ответ. А ещё было совестно. Сначала обнимать бросалась с дикими воплями, на шею колдуну вешалась, а потом под боком у него и заснула. Почти в обнимку. А он, гад, ещё и свой сон ей приснил. Море с кораблями. Впрочем, в последнем Арлетта не была уверена. Сны – дело тёмное.

Зато чернику, принесённую на широком листе лопуха и подсунутую на крышу, не удержалась, съела. Не букет, конечно, как придумал печальный флейтист, но зато ягод гораздо больше. Есть хотелось всё время. Остальные тоже постоянно мечтали о чём-нибудь посущественней жареных ежей и грибного супчика. Обидно же, деньги есть, а жрать всё равно нечего. В общем, решили ехать. Неторопливо собрались, потихоньку тронулись. Арлетта лежала на крыше и слушала. Но никаких опасных звуков вроде конского топота и боевых труб слышно не было. Когда до главного тракта, по прикидкам Бенедикта, осталось совсем немного, он сам пошёл на разведку. Вернулся довольно быстро. Тракт был истоптан так, что травянистые обочины исчезли под слоем грязи, но пуст, будто никаких войск на свете нет и не было никогда. Арлетта прислушивалась так, что голова разболелась. Ничего, кроме птичьего свиста.

Не спеша, повернули направо, в сторону Верховца. Никаких встречных и поперечных. Поубивали их всех там, что ли? В гордом одиночестве выехали из леса к засеянным полям, посреди которых протянулась большая деревня. То есть целое село, с трактиром и церковью. И снова никаких солдат и стражников. В трактире узнали: да, прошли войска в сторону Чернопенья, так это когда было. Назад пока никто не вернулся. Насчёт осады здесь слыхали, но кто кого одолел, говорили разное. Тащиться к месту боевых действий, проверять самим ни у кого охоты не было. Хозяин трактира оказался добрым, или просто не пожелал отказываться от лишних денег. Презренным шпильманам не только позволили поесть в общей горнице, но и заночевать под крышей. Из-за этой доброты пришлось кормить блох на комковатом тюфяке, прислушиваясь к обиженному поскуливанию привязанного к повозке Фиделио. В конце концов Арлетта не выдержала и ушла к нему, взобралась на любимую крышу и услышала тихое: «Спокойной ночи». Оказывается, ночной брат тоже решил ночевать на воздухе. Арлетта подумала и пугаться не стала. Всё равно ему с его костылями наверх не залезть.

Заснула почти сразу. Но без кошмаров не обошлось. Привиделась зелень молодой весенней травы и на ней много-много пронзительно-жёлтых мохнатых одуванчиков. Арлетта стояла и смотрела на них. Просто смотрела. Она знала, что сзади десяток шпильмановких повозок, пасутся распряженные лошади, горит костёр. Но здесь были только одуванчики. Мохнатенькие. Прямо погладить хочется. Она и погладила. На руке остался жёлтый след.

– Венки плести умеешь? – спросили сзади. Арлетта вздрогнула. Повернулась. Ничего. Ни костров, ни родных повозок. Пустое поле и одуванчики. И кто-то за спиной настойчиво спрашивает:

– Умеешь?

– Умею, – шепнула Арлетта. Венки плести её научила мама Катерина. Пальцы у мамы были тонкие, ловкие, стебли ложились ровно. Маленькая Арлетта старалась всё делать так же, пыхтела, пачкалась горьким и липким одуванчиковым соком, а потом нахлобучивала свои кособокие творения на Бенедикта. Кажется, ему это не очень нравилось.

– Сплети для меня, – не отставал голос.

– З-зачем?

– Мне хочется.

– Ты кто?

Арлетта снова обернулась. Никого. Одуванчиковое поле под синим небом.

– Сплети.

Непослушными, как в детстве, дрожащими пальцами Арлетта принялась сплетать чуть влажные хрусткие стебли. Получалось криво и косо, но довольно скоро удалось сплести длинный вьюн. Осталось только прикинуть по размеру да связать.

– Примерить надо, – сквозь зубы процедила канатная плясунья. Этот, за спиной, ничего не ответил. Лишь волосы на макушке слегка шевелились от чужого дыхания. Близко подошёл, гад. Ну ладно. Не глядя, Арлетта хлестнула сплетённой одуванчиковой полосой назад и наискосок. Судя по звуку, попала-таки этому по лицу, не промахнулась. И сразу же, развернувшись на левой ноге, впечатала правую пятку примерно туда, где у невидимого вражины должно находиться ухо. Получай, гад. Мартелло, удар-молот. Часть беспощадной баллата-морте.

Не стоит дрыгать ногами, ночуя на крыше повозки. Арлетта рыбкой слетела вниз. Упасть, как всегда, не дал Бенедикт. Поймал, поставил на ноги, встряхнул за плечи.

– Дура… А если б меня тут не было?

– Да что, я ж ничего такого… Просто спала.

– Не сметь больше там спать.

– Да я…

Арлетта знала – от могучей Бенедиктовой хватки на плечах теперь будут синяки. Видеть она их не увидит, но публика может заметить. Да и болеть будут долго.

– Как я без тебя? – глухо, через силу выговорил Бенедикт.

Ну, за такое и боль потерпеть не жалко. Любит ведь, только не говорит никогда.

– Ноги переломаешь – чем жить будем?

– Если ты её щас придушишь, тоже жить будет нечем, – вяло заметил выползший из повозки ночной брат.

Бенедикт плюнул и ушёл, наверное, кормить Фердинанда.

– А какой я нынче сон видел, – зевая, протянул ночной брат. – Вот представь. Цветущий луг, красивая девушка. Я ей говорю – сплети мне венок. Честное слово, ничего не сделал, только веночек попросил. А она как заорёт дурным голосом, как врежет мне ногой с разворота. Тут-то я и проснулся в холодном поту. Не знаешь, к чему бы это?

– К тому, – рявкнула злая, как весенний медведь, Арлетта, – нечего в моих снах топтаться!

– Вообще-то это был мой сон, – с достоинством ответствовал ночной брат.

– Почему это твой?!

– Ты меня там видела?

– Не…

– Во-от! Во сне никто себя со стороны не видит. Значит, сон мой.

– Я не ведьма! Чужие сны подсматривать не умею!

– А у меня теперь фингал. И ухо болит.

– Врёшь!

На этом месте заявился Бенедикт с Фердинандом в поводу и, ворча, принялся его запрягать.

– Надо Макса разбудить, – сказала Арлетта.

– Но-у, – протянул Бенедикт, – не поедет Макс.

– Почему?

– Старость не радость. Вещи его выгружайт.

Что ж. Лишняя обуза им не нужна. Дорога не терпит старых и слабых. Но сердце щемило. Даже в носу зачесалось.

– Пойду попрощаюсь.

– У-и, но недолго.

– Провожу, – сказал ночной брат, – тут с утра телег понаставили. Заплутаешь.

Арлетта фыркнула, но привычно подставила плечо. Раз с утра народ в трактир понаехал, поводырь наверняка потребуется.

В каморке, с вечера отведённой Максу, пахло скверно. Не только горелым маслом с трактирной кухни, но ещё кисловатым душком больного тела. Зрячие бы и не заметили, но Арлетта чуяла – с Максом сильно неладно.

– Оу, мон инфант, – тихо обрадовался он, – бабочка моя. Крылышки свои возьми. Починил я. Будут как новые.

Арлетта бросилась на голос, споткнулась, удачно рухнула на колени прямо перед тюфяком с неподвижным, как покойник, престидижитатором.

– Что с тобой, Макс?

– Да сам не пойму. В левую руку отдаёт, под рёбрами тянет. Дышать не могу. Езжайте далее без меня. Отлежусь, может, найду вас. Будет у нас труппа.

– Труппа Астлей, – поддакнула Арлетта, поглаживая холодную руку с чётко проступавшими старческими жилами.

– Часто так бывает? – резко спросил ночной брат.

– Так плохо – никогда.

– Значит, часто. Осели бы вы где-нибудь, господин волшебник. Худо в дороге помирать. Неуютно.

– Заткнись! – вскинулась Арлетта. – Тоже мне, лекарь. Не слушайте его, дяденька Макс. Много он понимает.

– Отчего же. Смыслю кое-что.

– Ага. Куда нож воткнуть да как повернуть, чтоб уж точно никто не встал.

– О да. Сие есть хирургия.

– Чего?

– Тонкая наука. Трактует, кого и как резать.

– И много тебе приходилось резать?

– Да немало.

– Тьфу.

Ночной брат, что с него взять.

– Кончай плеваться. Это неприлично. Лучше помоги сесть.

Плюхнулся рядом. Отобрал у Арлетты слабую Максову руку.

– Спустись, попроси у хозяина горячей водички, а ещё нужен мёд, мускатный орех, кардамон и тёртая редька. Правильных трав взять негде, так хоть это.

Трудно ослушаться, когда ночной брат приказывает. Что он там делал, какой хирургией или колдовством занимался, неизвестно. Но польза какая-никакая получилась, может, от питья, а может, от колдовства. Макс задышал глубже, расслабился и заругался по-фряжски, забеспокоился, как бы его бесценные ширмы и ящики не пропали.

– Эй, – раздался со двора грозный вопль Бенедикта, – полчаса уже возитесь. Едем, а то в поле ночевать придётся.

– Allez, – сказал Макс, – прощай, бабочка.

– Оревуар, – всхлипнула Арлетта и расцеловала Макса. Щёки у него были холодные, влажные, жёсткие от щетины.

Позвали Фиделио, который ошивался за кухней, пытаясь доказать стряпухам, какая он милая собачка, и двинулись дальше, в город-крепость Верховец.

Свидятся ли ещё с Великолепным Максом? Кто знает. Как дорога ляжет.

Дороги, дороги. Сколько их было, сколько ещё будет. Скользкая, разбитая глина, тряский щебень, вязкий песок, мягкая травяная колея. Арлетта умела различать их по стуку колёс, покачиванию повозки, скрипу и тряске. А ещё по вкусу и запаху.

– У каждой дороги свой вкус, – сказала она вслух, раскачиваясь на козлах рядом с ночным братом, который, кажется, навсегда отнял у неё вожжи.

– Вкус? – удивился он. – Песок надо жевать, булыжник на зуб пробовать?

– Я не с тобой разговариваю, – отрезала Арлетта, но потом сжалилась, решила просветить неразумного: – Вот смотри: на песчаной дороге пыль плотная, тяжёлая, аж на зубах хрустит, а когда по глине засохшей да колёсами разбитой едешь, пыль мелкая, противная, никуда от неё не деться, сама в нос и рот лезет. Лучше всего старая травяная колея. Пахнет лесом и сеном. И вкус кисленький, как лесная ягода. Смеёшься?

– Нет.

– А чего молчишь?

– Да вот, глаза закрыл, понять хочу, что ты чувствуешь. У этой дороги вкус какой?

– Вкус реки.

– Как это?

– Колеса вязнут немного, по песку едем. Но песок сырой, пыли нету. А пахнет водой. Тиной прибрежной пахнет. Река широкая, течёт медленно.

– Ну да. У Либавы едем, а берег здесь низкий.

– Ты глаза-то открой, а то свалишься ненароком.

– А ты?

– А я привыкла. И конь привык. Вожжи отдай. Мы с Фердинандом уж сколько лет вместе.

Сколько лет, сколько вёрст, сколько разных дорог… Последняя оказалась на диво легка. Тепло, разгар лета, дожди редки, идут чаще всего ночью. Да и люди к злосчастным фиглярам добры. Трактирщики дозволяют есть в общей зале и кормят досыта, прочие гости в трактирах солидные, из здешних путешествующих крестьян, заходят поесть и переночевать, а не напиться и подраться. Старосты не гонят, разрешают представлять на деревенской площади и даже денег за то не просят. Солдат и стражников как будто поганой метлой вымело. Лихие люди тоже не попадаются. Проехали мимо пару раз какие-то конные, но повозку миновали, будто её тут и вовсе нет. Так ни шатко ни валко, день за днём оставили позади ряд прибрежных деревень, жизнью которых правила медленная Либава. Шелест камыша, плеск воды под деревянными причалами, вопли чаек, гогот гусиных стад.

Далеко за полдень, когда Арлетта начала уже мечтать об обеде, дорога пошла в гору, да так круто, что Фердинанд то и дело останавливался отдыхать.

– А вот и Верховец, – заметил ночной брат.

– Где? – высунулся Бенедикт.

– Во-он, гляди вдоль реки, крепость. Стоит высоко, будто на утёсе. На самом деле там холм высокий, за ним – второй, а между ними речка Верхова. Город-то весь за крепостью, на холмах.

– Уи. Далеко ещё?

– Вёрст семь-восемь.

– Бене. Привал.

Фердинанд услышал знакомое слово, фыркнул одобрительно. Фиделио выскочил из повозки, запрыгал вокруг, зашуршал в кустах. Смотрите на меня, хорошая собачка ищет подходящее место.

Место нашёл Бенедикт. Здесь карабкавшаяся на холмы дорога на время становилась ровной, а в придорожном ивняке обнаружился просвет, как раз чтобы загнать повозку, устроить на небольшой лужайке.

– Туда не ходи, – предупредил Бенедикт, – там обрыв.

Арлетта кивнула. К обрыву лужайка ощутимо спускалась. Либава теперь текла далеко внизу. Еле слышное журчание, недобрый плеск говорили: там камни, крупная галька, облепленные водорослями обломки коренного берега. Воду пришлось черпать как из колодца, ведром на верёвке. Доставать жаровню не стали, развели настоящий костёр. Арлетта наварила каши, нажарила колбасок, купленных ночным братом в последнем трактире. После сытной трапезы Бенедикт повалялся немного на траве, всхрапнул даже. Арлетта думала – заснёт. Но нет. Верный долгу глава труппы поднялся и сообщил:

– Поеду посмотрю, как там и что.

Живенько собрался, пристроил на спине Фердинанда вместо седла сложенное одеяло, позвенел монетами, предназначенными для подкупа городских чиновников, стражников и ночной братии, и отбыл, бросив на прощание:

– До вечера не управлюсь – там заночую. Особо не ждите.

– Ага, – сказала Арлетта и, скормив остатки трапезы хорошей собачке, принялась мыть посуду. Три миски, три ложки. Дело нехитрое. Вот только в воздухе что-то. Будто всё завешено жгучими паутинками. Двигаться мешают, кожа зудит, сердце сжимается. А где ночной брат? Тихо сидит, не дышит, не ворохнётся. И тут до Арлетты дошло. Он смотрит на неё. Прямо глаз не сводит. Она, стало быть, сковороду чистит, встрёпанная, наверное, чумазая вся, а он смотрит. Ой, плохо-то как. Ну, Бенедикт! О чём ты только думал. Раньше-то наедине с ночным братом ни разу не оставлял, разве что вначале, когда тот совсем плохой был. А тут… Арлетта засуетилась, быстренько собрала посуду, подбросила в костёр остатки заготовленных веток. Подумала, не найти ли какое дело в повозке. Но лезть в повозку показалось ещё страшнее. Сказать ему, чтоб перестал пялиться? Ох! Не буди лихо, пока оно тихо. А вдруг… Арлетта только краешком коснулась этой мысли и села, прямо где стояла. Вдруг Бенедикт нарочно? Привязать ночного брата, чтоб контракт подписал. И она, Арлетта, вроде приманки. Нет! Не мог он. Конечно, бывает, что дочерей и вовсе продают. Но Бенедикт не такой! Да и сама Арлетта не бедная овечка. Мартеллу наяву повторить – да запросто. Главное, близко колдуна проклятого не подпускать. Хорошо, он калека. Погнаться за ней не сможет. «А заворожить сможет, – пискнула трусливая мысль. – Может, уже ворожит».

– Пойду погуляю, – деревянным голосом сказала она, торопливо разматывая у козел свою верёвку.

Ночной брат что-то крикнул вслед, но она не стала слушать, рванулась сквозь кусты и скоро выбралась на дорогу. Уф! Постояла на обочине, обтёрла лицо юбкой, стараясь избавиться от предполагаемой сажи. День неумолимо клонился к вечеру, а лето к осени. Солнце было мягким, нежарким, в воздухе уже веяло осенней печалью.

Арлетта прислушалась. Даже ухо к земле приложила. Тишина. Ни телег, ни конных. Час предвечерний, до жилья далеко. Умные люди выезжают засветло, чтоб в этот час быть дома. Посидела немного. Вроде никто не гонится, можно прямо тут Бенедикта дождаться. Но просто так сидеть было скучно. Осторожно прошлась по обочине. Хорошая какая. Ровная полоса прибитой колёсами низкой травки по краю неглубокой колеи. И захочешь – не потеряешься. Канатная плясунья подумала, положила верёвку поперёк колеи. Придавила попавшимися под руку камешками, а потом стала в позицию и начала считать. Никаких выдумок, никаких фокусов. Батман налево, батман направо. Пируэт. Ещё пируэт. Раз-два-три-четыре. Спина прямая, носок тянуть. Упругая травка сама ложилась под ноги. Вот так-то лучше. Куда лучше, чем сидеть, думать, смотрят на тебя или, наоборот, закатом любуются.

Грохот копыт обрушился внезапно. Будто этот проклятый всадник не по дороге скакал, а с неба свалился. Арлетта взвизгнула, метнулась в сторону. Думала – к кустам на обочине, а оказалось – совсем наоборот.

– Ёж рогатый, против шерсти волосатый! Куда тебя несёт!

Грозное ржание раздалось прямо над головой. Не придумав ничего лучше, Арлетта упала, свернулась клубочком, прикрыла голову руками. Не убьёт, так покалечит. И тогда конец всяким танцам, тогда только одно – милостыню просить. У самого уха бухнуло так, что земля дрогнула. Арлетта снова взвизгнула. Но не от удара. Оттого, что её яростно схватили за плечи, подняли и встряхнули, как пыльный коврик.

– Разуй глаза! Слепая, что ли?

– Да, господин разбойник, – выдохнула злосчастная плясунья. Ой, опять ляпнула что ни попадя. А как его ещё называть? Один, на бешеном коне, пахнет лесом, костром и немного порохом. Одет, судя по шороху, в кожу и замшу. Разбойник и есть.

Разбойник не обиделся. Должно быть, в запале не разобрал, что она бормочет. Встряхнул ещё разок, отодвинул, чтоб разглядеть как следует.

– Хм. И вправду слепая. Кто такая? Чего в лесу делаешь?

Ну, это просто.

– Не гневайтесь, господин. Мы бедный шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк, до города не доехали, в лесу заночевали, а взять с нас нечего, потому народ тут скупой, подают плохо…

– Шпильман?

– Фигляры. По-здешнему скоморохи.

– Ага.

Ну вот, успокоился вроде. Дух перевёл. Конь его, правда, всё ещё бесится. Топчется, фыркает.

– Скоморохи, значит. А скажи, не видала ли ты…

– Не видала, господин. С пяти лет ничего не вижу.

– Тьфу. Ну, это… нет ли с вами такого… ну… росту высокого, правое ухо порезано…

Ой. Арлетта сделала глупое лицо. Старательно захлопала ресницами. Мол, где уж мне. Не вижу ничего. Откуда мне знать, что у кого порезано.

– Ну не видала, так, может, слыхала, – не унимался разбойник, – поёт хорошо. На лютне играет, так что все с ума сходят. Вы же на месте не сидите, везде бродите. Может, встречали такого, что музыкой и песнями на хлеб зарабатывает?

Так. Попался ночной брат. Свои отыскали. А это куда хуже, чем стражники.

– Не знаю ничего, – слабо пискнула Арлетта и нырнула вниз, выворачиваясь из крепкой хватки. Кнут или сразу попробовать молот?

– Врёшь! – уверенно заявил разбойник.

– Р-р-р-гав! Гав! Гав! Гав!

У Арлетты аж слёзы на глаза навернулись. Фиделио! Защитник ты мой единственный!

– Арлетта!

Недолго думая, кинулась на голос, едва не полетела через бросившегося под ноги Фиделио, но всё же удержалась.

– Беги! Они тебя нашли!

Рука ночного брата, ухватившая её и задвинувшая за спину, была твёрдой. Никуда он, конечно, не побежал. И не потому, что не мог. Вздохнул тяжко и пробурчал с отвращением:

– А, это ты.

– Я, – отозвался безмерно довольный разбойник, – а это, никак, ты, пропажа наша печальная. Его уж двадцать раз отпели, оплакали, а он, глядите-ка, живой. И на свободе. И даже собачку себе завёл.

– Это моя собака, – выпалила Арлетта.

– Гав!

– А девица у тебя в этот раз неказистая какая-то, – продолжал изгаляться разбойник, – и, надо же, всего одна.

– Заткнись, – бросил ночной брат. Сунул в руки Арлетте верёвку.

– Брысь в повозку. Сиди и не высовывайся. А ты… ну что ж. Пошли, поговорим.

Глава 19

Арлетта честно сидела в повозке, обняв недовольного, то и дело порывавшегося сбежать Фиделио. За полотняной стенкой разбойничий конь ржал и взбрыкивал, не желая мириться с тем, что его привязали к грязной плебейской повозке.

С другой стороны, у костра, беседовали мужчины. А Арлетта слушала так старательно, что даже уши шевелились. Всё боялась, что ночного брата начнут убивать или пытать, чтоб сказал, где краденые сокровища. Но пока беседа шла мирно.

– Чё это у тебя с лицом? – поинтересовался разбойник, жадно выгребая из котелка остатки каши, которые Арлетта намеревалась сберечь на утро, – прямо узнать нельзя. Били, что ли, сильно?

– Это отмоется.

– Ого. Хорошая личина. Большой мастер делал. Теперь ясно, почему тебя до сих пор не нашли.

– А ты как меня нашёл?

– От самых Волчьих Вод за тобой иду.

– Угу. Так и знал, что эта птичка выйдет мне боком.

– Скажешь тоже, птичка. Ворон чёрный, здоровущий, страшнющий. Наши сразу решили – привет с кладбища.

– Ну извини. Оставить там всё как есть я не смог, а белой голубки под рукой не оказалось.

– Не хотел, чтоб тебя нашли, лучше б оставил. Наши всем скопом подхватились и туда. Шутка ли, три недели тебя по всей стране с фонарями ищут, и тут, нате вам, птичка вещая-зловещая письмецо принесла. На кровавой тряпке, да кровью написанное. Умеешь ты радовать. Всех на уши поставил. Я, правда, сам не видал, чего там творилось. Попозже туда добрался.

Ложка скребла по дну котелка, выгребая последнее. Разбойник с хрустом пережёвывал пригорелые корочки, и речь звучала невнятно.

– Пока они туда-сюда метались, как курицы заполошные, и, ясное дело, опять тебя не нашли, я пошёл по придорожным трактирам расспрашивать. Особенно баб и девок. Не видали ли тебя, всего из себя распрекрасного, или, может, голосок твой чудный слыхали. Но нет. Будто начудил в Волчьих Водах и в эти самые воды канул. Так я чё подумал. Таскался с тобой долго и потому знаю: как бы ты ни прятался, какие бы личины ни примерял, одного не скроешь.

– Ну?

– Лишь одно ты, пока жив, делать не перестанешь. По делам твоим я тебя и нашёл. И скажу – наследил ты знатно.

Арлетта похолодела. Значит, ночной брат не только с ними перед публикой ломался, а ещё и ремеслом своим промышлял. На отъезд из страны собирал, должно быть.

– В Чернопенье в этом, в деревнях придорожных… – невнятно продолжил разбойник, облизывая ложку, – где один, где двое, где семейство целое.

Арлетте стало тошно. Знала ведь, конечно, с кем дело имеет. Ночной брат, не красна девица. Работать ему зазорно, а убить и ограбить совесть, стало быть, позволяет. Хотя у них совести нету. У них же эта, ночная честь. Каждый промышляет, как может. Но сидеть рядом с убийцей, есть из одного котла и знать: только что он вот этими руками… Ой, тошно.

– Ну и чего ты хочешь? – равнодушно спросил ночной брат.

– Как чего? – звякнула ложка, брошенная в котелок. – Тебя уж заждались. Велено в любом виде доставить.

– Живого или мёртвого?

– Э… лучше живого. Но могу и того, мёртвого. Или почти мёртвого. Я не гордый. Короче, поехали.

– Нет.

– Кхм… Это почему? Не нагулялся ещё?

– А ты не видишь?

– Личину дурацкую вижу. Ну а без личины… Зелёный ты какой-то. Отощал сильно. На обе ноги хромаешь. Ну и чё?

– То. Правда, не видишь?

– Не-а.

– Сбылось проклятие.

Приезжий разбойник присвистнул.

– Да ладно! Прям вот так взяло и сбылось? Сразу? Ни с того ни с сего?

– Не сразу. Ошибся я. Слабину дал. Себя пожалел.

– Угу. Значит, сбылось. И поэтому ты возвращаться не хочешь.

– Что мне там теперь. Кому я там такой нужен.

– И ты теперь ничего не можешь?

– Главного не могу.

– Мда-а. Беспомощный, стало быть, аки пташка полевая. Угу-угу. И если я тебя, к примеру, с этого обрыва спихну…

– Разобьюсь, как и всякий другой.

– А давай попробуем.

Так и знала, что этим кончится. Под руку попалась чугунная ручка любимой сковородки. Лучше бы рукоять топора, но искать нет времени. Обойдёмся тем, что есть.

– И-и-и-и!

Бац! Промахнулась, конечно. Будь она зрячей, влепила бы прямо по темечку. Но на слух бить трудно. Сковородка угодила в костёр, а руку вывернули весьма жестоко. Попытка устроить разбойнику заходящий полумесяц, низкий удар по ногам, не удалась.

– Это чего такое, а? – пропыхтел разбойник, удерживая вырывающуюся Арлетту.

– Любимица публики, королева воздуха, краса и гордость сословия шпильманов, Арлетта Астлей, – хладнокровно представил её ночной брат, – отпусти, не калеча. Ей ещё работать. Фиделио, место!

– Гав-гав-гав!

Успокоились не сразу. Фиделио долго не унимался, облаивая обидчика любимой хозяйки. Арлетта уселась рядом с ночным братом и на всякий случай вцепилась в него покрепче.

Разбойник, ругаясь, пошёл успокаивать коня, который бился на привязи и, как видно, очень хотел поучаствовать в общем безобразии.

– Кто он? – шепнула Арлетта.

– Свой, – кратко объяснил ночной брат, – не бойся. Ничего он не сделает.

– Где уж мне, убогому, против тебя, – внёс свою лепту вернувшийся разбойник, – проклятие у него сбылось. В Волчьих Водах, видно, тоже проклятие действует.

– А что?

– Да так. Песенок там не пел, ручки белые в тамошней водичке не полоскал, ножки не мочил?

У Арлетты упало сердце. Пел. Ещё как пел.

– А кто, поведай мне, неразумному, в Хольме дел натворил? – продолжал измываться разбойник.

– Да что ты привязался? Каких дел? Розочки белые на стене выросли?

– Во-от! А говоришь – не ты!

– Да я из Хольма едва ноги унёс. Если бы не Арлетта…

– Про Арлетту твою ничего не знаю, а только вряд ли это она устроила.

– Да что устроила?

– Хм. Не скажешь мне, отчего во всем Западном Полибавье ни солдат, ни стражников, ни разбойников, ни мародёров? Баронишка местный, говорят, два месяца войска стягивал, король половину армии в Чернопенье перекинул, а сейчас никого. Как вымело.

– Не понял.

– Так никто не понимает. Деревенские тамошние говорят, вдруг подхватились и побежали все. Кто грабил, так награбленное побросали, кто маршем шёл, так строем и ломанулись, кто бился – так прямо из боя, перемешались все, и свои, и чужие, и люди, и кони. Да так бежали, будто их кнутом гонят.

– Кнутом?

– Ага. Лихие люди и те по лесам разбежались.

– Кнутом, значит… Арлетта, душа моя, что ты там на закате под флейту сплясала?

– Баллата-фуэте, – растерянно сказала Арлетта.

– Танец-кнут. Как мило. Хорошо, что не баллата-морте. Опасная ты девица, как я погляжу.

– Вы это о чём? – поинтересовался приезжий разбойник.

– Это мы об искусстве.

– Угу. Ты, девка, с ним поосторожней. Они все такие. На вид тихие, спокойные… Сидят, мечтают. А потом полстраны в развалинах.

– Да ладно. Мы тут ни при чём. Совпало как-то… Я сейчас даже ногу вылечить не могу.

– Ну да, проклятие действует. Знаешь, как я к этому месту выехал?

– Учуял?

– Увидел. Гоняться за тобой уморился, в лесу отдохнуть прилёг и, того, увидел. Всюду лес как лес, а со стороны реки… Ух! До сих пор глаза ломит. Поехал наудачу, а тут ты. Свет ты наш поднебесный, весь из себя на судьбу обиженный. Мне бы твоё проклятие.

– Не проси. Сбудется.

– Уф! Дурень упёртый. Раньше вроде это потусклей гляделось. Размыто малость. А сейчас… э… как это по-учёному – полное совершенство. Во!

– Молодец. Выговорил. Только я с тех пор, как в меня стреляли, никакого совершенства не вижу и не чувствую.

– Кто стрелял?

– Не знаю. Думаю, люди короля. Или эти, тайная стража. Или ночных братьев наняли.

– Зачем?

– Ну, скажем так, я знаю нечто, чего знать не следует. Да ещё повздорил с теми, кому возражать нельзя.

– М-да. Ну так и не возражал бы.

– Да я и так терпел, сколько мог. По-хорошему там всё разнести надо было, а я всего лишь возразил. Вежливо, пёсья кровь. Просил, унижался даже. Раньше я думал, что высоко взлетел. Избранный, с какой стороны ни посмотри. Всё мне по силам, всё позволено! Совершенство, холера ясна!

– Ну да, – спокойно согласился разбойник. – А что не так-то?

– Да всё не так. Не стою я того совершенства. Ни на волос не стою.

Арлетта сопела, не понимая решительно ничего. Разбойник тоже примолк. Слышно было, как он с хрустом скребёт в потылице.

– А-а, – протянул он, наконец, – понял. Сам себя наказываешь. Сам вину придумал, сам и кару определил. Силён. Я бы так не смог.

– Да пошёл ты…

– Да я бы и пошёл. Только с тобой. Не хочешь своим ходом, вдвоём на Звере поедем. Он тебя любит. В ближайшей деревне вторую лошадь купим.

– Нет.

– Ну всё, ты мне надоел. Меня, между прочим, дома ждут. А уж тебя заждались прямо. В четыре руки кандалы полируют. Наилучшее подземелье проветривают. Одного только боятся, что ваш старший вернётся раньше, чем тебя назад приволокут. Тогда, сам понимаешь, никому мало не покажется.

Арлетта нащупала подходящую палочку, медленно привстала. Хочу, мол, в костре помешать. Старательно примерилась пнуть горящие головни так, чтоб они полетели в лицо разбойнику. А потом разворот на второй ноге и разящий мартелло, смертельный, если удастся. Ожоги будут, конечно. Придётся руками, да прямо в горячее кострище. Надо всё сделать очень быстро. Ну, раз, два, три… На счёт три её потянули за юбку, заставляя сесть.

– Уймись, бабочка, не трепыхайся.

– Ты тоже уймись, – сказал вдруг разбойник. – Пришибу без жалости. Лучше я тебя сейчас, чем они меня потом.

– Как бы я сам тебя не пришиб.

– Хм. Тебе, хромоногому, со мной не совладать.

– Проверим? – произнёс ночной брат голосом столь приятным и ласковым, что у Арлетты аж мурашки по спине побежали. – Посмотри на меня.

– И не подумаю! – сдавленно вякнул разбойник. – На меня твои штуки не…

А потом шорох и стук медленно оседающего на землю тела.

– Ты его ножом? – прошептала Арлетта. – Бросил, да?

– Нет. Помоги встать. Пойдём-ка.

– Ничего себе у тебя друзья… Кандалы, цепи…

– Других не завёл.

– А этот ваш старший…

– О-о-о! Не думай и не поминай. Особенно к ночи.

Ушли недалеко. Всего пару шагов.

– Нагнись, – велел ночной брат, – здесь плащ валяется.

Арлетта нащупала, потянула с земли тяжёлый, добротный дорожный плащ.

– Закутаем дурня как следует, чтоб ему на голой земле не лежать.

– А что с ним?

– Отдыхает. Проснётся, когда мы отсюда уедем. Не раньше.

– Так он за нами погонится. Такой по следам найдёт. Может, всё-таки по башке… Или того, с обрыва.

– Нет. Он проспится и вообще забудет, что нас видел. Будет думать только о том, что его дома ждут.

– Ты его заколдовал?

– Вроде того.

– Ты и тех, в Волчьих Водах, тоже так одолел?

– Есть немного. Ну, слегка подраться, конечно, пришлось.

Арлетта уронила плащ. Отшатнулась, шагнула в сторону.

– Стой, дура! Обрыв!

Ноги подкосились. Пришлось сесть на примятую травку.

– Иди сюда!

Арлетта замотала головой.

– Кто ты? – пискнула жалобно. – Не подходи! Не подходи ко мне!

Не послушался, конечно. Подскрипел и плюхнулся рядом.

– Ночной брат, колдун, двоедушник, упырь и дракон-оборотень.

– Ты всё врёшь! Всё время врёшь!

– Ладно. Слушай ужасную правду. Я некромант, вопрошатель мёртвых. Нет у меня слаще радости, чем какое-нибудь кладбище поднять и мертвяков на презренных людишек натравить.

– Опять врёшь, – безнадёжно пробормотала Арлетта, – такого вообще не бывает. И драконов не бывает. А упыри днём не разгуливают, только ночью.

– Да? А я думал – тебе понравится. Чем страшнее негодяй, тем сильнее девичьи сердца привлекает.

– Да куда уж страшнее-то. Он же сказал, что ты по ночам работал… В каждой, мол, деревне…

Ой! Опять. Язык длинный без костей.

– Что в каждой деревне?

Арлетта нахохлилась и даже рот зажала, чтоб не ляпнуть чего лишнего.

– Нет уж, ты договаривай.

– Где один, где двое, где семейство целое.

Мамочки. Вырвалось всё-таки. Вот Бенедикт всегда говорил: молчи, за умную сойдёшь.

– И что, по-твоему, я с ними сделал?

Ну как что. Зарезал и ограбил, ежу понятно. Арлетта свернулась, как тот ёж, даже голову между колен засунула, только чтоб ещё чего лишнего не ляпнуть.

– М-да… – протянул ночной брат. – Догадливая какая. Меня только одно удивляет, почему же ты, зная всё это, меня защищать кинулась.

– Но как же… Ты же свой… И… И…

Прикусила язык и уши зажала. Лишь бы не сболтнуть про жгучие паутинки, про то, что от его песен кажется, от его музыки мерещится.

– Значит, всё-таки я свой. И ожерелье носишь.

Возразить было нечего. Стеклянные бусики из Чернопенья Арлетта носила под кофтой, ближе к телу, перебирала потихоньку, когда думала, что никто не видит. Ну и чего такого. Сто лет ей никто ничего не дарил. Подарками не бросаются. Она и фиалочки засохшие в тряпице сберегла. Но уж об этом ему не дознаться.

– Ты подобрала меня на дороге. Не выдала, сколько бы ни сулили. Выхаживала, как умела. Была моим щитом. И чуть что, кидаешься защищать. А ведь ты меня даже не видела. И уверена, что я вор и убийца. Опасный, как чёрный пардус.

– А ты принц под личиной? – тихонько хмыкнула Арлетта. – Благородный и прекрасный, как белый лебедь?

– Ага. Так и есть.

– Опять врёшь.

– Чего ты вся скрючилась? Я хоть и оборотень, но своих не кусаю.

Арлетта фыркнула и отодвинулась. Щекам стало горячо. То ли страшно, то ли стыдно. В общем, тревожно. Никогда он её зажимать не пытался, даже за руку не брал без нужды. Слов скоромных ни разу не говорил. Почему надо бояться, чего стыдиться, непонятно. Разве что горячих паутинок, которыми снова наполнен весь воздух.

Позади всхрапнул и завозился поверженный разбойник. Ночной брат вздохнул.

– Укрыть бы его всё-таки. Лето к закату идёт. Ночи уже холодные. Руку дай.

Арлетта дёрнулась, чтобы отодвинуться ещё дальше, и ахнула. Сухая трава заскользила, неминуемо съезжая вниз, с шуршанием посыпались камешки. Ой, мама!

Упасть ей не дали. Схватили за предплечье и выдернули обратно, на твёрдую землю. Обняли, крепко стиснули. Пахнуло мятой. Взлетел, забился вокруг порывистый ветер. Арлетте показалось, что над ними взметнулся высокий лёгкий шатёр. Защита от всякой беды и боли. Шатёр из ветра?

– Смотри.

Конечно, никакого шатра. Глухое болото за рекой с печально торчащими из тумана верхушками сухих ёлок. Дальние заречные дали, затянутые прохладным сумраком. Луна, совсем круглая, огромная, повисшая низко над болотным туманом. Широкая седая река, вся в горбах камней, в пенных бурунах. Кипение пены далеко внизу, под обрывом. Над пеной беспечно болтаются тонкие грязные ноги, почти по колено торчащие из-под запачканного золой подола. Ой. Высоко! Страшно! Арлетта охнула, вцепилась в траву, поёрзала, отодвигаясь от края, и ноги под себя поджала от греха подальше. Завертела головой в надежде увидеть ночного брата, запоздало сообразила, что сам себя он видеть не может. И на реку смотреть перестал. Вместо этого уставился на спускавшийся к ней склон дальнего холма, с вершиной, больше похожей на утёс. Темнели пятна валунов, полоски деревьев вдоль границ скудных полей, косой клин соснового леса. А над всем этим, на самом верху крепость, ещё освещённая закатным солнцем. Так ясно, что, казалось, можно разглядеть каждый камешек.

– Это и есть Верховец, – сообщил ночной брат. – Сам-то город, как положено, ниже крепости, с той стороны холма к реке спускается. В этом месте Верхова в Либаву впадает. Город большой, уже давно и за Верхову переполз. Три моста у них. Гордятся ими страшно. Строить было трудно, Верхова бурная, опоры не вобьёшь. На цепях мосты висят, сами себя держат.

– Как это?

– Доберёмся – всё покажу. А ещё там церковь такая есть, на скале над водой, со стороны смотришь – будто в воздухе парит. Когда её строили, берег осыпаться начал. Пришлось сваи и распорки в скалу забивать. Так и стоит на сваях.

– Мне в церковь ходу нет, – на всякий случай напомнила Арлетта, – шпильманы все прокляты.

– Ну, видишь, как славно складывается. Ты проклята, я проклят. Вот вместе и сходим.

– А на что тебе церковь?

– Жениться хочу.

– Чего?

Арлетта фыркнула, стараясь скрепиться, и всё-таки не удержалась. Перестать смеяться оказалось не так-то просто.

– Куда тебе жениться? У тебя же ни кола, ни двора. Хромой. Страшный. Да ещё ловят тебя все кому не лень. – Подумала и добавила: – Ты же с нами хотел. Теперь не хочешь?

И как-то грустно стало. Закатный луч над крепостью померк. Туман затопил реку, поднялся до самого обрыва. Сыро. Холодно.

– Злая ты. Ещё мелкая, а уже такая злющая. Что с тобой дальше-то будет?

Картинка погасла. Судя по шороху, ночной брат лёг на спину. Опять, наверное, в небо смотрит. А в небе нет ничего. Сплошной туман.

– Не лежи на земле, – сказала Арлетта, – ногу застудишь. Пойдём лучше дружка твоего на ночь устроим.

Глава 20

Ночь прошла спокойно. Бенедикт заявился только к полудню, хмурый и деловитый.

– Завтра работать. Всё устроено.

Арлетта пообнималась с Фердинандом, как и следовало после разлуки, запрягла его в повозку, и поехали. Неудачливого разбойника оставили досыпать на костровище. Он уже ворочался, норовил очнуться, но пока не получалось. Бенедикт хотел было тихой сапой увести и роскошного разбойничьего коня, до сих пор привязанного к повозке. Трава в этом месте была ободрана, кусты обкусаны, земля изрыта копытами, будто её под огород вспахали. Ночной брат коня уводить не позволил. Мол, я эту тварь знаю, совладать может лишь хозяин. Не только продать не удастся, но даже до города довести не получится. Поэтому бешеного зверя, рвавшегося объясниться с брезгливо пофыркивавшим Фердинандом, наскоро привязали к ближайшему кусту и оставили дожидаться пробуждения хозяина. Сами же вернули повозку на дорогу и ни шатко ни валко потянулись всё вверх и вверх, к стенам и башням Верховца.

Городских ворот достигли уже к вечеру, так что времени идти глядеть на мосты и знаменитую церковь не осталось. Не было его и на другой день. Ни времени, ни сил. Канат натянули между домами над торговой площадью. Торг был оживлённый, доход хороший, работали с утра до вечера. Тащиться куда-то, чтобы полюбоваться на какие-то старые развалины, Арлетте совсем не хотелось. Ужин как-то ухитрялась готовить, и на том спасибо. И снова ночной брат был её глазами, а она – его костылём. Вместе ходили за покупками, пробираясь по скользким от грязи булыжникам, которыми в незапамятные времена был вымощен местный торг. Арлетта никак не могла приноровиться, то и дело спотыкалась и всё думала, как это будет потом. Вот уйдёт он, непонятный, опасный, вечная угроза для тех, кто рядом. Женится там, на ком хотел, или ногу вылечит, или убьют его, или схватят.

Ну и что. Ну и подумаешь. Всё будет как раньше. Раньше, надо признать, было не очень весело. И гнилой товар могли подсунуть, и обмануть при расчёте, и ходить приходилось по стеночке, беспрерывно считая шаги, и толкали её все кому не лень, и ругали – а при нём худого слова сказать не смеют. Не будет горячей руки на плече, тонкого запаха лесной мяты, разговоров, песенок, ярких картинок, которые можно увидеть чужими глазами. Но это пустяки. Есть у неё Бенедикт, и больше им никто не нужен. Бенедикт же любит её. Вот, поглядел, как она ноги бьёт на здешних корявых мостовых, и башмаки купил. Обещал и купил. Великоваты немного и, кажется, не новые, но зато целые, каши не просят. Арлетта долго держала их на коленях, все складочки огладила, каждый шовчик ощупала. Шутка ли, подарок от Бенедикта. Правда, самого Бенедикта, как всегда, не было. Но зато вернулся исчезнувший сразу после ужина ночной брат и тоже преподнёс подарок.

– Вот, держи, добыл по случаю.

Вложил в руку флакончик для притираний. Однажды, когда они жили в замке, Арлетте давали поиграть с такими. Только пустыми, конечно. А этот был холодный, тяжёленький, наполненный до пробки, так что даже не булькало.

Арлетта расцвела. Духи. Настоящий подарок от кавалера. Сразу захотела вытянуть притёртую стеклянную пробку, понюхать, чем пахнет. Но кавалер её руки удержал.

– Подожди.

– Чего ждать-то? Бала? Это ты по королевским балам танцуешь, а меня не пригласят. Я только понюхаю.

– Это не духи.

– А что?

– Ласточкины слёзы.

– Ласточки плачут? – Арлетта осторожно провела пальцем по покрывавшему флакон сложному узору. Что это? Цветок или птица? Но ночному брату её легкомыслие не понравилось.

– Ничего ты не смыслишь, – торжественно объявил он, – умные люди дознались и в учёных книгах сказано: если ослепнут у ласточки птенцы, то летит она в места глухие, пустынные, находит там некую траву, которую знает, уносит её и прикладывает к глазам птенцов, а сама слёзы льёт и печалится. А птенцы от той слёзы да от той травы прозревают.

– Что? – прошептала Арлетта.

– Видеть начинают, – рассердился ночной брат, – ты слушаешь или нет? Знающие люди, не тебе чета, ту траву со слезами собирают и делают зелье.

– А как же птенцы? – испугалась Арлетта.

– Да ласточки шустрые, ещё принесут, – утешил её ночной брат, – в общем, делаешь так. Каждый вечер смачиваешь этим зельем чистую тряпицу, кладёшь на глаза и думаешь о хорошем.

– И чего будет?

– Чего-нибудь да будет. Что тебе, трудно, что ли?

– О… – сказала растерявшаяся Арлетта, – это же… оно же, наверное, дорогое.

– Кому дорогое, а кому само в руки идёт.

– Украл.

– Ну почему сразу украл. Может, я его сам на скорую руку сварганил.

Арлетта ехидно хмыкнула, но в глубине души было приятно. Может, и вправду стащил, а может, купил на торгу за три гроша. И не поможет, конечно, ничего. Но всё-таки думал о ней, заботился. А ночной брат, похоже, обиделся.

– Ну что, будешь лечиться?

– Буду, – вздохнула Арлетта. Почему бы нет. Вдруг и вправду поможет.

– О хорошем думать не забывай.

– О чем таком хорошем?

– Ну, например, обо мне.

– А ты хороший?

– А то. Ещё бы. Мы, благородные душегубы, в глубине души все такие.

– Гав!

Между ними, по привычке сидевшими на козлах, влез Фиделио. Мол, обратите внимание, это я хороший.

– Правильно, – согласилась Арлетта, – вот о Фиделио буду думать. Или о Фердинанде. Он-то точно хороший. Умный. И меня любит.

– О да, Фердинанд заслуживает всяческого уважения. Я встречал людей гораздо глупее. Так что думай о Фердинанде. Или, скажем, об одуванчиках.

– Почему об одуванчиках?

– А чем плохо? Представь: жёлтое на зелени. Ярко и весело.

– А из-за спины загробный голос: спле-ети-и мне вено-ок.

Ночной брат рассмеялся, но ни о чём хорошем сегодня подумать не удалось. Пришёл Бенедикт, трезвый как стёклышко и злющий как аспид.

Сначала долго пинал колесо, ругаясь на всех языках обитаемого мира. Ночной брат наблюдал с интересом. Арлетта же, наученная горьким опытом, сунула подаренный флакончик в новые башмаки, башмаки от греха подальше в сундук, а сама шмыгнула на крышу.

Тем временем Бенедикт взгромоздился на козлы и громким голосом вопросил, за что ему всё это. Арлетта ответа на вопрос не знала и поэтому притаилась тише мыши. Ночной брат вместо ответа позвякал, побулькал чем-то и предложил Бенедикту. Бенедикт выпил залпом, крякнул и сообщил, что всё пропало. Напуганная Арлетта подползла к краю и свесила голову вниз.

– Работать запретили?

– Нет.

– Тройную плату требуют?

– Нет, пёсья кровь! А лучше бы уж потребовали. Всё равно деньги терьять.

– Да что случилось?

– Труппа Барнума приехала. Нынче вечером шатёр раскинули. Завтра работать начинают.

– Пёсья кровь! – сказала Арлетта.

– Молчи уж. Без тебья тошно.

– Да что такое? – удивился ночной брат. – Труппой больше, труппой меньше.

– Настоящий труппа, – по складам выговорил Бенедикт, – лошади, прыгуны, летуны, зверинец, большой шатёр, круг с опилками. Скамьи, пёсья кровь, для публики. Хоть уезжай. Ну или если ты споёшь.

– Один раз, – предложил ночной брат, – а потом нас всех загребут.

– Merde!

На следующий день выручка была вдвое меньше. Арлетта выкладывалась как могла. Устала до дрожи в коленках, но это не помогло. Однако Бенедикт уже не ругался. Напротив, был задумчив, шёпотом подсчитывал что-то, а после работы опять пропал. Зато ночной брат остался. Самолично уложил осоловевшую после еды Арлетту на комковатый Бенедиктов тюфяк, прижал к глазам влажную тряпочку, слабо пахнущую фряжской лавандой, и приказал думать о хорошем, пока не высохнет. Ещё и руку сверху на тряпочку положил. Как ни странно, Арлетта всё это стерпела. Послушалась беспрекословно, хотя следовало бы визжать и отбиваться. «Заколдовал», – мелькнула скверная мысль. Запоздало попыталась дёрнуться и сбежать.

– Цыц! – прикрикнул бессовестный колдун. – Лежать смирно, радоваться жизни. Море, небо, одуванчики.

Моря Арлетта никогда не видела, небо вспоминалось либо в дыму пожаров, либо в тёмных, беременных снегом тучах, одуванчики же… тьфу! Но что-то же есть у неё хорошее. Бенедикт. И она стала думать о Бенедикте. О подаренных новых башмаках, о том, как часто он твердил: «Ты да я, и никого нам больше не надо», о том, как доберутся до Липовца, сядут на корабль, поплывут по морю, а в конце пути будет дом. Тёплый дом с толстыми стенами и крепкой дверью, с коврами и занавесками.

– Сто шагов, – сказал Бенедикт, – сможешь так?

– Смогу, конечно, – заталкивая в рот холодные остатки вчерашней каши, пробормотала Арлетта, – ты же знаешь – сколько шагов, мне без разницы.

И только потом изумилась.

– Сколько-сколько? У нас канат всего пятьдесят. За концы привязываем – остаётся сорок.

– Ничего. Я ещё один взаймы взял. Тут ватаги таскать суда вверх по реке снаряжают, у них есть. И мастера хорошие. Два в один срастить обещали, почти без узла будет.

– А зачем?

– Нам с Барнумом не тягаться, – принялся объяснять Бенедикт, – всё равно уехать придётся. Но перед этим хороший куш возьмём. Пусть знают! Я вчера одну штуку придумал. И главное, просто и безопасно. Плясать не надо. Ну, если только сама захочешь. Прыгать не надо. Плащ, стало быть, мешать не будет. Просто пройдёшь, и всё. Туда и обратно. Туда просто так, а обратно – глаза завяжем.

– Публика не любит, когда безопасно, – возразила озадаченная Арлетта, – глядеть, как я туда-сюда хожу… Не, не шарман.

– Глюпый девчонка. Слушай отца, он дьело говорит. Всё зависит, где ходить.

Выслушав Бенедикта, Арлетта признала, что он прав. Штука могла получиться отличная. Такое она любила. Никакой усталости, никакого риска. Вообще ничего делать не надо, а публика – дура, думает, что всё это страх как опасно и ужасно.

Ночной брат не обманул. Город славился своими мостами через Верхову. Забивать сваи в дно здесь не было никакой возможности, поэтому здешним строителям приходилось пускаться на хитрости. Два моста – выгибавшийся крутой каменной аркой полуразрушенный Старый и висевший на крепившихся к мощным балкам цепях Новый – разделяли те самые сто шагов. Хитроумный замысел Бенедикта состоял в том, чтобы повесить канат между ними, прямо над бурной, бешено скачущей по камням Верховой.

Роскошный замысел.

– Э… – вмешался ночной брат, – я, конечно, не шпильман, но такой канат… он же сам себя порвёт. Слишком тяжёлый. А если не порвёт, то сильно провиснет. Как натягивать будете?

– Натянем, – решительно отмахнулся Бенедикт, – блоки, лебёдки, всё имеем. Наш канат я сам делал. В него три медных жилы вплетены, чтобы не тьянулся. И здешний прочный. Я же тебе говорю, такими канатами суда гружёные таскают. Сам себя он как-нибудь выдержит.

– А Арлетту?

– Что есть Арлетт? Пучок перьев. Что весит бабочка?

На этот вопрос ночной брат отвечать не стал. Судя по шороху, наклонился к самому уху Бенедикта, понизил голос до шёпота, но Арлетта, конечно же, всё слышала прекрасно.

– А ты не думал, что это… ну… опасно. Там же… кхм… саженей тридцать до воды. Да если бы только вода. Всюду камни торчат. Даже мне смотреть страшно.

– Очень страшно? – обрадовалась Арлетта. – Вот и хорошо. Чем страшнее, тем лучше.

– Опасно на перш работать, – снисходительно просветил неразумного Бенедикт, – а это… Это для дурней, которые у Барнума ломаются, опасно. А моя Арлетт пройдёт как по паркет.

– На паркете работать неудобно, – возразила Арлетта, – скользко очень.

Ночной брат остался при своём мнении, но слушать его не стали.

Весь следующий день ушёл на подготовку. С утра Бенедикт привёл Фердинанда, погрузил на него свёрнутый реквизит и отправился в нижний город, к канатчикам. Любимую дочку прихватил с собой, опробовать новый канат на месте. Арлетта обрадовалась. Давненько Бенедикт с ней никуда не ходил. Ухватила его за рукав и пошла, как в детстве, стараясь шагать в ногу. В детстве на каждый шаг Бенедикта приходилось четыре её собственных. С тех пор ничего не изменилось. Поспевать за ним по-прежнему было трудно. Да и кое-как вымощенные крутые улицы Верховца не располагали к быстрой ходьбе. То и дело попадались выбоины, неожиданные ступеньки и сточные канавы, почему-то прорытые поперёк переулков. Арлетта спотыкалась, Бенедикт ругался сквозь зубы, но до места всё-таки добрались. Неподалёку Верхова впадала в Либаву. Сквозь крики, стук, грохот и прочую человеческую суету отчётливо слышался голос двух рек. Верхова ревела и грохотала. Либава пела на низких нотах.

Канат срастили с новым продолжением. Срастили умело, волокно к волокну, узел почти не ощущался. Арлетта сняла новые прекрасные башмаки, прогулялась по разложенному на земле реквизиту, посчитала шаги. Ничего особенного, канат как канат. С десяток рабочих, обрадовавшись нежданному развлечению, принялись с уханьем перетягивать его, проверяя на прочность. Тут же набежал ещё народ из соседних мастерских и с ближних пристаней, кто помочь тянуть, а кто и об заклад побиться. Повеселились знатно. Новый канат всё выдержал. Заодно нашлись добровольные помощники, желающие самолично протянуть его от моста к мосту. На Старый лезть охотников не было. Зато Бенедикт, как истинный шпильман, забрался легко, невзирая на ненадёжность старой кладки, и закрепил всё сам. Конец обмотал вокруг каменных перил на другой стороне и груз повесил, мешок с камнями, что удачно попались под руку. Потом Фердинанд дотащил второй конец до Нового моста. Там соорудили что-то весьма сложное из деревянной рамы, дополнительных растяжек и двух лебёдок. Арлетта попробовала ощупать всё это, ничего не поняла и восхитилась. Надо же, какой Бенедикт умный. Всё-то он умеет.

– Как следует натянем завтра, – решил Бенедикт, – всё равно за ночь провиснет. Фиделио тут привяжем. Покараулит. А пока – публичность.

И тут же нанял мальчишек, чтоб кричали на торгу, да и по городу.

Ну, всё как положено. Прекрасная Арлетта, принцесса каната, королева воздуха. Смертельный трюк. Сто шагов над бездной. Танцы с птицами. Спешите видеть. Единственный раз перед отъездом.

Ну, может, и не единственный. В случае успеха можно и повторить раза два-три. Как публика пожелает.

Наутро стало ясно, что праздного народа в Верховце много и зрелищ он желает не меньше, чем во всех других городах и странах. Арлетта стояла на перилах Нового моста, изящно держалась за пахнущую свежим деревом раму крепежа, мило улыбалась и время от времени посылала воздушные поцелуи почтеннейшей публике, которая толпилась на Новом мосту, на набережной по обеим сторонам реки. Наиболее отчаянные влезли даже на Старый мост и торчали там рядом с поджидавшим её Бенедиктом. Сколько уже удалось собрать денег, Арлетта не знала. Этим занимались ошивавшиеся где-то в толпе на набережной Фиделио и ночной брат.

– Allez, Арлетт! – донеслось едва слышно сквозь шум реки и гомон толпы. Арлетта выпрямилась, подхватила прислонённый к перилам моста тонкий шест и под дружное аханье публики ступила на канат.

Шест ей навязал Бенедикт. Мол, так эффектней. Для пущего эффекта к концам шеста были привязаны пучки ярких лент. Ну, с шестом так с шестом. Какая разница. Шла неспешно. Старательно считала шаги. Работа оказалась не такой лёгкой, как она надеялась. За ночь канат отсырел от речных испарений и, конечно, провисал, хотя всё утро его подтягивали, не жалея лебёдок. Чем дальше от опор и ближе к середине, тем сильнее он крутился и раскачивался. Если на двадцатом шаге Арлетта ещё фокусничала, делала вид, что вот-вот упадёт, или изображала лёгкие танцевальные па и посылала в обе стороны воздушные поцелуи, то на сороковом шаге получалось только идти и ловить равновесие. В общем, Бенедикт был прав. Шест пригодился. Царапнул стопу стык, отмечающий середину. Семьдесят шагов, девяносто, руки Бенедикта, которые мягко легли поверх её рук, сжимавших шест. Радостные вопли и аплодисменты, начисто перекрывшие грохот реки. Кланяемся, улыбаемся, делаем реверансы.

– Осторожней, – сказал Бенедикт, придерживая её за талию, – здесь перила узкие, – и вдруг заорал мощным, проверенным на всех площадях мира голосом: – А теперь смер-р-р-ртельный аттракцион! Гр-ра-ан манифик! Сто шагов по воздуху с завязанными глазами.

Как и следовало ожидать, публика слаженно ахнула. На глаза лёг платок. Желающие проверить, честно ли он завязан, проделали все обычные телодвижения, которые приходят в голову особо недоверчивым личностям из публики. И Арлетта снова ступила на канат. Теперь уж танцевать не пыталась и шла нарочито медленно. Ей же трудно. Страсть как трудно. Глаза же завязаны. Бездна вокруг. Бездна под ногами. Как выглядит бездна, она понятия не имела и никогда её не боялась. Пусть публика пугается. Двадцать шагов. Тридцать. Сорок. Пробалансировала с шестом по ненадёжной середине. Восемьдесят шагов. Здесь канат почти не качался. Как договаривались, изобразила потерю равновесия и уронила ненужный шест. Под общий стон красиво выпрямилась, раскинула руки и пошла без шеста. Хорошо-то как. Час работы, куча денег и весь день свободен. Всегда бы так. Восемьдесят семь, восемьдесят восемь. Треск. Странный, резкий, как удар хлыста, звук. Жгучая боль, хлестнувшая по ногам, и восемьдесят девятый шаг в грохот реки, в облако холодных брызг. Так легко. Выбили из жизни одним щелчком, как того солдата из Хольма.

Привыкшее ко всему тело успело собраться и, будь вода подобрее… Ох! Арлетта пожалела, что не убилась сразу. Речные струи были твёрдыми, как натянутые канаты, и просто ледяными. Дыхание захватило мгновенно. Оно, может, и к лучшему. Вдохнуть можно было только воду. Канатную плясунью тащило, мотало, перемалывало этой водой, швыряло на острое и твёрдое. Лёгкой смерти, как Альф Астлей, девочка-неудача не заслужила. Где-то далеко, за холодом и грохотом звучали крики: «Канат! Держись! Хватайся!» Будь у неё глаза, Арлетта схватилась бы за первое, что увидела. Но кругом была только бешеная ледяная тьма.

А-а-а! Толпа завопила так, что на миг заглушила грохот реки. А потом вода вдруг стиснула её, выжимая последние остатки воздуха, да ещё и ударила подвздох. Арлетта ахнула, непроизвольно вдохнула. И оказалось, что она может дышать. Вокруг по-прежнему ревело и грохотало. В спину и затылок врезался скользкий холодный камень. Теперь поток нёсся мимо, пытаясь отодрать канатную плясунью от случайной опоры, но что-то мешало.

– Арлетта!

– Кх-кх-кх!

– Ага. Живая. Держись, ты же шпильман! Шпильманы смерти не боятся.

– Я… кх-кх-кх… б-боюсь… – прокашляла Арлетта.

– Чего?

– Смерти.

– Так никто не помирает, – ехидно сообщил ночной брат, – держись за меня, щас поплаваем немного.

Тяжесть, навалившаяся на неё сверху, исчезла. Должно быть, парень разжал руку, которой цеплялся за камень. Их сейчас же рвануло в сторону и понесло. Плыть нежданный спаситель даже не пытался, только старался, чтоб их не било да можно было дышать. Арлетта помогала ему как могла. Шевелила ногами и честно пыталась держать голову над водой. Получалось плохо, но сделать короткий вдох она успевала.

– Хватай!

По лицу хлестнуло, так что слёзы на глазах выступили. Если бы кожа не онемела от холода, боль была бы нестерпимой. Арлетта слепо замахала руками и каким-то чудом нащупала мокрый, скользкий, но родной, горячо любимый канат. Застывшие руки не слушались.

– Хватайся, дура! Я долго не продержусь.

Похоже, он цеплялся за канат, обмотавшись вокруг него, как плющ вокруг забора, обеими ногами и одной рукой. Вторая железным обручем впилась в спину Арлетты, больно обхватывала подмышками, прижимала к костистому, странно горячему телу. Канат дёргался, бился между ними, как чей-то живой длиннющий хвост. Вырвался из непослушных пальцев. Ледяная вода, из которой они высовывались по плечи, не отпускала, дёргала и тащила, пыталась отодрать от опоры.

– Руки!

Протянутые вверх руки внезапно окутало тепло. Дыханием греет – сообразила Арлетта. Торопливо зашевелила пальцами, разминая, и, наконец, смогла ухватиться за ускользающие волокна. Каким-то чудом зацепилась за канат и коченеющими ногами.

Ночной брат выдохнул, немного ослабил хватку.

– А теперь наверх!

Арлетта попыталась подтянуться, вытащить себя из воды. Не вышло.

– Давай! У нас время кончается. Холод нас убьёт.

– Н-не могу.

Теперь скрюченные пальцы впились в канат и, казалось, намертво к нему прикипели.

– Мы, – прохрипел ночной брат, – висим под Старым мостом. Не полезешь – завтра нас будут искать в Либаве.

– Бенедикт вытащит!

– Не вытащит. Слишком тяжело. Они там пытаются, но без толку. Лебёдка нужна, а у них нету! Лезь!

– Я с-стараюсь.

Удерживающая рука выползла из-за спины. Миг, и по мокрой голове скользнуло что-то, зацепилось за уши, упало на шею.

Ночной брат тихо выговорил какое-то слово, за грохотом Арлетта толком не разобрала. То ли «храни», то ли «сохрани». А потом рявкнул, как стражник на учениях:

– Наверх!

И Арлетта полезла. Каким-то чудом руки и ноги послушались. Вытащила себя из холодной воды – дальше пошло легче.

– А ты? – крикнула она, хрипло, как мартовская кошка.

– Давай. Я за тобой.

По канату взобраться – дело нехитрое, даже если этот канат сырой, как банная мочалка, а руки и ноги едва слушаются. В конце концов шпильман она или кто? Канат не дёргался, висел ровно. Должно быть, ночной брат не хотел раскачивать, ждал, пока она поднимется.

Руки отогрелись, начали саднить. Похоже, содраны до крови. Арлетта цеплялась и подтягивалась, а канат всё не кончался. Сверху кричали что-то. Ничего не понять. То ли река грохочет, то ли просто шумит в ушах.

Чужие руки. Много рук. Схватили за волосы, за плечи, за локти, потащили вверх.

– Бенедикт! – запищала Арлетта и оказалась в горячих объятиях, пахнущих потом и гримом. Кто-то жалостливо погладил её по голове, ещё кто-то накинул на плечи сухую рогожку. И публика бывает доброй, если её хорошо развлечь. Нынче они с ночным братом развлекли на славу.

– А-ах!

Новый вопль жадной до крови толпы.

– Что?

Арлетта сбросила рогожку, вцепилась в рубаху Бенедикта.

– Что там?!

– Пёсья кровь! – сказал Бенедикт.

Глава 21

Арлетта ровным столбиком лежала на крыше и дрожала от холода. Прошли уже сутки с тех пор, как её втащили на Старый мост, но даже горячие полуденные лучи не могли выжечь эту дрожь. Бенедикт её не тревожил. С утра подевался куда-то, а Арлетта не спрашивала, куда. Как спала на крыше в своих последних одёжках, Катерининой кофте и юбке, так там же, на крыше, и осталась. Левая забинтованная рука лежала смирно, а правая всё не могла успокоиться, всё ощупывала медальон, в последний миг отданный ночным братом. Сказал: «Сохрани». А что помирать собирается, не сказал. Медальон был странный, не круглый, а непонятный какой-то. Полоска вдоль, палочка поперёк. Сверху на полосках чего-то нарисовано. А может, и написано. Этого неграмотная Арлетта сказать не могла. Зато точно знала, что медальончик серебряный. На зуб попробовала. А Бенедикту не показала. Серебро он сразу захотел бы продать. Всё верно, каждый грош в копилочку. Но это… Арлетта знала, что просто так это не отдаст. Разве что отнимут.

Вот ведь… Захотел уйти и ушёл. А она осталась. Совсем одна. Нет. Ну как же одна… С Бенедиктом. И никто им больше не нужен. Да, надобно встать, приготовить что-нибудь. Он же вернётся, есть захочет. Хотя с перевязанными руками готовить будет трудно. Лучше чего-нибудь прикупить. Деньги должны быть. Много денег. Если только во вчерашней суматохе их кто-нибудь не украл.

– Во, глядите. Точняк, это их повозка. Вон, на боку чего-то намалёвано. Других таких нет.

– Уй, собачища какая страшная.

– Не боись. Собака учёная. Если не лезть – не бросается.

– А хозяева где?

– Да кто ж их разберёт, скоморохов проклятых.

Не взрослые. Судя по голосам, мальчишки вроде несчастного Решки. Много. Больше пяти.

– А чего вчера было-то? Я у бабки весь день проторчал. Всё пропустил.

– Да чё! Я прямо там стоял, на Новом мосту. Прикинь, внизу река ревёт, канат дрожит, как собачий хвост, а она идёт и улыбается.

– Ага-ага. Такая вся, как кулик, ногастая, юбчонка короткая, коленки видать.

– А глаза-то завязаны.

– Да это ещё что. Говорят, она вообще слепая.

– Врёшь!

– Не! По земле её за руку водят, сам видал. Так вот, идёт она вся такая, руками машет, улыбки строит и вдруг – бац!

– Чё?!

– Лебёдка у них лопнула. Та, которой канат тянули. Дерево – хрясь! Канат – банг! А я рядом стоял. Канатом мне прямо в морду. Во, синячище какой. Хотел было отскочить, а сзади напирают. Тут вторая лебёдка тоже не выдержала. Тресь! Народ заорал, к перилам ломанулся. Гляжу, а она уже в воде.

– Лебёдка?

– Девка скоморошья! И река её тащит! И тут этот ка-ак сиганёт!

– Кто?

– Ну этот. Калека ихний, что деньги собирал. Костыль бросил и прям с набережной.

– О камни головой?

– Не, в воду.

– Ври больше! Там же камни под берегом и глубина курице по колено.

– Ну уж не знаю, как это он так извернулся. Скоморох. Они умеют. В воду прямо перед ней угодил, под микитки подхватил и к канату, который под Старым мостом болтался.

– Не, я не понял, – протянул кто-то из рассудительных тугодумов, – как это он так сиганул, что прям на середину реки, да ещё прям точно к ней.

– А люди видели, – пропел тонкий голосочек, – таковое видели… Будто он…

– Дура, – заорали сразу несколько голосов, – иди, иди отсюда.

Девчонок в этой компании определённо не жаловали.

– А потом чего? – жадно спросил всё пропустивший неудачник.

– А потом всё. Её на канате вытащили.

– А его?

– А его нынче утром на косе нашли, – вмешался ещё кто-то, до сих пор молчавший, – ну, там, куда всегда утопленников выносит.

– И чего?

– К деду моему в сарай снесли. Неудачно сарай стоит, прямо на косе. Утоплых вечно к нему волокут. Ну это, если сразу узнать уже нельзя. Или самоубившихся. Которых в освящённой земле не хоронят.

– А этого чего?

– Так он скоморох, – заметил рассудительный, – ему отпевания и освящённой земли тоже не положено. На нём и креста нет.

Арлетта медленно села. Стиснула подаренный медальончик. Стёртая ладонь отозвалась болью под тугой повязкой. Был на нём крест. Вот он. Отдал. Велел сохранить. Сохранила. Теперь вернуть надо. Чувствуя, как скручивает растянутые мышцы живота, сползла по верёвке. Как древняя старуха, сшевелилась с козел. Замерла на миг, ожидая прикосновения к локтю поддерживающей руки. Вот как привыкла. Дура. Знала ведь, что ни к кому привыкать нельзя.

Заметив её, мальчишки бросились было наутёк. Дробный топот босых пяток перестал слышаться слишком быстро. Отбежали и остановились. Видно, не сочли Арлетту опасной.

– Эй! – крикнула она наудачу.

– Ух ты! Она?

– Она самая, – обнадёжили любопытного неудачника.

– А ноги где? Ты говорил, всё видать, а у неё юбка, как у моей бабки.

– Ноги под юбкой, – сурово сказала Арлетта, – кто может в тот сарай на косе отвести?

– А что нам за это будет?

– Ноги покажешь?

– За так даже прыщ не вскочит!

Арлетта сунула руку в глубокий карман юбки. К счастью, там оказался мешочек с немногими мелкими монетками. Остатки после последнего похода за покупками. С ним ходили. Он ещё яблоки выбирал. И всё равно оказались кислые, недозрелые.

– Грошик дам.

Впереди примолкли. Для них и грошик был крупной суммой.

– Покажи деньги, – крикнул, наконец, самый рассудительный.

Арлетта нащупала грошик. Вытащила его, положила на ладонь для всеобщего обозрения. А зря. По ладони тут же больно ударили. Монетка звякнула, ускользая в какую-то щель между битым булыжником. Арлетта, не удержавшись, вскрикнула.

– Р-р-р-гав!

Фиделио, смекнув, что хозяйку обижают, вырвался из-под повозки, где мирно дрых под надоевший рыночный шум. Мальчишки унеслись с воплями. Подобрали монетку или нет, Арлетта не знала. И сама её искать не стала. Крикнула «стоять!», покрепче ухватив злобившегося пса за ухо. У мальчишек могли иметься вполне взрослые и мстительные отцы.

Перехватила Фиделио за шерсть на загривке, стиснула зубы и потянула его за собой знакомой дорогой, вниз, через торговую площадь, туда, где слышался шум буйной Верховы. Шла медленно, мелкими шажками, опасаясь наткнуться на кого-нибудь, ощупывая босыми ногами колючий выщербленный булыжник, то и дело влипая в неопознанную грязь и гадость большого торга. Между пальцев ноги угодило что-то длинное, твёрдое. Арлетта споткнулась, выпустила Фиделио и ощупала это. Ивовый прут. То ли корзинщики потеряли, то ли кто-то гусей гнал да бросил. С прутом дело пошло легче. Люди видели, что идёт слепая, и сами уходили с дороги, а неподвижные предметы вроде возов и прилавков удавалось обнаружить заранее. Помогал и Фиделио, привычно пристроившийся у коленки. Так добрались до деревянных перил Нового моста. Тут Арлетта остановилась. От шума реки противно кружилась голова, но она изо всех сил старалась думать. Теперь нужно вниз по течению, до пристаней, складов товаров, лодочных и канатных сараев. До той самой косы, намытой Верховой при впадении в Либаву. Осталось определить: вниз – это направо или налево. И ещё. Стоит ли переходить мост или коса как раз с этой стороны? Надо спросить. Только как узнать, что ей не соврали? Крест тихо покачивался под кофтой, будто напоминал, что его надо вернуть.

– Эй, – пискнули у левого локтя.

Арлетта дёрнулась и чуть не выронила прут.

– Эй, ты куда идёшь? Ты, правда, слепая?

Голосок принадлежал давешней девчонке.

– Чего тебе?

– Ты к деду в сарай хочешь попасть? Он и мой дед, не только Федьки.

– Да, – сказала Арлетта. В горле пекло, как будто она наглоталась толчёного стекла.

– А грошик дашь?

– Когда отведёшь.

– Ладно, – покладисто согласилась девчонка, слишком маленькая для того, чтобы обманывать. – Федька дурак. Ему велели за мной смотреть, а он не смотрит, только орёт и ругается. Пойдём к деду.

И они пошли. С одного боку Фиделио, с другого девчонка. Арлетта держала её за руку, хотя была совсем не уверена, что ребёнок знает дорогу. Хорошо, что шаги у девочки были коротенькие. Так и шли вдоль парапета набережной три неприкаянные фигурки. Собака, девушка и ребёнок.

Каменная набережная довольно быстро кончилась. Каменная мостовая тоже. Начался голый берег с узкой тропинкой в мусорной жёсткой траве. Ноги Арлетта, конечно, сбила, да и в канаву угодила пару раз, но и только. Могло быть гораздо хуже. Какой-то час мучений под шум Верховы, к которому постепенно примешивалось мощное пение Либавы, и малышка, дёрнув Арлетту за руку, завопила истошным голосом:

– Деда! Де-ед!

Заскрипела, стукнула дверь.

– Ты чего тут, заноза? А Фёдор где? Ну, я ему…

– Деда, к тебе скоромоха пришла!

И снова дёрнула Арлетту за руку.

– Давай грошик!

– Подожди.

Слова по-прежнему застревали в горле. Арлетта вдохнула поглубже, желая объяснить попонятней, поубедительней, сквозь кофту зажала в кулаке серебряный крестик.

– Какая такая скоромоха? А… Кхм.

В этом стариковском «кхм» было все презрение к проклятым фиглярам.

– К своему пришла?

Арлетта дёрнулась, торопливо потащила с шеи шнурок с крестом, чуть запнувшись, выдала тщательно хранимую тайну.

– Он не наш!

Но теперь уже всё равно. Мёртвого на каторгу не потащат.

– Как это не ваш? – строго переспросил дедок.

– Не наш! Случайно по дороге прибился. Вот! – подняла руку с зажатым крестиком. Шнурок намотала на запястье и держала крепко, чтоб не отняли.

– Это его! Крещёный он! Нельзя его просто в яму и при дороге закапывать нельзя! Его в освящённой земле хоронить надо.

Сказала и задохнулась. Впервые поняла, что его и вправду нет. Нету и больше никогда не будет. Ушёл. Совсем.

– Кхм! – снова прокашлялся старичок. Заскрипело, словно он усаживался на пороге, устраивался поудобней для долгого разговора.

– Нельзя его хоронить.

– Почему? – дрогнувшим голосом спросила Арлетта.

– Потому. У нас живых не закапывают. Хоть в яме, хоть при дороге.

– Как… живых?

Ноги подломились. Арлетта села, где стояла. Прижала к груди серебряный крестик.

– А вот так.

Старичок покряхтел, повздыхал и, наконец, выдал:

– Вначале я и сам думал, что он того… шутка ли, полсуток на косе провалялся. Выплыл как-то или вынесло его. Верхова-то наша шутить не любит. Весь в крови, голова разбита. Чистый покойник. Я мертвяков видал и покрасивей. Ну, принесли его сюда ногами вперёд. Вначале тихо лежал, как покойникам и положено, а потом возьми да и застони. Ну, я его того, рогожкой для тепла прикрыл. Только он всё равно не жилец.

– Где он?!

Арлетта рванулась вперёд и с налёту рухнула на весьма крепкого старика, споткнулась о закутанную в обмотки ногу, запуталась в холщовой рубахе, от которой несло смолой и почему-то редькой.

– Ишь ты! – не рассердился старик, подхватил за плечи, заставил сесть рядом.

– Пусти! Мне крестик ему отдать надо. Он сохранить велел, и я… вот… сохранила.

– Не шустри. Слепая, а торопыга. Нельзя ему ничего отдать.

– Пусти!

– Куда пусти, зачем пусти. Я ж тебе говорю, нет его там.

– Как нет?! – вскинулась Арлетта, собираясь немедленно бежать. – А где же…

– Да кто ж его знает. Забрали.

Арлетта поняла сразу. Сердце дрогнуло, пропустило удар.

– Кто забрал?

– Да кто их разберёт, – с удовольствием поведал дед. Ему явно нравилось, что вдруг появилась такая заинтересованная слушательница.

– Должно быть, стражники. За час до тебя заявились. Злющие, страсть. Сначала на меня орали, потом на него. Не простые стражники, не из наших городских, я-то ещё не совсем слепой, всё вижу. Должно быть, столичные. Ну, ему-то уж всё равно. Хоть сам король на него ори. Проорались, а потом бросили его на рогожку и уволокли.

– Куда?

– Чего не знаю, того не знаю. И тебе в это дело лезть не советую.

Арлетта выпрямилась под тяжёлой рукой старого лодочника. Крепче стиснула злосчастный крестик.

– Слышь, дед, а они хоть наградили тебя?

– Кхм. А тебе-то что?

– Да за него королевская награда положена. Четыреста монет. А может, уже все пятьсот.

– Кхм! Кхе-кхе-кхе!

Оставив деда приходить в себя, Арлетта встала. Надела крестик на шею, прижала к груди.

– А мне награду! – запищала дедова внучка. Канатная плясунья сунула руку в карман, молча протянула в пустоту весь мешочек. Его живо вырвали из руки.

В колено ткнулся Фиделио. Арлетта привычно вцепилась в шерсть на загривке и пошла вперёд по колючей траве, всё ниже и ниже, пока под ногами не заскрипел песок, а мощный голос Либавы не перекрыл все звуки, даже говор присмиревшей Верховы. Должно быть, та самая коса. Она опустилась на песок и стала слушать. Просто слушать, без всякой мысли.

Глава 22

Бенедикт нашёл её под вечер. Как находил всегда. Правда, в этот раз его привёл Фиделио, которому надоело скулить под боком у неподвижной хозяйки. Сбитые, расцарапанные ноги в кровавых струпьях, к которым прилип песок, болели так, что идти она не могла. Бенедикт заставил смыть кровь и песок в Либаве, а потом перекинул провинившуюся канатную плясунью через плечо и, ворча и ругаясь, потащил наверх, в город.

– Инфант террибль, дура сущеглупая, гранд амор выдумала. Радоваться надо, что избавились. Взяли его, а нас не затронули. Ноги повредила. Работать не сможешь. И так всё валится, а она сердечные терзания учиняет.

Арлетта отмалчивалась. Про великую любовь и сердечные терзания она не думала. Не было никаких терзаний. Просто… Будто руку отрезали. «Ну, живой же», – в который раз повторила она себе. Живой. И в тюрьме люди живут. Ему не привыкать. И так весь в каторжных метках. Отлежится и снова сбежит. Может, и про неё вспомнит. Вспомнит, найдёт. Крестик-то ему вернуть надо. И она вернёт. Скажет: вот, я сохранила.

Уморившийся Бенедикт, ворча, засунул её в повозку. Арлетта покорно уселась на тюфяке, обняла Фиделио и стала думать снова. Одно и то же. В который раз.

Тем временем старый шпильман привёл Фердинанда, принялся запрягать. Ну да, в этом городе больше делать нечего. Поедем, куда дорога ведёт. Дорога всё сгладит, всё покроет. Пылью и забвением. Повозка затряслась, поехали. Однако отъехали недалеко. Снаружи доносился стук молотков, редкое конское ржание, на которое Фердинанд отвечал со всем присущим ему достоинством. Бенедикт с треском откинул полог. Пахнуло лошадьми и резким, неприятным, но знакомым запахом. Ароматы зверинца Арлетта помнила с детства.

– Allez, – сказал Бенедикт, – обувайся и идьём. Контракт я уже подписал, но надо, чтоб и ты руку приложила.

– Контракт?

– Контракт, пёсья кровь. С Барнумом.

– Зачем? – вяло удивилась Арлетта.

– О-у. У нас же ничего нет. Канат пропал. Лебёдка нет. Один перш. Как работать? Контракт выгодный, ты не думай. Меня на кривой козёл не объедешь. Ты есть прима. Гран шарман. Да ещё такой публичность. Весь город про тебя говорит. Можем ставить условия. Так что обуйся, приведи себя в приличный вид и идьём.

Арлетта послушно открыла сундук, потянулась за новыми башмаками. Но, увы. Пока они с Фиделио гуляли по городу, в повозке кто-то побывал. Сама виновата. Нельзя повозку оставлять без присмотра. Старые парики и прочее шпильмановское имущество не тронули, но новые башмаки исчезли как не бывало. Пропал и спрятанный в одном из них прохладный флакончик с лавандовым запахом. Ласточкины слёзы, драгоценное лекарство. Значит, не суждено. Да и не нужно.

Арлетта вздохнула, пригладила волосы, отряхнула от городской пыли старую юбку. Что ж. Можно идти. Предстояло ещё вытерпеть выговор от Бенедикта за утраченные башмаки.

– О-ла-ла! Это и есть наша звезда! – господин Барнум лопотал по-фряжски бегло, как на родном, и был по-фряжски любезен. – Ай-яй-яй, пережить такое ужасное падение. Синяки, бедные ножки поранены. Когда ты сможешь работать, дитя моё?

Вечно этот вопрос. «Сможешь работать – не сможешь работать». Интересно, что будет, если ответить «никогда»? Но Арлетта была благоразумна и ничего такого отвечать не стала.

– Сегодня, – мрачно сказала она, – сейчас. Когда скажете.

Следовало бы сделать почтительный книксен. Сделала. Ноги не отвалятся.

– Согласно контракт, – добавил Бенедикт, – новый костьюм, прочность рьеквизит, услуги льекаря от вас. Жалованье вы платить по числу выходов.

Жалованье оказалось весьма неплохим. Поменьше, чем они с Бенедиктом зарабатывали в удачный день, но и побольше того, что удавалось выколотить из публики в день неудачный. Оказалось, господин Барнум лично наблюдал её вчерашнее выступление, и впечатления его были столь глубоки, что никакие расходы не казались слишком большими. Бенедикт, потерявший почти весь реквизит, наступил на горло своей гордыне, не позволявшей члену знаменитой семьи Астлей работать на чужого дядю, так что контракт был подписан к удовлетворению обеих сторон. Арлетта, как смогла, нарисовала кривой крестик, и дело было слажено.

Жизнь в балагане господина Барнума сильно отличалась от той жизни на дороге, к которой Арлетта привыкла. В сущности, никакой дороги она больше не видела. И жизни не видела тоже. Только работу. Скучную и одинаковую каждый день.

Конечно, если обдумать всё трезво, то жаловаться не стоило. Ехать в большом обозе из десятка крытых повозок, клеток со зверями и гружёных телег гораздо безопасней. Не всякие разбойники решатся напасть, тем более что крепких мужчин здесь хватает. Да и работать под полотняной крышей балагана намного легче. Под ногами ровная площадка, аккуратно посыпанный опилками пол. Размер площадки всегда одинаков, так что каждый раз запоминать число шагов вовсе не надо. Крыша не даёт разгуляться ветру и недурно защищает от дождя. Новый канат всегда сух и хорошо натянут. За этим и чистотой площадки следят служители. Барнум новую приму ценил и насчёт нового костюма не обманул. От старого осталась только любимая редкость – крылья бабочки да особые браслеты с бубенчиками. Трико по росту, без дыр и латок, юбка шуршащая, пышная, башмачки атласные, гладкие на ощупь, подошвы натёрты мелом, чтоб не скользили. Флейта, две трубы и виола играют правильно, подают в такт. В общем, работай – не хочу.

Арлетта не хотела. Её номер был частью большого представления. Пять-шесть представлений в день. Пять-шесть выходов с танцем, прыжком и полётом бабочки. Очень часто ещё какие-нибудь штучки на бис, по горячим просьбам почтеннейшей публики. Вроде бы не так много, но когда это продолжается изо дня в день, в одно и то же время, без перерывов, без поблажек на лишний отдых… Очень скоро Арлетта почувствовала себя молотом, которым без перерыва тупо лупят по наковальне. Больше ничего не осталось: ни походов на рынок, ни прогулок по чужому городу в компании Фердинанда и Фиделио, никакой возни с жаровней и готовкой, которую теперь Арлетта сочла бы хорошим развлечением. За небольшую плату для них и ещё для нескольких холостых работников Барнума готовила тётка Амелия, из бывших наездниц. Самому господину Барнуму она вроде бы доводилась тёщей. Кормёжка у неё получалась сытная, но какая-то унылая. Миску каши Бенедикту, миску Арлетте, такую же миску Фиделио.

Свободное время Арлетта проводила в повозке в обществе Фиделио или, когда, соскучившись сидеть в обнимку, хитрый пёс смывался на поиски еды и приключений, в полном одиночестве. Бенедикт тоже куда-то исчезал каждый вечер. Прочие работники Барнума её сторонились. Семейные жили в своём кругу. Холостые летуны, прыгуны и наездники брезговали слепой девицей, какой бы распрекрасной примой она ни была. До Фердинанда было не добраться. Барнум обычно ставил свой балаган за городом или у границы богатого села. Лошади скопом гуляли в отведённой для них леваде. Даже проведывать коня Арлетте было трудно. Попробуй дойди до него в этом хаосе повозок, протянутых там и сям верёвок, спешащих куда-то людей. На каждом новом месте повозки ставились по-иному, и не успевала канатная плясунья запомнить их расположение, как снова приходилось трогаться в путь по тряским, размокшим от дождей дорогам. Снаружи, за стенами балагана, должно быть, была уже осень. Только Арлетта и осени никакой не видела. Дождь ли, погожий ли день – всё одно и то же: раз-два-три-четыре – батман – пируэт – подбородок выше, спину держать, проход и прыжок. И никакого вольного воздуха. Запах зверей, по вечерам запах коптящих факелов, которые зажигали всё раньше и раньше, и с утра до вечера тяжкий дух набившейся в балаган публики.

Арлетта тихо надеялась, что они движутся в Липовец. Что её туда тянуло, неизвестно. Должно быть, старая мечта. Почему-то казалось: как только они доберутся туда, всё будет хорошо, всё наладится. Но увы. Барнуму не понравились малые доходы от здешней нищей публики. Он свернул на запад, к границе, вернулся во фряжские земли. Канатной плясунье об этом никто не сказал. Случайно услышала обрывок разговора. Но октябрь наступил и в тёплых землях. Похолодало. Арлетта спасалась от холода у жаровни, пока Барнум не запретил. Не верил, что слепая может смотреть за огнём, и боялся пожара. Оставалось лишь кутаться в одеяло и мечтать о собственном доме. О толстых коврах, плотных ставнях и большом камине.

На вопрос о покупке дома Бенедикт только отмахнулся. «Не по нашим доходам, сейчас нам бы на новый канат накопить».

Что ж. Арлетта и копила. Не просила ни новые башмаки, ни зимний плащ. Да и ни к чему сейчас. Всё равно она никуда не ходит. До балагана добирается в старых войлочных опорках, надетых прямо на туфельки. Пусть всё жалованье в копилку идёт. Лишь бы избавиться от Барнума и его балагана. Контракт, она знала, заключён на два года. Но ведь от любого контракта откупиться можно. Пока же оставалось только сидеть в собственной сырой темноте, закутавшись потеплее, сжимать в кулаке тщательно скрываемый от Бенедикта крестик и вспоминать минувшее лето. Ещё была пахнущая лавандой малая тряпочка, которую ночной брат однажды смочил для неё ласточкиными слезами. Но тряпочку Арлетта доставала редко. Боялась, что исчезнет тонкий нежный запах. Поэтому на теле не носила, под подушкой не держала, прятала в сундуке, завернув в другие лоскуты, как она надеялась, чистые. Там же хранились стеклянные бусы и в труху раскрошившийся букет фиалок. Вот и всё, что осталось от прошлого лета. Да ещё песенка:

Туманно наше солнышко, туманно,

В тумане ничегошеньки не видно.

Кручинна наша девушка, кручинна,

Никто её кручинушки не знает.

Арлетта забивалась в гнездо, устроенное на постели из плаща, одеял и прочих тряпок, и тянула эту песенку тихонько, шёпотом, чтоб никто не услыхал, не начал колотить в борт повозки и орать ругательства на смеси фряжского с алеманским. На ругань Арлетта бы не обиделась. Знала, что петь не умеет, и голосок у неё противный, хриплый и тонкий. Но шум помешал бы ей сидеть тихонько и вспоминать. Где-то он теперь? Умер в тюрьме? Казнён по королевскому приказу? Снова отправлен на каторгу? А может, опять всех обманул и сбежал?

Так и сидела. Иногда удавалось дождаться Бенедикта, иногда нет. Но утром он неизменно будил её. И в балаган, к началу первого представления тоже отводил он. Тщательно следил, чтоб не споткнулась, не наступила на забытый гвоздь или острую щепку. Работали вместе, как всегда, как привыкли. Публика неизменно топала и хлопала, дети кричали: «Смотрите, бабочка!» Арлетта кланялась, улыбалась, посылала воздушные поцелуи. Бенедикт тоже кланялся. Командовал изредка: поклон направо, комплимент налево. В публике мэр города с семейством, танцуешь на бис перед главной ложей. Арлетта всё выполняла и сама казалась себе большой деревянной куклой. Поставили перед публикой – пляшет. Сплясала – положили в ящик.

– Бенедикт! Бенедикт!

Слепая плясунья замычала и поглубже забилась в кокон из плащей и одеял. Ночной сон давно не помогал. С утра она чувствовала себя такой же усталой, как после вчерашней работы. А тут ещё над ухом орут. Дайте поспать, имейте совесть. Но поспать ей не дали. Напротив, принялись трясти и выковыривать из нагретого кокона.

– Где Бенедикт?

– А ты кто? – пробормотала Арлетта. Спросонья она никак не могла ничего сообразить. Трясти за плечи, орать и выковыривать из кокона с утра пораньше её должен был как раз Бенедикт. Если это не он, то кто?

– Дура, Вальден я!

– А Бенедикт где?

– Не знаю! Работать надо, а его где-то носит.

Работать! Арлетта встряхнулась, вывернулась из кокона и крепких рук собеседника и, наконец, сообразила, кто это. Ну конечно, Вальден, старший сын господина Барнума. Орёт по-фряжски. Голос как из бочки. Запах талька, пота и жареной рыбы.

– Пять минут до начала, – продолжал возмущаться он, – ты дрыхнешь, Бенедикта нет. Куда он ушёл?

– Так он и не приходил, – неуверенно пробормотала Арлетта.

Это было немыслимо. Начало представления Бенедикт пропустить не мог.

– Может, запил? – сердито предположил Вальден.

Арлетта изо всех сил замотала головой.

– Пока есть работа, он не пьёт.

– Пьёт – не пьёт, – выплюнул Вальден, – парад-алле начинается. Ты должна быть там. Ты же прима. Гвоздь программы.

Сказано это было злобно. Сам Вальден ни гвоздём, ни примой не был. Для прыгуна или летуна слишком тяжёл, для нижнего тяжеловеса легковат, для жонглёра недостаточно ловок. Так, третий слева в икарийских играх, в других номерах на подхвате. Но работу понимал.

Канатная плясунья тоже её понимала. Судя по доносившимся с арены звукам, времени у неё не было. Совсем.

– Выйди и подожди, – решительно сказала она. – Сейчас переоденусь. На параде сам меня поведёшь.

Переоделась на раз-два-три. Трико, юбка, браслеты, крылья-плащ. Вальден снял её с повозки и потащил за собой, жёстко ухватив за предплечье.

– Делаешь, что велю!

– Конечно, – фыркнула Арлетта.

Грянули барабаны, взвыли трубы. Начался парад.

Вальден выругался, недолго думая, усадил её на плечо и перешёл на бег, время от времени перепрыгивая через натянутые верёвки. До закулисной палатки, примыкавшей к основному шатру, ещё надо было добраться. Весь парад Арлетта провела, красиво улыбаясь и рассылая воздушные поцелуи с плеча Вальдена. Хлопали им с удовольствием. Публике парочка понравилась. Могучий молодой парень с копной кудрявых светлых волос и хрупкая девица, почти дитя. Весьма романтично. Но Бенедикт так и не появился. Неужели и вправду запил?

– За опоздание – штраф, – сообщил господин Барнум.

Арлетта кивнула. Это было справедливо. Но где же он? В палатке было тесно и бестолково. Члены труппы сновали туда и сюда, перетаскивали реквизит, строились и принимали красивые позы перед выходом. Арлетта забилась в угол, прижалась к колышущейся стенке шатра, из-за которой слышались музыка, смех и визгливые вопли клоунов. Вытянулась в струнку, чтобы Бенедикт заметил её сразу, как войдёт. Представление катилось своим чередом, а он опаздывал всё сильнее.

– Через полчаса ваш выход, – всё так же хладнокровно заметил незаметно приблизившийся господин Барнум, – нарушение контракта влечёт за собой выплату неустойки.

– Я могу сработать одна, – сказала Арлетта, – только до лестницы доведите.

– Хорошо, – согласился господин Барнум, – Вальден! Работаешь вместо Бенедикта.

– Угу.

Номер надо было спасать. Как всегда в таких случаях, Арлетта собралась и перестала тревожиться.

– Партер, что вначале, делать не будем. У нас с Бенедиктом всё до полшага рассчитано. У тебя так не выйдет. Просто встану тебе на плечи, отнесёшь меня к лестнице. Потом ждёшь наверху. В середине номера завяжешь глаза. В конце поймаешь. Висишь на сороковой ступеньке. Перед прыжком щёлкну пальцами. Я тебя не вижу, поэтому подстраиваться, как ловить, придётся самому.

– Угу, – снова согласился невозмутимый Вальден. Никакие дополнительные объяснения и уговоры ему не требовались. Гвоздь программы надо было спасать любой ценой.

Всё-таки на него можно было положиться. Настоящий шпильман. Всё было проделано как часы. Красиво обнёс вокруг манежа, подсадил на лестницу. После прыжка поймал. Правда, грубо, чуть руки из плеч не выдернул, но надёжно. Публике, как всегда, всё понравилось.

– Гран шарман, – расщедрился обычно скупой на похвалу господин Барнум. – Вальден, в следующий раз больше страсти.

– Угу.

– Какой страсти? – удивилась Арлетта.

– Играем в большую любовь, – растолковал Вальден.

– Чего-чего?

– Ну, ты меня любишь, я тебя. Ты работаешь. Я переживаю, что ты сорвёшься. Романтика. Публике нравится.

– А-а… – сообразила Арлетта, – ага. Если Бенедикт не придёт, тогда конечно.

Но Бенедикт не пришёл. Пять раз гремели фанфары парада-алле, пять раз под стук барабана Арлетта гуляла по канату с завязанными глазами, пять раз под крики публики раскрывала крылья и бабочкой слетала в жёсткие лапы Вальдена.

Новую романтическую пару принимали с восторгом. После пятого выхода сам господин Барнум растрогался, потрепал её по щёчке, пообещал прибавку и предложил заменить Бенедикта на Вальдена насовсем.

– У нас контракт, – упёрлась Арлетта. Работать без Бенедикта она не хотела и не могла. – Прикажите, пусть кто-нибудь проводит меня в город. С ним что-то случилось. Мы с Фиделио живо его отыщем.

– Ночь уже. Будешь в темноте слоняться по трущобам? – спросил Вальден.

– А мне без разницы, что в темноте, что белым днём, – огрызнулась канатная плясунья. По стеночке выбралась из палатки. Подставила лицо влажному ночному ветру, свистнула. Сейчас же под коленку ткнулся холодный нос. – Пойдём, Фиделио.

– Не глупи, – крепко стиснул её локоть Вальден, – сейчас отведу в повозку, а завтра на рассвете, так и быть, смотаюсь в город. Здесь не столица. Десять лавок да два кабака. Никуда твой Бенедикт не денется. Наверняка где-то пьёт.

– Ладно. На рассвете с тобой поеду. Наш Фердинанд в компании хорошо ходит. Даже править не надо.

Вальден с таким раскладом был не согласен и даже попытался что-то возразить, но тут в отдалении, сквозь хлопки бившегося под ветром полотна купола, послышались конский топот, тележный скрип и ругань нескольких человек, пробиравшихся в темноте через лагерь шпильманов.

Фиделио вскинулся, захлебнулся лаем и вдруг завыл, тоненько, как глупый щенок.

– Что случилось? – встревожилась Арлетта. – Пожар?

Пожаров она по-прежнему боялась. Откуда ни возьмись снова подкрался господин Барнум.

– Идём, – сказал он.

С господином директором не спорят, и лишними вопросами его раздражать не стоит. Арлетта прикрикнула на Фиделио и подчинилась, пошла, вытянув вперёд свободную руку, чтобы не наткнуться на протянутые там и сям между повозками верёвки со стираным бельём и проветриваемыми после выступления костюмами.

Шли они к источнику шума и ругани.

– Вот, – сказал господин Барнум, остановившись, – это его дочь.

– Это? – грохнули прокуренным басом откуда-то сверху, должно быть, с коня, – так она же слепая как крот.

– Иных родственников не имеется, – мрачно ответствовал господин Барнум.

– Ну и как она его опознает?

– Опознает? – повторила Арлетта, рванулась вперёд, налетела грудью на борт телеги и, не удержав равновесия, уткнулась лицом в знакомую до последней складочки куртку. Куртка пахла Бенедиктом. А ещё кровью и тем самым духом, что висел над остзейскими дорогами после мора.

Глава 23

– Я хочу его видеть.

Осиротевшая плясунья сидела у печки в повозке господина Барнума, укутанная в толстое одеяло, и тряслась так, что зуб на зуб не попадал.

– Бедное дитя, – всхлипнула тётка Амелия, сочувственно похлопав по одеялу, – полночи твердит одно и то же.

– Я хочу его видеть.

– Глупое дитя, – флегматично заметил господин Барнум. – Прима. Гран манифик. Редкий талант. И такая дура. Старый фигляр только портил номер.

– Я хочу его видеть.

От Бенедикта её оторвали силой. Телега, на которой его привезли, была казённой, и стражники настойчиво желали получить её обратно. Бенедикта нашёл ночной дозор. Нашёл утром в переулке под самой стеной. С дырой в животе и без копейки денег. Свидетели сказали, что он всю прошлую ночь провёл за игрой в кости в «Королевской Тени». Сказали, ему везло. Сказали, ушёл довольный. Только одиночкам, тем, кто в большом выигрыше, далеко уйти не дают. Теперь он лежал где-то на земле, совсем один, накрытый рогожкой. Пока Арлетта цеплялась за него, отбивалась, боролась со стражниками, кто-то окатил её водой. Мокрый костюм с неё стащили, чтоб вычистить и высушить перед завтрашней работой, но всё равно она дрожала так, что руки не могли удержать кружку с чем-то горячим, которую всё совала ей сердобольная Амелия. Питьё расплескалось. Тяжело запахло сивухой.

– Будет работать с Вальденом, – продолжал рассуждать господин Барнум. Публика принимает прекрасно. А мы примем в семью. Что скажешь, Вальден?

– Угу.

Какую ещё семью? Семьи Астлей больше нет. Только и остались Фердинанд, Фиделио и Арлетта.

Даже смерть не может остановить представление. Особенно если это смерть шпильмана. Хоронить Бенедикта было решено через день, в воскресенье, когда всякие представления воспрещались. Субботние доходы терять никто не собирался. С утра тётка Амелия растормошила застывшую в углу Арлетту и вручила ей высушенный костюм. Вальден без церемоний подхватил на руки вместе с одеялом и отнёс в родную повозку, переодеваться и прихорашиваться. Арлетта неловко выбралась из одеяла, натянула трико, расправила юбку, старательно подвязала, переплела ленточки туфель, откинула крышку сундука и уселась перед зеркалом расчёсывать волосы. Ни к чему ей зеркало, но так полагается, так всегда делала мама Катерина. «На всё свои правила, – говорил Бенедикт, – делай по правилам, и всё будет хорошо». Бенедикт!

– Я хочу его видеть, – шепнула она и будто проснулась. – Да нет же. Это не Бенедикт. Надо только посмотреть самой, убедиться и других разуверить. Бенедикт не игрок. Не на что нам играть. Мы же на дом копим.

Торопливо, опасаясь окрика Вальдена, который мог помешать, Арлетта сунула руку в левый дальний угол сундука, в котором были припрятаны завёрнутые в тряпицу сокровища. Нитка порвалась, и стеклянные бусы посыпались на пол, разбегаясь по щелям, выскальзывая из повозки и падая на землю. Под дрожащими пальцами совсем раскрошился давно увядший букетик. Но это всё сейчас было не нужно. Вот! Она выпростала из лоскутного свёртка тряпочку с лавандовым запахом. Аромат был совсем слабым, едва пробивался сквозь миазмы зверинца и Амелиной кухни. Но ведь не в запахе дело.

Арлетта растянула тряпицу на ладонях, прижала к глазам. Попыталась, как велели, думать о хорошем. Ничего хорошего не вспоминалось. Только сырость, холод, тряские дороги и работа, работа, работа.

– Арлетта! Долго ещё? Allez!

Она вздрогнула, уронила тряпицу в сундук и выбралась наружу. Надо работать. Изображать великую любовь, прекрасную бабочку, радость и красоту.

Два представления сошли благополучно. Или три. Арлетта не помнила, сколько было выходов, и вообще не думала. Куклы думать не умеют. Только считать. Делать батманы и пируэты, книксены и воздушные поцелуи. Играла музыка, публика кричала и хлопала, но всё это где-то далеко, будто за стеной.

Снова Вальден взял её за руку на верхней площадке, обнял, сделал вид, что целует на прощание перед опасным номером, поправил плащ, развернул к канату. Арлетта раскинула руки, сделала первый шаг и пошатнулась. Перед ней легло светлое поле, рассечённое чёрной чертой. И по этой тонкой, исчезающе тонкой черте надо было идти. Над ней колыхался алый край юбки, на неё опирался белый мысок туфли. А под чертой была бездна, глубокая страшная бездна. На смертельно далёком дне копошилось, шумело нечто пёстрое, мохнатое, безумно опасное. Музыка ударила по ушам, понуждая идти вперёд. Вальден слегка подтолкнул в спину. По привычке Арлетта подчинилась, сделала шаг, наступив на скользкий, дрожащий, слишком тонкий канат, взмахнула руками, стараясь удержаться, колени дрогнули, и бездна метнулась навстречу. Канатная плясунья падала, а цветной мир вертелся вокруг, полный ярких пятен, вспышек света и отчаянно громких звуков. Обморок настиг её раньше, чем удар о дно бездны.

– Отчего ты не предупредил, что она сегодня не может работать?

Господин Барнум, как всегда, говорит сухо и отчётливо.

– С утра работали. Не знаю, что на неё нашло.

А это Вальден. Бубнит, как в пустую бочку.

– Пятьдесят гульденов. Вычесть из её жалованья и выдать Люлю и Коко. Вознаграждение за труд и риск. Коко плечо вывихнул. Крылья отдать Амелии. Пусть починит как можно быстрее.

Люлю и Коко были нижними гимнастами. В номере Арлетты они следили за лебёдками, за тем, как натянут канат. Спассировали, значит, девочку-неудачу. Ну да, они люди опытные, всю жизнь у Барнума. Надо их отблагодарить. Удар, конечно, был сильным. Всё болит. И с головой что-то. Шея едва ворочается. Арлетта пошевелила пальцами на руках и на ногах. Ничего, слушаются. Вдохнула поглубже. Порядок. Рёбра целы.

А потом она открыла глаза и увидела небо. Небо было серым и качалось, то приближаясь, то удаляясь. Хлопало, надувалось и опадало. Разобраться помог именно этот хлопающий звук. Крыша. Полотняная крыша какой-то палатки. Ещё перед глазами болталось нечто ярко-красное и блестящее. Арлетта подняла руку, пытаясь отогнать это, и наткнулась на весьма твёрдую мускулистую грудь, обтянутую гладким атласом.

– Вальден?

– Угу. Что ты вытворяешь? Нашла время чувств лишаться.

– Вальден, я вижу.

– Что?

Бахрома, украшавшая рубашку напарника, исчезла из виду, зато над Арлеттой склонилось нечто ужасное, бесформенное. Выступы, рытвины, глубокие впадины. Арлетта моргнула. Да это лицо. Смуглое, грубоватое, окружённое встрёпанными светлыми волосами. И вовсе не страшное. Лицо как лицо. Глаза голубые. Арлетта попыталась дотянуться до него, ощупать, увериться.

– Я тебя вижу.

Лицо дёрнулось, исчезло.

– Сколько пальцев я показываю?

Арлетта вжалась в жёсткую лавку, стараясь отстраниться от пальцев, которые ткнули ей почти в самый нос. Честно посчитала, старательно шевеля губами.

– Три.

– Угу. Хорошо, – одобрил Вальден, – не придётся со слепой возиться.

– Зачем со мной возиться? – прошептала канатная плясунья, глядя на потолок. Он всё качался, и от этого ещё сильнее кружилась голова.

– Будешь моей женой, – деловито сообщил Вальден.

Сил у наречённой невесты было маловато. Рот удивлённо приоткрылся, а новый вопрос так и не прозвучал. Застрял в горле.

– Отец решил, – счёл нужным разъяснить Вальден. – Ты прима, но одной тебе нельзя. Войдёшь в семью Барнум. Мы тебе защиту, твой доход в семью. Взаимная выгода.

– У меня своя семья. Семья Астлей.

От отчаяния к Арлетте даже вернулся голос.

– Нет больше никаких Астлей. Помер твой Бенедикт. Забыла, что ли? От удара память отшибло?

Вальден добродушием не страдал и особым тактом не отличался.

– Не забыла, – твёрдо сказала Арлетта, скрепилась и попыталась сесть. Получилось. Болела спина и шея. Кружилась голова, но уже терпимо.

– Где он? Я хочу его видеть.

– За зверинцем под навесом пока положили, чтоб публику не отпугивать. Пойдём уж, провожу, – проявил неожиданное благородство сидевший на корточках у Арлеттиного ложа Вальден, – только недолго. Мой выход скоро.

Вальден, ловко лавируя в лабиринте палаток и повозок, довёл её почти до конца, кивнул в сторону фургонов, от которых отчётливо пахло зверинцем, и убежал, торопясь не пропустить свой выход. Остаток пути Арлетта проделала сама. Спотыкалась, шаталась, шарахалась от натянутых верёвок, которые то и дело возникали неизвестно откуда. Едва не наступила на забытые навозные вилы. Так выяснилось, что смотреть надо не только по сторонам, но и под ноги. И всё-таки дошла. Накрытый рогожкой гроб стоял под навесом, где держали лопаты, грабли и корм для лошадей. Рядом ни души. Все заняты в представлении.

Конечно, это не он. Не может быть, чтобы Бенедикта, как реквизит, уложили в этот нетёсаный ящик. Она потянула рогожку на себя. Не он! Бенедикт… Он же красивый… Лёгкий такой… Кудрявые волосы белой шапкой.

Остатки желтоватых кудряшек окружали широкую бледную лысину. И лицо широкое, одутловатое, с глубокими складками вокруг носа и рта. Тяжёлый, грубый, совсем чужой. Арлетта закрыла глаза, коснулась куртки с плохо отмытыми пятнами крови. На этой куртке она наизусть знала каждый стежок, каждую латку. Бенедикт. Лет десять она его не видела. Ничего не осталось: ни лёгкости, ни силы. Всё забрала дорога. Ему бы отдохнуть, да не заработали они на тихий дом и долгий отдых. Во всём она одна виновата, девочка-неудача. Работала мало, калечилась то и дело, заботы требовала.

Арлетта присела у гроба на подвернувшийся чурбачок. Спина болела, и ноги держали плохо. Перед ней была хлипкая загородка из верёвок и палочек. За загородкой кусок истоптанного копытами поля, из которого местами ещё торчали пучки сухой травы. За полем кусты с пожухлой листвой, невысокие растрёпанные деревья. Замученный людьми подгородный лесок. Небо, сырое и серое, как полотно палатки. Картинки, которые показывал ночной брат, были куда веселее и ярче. Смотреть ни на что не хотелось. Арлетта никак не могла приспособиться. Далёкое казалось близким, близкое далёким. Может, это от слёз. Так ведь она не плачет. Шпильманам плакать не полагается.

Через поле пронеслось нечто чёрное. Громадная собачища самого грозного вида, перемахнув через ограду, подлетела к Арлетте и, жалобно скуля, ткнулась мордой в колени. Фиделио. Нашёлся. А ведь она про него и думать забыла. Пёс был грязный, нечёсаный, весь в репьях. Непутёвая хозяйка погладила тяжёлую голову и принялась осторожно выбирать их. Рядом фыркнули, заржали тихо и печально. Поверх верёвок тянул морду Фердинанд, которого она помнила жеребёнком. Соловым, почти золотистым. Теперь светлая грива стала совсем белой с печальным сероватым отливом, крестец не по-хорошему выпирал из-под выцветшей шкуры.

– Поседел ты, Фердинанд, – сказала Арлетта, – видишь, теперь ты глава семьи. Самый старший Астлей.

Бенедикта хоронили на следующий день. Погода снова была серая, ни то ни сё. Ни дождя, ни солнца. Хоронили без отпевания, у дорожной развилки. Левая дорога – в город, правая – к некоему монастырю, название которого канатная плясунья не запомнила. День был воскресный, работать не полагалось, поэтому народу собралось много, почти вся труппа. Три десятка людей, ранее бывших только звуком и запахом. Арлетта никого не узнавала. Лица и фигуры, слишком плотные, слишком настоящие, её пугали. Она стояла рядом с Вальденом, среди семейства Барнум, и ничего не чувствовала, только хотела, чтобы всё это поскорее закончилось. Издали доносился скулёж Фиделио, которого решили с собой не брать, привязали к повозке.

Потом её потянули на поминальный пир. За чей счёт собирались гулять, она не поняла. То ли все скинулись, то ли господин Барнум расщедрился, то ли всё это предполагалось вычитать из Арлеттиного жалованья. Она посидела немного со всеми, поглядела на круг, на котором соорудили временный стол, на некрашеные лавки для публики, на натянутый на страшной высоте канат, на котором предстояло работать, и тихонько ушла. На улице по-прежнему было серо и холодно. Осень, осень, бесконечная осень.

Арлетта забилась в свою повозку. Зажгла жаровню. Сейчас она видит, и никто не посмеет ей запретить хоть немного погреться. Всё было как всегда, всё на своих местах. Ложки, кружки, котёл, сковородка. Пустой ларь для еды. Пуховка и гребень. Привычное, своё, не менявшееся уже много лет. Только она не знала, что оно такое грязное, засаленное и потёртое. Рабочий костюм Бенедикта на распялочке. Её старое трико, перештопанное вкривь и вкось совсем не подходящими по цвету нитками. Донельзя обшарпанный сундук с кучей шпильмановских сокровищ. Внутри тусклое желтоватое зеркало. В зеркале патлатое страшилище, похожее на мелкого болотного упыря. Арлетта-бабочка, любимица публики. Ох, не то что-то показывал ночной брат. Видать, у него со зрением тоже не всё в порядке.

Арлетта закрыла крышку, поднялась, отодвинула занавеску, на которой сквозь грязь всё ещё просвечивали мелкие жёлтые розочки. Любимая постель, которую она считала белой, украшенной атласными рюшами, чистую белизну утратила, должно быть, много лет назад. Надо бы выстирать всё это. Грязь убрать. Стыд и позор. Думала, ты чистюля? Посуду скребёшь, полы намываешь. В грязи ты жила, бабочка, королева воздуха. Арлетта села на постель, машинально обняла подлезшего под руку Фиделио. Издали доносились громкие голоса разгулявшихся на поминках шпильманов. Как жить, для чего жить? Может, удавиться? Противно и больно. Крысиного яду глотнуть? Тьфу, гадость. И пахнет мерзко. А вот, говорят, такие сонные капли бывают. Разом выпить целый пузырёк и спать. Долго-долго. Фиделио завозился, устраиваясь поудобней. Качнулся под кофтой данный на сохранение крестик.

– Не бойся, – сказала Арлетта сопящему псу, – я тебя не брошу. Понимаешь, раз всё так плохо, значит, хуже уже не будет.

Глава 24

О казалось, что бывает гораздо хуже.

– Неустойка, – торжественно выговорил господин Барнум, – триста остзейских гульденов в случае досрочного расторжения контракта.

– Я могу работать, – сказала Арлетта, – партер, жонгляж, иберийские танцы. За половинное жалованье.

– Не интересует, – отрезал Барнум, – в твоём контракте прописано: оригинальный номер, прыжок – полёт и танцы под куполом. Партер у меня работать каждый может.

С танцами под куполом никак не ладилось. Спина ещё не прошла, да и шея побаливала, но дело было не в этом. Даже немыслимая удача, возвращение зрения, у девочки-несчастья обернулась бедой. Вот когда ночной брат твердил незрячей Арлетте, мол, высоко, страшно, она ни на волос не верила. А оказалось, и правда страшно. Стоило забраться хотя бы до половины лестницы, как канатную плясунью начинало мутить. А на верхней площадке вообще скручивало так, что она садилась, сжавшись в комок, вцеплялась в растяжки, и отодрать её не могли никакими силами. Внизу была бездна, готовая захлопнуться, как капкан, стоит сделать хотя бы шаг. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, иногда хотелось просто упасть туда, чтобы прекратить мучения. Не помогали ни крики, ни ругань, ни толстая страховочная верёвка. Арлетте приказывали зажмуриться, но глаза открывались сами собой, не в силах оторваться от раскинувшейся внизу пустоты. Пробовали завязать глаза, но это не помогло. Завязывай – не завязывай, бездна-то никуда не денется. Теперь Арлетта знала: она здесь, только и ждёт неверного шага. А канат… Он же тонкий и весь дрожит. Смотреть страшно, не то что ходить по такому. Промучившись неделю, господин Барнум велел переписать афиши и более не заговаривал о том, что Арлетту следует принять в семью. А теперь ещё и это.

– Я хочу получить неустойку. В противном случае твоё имущество будет продано в счёт погашения долга.

Имущество? Что у неё есть? Фердинанд, Фиделио и повозка. Повозка… Ну конечно, какая же она дура!

– Я могу выплатить неустойку.

Господин Барнум поднял брови.

– Когда?

– Прямо сейчас. Сейчас принесу деньги.

Арлетта дёрнулась бежать с опостылевшего круга и услышала:

– Вальден, проводи.

Понятно. Боится, что Арлетта сбежит. Но Арлетта, уже привычно уворачиваясь от болтавшегося на верёвках чужого тряпья и ловко перепрыгивая через растяжки, устремилась к своей повозке. Как же она сразу не подумала. Тайник. Там должны быть деньги. Много. Всё, что досталось от ночного брата. Да ещё в Чернопенье сколько заработали, да в Верховце после хождения над рекой много собрали. В суете растащили бы, да Фиделио, умник, не дал. А тратить – не тратили. Не было больших трат. Значит, там хватит и на неустойку, и на то, чтобы пожить безбедно какое-то время.

Закусив губу, она ужом ввинтилась под повозку. Повозку семейства Астлей придумывал Великолепный Макс. Кроме внутреннего тайника для секретных перевозок там имелся ещё один маленький ящик, глубоко утопленный в доски над задней осью и оттого самым естественным образом всегда залепленный грязью. Изнутри до него добраться было невозможно, только снаружи.

Все секретные запоры были целы. За створкой, которая от налипшей грязи никак не хотела выдвигаться, открылась деревянная пустота. Нашли тайник? Вот и молодцы. Только нету тут ничего. Было да сплыло. Следовало согнуть руку под очень неудобным углом, нажать, где надо, и только тогда вытащить за ручку увесистую медную шкатулку. Трудно. Но зато надёжно. Сколько раз и стража, и разбойники повозку обыскивали и ни разу ничего не нашли. Отсчитывать деньги, лёжа в грязи, было неудобно. Арлетта выползла, таща шкатулку за собой, и нос к носу столкнулась с заглядывавшим по повозку Вальденом. Оп-па. Как бы последнее не отобрали. С них станется.

– Фиделио!

К счастью, Фиделио оказался неподалёку. Прибежал и завертелся рядом, норовя сунуть нос в новую интересную штуку.

Косясь на Вальдена, Арлетта трижды нажала на секретный замок. С виду он требовал ключа, но ключ – это дело такое. В дороге и потерять можно.

Шкатулка открылась. Вальден заглянул внутрь и уставился на Арлетту. Арлетта посмотрела на Вальдена, а потом, не доверяя своему зрению, зажмурилась, сунула руку в шкатулку и вытащила горсточку монет. Один золотой и две серебрушки. Больше ничего. Гладкие холодные стенки.

– Этого мало, – резонно заметил Вальден.

– А… А где остальное?

Да как же… Украли?! Да быть не может. Верёвочки-сигналки все на месте. Да и грязь старая, сто лет нетронутая.

– Там что, много было? – поинтересовался Вальден.

– Много. Больше двух тысяч. На дом копили.

Вальден хмыкнул.

– Дура ты, дура. Дитя наивное. Откуда там чему быть! Копили, скажешь тоже! Он же играл.

– Что? Во что играл?

– В кости. Постоянно. В каждом городе.

– Нет!

– Слепая ворона. Все же знали. Штаны последние готов был поставить. Всё, что на тебе зарабатывал, всё просаживал.

– Зарабатывал на мне?

– А на ком ещё? Сам-то он как шпильман ничего не стоил. Был когда-то, да весь вышел. Твоей работой кормился. Хм. Не столько кормился, сколько на игру тратил. А что, удобненько. Слепую можно в чёрном теле держать. Водить в лохмотьях, кормить объедками. Врать, что ни попадя. Всё равно ты от него никуда не делась бы.

– Пёсья кровь! Врёшь! На мёртвого наговариваешь!

– Ха! Была охота. Любого спроси. Ну, хватит тут рассиживаться. Отец ждёт. Allez!

Поднял Арлетту, ухватил за предплечье и решительно потащил за собой. Фиделио тявкнул было, но Вальден считался своим, а Арлетта ничего не приказывала. Пошла молча, как во сне, без единой мысли. Что делать со сломанной куклой? Выбросить, чтоб не мешала. Но господин Барнум оказался хозяином рачительным. Вещами разбрасываться не привык. Он прогуливался у своей повозки. Несмотря на солидный возраст, ещё ловкий, подтянутый, для шпильмана весьма ухоженный. Красиво покачивал плечами, обтянутыми малиновой курткой со шнуровкой, слегка рисовался перед присутствующей дамой. Дама, опиравшаяся на изящную ясеневую трость, была лет более чем средних, седая, благообразная, в пышном глухом платье модного оттенка горной лаванды, в ротонде в тон и капоре с кружевными рюшами. За её спиной маячил весьма крепкий слуга в добротной городской одежде. Вот только лицом похожий на трактирного вышибалу.

– Ну что ж, – деловито заметил господин Барнум, окинув взглядом Арлетту с её единственным зажатым в кулаке золотым, – денег, я полагаю, нет.

– Нет, – подтвердил Вальден.

– Стало быть, необходимо продать имущество. Ну-с, что мы тут имеем?

Господин Барнум внимательно поглядел на Арлетту. Арлетта молчала, и он продолжил сам.

– Конь и повозка. Повозка разбитая, много за неё не дадут. Конь старый, годится только на живодёрню. Вырученные деньги не покроют неустойку даже на четверть. Ты это понимаешь?

Арлетта молчала. Сломанным куклам без хозяина разговаривать не полагается.

– Понимает. Что ж тут не понять, – снова вместо неё ответил Вальден.

Господин Барнум кашлянул.

– Госпожа Розетта любезно согласилась выплатить мне недостающую сумму. Разумеется, с условием, что отныне ты будешь работать на неё.

– Разве она годится? – с сомнением протянул Вальден.

– Сейчас – нет, – приятнейшим голосом пропела дама, – но поверь моему опыту, в умелых руках через месяц-другой…

Дама приблизилась, хотела было взять Арлетту за подбородок, но раздумала. Побоялась пачкать перчатки. Арлетта прикрыла глаза и даже не носом, а кожей почувствовала этот запах. Сладкая смесь притираний, курева, которое привозят с далёкого юга, и ещё чего-то, липкого и нечистого. Она знала, где бывает такой запах. Кто может так пахнуть.

– Вы говорили, она танцует? – слегка в нос протянула дама.

– Да, – подтвердил господин Барнум, – и весьма недурно.

– Ну что ж. Это, бесспорно, поможет делу. Идём, деточка. Годика через два-три отработаешь долг и будешь свободна. Если пожелаешь, конечно. Мои девочки от меня редко уходят.

– Разве что на кладбище, – хмыкнул себе под нос Вальден.

Арлетта кивнула. Всё правильно. С куклой можно делать всё, что угодно. Обманывать целую жизнь, притворяться, что любишь, заставить плясать на потеху почтеннейшей публике, а потом бросить или отдать, кому понравится. Куклу не спрашивают, и своей воли, своих дел у неё не бывает. Хотя нет. Есть одно. Она прижала ладонь к груди. Подаренье ночного брата. Обещала сохранить. Надо вернуть. А потом можно и сонных капель для себя добыть. Побольше, чтоб уж точно хватило.

Крестик был тёплым, на теле почти не ощущался. Хорошо, что вспомнила. Вот только… кем она будет после дома этой Розетты? Как сможет глаза на него поднять?

– Я прекрасно танцую, – сказала кукла, – позвольте протанцевать для вас, – и ловким движением подоткнула старую юбку.

– Раз-два-три-четыре…

В узком проходе между повозками, загораживая выход, топтался Вальден. Но первым под мартеллу подвернулся здоровенный охранник прекрасной дамы. Просто стоял удобней. А всё-таки приятно, когда точно знаешь, куда летят руки и врезаются ноги. Вальдена она смела со своего пути красивым «крюком», упор на руки – и господину Барнуму досталось скользящим по холеной физиономии «хвостом скорпиона». Почти вырвалась, но тут воспрянул духом охранник, которого, как видно, били по голове столь часто и много, что Арлеттин «крюк» оказался всё-таки слабоват. Ну что ж. Весь проснувшийся страх, всю злость Арлетта вложила в «благодарность», сильный прямой пинок. Попала куда надо. Противник взвыл, а она, мгновенно приняв решение, вцепилась в провисшую бельевую верёвку и в один мах взлетела на крышу ближайшей повозки. Отсюда хорошо был виден выгон и два человека, уводящих упирающегося коня. Фердинанд!

Арлетта ахнула и полетела, перепрыгивая с крыши на крышу. Крыши дрожали, пружинили парусиной, стучали сухими досками. Щели между ними были разной ширины, а сами повозки разной высоты, с торчащими трубами или раскрытыми верхними люками. Всё-таки и от глаз есть польза. Хоть видно, куда наступаешь. Сзади орали и ругались, дама Розетта визжала, как базарная торговка, требуя обратно свои кровные, но Арлетта не оборачивалась.

– Фиделио!

Она спрыгнула с крыши зверинца в пожухлую траву выгона. В руки впились сухие стебли. В позвоночник будто воткнули и основательно повернули там стальной прут. На спину тут же навалилось мохнатое чудовище, решившее, что это такая игра. Арлетта живо спихнула его и кинулась вперёд. Фиделио пришёлся кстати. Чужие лошади его терпеть не могли и разбегались быстро и дружно.

– Фердинанд!

Фердинанд услышал и сделал попытку встать на дыбы. Сил у него было не так чтобы много. Но тут помогла любимая хозяйка. Посторонний, пахнущий скотской кровью мужик, повисший на узде, даже не понял, откуда ему прилетело. Со вторым справился Фиделио. Трудно сопротивляться, когда на тебя прыгает полпуда костей и жил, дополненных страшной зубастой пастью.

– Allez, Фердинанд!

Выбежав на дорогу, Фердинанд повернул направо. Арлетта по привычке даже не пыталась им управлять. Но, оглянувшись, выбор одобрила. Впереди, саженей через триста, тянулась городская стена. Две ажурные башенки украшали распахнутые городские ворота. Позади белела, взбираясь на утыканный редкими кустами холм, пустая наезженная дорога. Призовым скакуном Фердинанд не был. Передвигаться предпочитал бодрой стариковской трусцой. На ровной дороге или в окрестных полях его живо догонят. А вот в городе не разгонишься. Прохожие, экипажи. Узкие переулки. А гнаться точно будут. Сзади орали, ругались по-свейски и фряжски, с воплями ловили лошадей.

Арлетта выпрямилась, натянула на колени неприлично задравшуюся юбку и сделала вид, что никакие вопли позади её не касаются. В ворота въехала с видом независимым и скромным. Мол, еду по делу, никого не трогаю. Смотреть старалась строго между ушей любимого коня. Уши успокоительно подрагивали. Править Арлетта по-прежнему не пыталась. До смерти хотелось свернуть, затеряться в переулочках. Но Фердинанд рысил прямо, постукивал подковками по истёртой брусчатке. Сразу накрыло скверным городским духом: помои, нечистоты, конский навоз. Кажется, тут и красильни где-то. Эту едкую вонь ни с чем не спутаешь. Больше всего смердело от пересекавшей город речонки. Фердинанд протопал по горбатому мосту, с обеих сторон украшенному гранитными обелисками, и как-то очень быстро оказался на главной площади. Воскресенье, торга нет, ярмарочные палатки пусты или вовсе свёрнуты. Дозволяется либо прогуливаться от ратуши до фонтана, либо пребывать в храме. Храм для такого городка оказался что-то больно велик. Старинный, сурового серого камня. Как раз кончилась служба, и из высоких дверей на площадь повалил народ. Фердинанд успел ловко обогнуть разрастающуюся толпу и по старой привычке выбрал самую широкую и надёжную улицу. Возить хозяйку по трущобам он не собирался. Арлетта потрясла головой, пригрозила Фиделио, чтоб не прыгал, не носился и вообще вёл себя потише. Где же всё-таки спрятаться? Одна она давным-давно забилась бы на какой-нибудь чердак. Нет, лучше в подвал. Но коня и собаку так не скроешь. Тем временем застившие свет узкие трёхэтажные дома раздвинулись и строго между ушами Фердинанда снова показались открытые ворота. Круг, что ли, сделали? Но нет. Фердинанд не подвёл. Башенок над этими воротами не было. За ними ютились две-три хибарки – начало будущего предместья и дорога, тянувшаяся, повторяя отдалённый речной изгиб, вниз, к острым крышам какой-то деревеньки. За рекой на высоком берегу ещё курчавился остатками рыжих листьев осенний лес. Казалось, далеко-далеко он подходит к самой дороге. Туда бы. Но в поле рытвины, кротовины. Даже отсюда видно. Конь ногу поломает. И через реку непонятно как. А на дороге догонят. Если, конечно, погонятся. В этом Арлетта была не уверена, но рисковать боялась.

– Ну, Фердинанд, – прошептала она ласково, склонившись к конскому уху, – давай, а? Я же не тяжёлая. Совсем чуть-чуть. Нам бы только до леса. Allez!

И Фердинанд не подвёл. Встряхнулся, вздохнул и рванул по дороге старым добрым цирковым галопом. Получилось быстро. Арлетта зажмурилась и покрепче вцепилась в гриву. Вот напасть. Слепая ездила, как хотела. А теперь… Земля под тобой несётся, голова кружится, в глазах мелькание. Страшно. Пусть Фердинанд сам всё делает.

Фердинанд делал всё, что мог, но вдруг заржал и плавно остановился, переходя на шаг. Обычно это ржание означало, что требуется вмешательство зрячего Бенедикта. Одновременно Фиделио залился лаем. Арлетта открыла глаза. Да. Беда. Слева на дорогу выползало стадо овец. Пастуха почему-то не было. Руководил стадом солидный, длиннорогий и весьма вонючий козёл. Сзади суетились две шавки, предком которых, но очень отдалённым, была некая благородная овчарка.

– Сидеть, Фиделио! Сидеть!

Фиделио, так уж и быть, послушался. Шавки тявкнули пару раз, но то ли были слишком заняты, то ли побоялись связываться. Видимо, в родословной Фиделио имелись монстры пострашнее каких-то пастушьих овчарок. Так или иначе, ехать было нельзя. Козёл никуда особо не торопился, овцы тоже. Стадо заполнило всю дорогу и медленно двинулось к деревне.

Арлетта прислушалась, стараясь расслышать что-то ещё кроме блеяния, потом опомнилась и торопливо оглянулась. Пока никого. Городская стена маячила не так уж далеко. Слева в дорогу вливалась вытоптанная полоса. Тоже своего рода дорога, только скотская. Куда-то они по ней часто ходят. Грязь ужасная, а в начале цепочка луж. Так это ж хорошо, на лужах следов не видно.

– Налево, Фердинанд.

Фердинанд недовольно мотнул головой, мол, хозяйка-то совсем свихнулась, но пошёл налево, разбрызгивая воду и расталкивая отставших овечек. Арлетта понадеялась, что, если и будут какие следы копыт, блеющая скотинка всё затопчет.

– Давай, Фердинанд! Ну же! Ещё немножечко!

Облетевшие кусты неопределённой породы сомкнулись за ними довольно быстро. Арлетта всё косилась на тёмное пятнышко городских ворот и, когда они скрылись из виду, облегчённо вздохнула.

– Всё, Фердинанд, уже всё. Теперь тихонечко.

Дорога была грязной, под копытами хлюпало, овцы натоптали в кустах множество троп. Попахивало сыростью и навозцем, то и дело на ветках попадались клочья желтоватой шерсти. Потом стало посуше, кусты сменились тонкими древесными стволами. Фердинанд брезгливо отряхнул передние ноги. Фиделио отряхнулся весь, но чище не стал. Так. И что теперь? Чахлый лесок – укрытие ненадёжное.

– Давай ещё чуть-чуть, – попросила Арлетта и нежно подпихнула Фердинанда пяткой под грязное брюхо. Ноги тоже были все в грязи. И юбка. И даже на лице вроде бы грязные брызги. Но это потом. Лишь бы уйти подальше.

Лесок и вправду быстро кончился. Открылась истоптанная полянка, полого спускавшаяся к реке. Видно, овцы ходили сюда на водопой. Фердинанд решил воспользоваться случаем, осторожно, всё время оскальзываясь, подошёл и сунул морду в чистую воду, в которой дрожало, отражаясь, серенькое небо с голубыми просветами и растрёпанные верхушки больших деревьев. Арлетта подняла глаза. На том берегу рос настоящий лес. Высокий, не очень густой, но не тронутый ни скотиной, ни лесорубами. По воде распластанными звёздами плыли жёлтые листья. Клёны. На том берегу против водопоя угадывалась дорога. Старая, давно не езженная.

– Нам бы в лес, – сказала Арлетта, – Фердинанд, может, попробуешь? Может, тут брод есть?

Фердинанд подумал, понюхал воду, посмотрел на неё одним глазом. Мудришь ты, хозяйка. Трактир надо искать. С конюшней, с приличным сеном. А ты в лес. Ничего этого старый конь, конечно, не сказал. Двинулся вперёд, медленно вошёл в воду. Неожиданно дно оказалось твёрдым, а река неглубокой. И вправду, брод. Лесная быстрина с намытой на дне мелкой галькой. На другой берег, травянистый, но крутой, Фердинанд взобрался, покряхтывая. Арлетта живо соскочила, чтоб ему было полегче, да так и повела в поводу. Фиделио уныло поскулил, глядя на холодную воду, но всё-таки решился, одолел речку в туче поднятых брызг.

Лес на том берегу – дубы, ещё не растерявшие своей ржавой листвы, и клёны, щедро ронявшие листья такой красы, что у Арлетты опять закружилась голова. Вся дорога была густо засыпана ими, багряными, золотистыми, ярко-алыми и тёмно-багровыми. Это уже было больше похоже на то, что показывал ночной брат. Беглая плясунья так увлеклась, что не сразу заметила, как слева деревья становятся реже. Ширится совсем не нужный просвет. Тут она вспомнила, что вообще-то убегает. Приказав Фердинанду стоять на месте, осторожно двинулась к этому просвету. Кто его знает, куда ведёт эта дорога. Оказалось, дорога привела их почти на вершину холма. Лес не кончался, просто уходил вниз, крутым высоким берегом спускаясь к реке. Но они снова оказались рядом с городом, который был виден во всей красе своих стен, башен, флюгера над ратушей и соборного шпиля. С другой стороны по-прежнему маячила деревенька. На дороге серым пятном клубилось овечье стадо. По всему выходило, что после расставания с овцами прошло не больше получаса.

Внезапно из городских ворот вырвались всадники. Арлетта сейчас же присела, прижалась к стволу подвернувшегося дуба. Шестеро. Ярким пятнышком сияет красная куртка Вальдена. А вот и ещё трое. И с ними собаки. Наверняка стражники. Ни один свободный человек в здравом уме не наденет на себя ядовито-зелёный камзол с жёлтыми штанами. Вот как, значит, господин Барнум. Вот отчего погони так долго не было. Это вы городские власти уламывали. М-да. Триста гульденов – это, конечно, не кошкин хвост. Арлетта застыла в растерянности. Вроде бы надо бежать. Но куда? Местности она не знала. Ни этой, ни вообще никакой. Даже название этого городишки ей не сообщили. Да и земли неизвестно какие. Не то алеманские, не то фряжские. А ещё там собаки. Найдут. В два счёта возьмут след и найдут. Арлеттиных вещей у них сколько угодно. Целая повозка. Нет. Надо собраться. Подумать. Вот что бы сделал ночной брат? Поубивал бы их всех… или заколдовал бы так, чтобы они все с коней посыпались…

Между тем всадники бодро миновали истоптанный овцами поворот и с налёту врезались в стадо. Во как. Даже память о колдуне помогает. С коней слетели не все, но кое-кто всё-таки покинул седло. Прочие же продолжали рваться вперёд, стремясь непременно добраться до дальней деревеньки и расспросить там о беглой плясунье. Объехать бы заполонившее дорогу стадо, но эта здравая мысль пришла им в голову слишком поздно. Овцы орали так, что даже здесь, на холме, было слышно. Собаки стражников сцепились с овечьими сторожами. Со стороны деревни явился пастух с кнутом, тоже конный, и внёс свою лепту в общую неразбериху.

– Знаешь, Фиделио, – сказала Арлетта, с трудом отпихивая привалившегося к ней пса и тихо отступая назад, – пойдём отсюда. Кажется, им не до нас.

Уселась на Фердинанда и направила его подальше от преследователей, в противоположную сторону. Заросшая дорога уводила к городу. Арлетта развернула Фердинанда хвостом к городской стене и уговорила двигаться без дороги. Чистым кленовым лесом с радостным золотым подлеском, заросшей рябиной опушкой, потом снова дубравой, густой, тёмной и молчаливой. Здесь обнаружилась какая-то случайная тропинка. Проложили её явно не люди. Благодарить надо было кабанов или, может, оленей. Вела она непонятно куда, раздваивалась, растраивалась, а то и вовсе исчезала под слоем опавшей листвы. Арлетта, стремившаяся не куда, а откуда, следила лишь, чтобы солнце, выбравшееся, наконец, из облаков, светило в спину. Так было, когда они начали удаляться от города. Потом она вспомнила, что солнце тоже ходит по небу, но, поразмыслив, решила, что это неважно. Главное, не вернуться назад, к шатру и повозкам деловитого господина Барнума. То и дело закрывала глаза и слушала, слушала изо всех сил. Услышала дальнее кукареканье, глухой, тоже очень далёкий стук топора, ленивый лай деревенской шавки, к которому Фиделио прислушался с большим интересом. Но никаких звуков погони. Пёс тоже не беспокоился. Радостно носился по лесу и лазил по кустам. В лагере господина Барнума ему ничего не дозволяли, и частенько приходилось сидеть на привязи.

Арлетта берегла Фердинанда, ехала шагом, часто спешивалась, пару раз у попавшихся по дороге ручьёв давала погулять, пощипать скудную лесную травку, напиться вволю. Дубрава терпко пахла палым листом, грибной сыростью и желудями. Ручьи – водяной травой и свежей речной влагой.

Постепенно лесная тишина делала своё дело. Беглая плясунья перестала вздрагивать при каждом треске и шорохе, руки больше не покрывались мурашками, и внутренний зуд, заставлявший двигаться вперёд и вперёд, чтоб не заметили, не нашли, не догнали, постепенно унялся, сошёл на нет. Солнце куда-то делось. Арлетта смирилась с тем, что придётся ночевать в лесу, и уже убедила себя, что с Фиделио и Фердинандом ничего не страшно, но неведомо какая по счёту тропинка вдруг стала шире и вывела в сжатое поле, привольно раскинувшееся на склоне холма. Кроме леса, поля и этого склона, упиравшегося в небо, ничего видно не было. Арлетта решила осторожненько подняться повыше и оглядеться. Слезла с коня, как делала это уже не раз, и тихонько потянула его за собой.

Глава 25

Подъём по колкой стерне оказался долгим, а холм высоким, с вершиной до того каменистой, что распахивать её никогда не пытались. На вершине обнаружились два гранитных столба. Один стоячий, другой лежачий. То ли древний жертвенник, то ли развалины часовни, то ли просто межа между владениями обозначена. Отпущенный на вольные хлеба Фердинанд бродил по полю, покусывал стерню, выискивал потерянные колоски. Под ногами у него, распушив хвост и развесив лохматые уши, прыгал Фиделио, ловил вспугнутых Фердинандом мышей, которые тоже заявились за колосками.

Арлетта устало опустилась на лежачий камень и прислонилась спиной к стоячему. Камни были тёплыми. Здесь, на холме, солнце ещё светило вовсю. К вечеру небо совсем очистилось. Видно было очень далеко.

Наверное, они, сами того не заметив, весь день поднимались всё выше и выше. Где это? В какой стране? Кругом холодный хрусталь осеннего неба, под ним лесистые холмы, золотые от закатного солнца, рыжие от ещё не опавшей листвы. Но люди тут живут. Между лесами на косогорах видны блестящие, как шёлк, лоскуты земли, сжатые поля вроде того, на котором они теперь очутились. Далеко на западе, если приглядеться против солнца, тёмная острая чёрточка. Может быть, шпиль собора в том неизвестном городке, который пришлось так быстро покинуть. На юге ещё один шпиль. Этот поближе. Даже крест можно разглядеть. Ишь как сверкает. А к востоку поле длинным косогором спускалось к прекрасному замку. Под закатными лучами он казался вырезанным из золотистой фольги. Тонкий слух Арлетты уловил далёкий, жалобный перезвон колоколов. Нет. Не замок. Монастырь. Слишком много для обычного замка крестов, куполов и высоких шпилей.

Картинка была очень красивой. Яркой такой. Наверное, ночной брат всё время так видит. Если, конечно, ещё жив. Арлетта встрепенулась, глубоко вдохнула прохладный, пахнущий осенью воздух. Погладила тёплый ноздреватый камень.

Но я-то точно жива.

Я живая. Я не кукла.

– Я не кукла! – закричала она, забыв о том, что кто-то может услышать. В голове что-то рвалось с сухим треском, точно ниточки старой марионетки, лопался пузырь с затхлым застойным воздухом, которым её окутали в шатре Барнума.

Живая.

Болит отбитая ещё неделю назад и измученная целым днём в седле спина. Зудят исколотые до крови руки. Ноги, тоже сбитые в кровь после хождения по лесам, стынут на холодной земле. Да и вообще холодно. И есть хочется так, что впору мышей ловить. Но живая и свободная. Совсем. Захочет – будет работать ради пропитания. Не захочет – не будет. Так и останется лежать здесь, глядеть в потухающее небо, поглаживать тёплый камень. Никакого счёта, никаких танцев, никаких улыбок и комплиментов. Ни о ком не заботиться. Только о себе. Другие же так живут, вот и она будет. Никто больше не посмеет сказать ей: «Allez, Арлетт!» Так. Про Бенедикта нельзя. Это слишком горько и страшно. Про это можно будет подумать как-нибудь потом. Вот будет всё хорошо, сытно и покойно, тогда и начнёт про это думать. Посидит. Поплачет. Вспомнит. Только не сейчас. Сейчас не надо.

А что надо? Раз живая – надо попробовать жить. Одной. Свободно и счастливо. Пережить хотя бы эту ночь. Солнце садится, а такие ясные ночи тёплыми не бывают. Так, что у нас есть для новой свободной жизни? Обуви нет. Кресала костёр разжечь – нет. Еды нет. Денег нет. Но зато есть завязанный крест-накрест поверх кофты любимый шерстяной платок, единственная тёплая одежда на зиму, весну и осень. Его можно повязать иначе, закутаться как следует, и тогда холод не страшен. Ну почти не страшен. Есть кофта с юбкой, которым двадцать лет сносу нет, и, конечно же, пёс с конём. Крестик ещё есть, серебряный. Но это… продать, конечно, можно, но в самом, самом крайнем случае.

– Эй, Фиделио, тебя, что ли, продать? Да кому ты такой нужен. Жаль, Фердинанд говорить не умеет. Он бы посоветовал что-нибудь.

Пока Фиделио вертел задом, припадал к земле и вилял хвостом, доказывая, что он очень даже нужен, Фердинанд вытянул морду в сторону монастыря и тихонько заржал.

– Нет, – сказала Арлетта, – в монастырь нас не пустят. Кто мы есть? Правильно, мы есть шпильман. Выгонят, да ещё по шее надают. Но вообще ты прав. Где монастырь, там и дорога. Где дорога, там и деревня. Поедем потихоньку, найдём сеновал или амбар какой, переночуем, утречком поесть чего-нибудь добудем.

С холма сползали долго и трудно. Пустились в обход, прятались за гребнем, чтобы из монастыря не заметили. Дорога там, конечно, была. Огибала монастырскую стену, разливалась у ворот широкой вытоптанной площадкой и двигалась дальше на север, ныряла в густой перелесок. Туда же нырнула и Арлетта на вяло переставляющем ноги Фердинанде. Солнце зашло, сумерки понемногу сгущались, но путники никуда не торопились. Фердинанда темнота не пугала, Арлетту тем более. Дорога была ровной, ухоженной, с вычищенными канавами по бокам, с аккуратно засыпанными ямами. По такой дороге можно ехать с закрытыми глазами. Арлетта так и сделала. Зажмурилась, а потом и вовсе, как в детстве, улеглась, уткнувшись лицом в гриву Фердинанда. И ручки, и ножки свесила. Фердинанд тёплый, Фердинанд умный, Фердинанд знает, куда идти и что делать.

– Р-р-р-гав! Гав-гав-гав!

Фиделио принёс-таки пользу. Арлетта проснулась и успела уцепиться за жёсткую гриву. Фердинанд вдруг выкинул фортель, которому его выучили в далёкой цирковой юности. Подскочил, как кошка, на всех четырёх и прянул к обочине. Арлетта всё-таки сползла с его спины, едва не свалилась в канаву и с ужасом увидела, как мимо грохочет чёрная карета, запряжённая двумя лошадьми. Одна лошадь делала отчаянные усилия, чтобы бежать, другая же всё спотыкалась. Карету мотало от обочины к обочине, внутри кто-то отчаянно визжал. Через сотню саженей левая лошадь всё-таки упала, после чего карета с лязгом и дребезгом завалилась набок. Правая лошадь, чудом устоявшая на ногах, возмущённо заржала, ударила задом и скрылась в лесном сумраке, унося с собой часть упряжи.

– Слышь, Фердинанд, это чего такое?

Фердинанд неодобрительно фыркнул. Он терпеть не мог, когда пахнет кровью. А от всего этого кровью просто несло. И лошадиной, и человеческой. В карете уже не визжали, а плакали. Тоненько так, жалобно. Да ещё раздавался слабый, но упорный стук.

Ребёнок там, что ли? Арлетта оторвалась от Фердинанда и побежала к поверженному экипажу. В зарешеченном оконце свободной двери мелькали светлые волосы и бледное личико, не то женское, не то детское. Дверь заклинило. Арлетта дёрнула раз, другой и поняла, что эта задача ей не по силам.

– Фердина-анд!

Когда страшно недовольный старый конь приблизился, канатная плясунья уже успела вытащить и связать остатки постромков. Получившуюся верёвку пропустила через решётку, другой конец сунула в зубы Фердинанду.

– Allez!

Фердинанд сдал назад, что-то хрястнуло, дверца повисла на одной петле. Наружу тут же выбрался белокурый подросток лет двенадцати. Губы у него тряслись, но рыдал определённо кто-то другой. Подросток перегнулся внутрь и извлёк из кареты зарёванного мальчишку, на этот раз черноволосого. «Не братья, – определила Арлетта, – не похожи нисколько. Младшему ещё мамка нужна. Или нянька. Одежда хорошая, дорогая. Должно быть, из благородных».

Младший с ужасом огляделся, прижался к карете и крепко зажмурился.

– Благодарю вас, прекрасная поселянка, за столь своевременную помощь, – куртуазно, хотя и немного хрипло сказал старший.

«По-фряжски выражается, – подумала Арлетта, – стало быть, всё ещё фряжские земли. Это хорошо. Тут особых холодов не бывает».

– Что случилось, добрый господин? – спросила она по-фряжски.

– За нами гонятся, – выдал подросток, тревожно всматриваясь в сумрак, клубившийся над дорогой.

«Жизнь кипит, – подумала Арлетта, – за всеми кто-нибудь гонится. Впрочем, эти вряд ли от стражи бегают».

– Разбойники? – уточнила она на всякий случай.

– Д-да. Разбойники.

– Быстро в лес!

Встречаться с разбойниками на большой дороге канатная плясунья терпеть не могла.

– Прячемся!

– Там… Там ещё…

Из кареты раздался стон.

– Пёсья кровь!

В четыре руки Арлетта и её новый знакомый извлекли наружу мужчину солидного, но ещё стройного, с отлично ухоженной бородкой, одетого по-дорожному, добротно и удобно. От мужчины несло порохом, а перёд камзола был липким от крови. Кровью залито было всё лицо, а лоб выглядел так, будто господину снесло полчерепа. Однако, вытащенный из кареты, на ноги он встал сам. И на преклонившего колени Фердинанда уселся сам.

– Придержи его, – приказала старшему мальчишке Арлетта и сама подхватила на руки младшего. – Фердинанд, в лес!

– А… А как же…

– Живо!

Вся компания ворвалась в подлесок и три минуты ломилась через него, пока не ссыпалась в неглубокую сухую балку. Арлетта прислушалась. Вроде никто не едет. Обернулась назад. Дороги не видно. Сплошные кусты, кое-где сохранившие листву, и очень удачно подвернувшиеся на пути заросли можжевельника. Густые такие, вовсе непроглядные.

– У них собаки были?

– Не заметил.

– Не заметил или не было?

– Не было.

– Тогда, может, отсидимся.

– Там ещё брат Серафим.

– В карете?

– Угу.

– Чей брат? Твой?

– Не… Брат монах. Из самой Остербергской Академии.

– Ладно. Пойду посмотрю. А вы не высовывайтесь. Перевязать сможешь?

Спросила без особой надежды. Обычно такие чистенькие мальчики мало что умеют. Снятый с коня неизвестный господин лежал на земле и более никаких признаков жизни не подавал.

– Смогу, – неожиданно заявил блондинчик, – меня учили.

Арлетта кивнула, с сомнением покосилась на младшего парнишку, который свернулся клубком, как ёж, и прикрыл голову руками, свистнула Фиделио и кружным путём, чтоб не оставлять лишних следов, отправилась к месту крушения. Походя закидала опавшими листьями отпечатки копыт Фердинанда, красовавшиеся на дне и берегах придорожной канавы, живо затёрла грязью подозрительно белеющие свежие заломы на кустах. Пообщаешься с иберийскими торговцами луной, ещё и не тому научишься.

Брату Серафиму не повезло. Он сидел у второго окошка и получил болт прямо в висок. Арлетта попыталась нащупать живчик, вздохнула и старательно вытерла руки о мягкую каретную обивку. Добротная ткань. С удобствами ехали. Должно быть, и еды с собой захватили.

Проверить это помешал лай Фиделио и бодрый топот копыт. Арлетта вынырнула из кареты, но сбежать уже не успела. Лишь ухватила ярившегося пса за загривок. Ещё бросится, а эти раздумывать не будут, просто убьют.

На разбойников вновь прибывшие были не очень похожи. Встрёпанные, взъерошенные, кое-кто без шляп, двое, кажется, ранены, но одеты слишком хорошо и как-то одинаково. Может, это, наоборот, помощь? Слуги или охрана?

– Помогите, добрые господа, – завопила она, опережая любые вопросы и как можно тщательнее выговаривая по-фряжски, – там, о, мой Бог, там…

Всадники, которых прибыло числом штук двадцать, окружили карету, но спешиваться не торопились. В сгустившихся сумерках они казались очень большими и страшными.

– Что ты здесь делаешь? – отрывисто поинтересовался один из них.

– Я бедная сиротка, – затараторила Арлетта, – иду в монастырь за подаянием, иду-иду, а тут вот… карета… а внутри… ах… добрые господа… там покойник… да-да, совсем мёртвый, до смерти убитый… а тут ночь, темно уже… ы-ы-ы…

Вот так. Дурочка я, и взять с меня нечего. Главное, чтоб Фиделио не вырвался.

Двое всё-таки спешились, сунулись в карету и выругались отнюдь не по-фряжски.

– Тут монашек. Уже того, остывать начал.

– Где остальные? – нависая над съежившейся Арлеттой, спросил третий.

Сказать или нет?

– Смылся, гад, – высказался кто-то из всадников, – ушёл, хитрая тварь.

Ага. Друга или господина так обзывать не будут.

– Не знаю ничего, добрые господа. Не было тут никого. Лошадь дохлая и этот… который там… Только я его не убивала. Правда, это не я. Он уже был такой.

– Значит, детей ты здесь не видела?

– Каких детей, добрый господин?

– Мальчиков. Один светлый, блонд, другой… тьфу, как это по-фряжски…

– Нуар, – подсказали ему, и Арлетта окончательно убедилась – перед ней земляки мамы Катерины. Так коряво по-фряжски могут изъясняться только рождённые в каком-нибудь Липовце или Верховце.

Она развела руками и изо всех сил замотала головой. Мол, знать ничего не знаю, не было тут никого. И подавила тяжёлый вздох. Карету потрошили без её помощи. В чужих карманах исчезли два увесистых мешочка, явно с деньгами, красивая серебряная фляжка, пара дорожных пистолей с серебряными накладками на рукояти. Полгода сытой жизни.

– Багаж на месте, – глухо доложили изнутри.

– Он, хитрый змей, верхами. Второй лошади нету.

– А щенки?

– С собой посадил. Живо! Уйдёт!

– Куда они денутся.

После этого разбойников-неразбойников как ветром сдуло. Бодро рванули по дороге к монастырю.

Фиделио очень хотелось облаять их на прощание, но Арлетта изо всех сил зажала ему пасть. Езжайте, добрые господа. Что вам за дело до ничтожной сиротки. У вас дела важные, может, даже государственные.

Выждала немного. Никто не вернулся. И топот копыт затих. Вот интересно, куда унесло ту лошадь. Если они её сейчас найдут… Арлетта торопливо нырнула в карету, нашарила прикреплённую к стене багажную сумку, от которой, несомненно, пахло едой. Сложила в подол три увесистых, промасленных свёртка, криво набросила на плечи подвернувшийся под руку тёплый плащ и шмыгнула в лес. Бедному брату Серафиму уже не поможешь. Ну, может, здешние монахини найдут, похоронят как положено.

Нужный овражек нашла исключительно с помощью Фиделио. Уже стемнело по-настоящему. Фердинанд благоразумно лежал и не высовывался. Раненый ещё не помер. Дышал громко и не по-хорошему часто. Старший парень обнимал младшего, младший уткнулся головой в колени, но уже не скулил.

– Перевязал? – спросила Арлетта.

– Как смог. Они уехали, да?

Арлетта, не отвечая, распотрошила свёртки. М-м-м. Это вам не какие-то крестьянские лепёшки. Пироги с печёнкой, заранее тонко нарезанный хлеб с тмином и пряностями, смачные остзейские колбаски. Голодная плясунья схватила колбаску, запихнула между двумя кусками хлеба и впилась зубами. Когда она в последний раз вкусно ела? Да ни разу с тех пор, как не стало ночного брата. Тот вечно то пирожок предлагал, то сладости подсовывал. Фиделио тут же сунул морду под локоть, потребовал свою долю. Арлетта хотела стукнуть по наглой морде, но передумала. Одними мышами сыт не будешь.

– Уехали? – не отставал белобрысый.

– Ум-м-м.

– Как ты можешь есть, когда…

– Ещё как могу, – перевела дух Арлетта. Проглоченный кусок явно пришёлся к месту. Желудок радостно требовал продолжения. – Я с утра не жрамши.

– Э… Это ты на каком языке…

– На родном.

– А я думал, ты здешняя.

– То-то заладил. Милая поселянка, милая поселянка…

– А ты не милая.

– И не поселянка. И это были не разбойники.

– Так они ускакали?

– Тихо. Не ори. Ускакали, но могут вернуться. Кто вы? Чего им от вас надо?

Вот не стоит такие вещи спрашивать. Меньше знаешь, дольше живёшь. Но любопытство…

Злое Арлеттино любопытство удовлетворять никто не спешил. Белобрысый дёрнулся, набычился и мрачно, давясь словами, произнёс:

– Государственная тайна.

– А, ну ладно, – невнятно заметила Арлетта, дожёвывая вторую колбаску и прицеливаясь к пирогу, – тогда я пошла. А вы сидите тут со своими тайнами. Я смотрю, опасно с вами. Того и гляди, убьют.

– Да, – совершенно искренне согласился мальчишка, – тебе лучше уйти. Ты и так помогла. Вот.

В руку Арлетте вложили нечто круглое, с ребристым краем. Серебряный гульден.

– Больше у меня нет. Случайно в кармане завалялся. Но если ты назовёшь своё имя и скажешь, где тебя искать, то непременно получишь достойную награду.

Высказался, потянулся к колбасе и тоже принялся жевать. Но деликатно, не спеша. Наверняка хорошо обедал.

Арлетта монетку подбросила, поймала, сунула в карман.

– А вы что делать будете?

– Нам надо добраться до монастыря Святой Бригитты. Нас там ждут.

– Ничего не выйдет. Потому что эти, которые неразбойники, тоже вас там поджидают. До утра подождут, а потом начнут по окрестным лесам шарить.

Парень растерялся. Слышно было, как он пыхтит. Хорошо бы осадить девчонку, но что делать, если она кругом права.

Закашлялся, застонал раненый. Арлетта вспомнила про приятно гревший плечи и спину плащ.

– Надо его уложить как следует. Застудится – точно помрёт.

– Он, наверное, и так умрёт, – прошептал белобрысый.

Арлетта старалась действовать поосторожней. Глаза прикрыла, чтоб не мешали. Всё равно ничего не видно. Ощупью у неё по-прежнему получалось очень даже ловко. Дядя был тяжёлый, хотя и жилистый. Воин, а не рыхлый домосед, конторская крыса. Пахло от него… Нет, запах был скорее приятный, чистый, но что-то с ним было связано, гадость какая-то. Вспоминалось и думалось очень вяло. День выдался долгий.

– Будем спать, – решила она, расправляя под раненым плащ, – давайте все сюда к нему. Потеснее ляжем, полами укроемся, тепло будет.

– Может, костёр?

– Ага. Это всё равно что бегать и орать: «Я здесь! Я здесь!» Хочешь, чтобы вас поймали, можешь начинать. Фиделио, хватит промасленные тряпки жрать. Иди сюда, тупой пёс. Фердинанд, ночуем.

Старый конь фыркнул и устало побрёл куда-то.

– Далеко не уходи, – пробормотала Арлетта, вытягиваясь на краешке плаща, извлечённом из-под раненого. Сбоку пристроился тёплый и лохматый Фиделио.

– Ничего, как-нибудь переночуем.

– А если они… – начал было блондинчик, возившийся под плащом с другой стороны.

– Не-а. Луны нынче нет. Темно хоть глаз выколи. Да ещё туман поднимается. До рассвета можно спать спокойно.

– Эй, канатная плясунья!

Кто это? Пора на выход?

– Р-р-р?

А это Фиделио, и ему что-то не нравится.

– Ну, как тебя там? Жоржетт? Элиза? Ах да, Арлетт…

– Гав?

Нашли. Попалась. Арлетта медленно открыла глаза, опасаясь увидеть самое худшее: красавца Вальдена в компании городских стражей. Увидела жуткую синюшно-бледную рожу со свежим кровавым пятном посреди перевязанного лба. Губы в багровых корках скривились, выговаривая:

– Арлетта Астлей?

Последняя из семьи Астлей встрепенулась, отпихнула Фиделио, попыталась вскочить, но получилось всего лишь встать на колени.

Сыро. Холодно. Но вроде бы уже светло. Тяжёлый предрассветный туман. Спина ноет, как у старушки, ноги просят оставить их в покое и больше никогда не тревожить. И этот, вчерашний раненый. Привстал, опершись на локоть, и пялится, как вампир. Глаза мутные, в прожилках лопнувших сосудов.

– Обознались вы, добрый господин, меня зовут Катрин. Никаких Астлей не знаю, в наших краях таких нет.

Быстро, жалобно, по-фряжски, с простонародным выговором. Выиграть время и бежать, бежать отсюда, пока не поздно.

– Очень умелая лгунья, – одобрил раненый, – а как слепой притворялась! Даже я поверил.

И тут Арлетта его узнала. Запах. Ну конечно, чистый и приятный запах хорошего мыла, который был так некстати в палатке базарной гадалки. Экзорсист. Тот самый, что едва не схватил ночного брата в трижды проклятом Чернопенье. Желание бежать затмило всё остальное. Она свистнула, надеясь, что первым появится Фердинанд, а не странные разбойники.

– Фиделио, взять!

В кои-то веки пёс проникся и сразу послушался.

– Не надо, – простонал вновь распластанный на земле раненый из-под нависшей над ним собачьей туши, которая издавала весьма грозное рычание.

– Я не враг.

– Угу. Ты просто экзорсист. Охотник за колдунами.

– Нет же, нет. Я солгал тогда. Ох… Собаку убери.

– Ага, – согласилась Арлетта, – щас придёт Фердинанд, и мы все уберёмся. Очень быстро.

– Кто такой Фердинанд?

– Конь.

Арлетта свистнула ещё раз. Экзорсист поморщился и спросил с надеждой:

– А где он?

– Кто? Фердинанд? Тут где-то бродит.

– Не притворяйся дурочкой. Он здесь. Я чувствую. Он должен быть здесь.

Арлетта встревоженно оглянулась. Проверила, куда смотрит раненый.

Ничего такого. Кусты. Голые ветки с повисшими каплями.

– Отзови собаку. Тогда я всего лишь хотел поговорить с ним.

– С кем?

– С тем, кто странствовал с вами.

– Ну и говорил бы, – отрезала Арлетта, в ожидании Фердинанда соображавшая, будет ли безопасно снова покопаться в разбитой карете. Вдруг найдётся ещё что-нибудь съестное или просто ценное.

– Пойми, – простонал раненый, – он… он обещал убить любого, кто подойдёт. Почему он был с вами?

– Захотел.

– Такой, как он, не мог желать столь жалкой доли… А, что я знаю о таких, как он… Соглашаться надо было. Флейтисту… флейтисту награду не отдали. Теперь только и остаётся что умереть с честью. Позови его. Скажи, что я смиренно молю о прощении, что он здесь нужен, что даже малая помощь…

– Нету его, – с ненавистью отрезала Арлетта, – его солдаты забрали.

– О… какие солдаты?

– Не знаю. Королевские, наверное. Я всего лишь шпильман, я в этом не разбираюсь.

– Когда?

– Летом. Август ещё не закончился.

– Хм. Два месяца. А почему мне не доложили?

– Должно быть, он всех убил. А потом смылся, – радостно предположила Арлетта. Уф! Прямо на душе полегчало. Сбежал ночной брат. Живой и здоровый, прячется где-то. Может, так выйдет, что дорога к нему приведёт.

– Ко мне, Фиделио. Хватит этого слюнявить. Отравишься ещё.

И тут её накрыло. Два месяца. Целых два месяца куда-то канули среди шатров и повозок Барнума.

– Не-ет, – снова пытаясь сесть, протянул раненый, – в этом случае мне бы всё равно доложили.

Он проморгался, отёр лицо влажным палым листом и, видимо, попытался прийти в себя и разогнать витающих вокруг чёрных мушек и ночных братьев.

– Стало быть, ты здесь одна?

– Не-а. Со мной Фиделио. И Фердинанд.

Зашуршали листья. Колыхнулся туман. Из тумана, поднимаясь снизу по овражку, показался Фердинанд. Бок о бок с ним брела беглая кобыла. На шее остатки упряжи, грива в репьях, глаза дикие.

Арлетта застонала.

– Фердинанд! Ну зачем! Теперь нас по следам в два счета найдут.

– Что значит найдут? Кто найдёт?

Раненый честно пытался сесть прямо и как следует вспомнить, что происходит.

Арлетта сжалилась и решила ему помочь.

– Да так. Проезжали тут вчера человек двадцать. Карету ограбили. Вас искали. Решили, что вы на этой лошади ускакали, и отправились монастырь осаждать.

– А конвой? – пробормотал раненый, осторожно поглаживая повязку.

– Какой конвой?

– Наверное, всех убили, – тихонько сказал выпутавшийся из плаща белобрысый парнишка. – Вы Хенрику приказали задержать этих, а вознице велели гнать. Брат Серафим нас на пол столкнул, и тут в него попали. А потом кучер делся куда-то, лошади понесли, карета опрокинулась, вы головой ударились. Она нас вытащила. А из конвоя никто не появлялся.

– Да кто вы такие? Из-за чего всё это?

– Это долгая история, – отрезал посуровевший раненый, – которая тебя совершенно не касается.

Теперь он стоял на коленях и ощупывал пояс, явно в поисках оружия.

– То позови незнамо кого, – фыркнула Арлетта, – то не касается. А пистоль не ищите. Эти спёрли.

– Та-ак. Коня приведи мне.

– Фердинанда не отдам.

– Разве я сказал одра полудохлого? Я сказал: «Коня».

– Это кобыла.

– Эжен!

Белобрысый подошёл, подставил плечо, помог подняться.

– Эжен, – раненого определённо мутило, но он сдерживался, – ты помнишь карту?

– Да.

– Сейчас, ни минуты не медля, идёте вниз по этому овражку. И далее всё время вниз, оврагами, руслами ручьёв, пока не упрётесь в Ползучие топи. Далее по краю Топей на юго-запад. Заблудиться невозможно. Граница леса чётко видна. Надеюсь, до вечера отыщете дом. Там будет некий Филин. Скажешь ему по-фряжски: «Мы дети совы. Почём нынче луна?» Он вас впустит. Переночуете, дождётесь меня.

– А вы? – хмуро спросил Эжен.

– Я отправляюсь в монастырь. Если проеду благополучно, приведу помощь. Если же нет – дам понять, что вы мертвы. Тогда, по крайней мере, они не станут вас искать. Будем надеяться, что не станут. Если через сутки не появлюсь в урочище, попросишь переправить вас в Остраву. Вот деньги.

В протянутую руку лёг отстёгнутый от пояса кошелёк.

– Обещай любую награду. От моего имени. Всё понял?

– Да. Дом на болотах. Хозяин – Филин. Тайное слово «Мы дети совы. Почём нынче луна?».

Кавалер кивнул, тут же схватился за голову, постоял, шатаясь. Затем, постанывая, с пенька влез на подведённую сжалившейся Арлеттой лошадь.

– Эжен, ты… Докажи, что тебя выбрали не напрасно.

Белобрысый выпрямился.

– Клянусь любой ценой охранять и беречь его высочество.

Кавалер тронул коленом понурую лошадь и скрылся в тумане.

Часть 2

История, которую его королевского величества кавалер по особым поручениям Карлус-Николас дер Вурцен фюр Лехтенберг, год назад доставивший в столицу пленника в крытом возке, не пожелал рассказать Арлетте, канатной плясунье

Что же мне делать, слепцу и пасынку,

В мире, где каждый и отч, и зряч?

М. Цветаева

Глава 1

Всадник не привык ездить без седла, да ещё когда вместо узды жалкий недоуздок, на скорую руку связанный из ремешков. Перед смертью, которая, возможно, ожидает за поворотом, можно смело признать: жизнь не удалась. Вечно одно и то же. Опять, как прошлой осенью, лес, грязь, мерзкий густой туман. Только теперь ещё и голова раскалывается и бьёт озноб, то ли оттого, что сейчас, пёсья кровь, придётся жертвовать собой, то ли после холодной лесной ночёвки.

Если бы можно было всё изменить. Если бы можно было всё повернуть иначе. Не ездить никуда прошлой осенью. Прикинуться больным. Впасть в немилость, но отсидеться. Увы, тогда голову кружило столь внезапно достигнутое высокое положение и горше горького казалось утратить его. Ради того, чтобы сохранить своё место, он готов был не только через лес, через огонь пройти и не дрогнуть.

Именно мечтами о грядущей карьере его королевского величества кавалер по особым поручениям Карлус-Николас дер Вурцен фюр Лехтенберг утешал себя прошлой осенью, когда третью ночь пришлось ночевать в лесу. Усталые кони тыкались мордами в палую листву, искали вялую осеннюю травку. Запасы овса кончились. Разжигая костры и заботясь о скудном ужине, солдаты ворчали, вроде про себя, но так, чтоб начальство слышало. Начальство старательно делало вид, что не слышит. Высокий авторитет командира надо блюсти, но возразить, по чести говоря, ему было нечего. Хорошо ещё, никто не знает, зачем их притащили в эту глушь. Узнали бы, одним ворчанием не обошлось бы. Особое поручение, которое досталось кавалеру на этот раз, было до того особым, что здравомыслящий Карлус не знал, плакать или смеяться. Его величество изволили уподобиться сказочному королю. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Живую воду, ласточкины слёзы, папоротников цвет, прошлогодний снег.

Впрочем, его величество можно понять. Учитывая все обстоятельства. Но солдаты об этих особых обстоятельствах не знали и с каждым днём роптали всё сильнее. Никто не понимал, зачем пробираться всё дальше на север по скверным, с начала минувшей войны не чиненным дорогам, мимо мёртвых деревень, до печных труб сгоревших, а то и просто брошенных.

На старых, ещё довоенных картах здесь был обозначен главный тракт, местами мощённый битым камнем, с хорошими мостами и придорожными трактирами. Нынче же остался только широкий прогал посреди леса да заросшая колея, то и дело терявшаяся в молодом осиннике. Редкие местные жители при виде конного отряда исчезали в лесу с необычайным проворством. Видать, накопили немалый опыт по этой части.

Владетельный князь Высокого Заозерья, счастливый обладатель весьма громкого имени, недурного, но запущенного замка и кучки нищебродов, которые по какому-то недоразумению считались его армией, на вопросы отвечал уклончиво. Власть королевскую признать над собой соглашался, но торговался как на базаре, требуя за это помощи в борьбе с опасным соседом, злобным узурпатором, захватившим престол после подозрительной смерти старого правителя. Официально кавалер занимался именно изучением настроения отбившихся от рук северных вассалов. Но для этого вовсе не требовалось забираться в такую глушь.

По словам князька, прямой дороги к Остербергу из подгорных северных провинций давно уже не существовало. Кому она здесь нужна, эта разорённая столица. Имелась дорога окольная, через то самое опасное и мятежное княжество, но про него князь Заозерский рассказывал такие страсти, что осторожный Карлус решил пробираться напрямик по старому тракту.

Господин кавалер по особым поручениям очень любил хорошо вытопленные комнаты, чистое щёгольское бельё, вино с пряностями, поданное на серебряном подносе. Зато терпеть не мог корявые дороги, полосы грязи на неделями не менянной рубахе, запах собственного немытого тела, дым костра и грубый солдатский трёп. Но в интересах престола приходилось терпеть, хотя поездка была не только трудной, но и бессмысленной.

После весьма холодной и неприятной ночёвки под открытым небом выяснилось, что никакой колеи нет и в помине. Потеряли в сумерках. Возвращаться по своим следам и начинать всё сначала кавалер не пожелал, поэтому двинулись без дороги, просто на север, наугад пробираясь через глухой бесконечный ельник, тянувший острые вершины к низкому серому небу.

К обеду стало ясно, что они заблудились. Путаная тропинка долго вела, манила к просвету, явной границе леса, и вдруг упёрлась в заросли камыша. Высокие, по брюхо коням сухие метёлки, шурша, склонялись под сырым южным ветром. За метёлками открывалось озеро. Огромное пустое пространство, окружённое чёрными елями. Ни причалов, ни лодок, ни одной самой захудалой крыши. Всё тот же безлюдный северный край.

С горя кавалер вновь развернул карту. М-да. Дороги, которых давно нет, к деревням, от которых и следа не осталось. А озёра… Да пожалуйста, сколько угодно. На выбор. Поди угадай, к какому их вывела случайная тропка. Карлус поёжился. Попытался набросить капюшон, который тут же сорвало снова. Проклятый ветер. Да и одежда надёжно пропиталась лесной сыростью. Ещё одна ночёвка в лесу… Бр-р-р. Вот уж поистине поди туда, не знаю куда. Карта трещала на ветру, норовила сложиться, свернуться, точно ей тоже было холодно.

– Эй! – раздалось над самым ухом. – Э-ге-ге-гей!

– Болван! – охнул кавалер, едва не вылетевший из седла. – Совсем мозги ночью отморозил?

– Так вон, – ткнул пальцем Якоб, солдат толковый, из городских ремесленников, давно намеченный к повышению.

Тут уже все заорали, замахали руками, горяча коней. Сырой берег озера под копытами быстро превращался в жидкую кашу. Кавалер приподнялся на стременах. Далеко-далеко на светлой озёрной глади виднелась соринка-ресничка. Длинная лодка-плоскодонка с высоко торчащим из воды носом неспешно повернула в сторону берега. Услышали.

Вскоре стало видно, как в лодке стоит кто-то, ловко работает шестом. Мужик в валяной шапке с обвисшими полями, в рогожке, накинутой от дождя и ветра поверх тёплого кожуха. К берегу умный селянин приближаться не стал. Разглядев всадников, остановился в отдалении, опершись на шест.

– Чего-о на-адо?

– Заблудились мы, – завопил в ответ Якоб так, что лес на другом берегу отозвался эхом.

– Куда пробира-аетесь? – донеслось в ответ.

– В Приго-орье.

Хозяин лодки оттолкнулся, медленно, как во сне, подплыл поближе, оглядел конных внимательнее.

– Ну и дураки.

– Почему?

– Там не то, что тут. Там порядки строгие.

– Какие порядки?

– Такие. Грабить не дозволяется.

– Мы не разбойники, – всерьёз оскорбился кавалер, – мы солдаты его величества. Из самой столицы. Понял, дубина?

– Да кто ж вас знает. На вас не написано.

– Ну, гляди, камзолы форменные. Ещё бумагу могу тебе показать. С гербом и печатью.

– Значит, правду говорят, новый король у нас?

– Вы тут, как я погляжу, совсем дикие.

– Ха. Нам что старый король, что новый, что вовсе без короля – всё едино.

Кавалер тяжко вздохнул. Положению его величества можно было только посочувствовать. Собрать под свою руку большую разорённую страну – задача трудная, почти непосильная. А северные провинции и вовсе числились в пределах королевства только на бумаге. Что там творится на самом деле, в столице не знал никто. Не верить же тому, что заезжие купцы на торгу болтают.

– Слышь, дядя, – вмешался Якоб, – как нам отсюда выбраться? Третью ночь в лесу.

Мужик медлил, раздумывал, покачиваясь в своей лодке.

– Заплатим, – пообещал кавалер, – хорошо заплатим.

– Значит, грабить не будете?

– Как можно! – громко возмутился Якоб. – Королевские солдаты обязаны всемерно защищать добрый народ его величества! А ты – грабить! Говорят же тебе – заплатим.

– Уж будто солдаты не грабят.

– Вот те крест!

– Ладно, – согласился хозяин лодки, подтолкнув её ещё ближе. – Бросайте деньги.

Кавалер, решив не скаредничать, швырнул серебряную полтину. Попал.

– Езжайте по берегу в южную сторону до покляпой берёзы, – сообщил обалдевший от такой щедрости мужик. – Там тропка будет до Хляби. А уж от Хляби к новому Бренскому тракту видимая колея тянется. – Подумал и добавил: – Только ежели не боитесь.

– А что там у вас, дракон на привязи? – хохотнул Яков. – Или лешак бешеный?

– Не. Лешаки у нас смирные. Глотница в деревне. Может, сглазил их кто, а может, так. Ветром надуло.

– Да на кой нам твоя деревня, – отозвался Якоб, – нам бы на дорогу выйти.

Кавалер не стал тратить время на вежливое прощание, тронул коня, понуждая выбраться из прибрежной грязи. Довольно долго отряд продирался вдоль берега через заросли прелой крапивы, густой голый ивняк, кислые болотца. Но мужик не соврал. У толстенной берёзы в уродливых наплывах вздутой коры вода плескала в низкие, притаившиеся под кустами мостки. У мостков качалась знакомая длинная плоскодонка, в лес уходила натоптанная тропа.

Увидев живую тропу, кони и люди воспрянули духом и двинулись по ней уже бодрее. Мужик и тут не соврал. Не прошло и получаса, как кончились, расступились постылые ёлки. Впереди открылась деревня. Три десятка корявых крыш над узкой речкой на крутом пригорке. Кругом поля с сизыми озимыми всходами, за полями лес до неба, на небе – серая пелена туч.

Якоб громко выругался. Там, где тропинка сворачивала в поле, скорчившись, лежал давешний мужик с озера. Как известно, мужики в трезвом виде просто так на дороге не валяются. Кавалер сейчас же дал знак отряду вернуться в лес, рассредоточиться, приготовиться к бою. Якоб соскочил с коня.

– Эй, дядя, ты чё? Откуда стреляли?

– Худо мне, – шевельнулись синие губы, – не дошёл.

– А куда шёл-то?

– В Хлябь. К колдуну.

– Гы. Зачем? Приворот наводить? Или отворот?

– В Хляби колдун живёт. Травы знает. Ох, не могу. В груди огнём печёт.

– Травы, говоришь? – переспросил кавалер, смутно чувствуя дуновение внезапной удачи. – Травы – это хорошо. Давай-ка, Якоб, сделаем доброе дело, снесём человека к колдуну.

Солдатам было приказано спешиться и стать лагерем. О ночёвке в деревне, на которую кинулась глотница, нечего было и думать. Сам кавалер глотницей переболел в детстве, только чудом выжил. Якоб же заявил, что его никакая хворь не берет.

Бледного, тихо стенающего мужика кое-как выпрямили, положили на рогожку и, скользя по грязи, потащили через поле к крайней избе, где, как положено, на отшибе, обитал деревенский колдун. Он оказался как две капли воды похож на несчастного больного. Скуластый, стриженный в скобку, бородатый, только не бледный, а докрасна загорелый.

– На лавку кладите, под окнами, – неприветливо предложил он. В избе у него не было ничего особенно колдовского. Стол, печка с полатями да лавки вдоль стен. Только не прибрано очень, и потолок закопчённый, годами не мытый, не чищеный.

«Нет, – печально подумал кавалер, – здесь мне живую воду не подадут». С глубокой грустью оглядел заляпанные сапоги, выпростал из-под рукава кружевную манжетку рубахи. Отсыревший форменный камзол здорово натирал кожу.

Колдун пощупал на шее больного становую жилу, расстегнув кожух, припал ухом к груди.

– М-да. Знаю я средство от твоей хвори.

– Ну? – простонал мужик.

– В озеро головой. Чтоб долго не мучиться.

– Ладно. Дай травок или мазь какую. Я заплачу.

– Нету у меня такой мази. А всё ж везучий ты, Карпуха. Слыхал, глотница у нас?

– Слыхал. В Ополье, говорят, половина ребят перемёрла. И Сенька-Бобыль, хоть и взрослый мужик, здоровый… А теперь, значит, к вам перекинулась.

– Угу. Только наши бабы не растерялись. Побежали на сенежскую заставу, упросили, укланяли. Стражники сжалились, послали голубя. Так что свезло тебе. Сам господин Ивар к нам прибыл. Хоть и чужие мы, хоть и наш князь ихнего самозванцем честит.

Больной вытаращил глаза и попытался присвистнуть.

– Э… – вкрадчиво вмешался кавалер, – господин Ивар – это кто?

– Ты чё, издалека, что ли? – догадался колдун. – Господин Ивар, дай Бог ему здоровья, травник, каких поискать. Пожалел наших баб, прибыл из самого Пригорья.

– А оно есть, Пригорье это? – спросил Якоб. – У нас говорят, там теперь дикий лес и более ничего. Одни лешаки с медведями.

– Есть лешаки. И медведи тоже имеются. Только живут там получше нашего.

– Медведи?

– Тьфу. Пока я тут с вами лясы точу, Карпуха вон еле дышит. Помрёт – мне худая слава. Спешить надо. Травник этот, слыхал я, вчера у Нютки был.

– С тобой пойдём, – решил кавалер, – желательно поглядеть на знаменитого травника аж из самого Пригорья.

– На кой он нам сдался, – прошептал Якоб, – шарлатан деревенский?

Отвечать кавалер не счёл нужным.

Скорым шагом пошли за колдуном по пустой улице. На улице было неладно. Кавалер хорошо знал эту тишину, тишину большой беды, нависшей над крышами, как низкое серое небо. Даже одинокий петушиный крик прозвучал так, что все вздрогнули.

– В суп бы тебя, – пробормотал изголодавшийся Якоб.

В дом к Нютке их не впустили, послали к тётке Задорихе. Зарёванная Задориха с порога отправила на другой конец деревни, к какой-то Ходырихе, заплаканная Ходыриха – к Мотовилихе, опухшая от слёз Мотовилиха – к тётке Фетинье. Здесь пришлось остановиться у ворот. За низким плетнём металась на цепи, заходилась лаем здоровенная собачища. Но хозяева будто не слышали. На крыльце долго никто не показывался. Наконец, стукнула дверь. Наружу вывалился всклокоченный расхристанный парень. Грязная холщовая рубаха сползла с крепкого плеча, лица не видно за длинными слипшимися прядями. Некоторое время он, схватившись за дверной косяк, рассматривал столб крыльца, словно соображая, здороваться с ним или нет. Потом тяжело сел и со стоном уткнулся лбом в щелястое сырое дерево.

– Во! – оценил Якоб. – Вот как надо. Сразу видно, человек хорошо время провёл, с пользой и удовольствием. Не то что мы.

На крыльцо выскочила простоволосая баба в обнимку с овчинным тулупом.

– Да куда ж ты раздетый, – запричитала она, – простынешь ведь. – И принялась укутывать сидящего. Тот забормотал что-то, забился под косматую овчину, натянул её на голову как одеяло.

Тётка шикнула на собаку. Та неохотно заткнулась, и колдун немедленно этим воспользовался.

– Эй, Фетинья, выйди, поговорить надо.

Тётка, наконец, заметила их и поспешила к воротам, взмахивая руками, будто отгоняла голодных кур.

– Тихо! Разорался тут. Чего тебе?

– Травника не видала? Сказали, к тебе пошёл.

Крепкое скуластое тёткино лицо вдруг перекосилось, будто пошло трещинами. Затряслись щеки, задрожали искусанные губы.

– Не пущу! Никого не пущу!

– Ты чё, сдурела? Там Карпуха Вострец помирает.

– Авось не помрёт, – всхлипнула баба, – не пущу, и все дела.

– Да никак у тебя у самой… – догадался колдун. – Кто? Младшенький?

– Не-е-ет! – Баба собралась было завыть, но покосилась на крыльцо и залепила рот широкой ладонью. Справилась, зашептала: – Господин Ивар целый день бился. Вон, еле на ногах стоит. Но все живы. Все-е-е. Кровиночки мои, деточки! – И все-таки не удержалась, завыла, вцепившись в заборные колья.

Колдун воспользовался слабостью противника, проник в ворота, чудом увернулся от собачьих зубов и, благополучно добравшись до крыльца, дёрнул тулуп на себя. Из-под тулупа донеслось невнятное ворчание, и высунувшаяся рука вернула овчину на прежнее место. Но колдун был настойчив.

– Ты, что ли, господин Ивар?

– Угу-м, – отозвался тулуп.

– Карпуха Вострец помирает.

Из-под тулупа высунулась встрёпанная светлая макушка.

– Отчего помирает?

– Сердце. Говорит, как огнём печёт. Ногти уж посинели. По всему, не жилец. Я ему настой кошачьей травы…

– Слабовато. Не поможет.

– Знаю. Потому и пришёл.

– Не слушайте его, господин травник, – вылез на крыльцо коренастый мужик, видно муж скандальной Фетиньи, – вам бы соснуть или вот, молочка парного.

– Молочка – это можно, – хрипло согласился парень, повозившись, выбрался из-под тулупа, сошёл с крыльца, распрямился и оказался очень высоким, вровень со здоровенным Якобом. Про таких по деревням говорят: «Журавлины долги ноги не найдут пути-дороги». Тощий, лохматый, с недельной светлой щетиной на впалых щеках. «М-да, – уныло подумал кавалер по особым поручениям, – этот мне петушиного яйца тоже не принесёт. Что я вообще здесь делаю? Еды надо раздобыть и на дорогу выбираться».

Тем временем парень набросил на одно плечо принесённый смирившейся Фетиньей кожух, принял из её рук потёртую торбу, в два глотка выхлебал крынку молока и покорно двинулся за колдуном. На ходу он клевал носом и, видно, не очень хорошо соображал, что происходит и куда это его волокут. Правда, в избе, при виде больного, встряхнулся, живо нащупал на шее злосчастного Карпухи становую жилу, принялся считать, шевеля губами, потом разорвал рубаху, приник ухом к волосатой груди, долго слушал и при этом морщился, как от кислого.

– Во-во, – заметил наблюдавший за ним колдун, – и я про то же.

Но травник в отчаяние впадать не стал, нырнул в торбу, снова шевеля губами, накапал в кружку с водой какой-то гадости. Завоняло так, что Якоб чихнул и боком-боком двинулся к двери, на воздух. На больного, которого заставили всё это проглотить, он смотрел с искренней жалостью. Однако Карпуха перестал хрипеть, задышал свободней, лицо из синюшно-белого стало просто бледным.

– Чего это? – спросил колдун с искренним интересом.

– Convallaria majalis, – пробормотал травник и снова нырнул в торбу.

– Ась? – не понял колдун. Зато кавалер насторожился. Университетская латынь, коей он в юности нахватался от приятелей-студентов, звучала в этой избе среди леса более чем дико.

– Ландыш, или, по-местному, воронец, цветы собирать по весне, настаивать на спирту в течение двух недель, – привычной скороговоркой забормотал травник, деловито расставляя на краю засаленного стола флаконы, скляницы и коробочки. К резкому запаху ландышей добавился запах мяты.

– Ага. А теперь чего?

– Теперь горшок неси или крынку. Я питьё смешаю. Мята, горицвет, кузьмичева трава, наперстянка. Будешь держать на холоде и давать ему трижды в день по ложке. Ни дня не пропускай. Да, и вставать ему не позволяй. Неделю пусть лежит, не меньше.

– Где?

– Здесь. Выставишь его сейчас – убьёшь. Так что лечи. Когда микстура кончится, ещё сделаешь. Запас трав имеешь?

– Есть кое-чего. На повети.

– Это хорошо. Как настаивать, сколько чего класть, я тебе напишу. Грамотный?

– Нет.

– Зря. Ну, найдёшь где-нибудь грамотного. К нашим на заставу сходи. Скажешь – от меня, они тебе прочитают.

– Так не помрёт он?

– Пока не помрёт. Тяжёлую работу ему теперь нельзя. Пусть баклуши бьёт или лапти плетёт. Через месяц я сам заскочу, проведаю. Вот. – Посреди стола очутился флакон жёлтого стекла с надёжно притёртой пробкой. – Дашь, если хуже станет.

Письменные принадлежности у травника оказались в полном порядке. Всё в вышитом шёлком футлярчике, очиненные перья и чернильница в отдельных чехольчиках, полоски толстой серой бумаги нарезаны аккуратно, одна к одной. Чувствовалась во всём этом заботливая женская рука. Писал он хоть коряво, по обычаю всех лекарей, но бойко. Да ещё латынь. Хм. И скляницы у него больно красивые для такого медвежьего угла. Это вот точно лидское стекло. Непонятно. В воображении кавалера жареный петух крякнул и, захлопав крыльями, снёс-таки золотое яичко.

– Что возьмёшь за работу? – угрюмо спросил колдун, косясь на больного, который между делом тихо уснул. – Небось Карпуха с тобой век не рассчитается.

– Между собой сочтётесь. Ты его травник будешь, тебе и награда.

– Само собой. А тебе-то что следует?

– А мне… а-а-а… мне бы поспать тут у тебя, – зевнул травник, – и поесть. А-а-х… нет. Поесть потом. Поспать сначала. Сколько я тут у вас торчу?

– Да вроде пятый день, – поскрёб в бороде колдун.

– А кажется, пятый год. Бабы, дуры, нет чтоб всех больных детей в одно место собрать… Мечусь как угорелый. – С этими словами он плюхнулся на расстеленный хозяином на лавке тюфяк, принялся развязывать шнуровку на высоких башмаках, да не закончил, повалился лицом в пёструю, не очень чистую подушку. Башмаки снимали с него колдун с Якобом. Сняли, уложили парня, как дитя малое, укрыли лоскутным одеялом. Дышал он тоже как ребёнок, легко, без хрипа и носового свиста.

– Во как умаялся, – вздохнул колдун. – У Нютки младенчик да девчонка старшая, у Задорихи пятеро по лавкам сидят, у Мотовилихи шестеро. Все-ех бы глотница взяла. Я с поветрием бороться не умею. А потом сказали бы, что это я сглазил.

– Так он хороший травник? – небрежно спросил кавалер, мигнул Якобу, чтоб не жалел, выставил на стол последний столичный запас, плоскую флягу в кожаной оплётке.

– Хм. Ну, гляди, – пристукнул ладонью по столу колдун. – Я про клюквенный сок тоже знаю. От глотницы первое средство. Однако меня бабы и слушать не станут, а по его приказу щас свежую клюкву по всем домам давят как миленькие. Все болота ободрали. И про настой корней камнеломки знаю. Только у меня два-три золотника насушено, а он мешок с собой притащил, чтоб на всех хватило. А ещё у него свои средства есть. Порошки секретные. Заговорённые. Не только детей, всех взрослых выпить заставил. И ведь помогло. Пять дней прошло, и никто больше не захворал.

Под столичную сливовицу с капустой, солёными огурцами и пареной репой, а потом и под местную сивуху разгорячившийся колдун хоть всю ночь был готов рассказывать о подвигах спящего травника. Поведал о бельме, сведённом с глаза от рождения кривой девицы; о свалившемся с воза огольце, который ни сесть, ни встать не мог, а теперь носится как наскипидаренный; о дочке здешнего князя, которой сказали, что она непременно в родах помрёт, однако не померла, Ивар-травник и мать спас, и ребёнка выходил.

– Мёртвых подымает, – повествовал колдун из Хлябей, – безногие встают, немые говорят.

Кавалер слушал, кивал, поглядывал на торчащую из-под лоскутного одеяла не шибко чистую пятку. Вот он, папоротников цвет, обильно политый живой водицей. Скорее всего, врёт пьяный колдун. А не врёт, так знатно привирает. Ну, так что с того. Травник? Травник. Из Пригорья? Из Пригорья. Стало быть, конец пустым блужданиям по лесам.

Спать легли на полатях. Лавки все оказались заняты. Хозяин и Якоб храпели дружно и громко. Травник дрых без задних ног, и ясно было, что такая мелочь, как блошиные укусы, ему не мешает. Но кавалер, замученный блохами, уснуть не мог. То без толку слонялся по двору под начавшимся мелким дождиком, то ходил греться в избу, ждал позднего осеннего рассвета. Перед рассветом с полатей сполз кряхтящий колдун, выпил чуть не полведра, остальное вылил на голову и, ворча, отправился кормить своих коз и кур.

Тогда кавалер тоже слегка умылся и без всякой жалости растолкал травника.

– Вставай, парень, разговор есть.

Травник сел, замотал головой, точно вытрясая остатки усталости. Не вытряс, но разумно ответить смог.

– Щас, погоди, умоюсь.

Подхватил в сенях пустые вёдра и ушёл к колодцу. С коромыслом и распухшими от влаги деревянными вёдрами обращался ловко, будто в деревне и родился, и вырос. С латынью и тонко очиненными пёрышками это не вязалось. Ну что ж, в жизни всякое бывает.

Кавалер собственноручно разлил по кружкам остатки сивухи, из остатков вчерашней закуски соорудил подобие завтрака, отыскал в печке горшок каши, присел к столу.

Вернувшийся с влажными волосами и раскрасневшимся лицом травник, проверив больного, уселся напротив и без церемоний занялся кашей. Мерно двигались крепкие челюсти, ходили резко очерченные скулы. Похоже, и вправду неделю не ел.

– Ну, чего у тебя болит? – спросил он невнятно, не переставая жевать.

– У меня – ничего, – усмехнулся кавалер.

– Это хорошо, – пробормотал травник, потянувшись за раскисшим огурцом. Поднял на кавалера яркие синие глаза и быстро отвёл. – Пей поменьше, пока печень совсем не посадил, да, и ожог у тебя на руке, от костра, что ли? Обработать надо, а то нарывать будет.

– Я вижу, ты своё дело знаешь, – улыбаясь не без приятности, заметил кавалер. – Где учился?

– Семейное это у нас. От родни перенял.

– Много в Пригорье травников?

– На всех не хватает. А то бы я здесь один не парился.

– А кто самый лучший?

Травник серьёзно задумался.

– Сестрица моя, наверное. Только, дура этакая, учиться не хочет.

– Про тебя тоже чудеса всякие рассказывают.

– Врут.

– А про Пригорского Травника слыхал?

– Слушай, чего тебе надо, а? Ты, вообще, кто такой?

– Его королевского величества кавалер по особым поручениям Карлус фюр Лехтенберг.

– Чё, у нас и вправду новый король?

– Поменьше болтай. Повезло тебе, парень. Собирайся, со мной поедешь.

– Куда?

– В столицу. Властью, данной мне, беру тебя на королевскую службу. Квартира казённая. Жалованье хорошее. Приоденешься. Парень ты видный, от девок отбою не будет. Рубах накупишь тонкого полотна, сапоги справишь по моде, с отворотами.

– Сапоги с отворотами – это вещь, – согласился травник, – опять же девки столичные… Прямо сплю и вижу.

Кавалер в ответе нисколько не сомневался. Поднялся, застегнул камзол, подтянул амуницию.

– Ну что ж. Поторапливайся. Мне рассиживаться некогда. Идём.

– Куда?

– Да ты, дурында деревенская, не понял, что ли, ничего? Место при дворе тебе устрою. Неужто не надоело с твоим талантом тут по медвежьим углам пачкаться?

– Значит, на службу зовёшь?

– На службу.

– В столицу?

– В столицу.

Парень качнул пальцем, поманив к себе собеседника, словно собирался сообщить некий секрет.

Кавалер поневоле нагнулся и услышал:

– Нет.

– То есть как нет?!

Громко хмыкнул спрыгнувший с печки Якоб.

– Да так, – улыбнулся травник. Улыбка у него была такая, что даже Якоба пробрало. Сам не заметил, как осклабился в ответ.

– У меня больные в Пригорье, Поречье, Сенеже и Малых Лодьях. Теперь вот Карпуха этот.

– Да что они тебе? – вырвалось у изумлённого кавалера.

– Я их травник, – сообщил парень, печально изучая горшок с кашей. – Мало осталось. А я бы ещё съел.

Кавалер раскрыл было рот, собираясь объяснить тупой деревенщине разницу между королевским жалованьем и работой за стол и ночлег, между столичным житьём и жалкой жизнью бродяги-лекаря, но внезапно раздумал. Кто он и что он, этот оборванец? Уговаривать его ещё!

– Подымайся, – рявкнул он. – Не хотел по-хорошему, поедешь как арестант. По приказу его величества.

– Прям вот так, по приказу? – качнул светлой бровью травник, и кавалер с удивлением увидел, что ему смешно. В синих глазах плескалось неподдельное искреннее веселье. – По приказу никак не могу, потому что верноподданный князя нашего Сенежского, в чём и присягу давал. А есть ли там в столице какое величество, нет ли его – нам тут без разницы.

Эта фраза, которую кавалер во время долгого путешествия по северу слышал уже раз десять, окончательно обозлила.

– Так-с. Это уже государственная измена. Подсудное дело. Якоб, бери его.

Якоб ухватил обнаглевшего парня за предплечье, вздёрнул вверх, намереваясь научить хорошим манерам и растолковать, что в присутствии высокого начальства сидеть не положено.

Стукнула дверь, в избу ворвался растрёпанный босой парнишка. Выть он, должно быть, начал ещё дома, да так и не переставал всю дорогу.

– У-у-у-у! Авдю-у-ушка не дышит! Ночь хорошо проспала, а сейчас захрипела, закашлялась и не дыши-и-ит!

Травник каким-то образом вывернулся из железной хватки Якоба, подхватил свою торбу и метнулся к выходу. В открытую дверь было видно, как он резво несётся по улице. Развевается серая рубаха, мотаются за плечами длинные светлые волосы. Парнишка выскочил за ним, но вой почему-то остался в избе. Оказалось, что стонет скрючившийся под печкой Якоб.

– Он мне врезал, – задыхаясь, объяснил страдалец, – аж дух занялся.

– Как? Сидел смирно, не дёргался.

– Да не понял я. Быстрый он очень. Вроде и не делал ничего, а рука будто отсохла и в глазах мелькание.

– Сглазил он тебя, – разъяснил вернувшийся с ведром козьего молока колдун, – значит, верно говорят, что ему сглазить – раз плюнуть. Я бы так не смог. Мне для этого след нужен вынутый или хоть прядь волос.

– Слышь, хозяин, а кто это прибегал? – спросил кавалер.

– А зачем тебе?

– Да вот, кожух ваш травник забыл. Отдать хочу.

– Да это Мотовилихин Сёмка. Третий дом с того конца. Видно, помрёт ихняя Авдюшка. Она и родилась слабенькая.

– Ладно. Спасибо, хозяин. Вот тебе за приют, за ласку.

«Что-то больно много», – подумал колдун, принимая ещё одну серебряную полтину, но возражать, ясное дело, не стал.

К дому Мотовилихи Карлус пришёл один. Якоб был отправлен к отряду с чёткими, хорошо продуманными приказами. А господин кавалер пожелал ещё раз посмотреть травника в деле. Собаки тут, к счастью, не было. Зато было два окошка, затянутых бычьим пузырём. Провертеть дырочку труда не составило. В дырочку кавалер увидел такое, что немедленно захотелось бежать отсюда сломя голову. Домой бы, в любимую спальню, под тёплую перину.

В избе горела не одна, а целый пучок лучин. Лучины держал бледный Сёмка, сзади в полумраке тихонько подвывала женщина с трёхлетним ребёнком на руках, а сам травник, склонившись над подвешенной к шесту люлькой, впился в шею худосочного, бледненького, определённо мёртвого дитяти, как голодный упырь. Светлые пряди свисали вдоль напряжённого, до жути красивого лица.

Приглядевшись, кавалер понял, что померещилось. Травник, держа во рту короткую серебряную трубочку, отсасывал изо рта ребёнка и выдувал в подставленную лохань мерзкую серую слизь.

«Да ну его. Может, не стоит с ним связываться? – малодушно подумал кавалер. – Горло ей очищает, чтоб дышать могла. Безумец по всем статьям. Это же самый яд. Наверняка заразится. И кому он тогда нужен?»

Неожиданно ребёнок выгнулся, втянул в себя воздух и заорал, выкашливая остатки слизи… Травник сейчас же убрал трубку, ловко подхватил дитя на руки и принялся ходить с ним по горнице, что-то бормоча себе под нос. Тихие звуки сложились в колыбельную:

Как у котика-кота

Была мачеха лиха.

Кот на печку пошёл,

Горшок каши нашёл.

Девчонка перестала плакать. Белая головка легла на плечо травника. Слабая ручка потянулась обнять его за шею.

А на печке калачи,

Как огонь горячи,

Пряники пекутся,

Коту не даются.

Кавалер понимал, что время не ждёт, что пора уходить, вернуться к отряду, но травник пел, и это казалось самым важным. Провались все государственные интересы, была бы жива эта девчонка. «Да, – с полной ясностью понял он, отметая сентиментальные мысли, – это то, что надо».

Глава 2

Крытый возок трясся по разбитой городской мостовой. Возница спешил, то и дело нахлёстывал лошадей, которым всё время приходилось двигаться в гору, так что к северному входу дворца они подлетели в мыле. Дверца возка распахнулась, но никто не вышел. Проклиная всё на свете, возились внутри. Затем наружу высунулись грязные высокие сапоги и обтянутый хорошим сукном крепкий солдатский зад. Бранясь вполголоса, солдаты вытащили из кареты длинный рогожный свёрток.

– Опять разбойника поймали? – зевнув, осведомился старший охранник.

– Не твоего ума дело! – отрезал ловко спрыгнувший с коня кавалер по особым поручениям.

– В подземелье? – подали голос замученные подчинённые. Кавалер задумался. После всего, что пришлось претерпеть в дороге, подземелье казалось ему весьма привлекательным. Но нет, нет. Это всё-таки не годится.

– В Приказ, – велел он и застучал каблуками вверх по лестнице. Следом поволокли неудобный свёрток.

Протопав по сводчатому коридору Приказа внутренних дел, грязный и голодный маленький отряд во главе с кавалером вломился в малую допросную, комнату с толстыми стенами и решётками на окнах, но тёплую и сравнительно чистую. Из мебели там находились стол, колченогий табурет и тяжёлое старинное кресло. Здесь свёрток обрушился на пол. Снизу рогожка зацепилась, откинулась. Открылись лиловые от холода исцарапанные ступни, худые щиколотки, туго стянутые верёвкой.

– Эй, – вдруг озаботился кавалер, носком сапога ткнув рогожу, – а вы уверены, что он живой?

– С утра был живой, – утешили его подчинённые, – а щас – кто его знает.

– Болваны!

Встревоженный кавалер выскочил в коридор.

– Лекаря! – пошло гулять под казёнными сводами. – Лекаря в Приказ! Дело первейшей важности.

Приказные брызнули в разные стороны, кавалер же рысью полетел в королевские покои. Очень скоро он возвратился. За ним поспешал сам королевский медикус, глава Дома Целителей, прославленный травник и великий скандалист.

– Так-с, – сказал он, брезгливо, двумя пальцами приподнимая рогожу. Лица под ней не оказалось. Светлые волосы выбивались из-под нахлобученного на голову мешка.

– Та-ак-с, – повторил медикус, обозрев синяки и кровоподтёки на груди пленника, едва прикрытые рваной крестьянской рубахой, – помнится, я неоднократно предупреждал, что отказываюсь иметь дело с последствиями ваших пыточных экзерсисов. Продлевать мучения несчастного я не намерен, и никакой государственной необходимостью вы меня не запугаете.

– Никто его не пытал, – проворчал кто-то из солдат. – Так, помяли маленько. Да и как не помять, когда он…

– Дерётся как бешеный, – уныло дополнил его товарищ, – пока везли, почти весь отряд в лёжку положил.

– Самого Якоба заломал.

Не обращая внимания на эти рассуждения, господин медикус опустился на колени, потянул с головы несчастного серый мешок.

– Эй, поосторожней, – снова встрял бойкий солдат, – у него глаз дурной. На кого глянет, тот сразу с ног валится. Мешок-то не зря надели.

– Какая чепуха! – пробормотал медикус, с отвращением отбрасывая смятую ткань. Кое-где полотно прилипло к струпьям на разбитом лице, и теперь они опять закровили. Пациент если и не был мёртв, то уже приближался к этому состоянию. Глаз, во всяком случае, он открыть не мог.

– А руки! Что это? Вы в своём уме? – в гневе медикус повернулся к кавалеру. Посиневшие руки пленника были забиты в деревянные колодки. Вид у толстых, видавших виды досок был такой, будто их долго и упорно кромсали ножом.

– К несчастью, кузнеца под рукой не оказалось, – разъяснил кавалер, – так что милосердно заковать его в кандалы не представлялось возможным.

– Ну, связали бы. Человек молодой, почти мальчик, сложения деликатного, а вы…

– Так того… – поведал бойкий солдат, – не держались на нём верёвки-то. Оглянуться не успеешь, а они уже в куски порезаны.

– Убрать! Немедленно! Руки вы ему, конечно, загубили. Едва ли удастся избежать антонова огня.

Кавалер поколебался, но всё же согласно кивнул. Пока с пленника сбивали колодки, медикус извлёк из переносного, отделанного изнутри мягким бархатом ларца флакон.

– Юноша ещё жив, но… Дышите, дышите, голубчик, может, всё обойдётся…

Лохматая белобрысая голова мотнулась по рогожке, уворачиваясь от мерзкого запаха. Кавалер, благоразумно стоявший в отдалении, и то поморщился.

Парень открыл глаза.

– Ammonium solution. Раствор пятнадцать к ста. Слишком крепко, – сообщил он и снова утомлённо сомкнул длинные густые ресницы.

– Лекарь, – ахнул глава Дома Целителей, – учёный медикус! Вы! – Обернулся он к кавалеру. – На этот раз вы перешли все границы! Я доложу его величеству! Видимо, вы не сознаёте, что натворили. В столице, кроме меня, всего два лекаря, считая аптекаря. А по всей стране и десятка не наберётся. И если вы загубили ему руки…

– Ну, собственно говоря, это ваша вина, – усмехнулся кавалер, – всё сделано по вашему совету.

– Вы с ума сошли! Я никогда не…

– Беседуя с его величеством об известных вам обстоятельствах, вы сказали, что тут может помочь только чудо. Живая вода, ласточкины слёзы, Пригорский Травник.

– Чушь. Никакого Пригорского Травника не существует. Это, простите, легенда. Доведённый до отчаяния народ часто склонен предаваться подобным фантазиям.

– Попить бы, – прошептал пленник, – три дня пить не давали.

– Да как тебе, гаду, дашь, когда ты… – хором возмутились солдаты, но кавалер движением брови живо заставил их замолчать. Тут же явилась вода в прозрачном бокале. Поднесённый к губам бокал пленник осушил одним длинным глотком. Попробовал шевельнуть руками, согнуть отёкшие пальцы. Медикус суетился над ним, очищая от грязи глубокие ссадины. Тут же торопливо смешивал нужные примочки.

– Да там пустяки, – слабым голосом поведал пленник, – они меня по голове… в самом начале ещё. Не знаю чем, но приложили здорово. Болит. Сильно.

– А позвольте узнать, чем было вызвано такое обращение? Какие противозаконные деяния вы совершили?

– Детей от глотницы лечил.

– Хм! – Медикус уставился на кавалера, многозначительно подняв брови, спросил вкрадчиво: – Может, всё-таки запрещённые порошки? Ну, знаете, такие, для удовольствий.

– Не… детей лечил… Расплывается всё… Душно тут…

Разъярённый медикус зашипел на присмиревшего кавалера. Глубокое кресло живо переставили к окну. Нежно и осторожно усадили пленного травника. Медикус собственноручно распахнул тугую створку. Пахнуло холодом, дымком от городских труб, вольным осенним ветром.

Пленник, дотоле тихий и смирный, вдруг рванулся навстречу ветру и с налёту плечом и локтем ударился о частую решётку. Непослушная рука бессильно скользнула по ржавым прутьям.

– Ну-ну-ну, – успокаивающе забормотал медикус, мягко надавив на плечи, заставил больного откинуться на спинку кресла, – никто вас здесь не обидит. Вот. Выпейте это. А затем ещё воды.

За окошком послышался шорох, хлопанье крыльев, низкое воркование. На узкий карниз за оконной решёткой слетались грязноватые городские голуби. Толкались, хлопали крыльями, пытались пролезть внутрь, застили свет, и без того тусклый.

– Кыш, – замахнулся медикус, – кыш! Вот ещё напасть. Не доели вас в смутное время. Расплодилась зараза по всему городу. Кыш!

Треща крыльями, голуби кинулись в стороны. Но виноват в этом был не медикус. В самую середину голубиной стаи упал ястреб. Постукивая когтями, утвердился на карнизе, круглым неподвижным глазом уставился в комнату. Из раскрытого клюва вырвался пронзительный крик. Пленник снова был без сознания.

Глава 3

Крик ястреба, далёкий, но резкий, заставил класс вздрогнуть. «Хорошо ему. Летает на свободе. Голубей гоняет», – печально размышлял Эжен. Размышлять полагалось над задачей, но она была столь уныла, что чесалось в носу и веки смыкались, хоть пальцами подпирай. Прошло три дня. Целых три. А сколько ещё осталось? В году 365 дней. 365 дней помножить на 5 лет. Сколько ж это будет? Полученная цифра угнетала своей огромностью. Попробовал отнять от неё 3. Меньше не стала. 1825 ночей и дней будет одно и то же: холодная спальня с сотней белых постелей, с потолком таким высоким, что под арками не только ночью, но и днём царит темнота, холодная трапезная с сотней высоких дубовых стульев, холодный класс с сотней истыканных, изрезанных, изрисованных многими поколениями учеников дубовых конторок. Надзиратели в чёрном, наставники в чёрном, повара и то в чёрном.

«Я хочу домой», – безнадёжно подумал он. Домой. К розам и липам, к голубому небу, к теплу и няне. Няню взрослым пацанам любить не положено. Но он любил. Няню и сестру. Сестра у него была бестолковая, но добрая. Часто соглашалась поиграть, даже в солдатики, дарила конфетки и мелкие подарочки. Была у Эжена комнатка в мансарде, маленькая, но своя, и огромный чердак с круглым слуховым окном, забитый всяким хламом. С таким чердаком нет нужды соваться на опасную улицу. Все приятели завидовали. И уважали. За чердак с кучей разных занятных штучек, за славу отца – героя, убитого, когда Эжену было всего три года, за чудесное спасение во время войны, за сестру-красавицу. А потом всё пошло наперекосяк. Началось нечто пострашнее войны, голода и мора. Во время всего этого он был маленький и ничего не запомнил. Зато хорошо запомнил, как сестра-красавица сбежала из дома и вышла замуж. Совсем не за того, за кого её прочили. Хотя Эжен её понимал. От противного Августуса он и сам бы сбежал, если б мог. Но не смог. Матушка порыдала, поскандалила, а потом взяла да и сама вышла за этого жирного Августуса. Няню уволили. Дом с чердаком, комнаткой и облезлой деревянной лошадкой продали. А потом, точно так же, как от дома и всех вещей отца, Августус избавился и от Эжена. Сунул в эту проклятую школу. Отсюда не сбежишь. Вон какие стены. До самого неба. Только и видно, что осенние тучи да крышу королевского дворца на соседнем холме. Подумав про стены, Эжен не выдержал и, скрючившись над конторкой, уткнувшись лицом в сгиб руки, тайком заплакал.

Один из недостатков жизни во дворце – слухи распространяются очень быстро. Кавалер желал бы сначала как-нибудь понадёжнее обломать строптивого пленника. Но раньше времени извещённый обо всём король ясно дал понять, что новый травник должен немедленно приступить к своим обязанностям. Так что пришлось отложить бумажные дела, скопившиеся за время долгого отсутствия.

Кавалер не без удовольствия посмотрел на дождь за окном. Главная радость заключалась в том, что он наконец-то находился внутри, а дождь – снаружи. Карлус освобождённо вздохнул, поправил белоснежные манжетки, полюбовался блеском вычищенных сапог, поднялся и, отмахнувшись от желавшего следовать за ним секретаря, спустился на первый этаж. Кивнул часовым, сдвинул заслонку на надёжно запертой двери малой допросной. Стал виден угол стола, неубранная походная койка, которую поставили специально для заключённого, и высокая спинка повёрнутого к окну кресла.

– Всё равно, – глухо донеслось оттуда, – я ничего не стану для них делать.

– Но отчего же? – спросил господин королевский медикус, который лечил нежданно обретённого собрата по профессии с таким рвением, что страдали его непосредственные обязанности. – Платят здесь аккуратно и по нынешним временам очень неплохо. Получить должность при дворе в столь юном возрасте без высоких покровителей, без…

– Должность, пёсья кровь! Там дети умирают! А я тут, как бревно беспомощное!

«Отчего это у всех лекарей характер такой склочный? – меланхолически подумал кавалер. – Должно быть, оттого, что избалованы очень. Мало их, вот и позволяют себе невесть что».

Кресло скрипнуло. Пленник встал, ухватившись за решётку окна. Дёрнул её, словно пытаясь вырваться. Голова перевязана вдоль и поперёк. Из-под бинтов как попало торчат длинные светлые пряди. Худое лицо в нашлёпках пластыря. Вид и замашки лесного бродяги, несмотря на новые штаны и чистую белую рубаху, пожертвованные кавалером из военных запасов.

– Знаете, как они меня взяли? Ребёнок. Девочка. Два года. Глотница.

– Прости, что?

– Ну это, diftera, «плач матерей». В тяжёлой форме. Девчонка уже глаза завела. Только в себя привёл немного, только дыхание восстановил… У самого в глазах темно после таких дел, а тут эти. Прямо в избу вломились. Больных детей до визга перепугали. Орут: «Именем короля!» – и по башке, по башке! Да плевать я хотел на вашего короля!

Кавалер тонко улыбнулся и приказал часовым открыть дверь.

– Я тебя предупреждал – выбирай выражения. Подобное заявление, сделанное при свидетелях, – прекрасный повод арестовать тебя на законных основаниях.

– Лучше сразу казните, – не оборачиваясь, предложил строптивый травник, – быстрее будет.

– Ну, особой спешки нет, – ответствовал кавалер, – это всегда успеется.

Медикус, который сдерживался необычно долго, с яростью стуча пестиком в медной ступке, всё-таки не стерпел, вмешался.

– Я искренне сожалею, что стал невольной причиной столь неприятных событий. Вот уж не предполагал, что на его величество произведут такое впечатление все эти глупые разговоры о Пригорском Травнике.

– Чего-чего? – пленник соизволил обернуться. – Этот, – небрежный кивок в сторону кавалера, – тоже вроде бормотал что-то такое.

– Полная чепуха, – вздохнул медикус, – бабы на базаре болтают. Живёт, мол, далеко-далеко, в Северном Пригорье великий травник, которого сама смерть боится. От любой хвори исцеляет, мёртвых подымает, живых дивными песнями утешает. Собою прекрасен как ясный день. Всем помогает, а денег за работу никаких не берет.

– Точно, – криво усмехнулся пленник, – у нас в Пригорье все такие. Страсть какие прекрасные. И главное, денег не берут. Они бы, может, и взяли, да только не даёт никто.

– Ну-с, этой мифической персоны у нас нет, – заметил кавалер, – но зато у нас есть ты. И ты, как я вижу, достаточно твёрдо стоишь на ногах, чтобы приступить к своим обязанностям.

– Нет. Дамскими мигренями и министерскими геморроями заниматься не стану. А на твоей совести сорок детей из Заозёрской Хляби.

– Со своей совестью я как-нибудь договорюсь. А тебе хочу предложить кое-что посложнее глотницы и геморроя. Господин главный медикус, например, не справился.

– Кх-м, – кашлянул оскорблённый в лучших чувствах медикус, – полагаю, что если я счёл случай безнадёжным, то… кх-м. Нет никаких оснований предполагать, что этот юноша будет иного мнения.

– Ладно, – внезапно согласился пленный травник. – Я посмотрю. Только если идти недалеко. Голова кружится. На воздух бы.

– Потом погуляешь, – пообещал кавалер, – делу время – потехе час.

У самого кавалера голова тоже кружилась и гудела, хотя он, наученный горьким опытом, соблюдал осторожность, прямого взгляда непокорного пленника старательно избегал. В сглаз и прочую чушь он прежде не верил, но после двух недель в компании проклятого травника готов был поверить даже в живую воду и ласточкины слёзы.

Взяв себя в руки и подавив странное, но сильное желание выйти на улицу и пройти в Висячью башню пустым и холодным дворцовым парком, кавалер повёл парочку лекарей в дальнее, полузаброшенное крыло дворца. Замыкала шествие четвёрка караульных, которые, видно наслушавшись всякого от вернувшихся из поездки на север приятелей, старались не только не касаться пленника, но и взглядом с ним не встречаться.

Эту часть дворца слегка почистили, выгребли обломки старой мебели и куски упавшей лепнины. Но стен никто не отделывал, стёкол не вставлял и дверей не навешивал. Дойдя до основания Висячьей башни, кавалер сделал знак караульным остаться, а сам двинулся вниз по темноватой лестнице. Покои, в которые она вела, строго говоря, нельзя было назвать подземными. Стена башни была искусно встроена в обрывистый южный склон дворцового холма. Тут даже имелись окна, правда сейчас надёжно закрытые ставнями. Лишь одна створка была отодвинута, и тусклый свет падал на сухопарую жилистую особу, которая, сидя у камина, свирепо тыкала иглой в какое-то шитьё. При виде кавалера она неторопливо поднялась и слегка обозначила вежливый книксен. Кавалер корректно склонил голову. По рангу сиделка стояла куда ниже, чем приближённый к особе его величества кавалер, но Клара была незаменима и прекрасно сознавала своё особое положение.

– Как дела? – заранее морщась, спросил медикус.

– Как обычно, – прошептала сиделка, – говорите тише.

– Да-да. Я помню.

– Вас слишком много.

– Я останусь здесь, – заметил кавалер, – охотно побеседую с вами, дорогуша.

Снова видеть то, что находится в соседней комнате за плотно задёрнутой занавеской, ему не хотелось.

– Мы будем осторожны. Как всегда, – мягко сказал медикус и тихо сдвинул занавеску, впуская в открывшуюся за ней камеру немного света. Посреди камеры на полу громоздилась куча грязного тряпья, очень похожая на полумёртвого паука. Две тонкие угловатые лапки качались в воздухе, медленно шевелились, перебирая непонятные предметы. В полумраке можно было различить фарфоровый черепок, блестящую дверную ручку, истёртый парчовый лоскут, согнутую серебряную ложечку. Попривыкнув к темноте и всмотревшись пристальнее, можно было убедиться, что у странного существа имеется голова. Неровно обрезанные тёмные волосы торчали во все стороны, свисали вперёд, полностью скрывая лицо.

Смердело в комнате отвратительно. Как видно, солому, покрывавшую пол, давно не меняли. Кавалер достал платок и приложил к носу. Пленный травник тоже изменился в лице. Правда, как быстро выяснилось, по другой причине.

– Детей, значит, в темнице держите, – с глубоким отвращением процедил он. – Приказ его величества? Государственная необходимость? Высокие политические соображения?

– Тише! – зашипел медикус.

– Он не узник, – прогнусавил кавалер, стараясь дышать ртом. – Помнится, ты похвалялся, что дамские мигрени – это слишком просто.

– Это безнадёжно, – мягко заметил медикус, – и теперь, я полагаю, мы можем уйти.

Но пленник прищурился, неловко отлепился от плеча медикуса, на которое опирался, шагнул в вонючую темноту.

– Не понимаю. Мальчик. Восемь лет, но выглядит моложе. Истощён. Ослаблен. Похоже, его недавно били. Но в остальном ребёнок здоров.

– Телесно здоров, – тяжко вздохнул медикус, – возможно, было бы лучше, если бы он страдал телесным недугом. Что пользы лечить и питать тело, если разум блуждает неизвестно где.

– О… – только и сказал пленник.

Кавалер был чрезвычайно доволен. Сбить спесь с наглеца всё-таки удалось.

– Ну как, берёшься? Это тебе не грыжи мужикам вправлять.

Пленник хмурился, крутил в пальцах длинную прядь волос.

– Но… тут вот какое дело… я никогда не пытался исцелять разум. Грыжи – оно как-то проще, понятнее.

– Не огорчайтесь, юноша, – покровительственно заметил медикус, – о способах исцеления разума я готов побеседовать с вами на досуге. Но это не тот случай. Все, что возможно, уже испробовано.

– И давно это с ним?

– Видимо, с рождения. С годами становится только хуже. Прежде он хотя бы узнавал близких. Теперь же просто никого не замечает. Свет его беспокоит, поэтому здесь темно. Резкие звуки, внезапный шум, даже сильный запах – всё может вызвать судороги или приступ буйства. Накормить его – тяжкий труд. Вымыть… М-да. Однажды я пытался.

– Угу, – сказал травник и бестрепетно двинулся вперёд.

«Всё-таки мы его здорово отделали, – подумал кавалер, – перестарались».

Долговязого парня шатало при каждом шаге. Потихоньку, по стеночке, он подобрался поближе к существу на полу и тихо уселся напротив. Прислонился к стене, обнял колени, закрыл глаза.

– Эй, ты чего? – шёпотом крикнул кавалер. – Заснул?

– Заткнись, – огрызнулся травник, – мешаешь.

– Что он делает? – снова не удержался кавалер после пяти минут молчания.

Медикус пожал плечами.

– Видимо, то, что вы желали. Работает. У каждого из нас, знаете ли, своя метода.

Ещё через пять минут кавалеру надоело любоваться на двух невменяемых, неподвижно сидевших друг против друга, и он вернулся к камину, предпочтя общество сиделки, которая продолжала равнодушно ковырять иглой в суровом полотне.

Краски текли, струились, меняли оттенки, взмётывались яркими всполохами, дробились, кружились, смешивались в пёстром вихре. Вихрь ли несёт его, он ли владеет вихрем? Краски были в нём, и он был одно с ними. Главное, не двигаться, не разрушать цветных стен, не позволять никому проникнуть внутрь.

Цвета потускнели, дрогнули. Он замер, предчувствуя ужас разрушения, но ничего не случилось. Краски по-прежнему плыли в сиянии, радостные, как никогда. Краски пели. Громко, чистыми голосами. Он не знал, что краски умеют петь. Сверкающий вихрь покорился песне и стал чем-то, таким прекрасным, что захватило дух и глазам стало мокро. Что это? Что это такое?

– Это рассвет, – сказал тот, кто, невидимый, стоял рядом, – мы с тобой сотворили рассвет.

– Рассвет.

Губы шевельнулись, повторяя незнакомые звуки. И тут он понял, что больше не один. Стена разрушена. Спасения нет. Тогда он сделал единственное, что мог сделать, чтобы защитить свой мир.

Кавалер по особым поручениям подскочил так, что стукнулся темечком о каминную полку. И откуда в таком чахлом мальчишке помещается столько крику? Недаром, ох, недаром, его поместили в Висячью башню, самую удалённую от королевских покоев. Как следует зажав уши, кавалер рискнул заглянуть в соседнюю комнату. Мальчишка визжал и катался по полу. Пленный травник сидел у стены с таким видом, как будто это его не касается. Возможно, снова пребывал в обмороке. Уважаемый медикус топтался у входа, но на помощь прийти не спешил.

Зато сестрица Клара не растерялась. Вот уж хладнокровная особа. Её бы на поле боя, конный полк в атаку водить. Спокойно отложив шитьё, широкими шагами приблизилась к извивающемуся на полу исчадью ада, ухватила его за тощие плечи, поставила на ноги и, хорошенько встряхнув, влепила пару пощёчин. Косматая голова моталась из стороны в сторону.

– Прекратите! – донёсся слабый голос пленного травника.

Мальчишка завыл. Непоколебимая Клара перестала хлестать его по щекам и начала трясти как грушу.

– Э, – рискнул вмешаться медикус, – вы бы, голубушка, всё-таки полегче.

– Вы довели его до припадка, – рявкнула решительная особа, – а мне теперь расхлёбывать. Сейчас водой оболью! Вода, понял?!

Мальчишка, как видно, понял. Вой стал тише. Вывернувшись из рук Клары, крикун шустро отполз в самый тёмный угол и съёжился там, уткнувшись лицом в колени.

Стало тихо. Медленно, по-прежнему держась за стену, из мрачного логова выбрался травник. Устремился к единственному свободному от ставней окну, ухватился за высокий подоконник, жадно глотая сочащийся из глубокой ниши воздух.

– Вот видите, – заметил медикус, – смерть для несчастного ребёнка будет только освобождением. Правда, подобные больные могут жить очень долго. Какая ужасная судьба!

– Я займусь им, – раздалось от окна.

– Вот как? – притворно изумился кавалер. – Отчего же такие перемены?

Травник обернулся. На изуродованном лице вспыхнула летучая мальчишеская улыбка. Мол, знаю секрет, но вам, взрослые, не скажу. Всё равно не поймёте.

«Ого! – подумал господин медикус, – бедные горничные и дворцовые прачки».

«Ого! – подумал кавалер, которому в этой улыбке почудилось скрытое ехидство. – А парень умнее, чем кажется. Сам догадался или рассказали?»

– Вы сказали ему? – процедил он, обращаясь к медикусу.

– Нет! – возмутился медикус. – Это не только государственная, это, прежде всего, врачебная тайна.

– И сколько человек знает эту тайну? – невинно поинтересовался травник.

– Только присутствующие здесь, – сурово сказал кавалер.

– Разумеется, при дворе известно, что мальчик болен. Но никто не знает, насколько, – вздохнул медикус.

– Погодите, погодите. Кажется, все ещё хуже, чем я думал. Не просто сынок какой-то придворной шишки, а… Кто он? Последний замученный до полусмерти принц из старой династии?

– О старой династии речь не идёт, но да. Принц, – жёстко сказал кавалер. – К несчастью, это наследник престола. – Помедлил и добавил со значением: – Единственный наследник. Его величество вдовец. Имеет дочь восемнадцати лет и сына. Этого сына. Сиделке очень хорошо платят, и она почти никогда не выходит отсюда. Господин медикус связан врачебной тайной. Моя преданность его величеству не вызывает сомнений.

– Поэтому меня в случае отказа просто убьют, – подвёл черту травник.

– Спокойствие в стране превыше всего, – скривился кавалер, которому не нравилось ощущать себя негодяем. – В настоящее время положение его величества очень шатко. Дворянство развращено войной и безначалием. Наследник стал бы символом надёжности королевской власти. Если кто-нибудь узнает о его состоянии, новая война неизбежна. Он должен поправиться в ближайшее время, иначе…

– Угу. Я же сказал, что займусь им. Но на своих условиях.

– Ты уверен, что можешь ставить условия? – возмутился кавалер.

– Ага. Ещё бы. Ты же только что всё так хорошо объяснил. Даже я, дурак деревенский, понял. Новая война и всё такое. А у господина кавалера новые неприятности. Смотри, погонят тебя в лютую зиму за живой водой. Кстати, такого ингредиента в природе не существует. Это я тебе как травник говорю.

Кавалер поёжился, вообразив зимнее путешествие за живой водой и жалкий конец в сугробах на безлюдной дороге, а травник продолжал как ни в чём не бывало.

– Итак, первое. Это помещение не только ребёнка, любого взрослого доведёт до могилы. Необходимы другие покои. Светлые, прилично обставленные, без решёток, ставен и прочей дряни. Непременно с выходом в дворцовый сад и видом на город и реку. Можно остаться в этой же башне. Но наверху. Отдайте её всю в распоряжение его высочества. Какой-никакой, а всё-таки принц. У входа поставьте часовых, чтоб посторонние не совались. Ну и это, чтоб я не сбежал.

Кавалер хмыкнул. Наглость травника не имела границ, но в целом план был разумным.

– Второе. Эту тётку немедленно вон.

Клара возмущённо выпрямилась.

– Но… – поднял брови медикус, – Клара прекрасно справляется. На самом деле она единственная, кто способен с ним справиться. Ребёнка приходится кормить насильно.

– Сам он не жрёт, что ни дай, – отрезала суровая сиделка, – уж я-то знаю. Три года при нём. Насильно не запихнёшь – голодный останется.

– О, – травник почтительно склонил голову, – с таким опытом, не сомневаюсь, вам будет нетрудно найти другое место. Кстати, у вас кашка подгорает.

С этими словами он перегнулся через каминную решётку и ловко снял с крюка повешенный над огнём котелок.

– Так давай, попробуй, накорми его, – полушёпотом рявкнула сиделка. – Начинай! А я посмотрю.

Травник задумчиво поболтал в жидкой каше ложкой, зачерпнул, подул, положил в рот.

– Изумительно! Никто не хочет попробовать? М-да… Вот мне неделю вообще есть не давали. Но думаю, даже в меня это придётся запихивать силой. Так что условие третье: в Заозёрских Хлябях, в гостях у какой-нибудь Ходырихи я бы на нём не настаивал. Но это всё же столица. Более того, королевский дворец. Поэтому попытайся раздобыть где-нибудь пристойной еды. Вкусной. Например, дети любят сладкое. Нет, я понимаю, ты человек невежественный и ребёнком, возможно, никогда не был. Но господин медикус наверняка слыхал о таком любопытном факте.

– Сладкое может привести к перевозбуждению, – протянул медикус. – И вообще, я, как королевский лекарь, несу ответственность за больного и желал бы знать, что именно вы намерены делать.

– Хотелось бы, как в сказке, три условия, да, видно, не выйдет. Итак, условие четвёртое. Как и что я буду делать, объяснить не могу. Вы желали чуда? Будет вам чудо! Но отчитываться ни перед кем не стану и вмешиваться никому не позволю. Даже королю. Или дайте мне делать, что нужно, или вперёд, за живой водой, навстречу новой войне.

– Наглец! – прошипела разъярённая Клара. – Я немедленно пожалуюсь его величеству!

«А сиделку-то придётся пока под замок, – подумал кавалер. – По-хорошему, надо бы её того… чтоб не болтала. Но повременим. Нахал может потерпеть неудачу, и тогда она опять пригодится».

– Тем не менее я настаиваю на своём присутствии. Это мой пациент, и я обязан наблюдать! – возмутился обиженный до глубины души медикус.

– Наблюдайте, – позволил травник. Вручив котелок ошарашенной Кларе, напружинился, как перед хорошей дракой, и решительно шагнул в вонючий полумрак тёмной комнаты.

Скорлупа была крепка и надёжна, темнела, становилась толще и твёрже. Он знал, краски вернутся не скоро. Надо выждать в тишине, в темноте, в неподвижности. Не пускать внутрь ужаса, обитающего снаружи. Только в скорлупе можно спастись и выжить. Только за стенами, в скорлупе. Главное, сидеть тихо. Не шевелиться. Не дышать. Тогда его не заметят и, может, не тронут.

Удар! Стенки треснули, но выдержали. Он замер, собираясь обороняться.

Удар! Теперь трещин было так много, что скорлупа стала почти прозрачной. Он захлебнулся воздухом, собираясь забиться в крике, но… С той стороны смотрело на него огромное сияющее существо. Чудовища, всегда обитавшие снаружи, метались, корчились от яркого света и уже не пытались до него добраться.

«Пти-ца», – выговорил он. Это слово, одно из немногих, было ему известно. Медленно, неотвратимо птица расправила крылья. Они разорвали ужас и тьму, накрыли яйцо сверкающим куполом. Птица ударилась грудью в последний раз, и скорлупа раскололась, свернулась, исчезла. Но это оказалось совсем не страшно. Над ним и вокруг него были крылья. Защита, покой, свобода. «Не бойся», – сказала птица. Чего же бояться, когда над тобой такое. Прекрасное, как рассвет. Замирая от счастья, он кинулся вперёд, мечтая получше спрятаться, зарыться в сверкающие мягкие перья.

Непреклонная Клара уронила котелок с кашей, основательно забрызгав подол.

– Пёсья кровь, – некуртуазно выразился кавалер и повернулся к медикусу, – как вы это объясните?

Медикус пожал плечами.

– Может, вам и вправду удалось заполучить Пригорского Травника?

Травник вышел из тёмной комнаты с ребёнком, крепко прижавшимся к его груди. Слегка пошатнулся, но успел усесться в кстати подвернувшееся кресло.

– Итак, тёплую воду, мыло, одежду для его высочества и ужин.

Нагретую воду, деревянную лохань, а также ведро угля для камина господин кавалер по особым поручениям был вынужден принести собственноручно. Но сохранение государственной тайны выше гордости.

Под изумлённым взглядом медикуса и пристальным кавалера травник без воплей и криков искупал ребёнка, без ругани и рукоприкладства переодел в чистую ночную рубашку. Ловко закидал в послушно открывавшийся рот куриное суфле с королевского стола. Воздушное пирожное дитя запихнуло в рот совершенно самостоятельно, после чего самостоятельно воспользовалось ночным горшком.

Медикус наблюдал за этим в молчании, методично обдумывая, как бы вытянуть из талантливого мальчишки уникальный метод лечения. Жавшаяся к стенке Клара тайком крестилась и тихонько причитала, что не годится отдавать несчастного ребёнка колдуну. Мол, теперь уже ничто не поможет, потому что дитя сглажено по самые уши. И верно, дитя всё время цеплялось за травника, не желая отпускать его ни на минуту. Травник бледнел, всё чаще устало прикрывал глаза, но терпел. Так и улеглись в обнимку на узкую Кларину кровать.

Кавалер, брезгливо оттиравший руки от угольной пыли, даже умилился. В глубине души он был весьма сентиментален, хотя, как истинный воин, никогда этого не показывал. Но сейчас опасное дитя трогательно дремало под боком у сонного травника, пристроив кудлатую голову ему под мышку. Прямо как в сказке о двух братьях. До слёз умилительно. К тому же поход за живой водой и прочие политические катастрофы счастливо откладывались.

– Идёмте, – прошептал медикус.

– Идёмте, – буркнул кавалер, опасаясь, что нижестоящие догадаются о его тонких чувствах. Брезгливо швырнул платок в огонь, – завтра пусть сам уголь таскает.

– Вряд ли он будет на это способен, – елейно протянул медикус, – вынужден заметить, что жестокое обращение, особенно некоторые удары по голове, приводят к весьма тяжёлым последствиям.

Наконец все ушли. Отшаркали, отстучали шаги по ступенькам. Грохнула дверь. Лязгнул задвигаемый засов. Щёлкнули каблуки часовых.

Комната медленно наполнялась осенними сумерками, отчего огонь в камине казался всё ярче и ярче. Травник шевельнулся, открыл глаза, очень осторожно высвободился из объятий ребёнка, переложил его голову на подушку. Сполз с кровати. Стоя на коленях, уютно накрыл дитя Клариным пуховым одеялом.

Тощий – смотреть страшно. То ли есть в постели ребёнок, то ли нет его.

– Ну что мне с тобой делать, птенчик? Ведь я, правда, разум лечить не умею. Моё дело – грыжи да геморрои. Всю жизнь тебя, как нынче вечером, бессмысленной куклой водить? Мерзко это. Дар у тебя яркий, несомненный. А что толку? Никто никогда не увидит твоих красок. Замучат они тебя. И меня здесь замучат. Надо нас как-то спасать. Может, на этот раз получится.

Травник тяжело поднялся и принялся спасаться. Снова.

Добрёл до окна. Так и есть. Не показалось. На фоне серого неба в глубине окна-бойницы чётко просматривались квадраты решётки. Кое-как дотащился до двери. Не заперто. Стараясь не шуметь, принялся карабкаться по крутым ступеням. Два раза останавливался отдыхать, один раз споткнулся, едва не поцеловавшись с очередной ступенькой, но всё-таки добрался до входа в башню. Осторожно убедился, что эта дверь заперта, покрепче опёрся о шершавую холодную стену и двинулся дальше, в верхние покои.

Двери нет, выдрали вместе с петлями. Должно быть, пошла на дрова. Пол в ошмётках старой штукатурки. Неприятно скрипят под ногами осколки толстого стекла. Одно высокое окно в бойнице-оконнице смотрит на сумеречный город, два пошире – в темноту дворцового сада. Подходящие окна. Однако вот беда: стёкла повыбили, а решётки остались. Плохо дело.

Выход на стену. Замурован давно и надёжно. Совсем плохо. Дальше наверх ведёт, вьётся вокруг столба посреди комнаты, теряется в сумраке под потолком-куполом винтовая лестница. Хорошо, что чугунная. Деревянную наверняка бы тоже на дрова изрубили. Высоко. А что там наверху – неизвестно. Травник сел на нижнюю ступеньку, прислонил больную голову к холодной чугунной розе на перилах и попытался договориться со своим телом. Тело его, в общем, привыкло к тому, что с ним обращаются довольно небрежно. Кормят редко и чем попало, без конца гоняют в разные опасные места и всё время не дают выспаться. Но сейчас оно, наконец, взбунтовалось. «Ты чё, совсем того? – спросило оно. – Я туда не полезу». – «Ну, потерпи ещё чуть-чуть. Сейчас выберемся». – «Ага, – уныло возразило тело, – в последний раз, когда ты это обещал, тебя в колодки забили. А в предпоследний…» – «Ладно-ладно. Не выберемся – вообще сдохнешь», – пригрозил травник. Умирать не хотелось. Дел незаконченных множество, да и вообще… Получается, что эти его одолели. Нет, пока ещё нет, но сил выпили изрядно. Одному не справиться, нужна помощь. Но, чтобы её получить, надо сначала выбраться. Так что пришлось встать, цепляясь за чугунные розочки, и снова тащить себя наверх по ступеням. От кружения вокруг шеста становилось тошно, но он терпел. Только раз, перегнувшись, повис на перилах, стараясь не расстаться с недавним ужином. К счастью, люк в потолке был не чугунный, а деревянный и открылся легко.

Оказалось, что вечер ещё только начался. Наверху было совсем светло. Решётки на окнах тоже уцелели. Но свет и ветер беспрепятственно проникали сквозь громадную дыру в стене. Чугунное ядро, лет пять назад залетевшее с Замкового холма, валялось тут же. Сверху беспомощно торчали обломки стропил. Травник подтянулся, животом навалился на замусоренный пол и выполз из люка. Полежал немного, глядя на открытое небо. Помогло. Удалось встать. Двадцать шагов до пролома одолел на дрожащих ногах, не отрывая взгляда от пятна света. Извиваясь как червяк, цепляясь за осыпающиеся обломки камня, вылез, выполз, выцарапался наверх и, наконец, утвердился снаружи.

Ветер. Вольный воздух. Запах дыма и облаков.

Дворец громоздился сзади тёмной кучей гнилья, кишащей червями и крысами. Тяжко дышал густой человеческой злобой. Жить здесь невозможно. Умирать страшно.

Лучше не оглядываться. Вон, внизу, под ногами весь город. Тёмный, вечерний, медленно тонущий в осенней ночи. Лишь кое-где дрожат тусклые красные огонёчки, фонари перед кабаками или редкие масляные лампы в домах богатых горожан. Чернеет пустой и мрачный Замковый холм. Пылают далёкие факелы на стенах, стойко противятся восточному ветру.

Дай мне силы, ветер. Дай силы вернуться домой.

Спали облезлые городские голуби. Спал ястреб на колокольне. Но стражникам у южного входа почудился короткий ястребиный крик и хлопанье голубиных крыльев. Потом с гулким грохотом с южной башни обрушился кусок кладки, но это никого не удивило. В заброшенной части дворца что-нибудь постоянно рушилось.

Облачный воздух стекал с крыльев языками серебряного огня. Белое, утреннее сияние не резало глаз, не причиняло боли, но легко побеждало любую тьму. Раньше краски никогда не сверкали так ярко. Крылья несли его сквозь сырую мглу. Он был прекрасной птицей. Или птица несла его на руках? Разве у птиц бывают руки? Внезапно что-то изменилось. В высоте над крыльями выгнулся чёрный купол, вспыхнули тысячи холодных острых огней.

– Что это?

– Звёзды, – сказала птица.

– Звёз-ды. Это как рассвет?

– Это звёзды. Будет рассвет, и они погаснут.

– Это сон или по правде?

– Сон, конечно. Только спи тихо. Смотри сон и не мешай. А то нам на север надо, а меня, дурака, что-то на запад сносит.

Птица неподвижно висела между звёздами и серой пеленой. Птице приходилось нелегко. Ледяной ветер задувал сбоку. Ерошил перья, сбивал с пути. Раненая птица слабела, мёрзла, сквозь боль и отчаяние всматривалась вперёд в надежде увидеть горы. Крылья по-прежнему двигались широко, размерено, сильно, но боль сверлила голову всё сильнее, а горы всё не показывались, и кормчие звёзды дрожали, двоились, плясали в глазах. Вот одна, вспыхнув червонным золотом, приблизилась, становясь всё ярче, и вдруг оказалось, что навстречу несётся другая птица.

Как быстро. А мы? Мы тоже несёмся! Страшно? Нет. Не очень.

Золотисто-алые крылья качнулись, накренились, раскинувшись, ушли вниз.

– Ну, наконец-то, – прошептала птица. – Где ж вы раньше-то были? – И, внезапно ослабев, рухнула в облачную муть.

Вот теперь стало страшно. Страшно в мире без крыльев. Никакой опоры, никакой защиты. Только холод и падение в темноте.

Взметнулся ветер. В облака ворвалась третья птица, подхватила, накрыла чёрными крыльями, шелестящей сверкающей звёздной тьмой.

Кругом был туман. В тумане громоздилось что-то непонятное. Обступало со всех сторон, нависало сверху, темнело далеко внизу. Чужие птицы были встревожены и сердиты. Тревожились за его птицу и сердились, что она пропала неизвестно куда. Тянулись к ней крыльями и сердцем. Плохо им было без белой птицы, тоскливо и тошно, и оттого они злились ещё больше. Кричали непонятное резкими голосами.

– Я ж ещё и виноват, – обиделась его птица. – Чего так долго-то? Я-то думал, чуть что, вы меня сразу спасать кинетесь. Так и не дождался, пришлось самому.

– Что значит долго? Мы ж думали, у тебя там поветрие разыгралось. Нету тебя – значит, занят очень.

– Прости, брат. Мы должны были понять.

– Лешак твой ручной первым догадался. Лесом без княжеского позволения пробрался в Заозерье, а потом вломился ко мне, на своём бешеном звере да прямо в ратушу. Двери вышиб. Конь кучу навалил прямо посреди приёмного зала. «Ах! Ох! Украли! Убили! Сбылось проклятие!» Ну, тут и началось. Все орут. Никто ничего не понимает. Кто украл, отчего, почему – неизвестно. Народ с дрекольем сбежался. Влад с Фомой из Трубежа примчались с отборным отрядом. Сгоряча чуть войну князю Заозерскому не объявили. Эти, из Хляби, дурачьё деревенское, ничего объяснить не могут. Только воют и в ногах валяются. Неделю уж небо чешем над Заозерьем и Северным Полибавьем, а тебя как будто и вовсе нет. Лешак твой на столичной дороге, должно быть, уже все кабаки разнёс.

– Ты потерял сознание? Сильно били?

– Много их было. Но если б мне в самом начале по башке не врезали…

– Знаем, знаем. Ты бы им всем навалял. Тебе говорили – не ходи без охраны? Говорили или нет?

– Отвяжись, умник.

– Ты же совсем болен. Позволь, я помогу.

– Ох, помоги. В небе ещё ничего, а на земле прямо наизнанку выворачивает.

– Во-от! Вся твоя беда в том, что другим помогаешь, а как самому себе помочь – так «не могу, не умею». С двух концов свечку жжёшь. А они тебе за это по башке. Да ещё мало дали. Совсем ума не вложили. Так дураком и помрёшь.

Пока золотая птица ворчала и сердилась, пугала туман палящими искрами, чёрная развела и сомкнула крылья, снова укрыла прохладной звёздной пылью, целительным тёмным покоем.

– Легче?

– Угу. А ты молодец. Умеешь. Силён. А вот я ослабел что-то.

– Видать, нашлась и на тебя управа. Допрыгался, птенчик. Живёшь под проклятием, так хоть не выделывайся.

– Отстань. Не верю я ни в какие проклятия.

– До дома сам доберёшься? Мы могли бы нести тебя.

– Вот ещё. Я эту орясину на себе не потащу.

Он понял. Не всё, но главное понял. И это главное было ужасно. Сейчас его птица улетит. Улетит навсегда. К своим. Он заметался, отбросив одеяло, застонал, пытаясь крикнуть.

– Тихо! – строго сказала птица, будто пребывала не где-то в тумане за тридевять земель, а прямо здесь, в комнате, – никуда я не денусь. Спи.

И всё закончилось. Он спал, спал так крепко, что даже красок во сне не видел.

Глава 4

– Неужели этот бал так необходим?

– Да, Ваше Величество, – подобострастно, но твёрдо ответствовал церемониймейстер.

Величество подняло на него мутные очи, слегка покрасневшие после целого утра неустанных трудов на благо государства. Потёрло горбинку фамильного тонкого носа.

– Но это значит – две ночи без сна. Рождественскую службу я должен выстоять?

– Должны, Ваше Величество, дабы подать пример своим новым подданным, кои за время смуты слегка одичали. Но, осмелюсь заметить, святочный бал также необходим, как знак новой, мирной жизни.

Его величество изволило поморщиться.

– Если придворные не заняты развлечениями, они занимаются заговорами, – тихо заметил кавалер Карлус, разбиравший бумаги за угловым столом.

Его величество вздохнуло, слабым мановением руки отпуская надоеду-церемониймейстера.

– М-да, оглянуться не успели, вот и Рождество.

– Через неделю, Ваше Величество.

– Знаешь, Карлус, положа руку на сердце, сидели бы мы лучше у себя в Лехтенберге. Нарядили бы в зале большую ёлку. Утром, не торопясь, заложили бы сани и в церковь. Вечером праздник, потом фейерверк. Приказали бы напечь яблочных кухенов. Все Святки пахло бы яблоками, ванилью и лимоном.

– Да, быть бароном Лехтенбергским иногда приятней, чем быть королём, но и ваше теперешнее положение имеет свои преимущества.

– Назови мне хоть одно.

Карлус ничего не ответил, зная, что ответа от него и не требуется.

Король, отвернувшись к окну, глядел на косо летящий снег.

Серый снег, серое небо, серый свет в серой унылой комнате. Серая унылая страна.

– Что ещё у нас сегодня?

– Кажется, всё, – сообщил Карлус, дипломатично решив не мучить утомлённое величество очередным делом о казнокрадстве и многочисленными просьбами от вновь поставленных наместников о деньгах на восстановление разрушенных крепостных стен, дорог и прочего.

– Вот и славно.

Король откинулся в кресле, запрокинув к потолку сухое бледное лицо, с силой провёл рукой по лбу с высокими залысинами.

– Солидный мужчина, уже сорок с хвостиком, а мигрени как у барышни на выданье. Прикажи там, чтобы прислали медикуса. Отчего у меня в Лехтенберге никаких мигреней не было?

– Холодный климат сказывается, – предположил Карлус.

Явился медикус, принёс травяной настой. Освободив его величество от камзола, весьма умело произвёл лёгкий массаж шеи, но уходить не спешил.

– Пользуясь случаем, – мягко начал он, – осмелюсь просить вас посетить покои… эх-м… его высочества.

Король прикрыл глаза.

– Помнится, вы обещали без крайней необходимости не беседовать со мной об этом предмете.

– Совершенно справедливо! – резко вставил Карлус. Предмет для беседы, и верно, был нежелательный. Того и гляди снова пошлют за живой водицей.

Но медикус не унялся.

– И всё же, ваше величество, я вынужден настаивать. Осмелюсь утверждать, ваш долг как отца и как государя состоит в том, чтобы…

Нет. Лекари всё-таки народ особый. Бесстрашный и наглый.

Однако его величество, будучи сегодня в сентиментальном настроении, гневаться не стал.

Даже возражать не стал, должно быть, от усталости.

– Хорошо. Идёмте.

– Прямо сейчас? – дрогнувшим голосом переспросил кавалер. Висячью башню он не посещал уже очень давно. Лишь распорядился о выдаче некоторой суммы на обустройство. Но было ясно, что ничего хорошего они там не увидят. А зима нынче выдалась лютая.

– Неприятные обязанности следует выполнять, не откладывая, – поделился его величество мудростью, внушённой строгим гувернёром в далёком детстве.

С этим кавалер спорить не мог. Гувернёр у них был общий, и вечные мудрости – тоже.

Медикус следовал впереди, как бы указывая дорогу. Кавалер, терзаемый самыми скверными предчувствиями, как положено, держался сзади.

Ход в Висячью башню за прошедшие месяцы не стал уютней и чище. Лишь окна забрали ставнями, чтобы не залетал снег. Часовые у низкой двери привычно взяли на караул. Из-под двери ручейком струились странные, совсем неуместные в этих заброшенных покоях звуки.

– Кто это играет? – выразил удивление его величество.

– О… – слегка замялся медикус, – это мой юный коллега из Пригорья.

– Доставлен три месяца назад по вашему желанию, – сдержано напомнил кавалер.

– Мы полагаем, что музыка благотворно действует на нашего пациента.

– М-да, – обронил его величество, намереваясь спуститься вниз по лестнице.

– Нет-нет, прошу вас сюда, наверх. Мы с коллегой сочли, что там будет удобнее.

Струны пели, потревоженные уверенной, но небрежной рукой. Кто-то играл лениво, о своём и для себя.

– Лютня в хороших руках – весьма приятный инструмент, – обронил его величество, неохотно всходя по ступеням и заранее морщась от дурного запаха.

Но запаха, к полному изумлению кавалера, не было. Пахло мятой, можжевеловой смолкой и чуть-чуть скипидаром.

В маленькой прихожей, отделённой от комнаты суконной занавеской, чтобы поменьше дуло, медикус почтительным жестом остановил высокого гостя, тихонько отодвинул плотную ткань.

– Взгляните, Ваше Величество.

Король явно не желал видеть чудовищного уродца. Никаких отцовских чувств он не испытывал. Разве что вначале, когда казалось, что этот ребёнок не чудовище, а чудо, единственный продолжатель рода. Долгожданный наследник.

Но всё же оторвал взгляд от истёртого ковра. В щель хорошо была видна узкая детская спина, обтянутая пушистой безрукавкой из белой овечьей шерсти. Блестели гладкие чёрные волосы, собранные в деловито вздрагивающий хвостик. Оттопыренный локоть ходил туда-сюда, то и дело выскальзывая из-под засученного рукава рубашки. Дитя определённо занималось какой-то серьёзной работой. Школьная конторка, позаимствованная в Академии, была высоковата, так что ребёнок стоял на коленках на трёхногом табурете. Верх конторки и круглый столик рядом были заставлены какими-то пёстрыми горшочками.

Король резко отпрянул от щели и обернулся к своим спутникам.

– Я хотел бы верить, – всё возвышая голос, начал он, – что вы подменили ребёнка не только в ожидании награды за исцеление, но и заботясь о государственных интересах.

Медикус поперхнулся. Кавалер опустил глаза. Он знал, все последствия подмены, кто бы её ни совершил, придётся расхлёбывать ему.

– Но сейчас я желаю знать только одно! Где мой сын?!

Последнее прозвучало слишком громко. Мальчик у стола испуганно обернулся, отчаянно взвизгнул и, скатившись с табуретки, исчез из виду. Кавалер хорошо помнил этот первый визг чудовища, за которым обычно следовали жуткие вопли. Однако ничего не случилось, лишь музыка оборвалась. Струны жалобно звякнули.

– Тихо, тихо, Лель, – произнёс мягкий мужской голос. – Это всего лишь гости.

– Не хочу гости! – вскрикнул мальчишка.

– Не хочешь – прогоним, но сразу прогонять как-то некуртуазно. Ты же принц. Принц должен быть всегда вежлив.

– Я принц, – пискнул мальчишка, – я должен. Здравствуйте. Как поживаете. До свидания. Теперь они уйдут?

– Боже мой, – охнул его величество и шагнул в комнату. Кавалер двинулся за ним. В окнах по-прежнему стыло серое небо, по-прежнему летел снег, стёкла залепило до половины, но свет в комнате был по-летнему тёплым. Внутри повисшей над заснеженным городом башни плясали лёгкие золотые пылинки. Кавалеру даже померещились солнечные пятна на полу и скромно стоящем под окном обшарпанном кресле. Но он быстро опомнился. Забавно. Похоже, весь этот блеск – от разбросанных по плечам, длиннющих, как у девки, волос строптивого травника. Травник стоял у окна, очень высокий, прямой как свеча, одной рукой ещё сжимал гриф лютни, другой обнимал мальчишку, который вцепился в него руками и ногами, обхватил за пояс, спрятал голову в широких складках белой рубахи. Лишь на миг наружу высунулась измазанная красками черноглазая мордочка.

– Боже мой, – повторил король. Видно, признал фамильные черты баронов Лехтенбергских: нос с горбинкой и густые соболиные брови.

– Позвольте представить, ваше величество, – прошелестел сзади придворный медикус, – мой юный коллега, Ивар Ясень.

– Ага, – оживился травник, – так это вы отец Леля? Что ж вы раньше не приходили?

Кавалер стиснул зубы. Обращаться первым к королю категорически не дозволялось. Но, видно, правила этикета не для дикарей из северных лесов.

– Так он… – выдохнул его величество, – он здоров?

– Именно о его здоровье я хотел бы побеседовать. Лучше наедине. Нехорошо, знаете ли. При живом отце мальчик растёт сиротой.

– Ты говоришь с королём, – Карлус снова попытался поставить наглеца на место.

– А я думал, с отцом этого ребёнка, – отрезал травник.

– Ты забываешься!

– Ну уж нет. Встречу с тобой век не забуду. И тебе припомню. При случае.

Его величество к перепалке не прислушивался. Потрясённый, он нагнулся и поднял с полу затрёпанный букварь.

– Мальчик… э… читает?

– Пока нет, – усмехнулся травник, – «глаголь», «добро», «есть» мы с ним уже постигли, но до ижицы ещё не добрались.

– Не добрались… – Его величество медленно приблизился к конторке.

– Это моё! – строптиво донеслось из-за спины травника. – Мои краски!

– Никто не посмеет отнять у тебя краски, – успокоил травник, осторожно извлёк мальчишку из складок рубахи, поставил перед собой, положил руки на тощие плечи, не то пытаясь удержать на месте, не то защищая от всего на свете.

Король, являя подданным полную растерянность, что случалось с ним крайне редко, разглядывал конторку, горшочки с красками, ещё влажные кисти, дощечки для рисования. Даже вытащил одну, чтобы рассмотреть поближе.

На дощечке бушевали волны, безжалостно накатывались на плоский песчаный берег. Над волнами полыхало киноварью и охрой рассветное небо. Нарисовано было крупными, не всегда верными мазками, но море было как настоящее, а пылающие облака просто жгли руки.

– Кто это сделал?

– Не я, – вновь усмехнулся травник, – я рисую как конь копытом. Или как рак клешнёй.

– Ты хочешь сказать, что это…

Странный гость глядел в упор, чего птенчик терпеть не мог, и говорил слишком громко. Но птенчик почти не боялся. Во-первых, птица была с ним. А во-вторых, она давным-давно объяснила, что крики ничему не помогут, и научила СЛОВАМ. Нужно подобрать правильные СЛОВА, и тогда все отстанут. Вначале он хитрил, норовил просто повторять всё, что ему говорили. Но птица растолковала, что это тоже не поможет. Птенчик постарался и научился передвигать СЛОВА как тяжёлые щиты.

Своё СЛОВО для каждой беды, для каждой угрозы. Птица не обманула. Это помогало гораздо лучше крика.

– Это ты рисовал?

– Это я рисовал. Мои краски.

– Но что это такое, дитя моё? – король слегка успокоился, кое-что сообразил и попытался уличить травника во лжи.

– Море. Рассвет.

– Где же ты видел море? Признайся, тебе кто-то помогал?

– Нет, – упёрся птенчик, – я сам. Мои краски. Я видел… – задумался было, но помогла птица, подала нужный щит. – Я видел во сне.

– А это…

– Горы. Рассвет.

Рассвет горел над тёмными горами как боевое знамя, как безумный костёр, как грозное знамение.

– Это тоже во сне?

– Да.

У него бывали разные сны. Простые, с переливами красок, как прежде, и новые, живые, в которых он летал с птицей. В живых снах всё было как настоящее. Ветер оставался холодным. Вода мокрой. Песок прилипал к ногам, брызги летели в лицо, и краски вставали над морем, живые, яркие, куда красивей, чем в простых снах. Птица говорила, что во сне бывает всё, что угодно. И он верил. Ну а хитро кручёную штуку под названием «ракушка», однажды прихваченную из живого сна, он никому показывать не станет, чтоб не отняли. Птица сказала, что брать из живых снов ничего нельзя.

– Рассвет, – бормотал его величество, – море, «земля», «люди», «глаголь», «добро», «есть».

– Да не расстраивайтесь вы так, – посоветовал травник, – у вас в семье растёт великий художник.

– У меня в семье наследник остравского престола, – с безумным видом прошептал король.

Кавалер его хорошо понимал. Прийти и застать вместо вопящего уродца обычного ребёнка, способного, по крайней мере, разумно отвечать на вопросы, – это не шутка. Любой придёт в ажитацию.

– Азбука, – как в лихорадке бормотал король. – Так. Та-ак. Необходимы достойные учителя. Начатки счисления. Юриспруденция. Государственное устройство, стратегия и тактика, искусство фортификации, этикет, парадные танцы, это непременно, и ещё…

– Нет, – сказал травник.

– Его величеству не возражают! – вскинулся кавалер.

– Вы слишком торопитесь, – продолжал травник, упорно не обращая на него никакого внимания.

– Я не тороплюсь, – резко возразил его величество, – я и так опоздал на годы. Столько времени потеряно даром.

– Лель, – мягко сказал травник, – ты обещал розы для супруги господина медикуса. Нарисуешь? А господин медикус посмотрит.

Рисовать Лель никогда не отказывался. Да и против господина медикуса ничего не имел. Тот был тихий. Безвредный. Краски не отбирал и вообще ни во что не вмешивался.

– Повторяю, – вполголоса произнёс травник, бесцеремонным кивком пригласив его величество в глубину комнаты, за ширмы, – вы слишком торопитесь.

За ширмами оказалось два окна, за которыми угадывался заснеженный дворцовый сад, две скромно убранные постели, ещё один старенький ковёр на полу. В углу уютно трещала по-северному сложенная печка с лежанкой.

– Хм… – с неудовольствием протянул король, – отчего здесь всё такое… э… убогое?

– В пределах отпущенных денежных сумм, – пробормотал кавалер.

– Просто он не верил, что у нас получится, – усмехнулся травник, – да, признаться, я и сам не верил. Известные целительские труды трактуют эту хворь как неизлечимую. Вот и господин медикус подтвердит.

Парень легко подтянулся, устроился в оконной нише. Обнял колено. Свесил длинную ногу, обутую в мягкий валяный сапог. Кавалер стиснул зубы. Сидеть в присутствии его величества не полагалось. А этот ещё и ногой качает.

Его величество, оставшийся равнодушным к вопиющему нарушению этикета, от избытка чувств прошёлся туда-сюда. Остановился, глядя на травника снизу вверх.

– Как ты это сделал? Ведь это сделал ты. Королевский медикус тут ни при чём.

– Сам не знаю. Считайте, чудо. Или колдовство, как вам больше нравится.

– Так ты действительно Пригорский Травник?

– Я травник. Из Пригорья.

– Я удвою тебе жалованье.

– Вряд ли это ляжет на казну тяжким бременем.

– Не понимаю.

– Правда? – Травник поднял руки, рукава скользнули вниз, открылись глубокие шрамы на запястьях. – Я тут на положении пленника. Или раба. А рабам жалованье не платят.

– Карлус? – поднял брови король.

– Этот человек является опасным мятежником, – брезгливо проговорил Карлус, – произносившим возмутительные речи в присутствии подданных вашего величества.

– Плохой у вас слуга, – сочувственно заметил травник, – это ж надо додуматься – взять и доверить опасному мятежнику жизнь и здоровье наследника престола.

– Карлус! – державно рявкнул его величество. – Я неоднократно предупреждал. Не всё решается грубой силой.

Карлус привычно принял вид смиренный и расстроенный. Хорошо. Раз его величество желает, о мятежных речах пока забудем. А потом можно и вспомнить. Когда понадобится.

– Приношу свои извинения, – коротко поклонился он. Главное, не забыть записать всё дословно и непременно собрать подписи свидетелей.

– Итак, это недоразумение улажено, – не без приятности улыбнулся его величество, – теперь поговорим о здоровье наследника.

– Не стану вас обманывать. – Травник ногой качать перестал, поднял на короля строгие синие глаза. – Я сделаю что смогу. Возможно, мальчику станет лучше, но полного исцеления не будет. Вам придётся смириться с тем, что он всегда будет немного странным и, к сожалению, вряд ли сможет управлять страной.

– Что ты знаешь об управлении страной? – не выдержал Карлус.

– К счастью, ничего. Но я много знаю о больных детях.

– То есть он безнадёжный безумец? – обречённо вздохнул король.

– Конечно, нет. Хотя, если подумать… Все художники немного не в себе.

– Море… Горы… Он не мог этого видеть. Чистое безумие.

– Ничего подобного. Просто очень живое воображение. Именно поэтому я хотел поговорить с вами. Мальчику нужен учитель живописи. Тихий, спокойный, нечестолюбивый и, конечно, талантливый. Бездарного Лель не примет.

– Можно поискать живописца в Академии, – предложил Карлус, не упустив случая доказать свою незаменимость.

– И по другим предметам следует пригласить из Академии, – заметил его величество, к которому отчасти вернулась способность рассуждать разумно. – Это хорошая мысль.

– Плохая, – невежливо оборвал его травник. – О толпах учителей пока говорить рано. Об участии в парадных приёмах – тоже. Ещё одна неудачная мысль, ваше величество. Так можно всё погубить. Мальчик боится людей.

– С этим надо что-то делать, – пробормотал король, не заметив, что вслух ни словом не обмолвился о парадных приёмах, – необходимо показать его местному дворянству. Святочный бал подходит как нельзя лучше.

– Ну, – протянул травник, – если вы хотите, чтобы он впал в прежнее состояние… Сейчас его нельзя тревожить.

– Можно якобы случайно показать его слугам, – заметил хитроумный Карлус, – слухи разойдутся мгновенно, и со всеми разговорами о чудовище и уроде будет покончено.

– М-да, – кивнул король, – но в дальнейшем…

– Я надеюсь это исправить. Пришло время дать ему товарищей. Два-три ребёнка его возраста. Впрочем, возраст не так уж важен.

Карлус встрепенулся. Это была настоящая золотая жила. Должность товарища для игр наследника престола… Любящие родители на всё пойдут, чтобы заполучить её для своего дорогого чада. Вот он был всего лишь товарищем юного барона Лехтенбергского, а теперь – доверенное лицо короля.

– Немедленно начну составлять список подходящих кандидатур.

Но злонравный травник и тут умудрился всё испортить.

– С каждым ребёнком я должен поговорить сам. И выбирать детей буду тоже я.

– Как ты можешь судить… – вскинулся было кавалер.

– А кто может? – с усмешкой парировал травник. – Ты-то, помнится, ещё недавно даже входить к нему боялся.

– Ваше величество, – стиснув зубы, кавалер в который раз пропустил мимо ушей упорное и подлое тыканье, – этот вопрос слишком важен, чтобы…

– Сколько можно твердить одно и то же? – монотонно и отчётливо, будто обращаясь к самым тупым ученикам, сказал травник. – Не будете меня слушаться – получите обратно своё чудовище. Но только уже навсегда.

– Это угроза? – осведомился его величество.

– Это печальная правда. Притащили меня сюда силой, но лечить вашего сына я согласился добровольно. Я сделал мало? Лечил неверно?

– Нет, – неохотно признал его величество.

– Я просил высочайшего покровительства, денег, придворную должность?

«Это-то и подозрительно», – подумал Карлус. На лице его величества тоже отразилось некоторое сомнение.

– Я просто прошу мне не мешать. Да ещё, коль скоро я больше не заключённый, хотелось бы свободно выходить в город.

– Зачем? – сейчас же спросил Карлус.

– Ну как же. Кто-то мне городских девок обещал и сапоги с отворотами. А оказалось – сплошной обман.

– Карлус, распорядись. С этого дня господин Ивар Ясень назначается личным медикусом его высочества с правом немедленного доступа ко мне в любое время. Достойное жалованье, равное жалованью королевского медикуса, будет выплачиваться регулярно, а за просроченные три месяца сполна выдать сегодня же. Что касается вознаграждения после полного выздоровления…

– Насчёт вознаграждения не утруждайтесь. Я бродячий травник. Привык работать за стол и ночлег. Но, если мальчик поправится настолько, что сможет уживаться с людьми без моей помощи, прошу расплатиться со мной иным образом.

– Весьма любопытно. Это как?

– Ну, вы ж чуда хотели, Пригорского Травника искали. Значит, и плата будет как в сказке.

– Отдай то, чего дома не знаешь? – съязвил король. Кроме гувернёра у него была хорошая деревенская нянька.

– Нет, это мне не подходит, – улыбнулся травник, – такие просьбы, помнится, всегда плохо кончаются для просящего. Мои условия скромнее. За то, что я вылечу вашего сына, вы будете должны мне одно желание.

– Только одно? Отчего же не три?

– А мне не надо три. Не бойтесь. Отречения от престола не потребую. Полцарства и дочь-принцессу в жёны – тоже. При дворе не знаю никого и, стало быть, поддерживать никого не собираюсь. А вот эта мысль про маленький народ холмов и детей-подменышей – вообще глупость какая-то.

Карлус в изумлении уставился на короля. Король покраснел так, что даже начинающаяся лысина налилась кровью.

Карлус знал его величество как человека весьма стойкого. Но тут любой испугается. Король шагнул назад, едва не повалил ширму, вскинул руку, чтоб хоть так защитить свой смятенный разум.

– Кто ты такой?

– Травник вашего сына.

Карлус потянул из ножен любимый кинжал. И тут же выругался. Пальцы сомкнулись на рукоятке, руку свело судорогой. Ни туда, ни сюда.

Травник наблюдал за его попытками с интересом.

– Я же предупреждал вот этого вашего пса. Нельзя с северной нечистью связываться. Но если уж связались – пеняйте на себя.

– Какое желание? – спросил король. Всё-таки храбрости ему было не занимать.

– Оно ещё не созрело. Когда созреет – скажу. Неужели здоровье вашего сына и благополучие государства не стоят кое-каких уступок?

– Стоят, – твёрдо сказал король. Помедлил и добавил: – Расписку кровью писать будем?

– Кровью? Да нет, зачем же. Поверю вам на слово.

– А если мы так и не придём к соглашению?

– То будет как в Хаммельне. Вы слыхали о Хаммельне, ваше величество?

Из дверей Висячьей башни его величество вылетел как пробка из бутылки и, набирая скорость, устремился в кабинет. Не тот, парадный, для приёма официальных лиц, а малый, примыкавший к спальне, сверху донизу отделанный тёплым светлым деревом. Там он расстегнул ворот камзола и молча уселся в любимое кресло. Кавалер стукнул дверцей потайного шкафчика, достал заветную, вывезенную из фряжских земель бутылку, две серебряные рюмочки. Молча разлил крепчайшую виноградную водку. Его величество выпил залпом, как лекарство. Кавалер только пригубил, хотя хотелось не просто выпить, а напиться по-плебейски, до полной потери соображения.

Помолчали. Поглядели друг на друга поверх блестящих рюмок.

– Ну, что думаешь?

– Не знаю, что и думать.

– Может, он фокусник? Шпильман?

– Не хотел бы расстраивать ваше величество, но фокусы уж больно убедительные. У меня из отряда в тридцать человек, пока мы его везли, осталось пятеро. Я не докладывал вам, потому что, честно скажу, боялся, не поверите. Спокойно мы себя чувствовали, только когда он был без сознания. Хотите – верьте, хотите – нет, кони бесились, руки-ноги у людей отнимались.

– А что, добровольно он ехать не хотел?

– Нет. Всю дорогу силой волокли. Но, кажется, наши старания не пропали даром.

– О да. К Рождеству получишь награду. Теперь и речи быть не может о шаткости династии. Немалое облегчение, правда? – Король вытянул ноги, с удовольствием потянулся. Не спеша налил себе второй стаканчик.

– У вас прекрасный сын, ваше величество.

– К этой мысли ещё надо привыкнуть. В общем, не мешай этому травнику, кто бы он ни был. Пусть делает, что хочет. Хуже наверняка не будет. Возможно, он сделает больше, чем обещает. Жалованье выплачивать, как положено. Покои в порядок привести. Наследник престола не должен жить как нищий. В город пусть ходит, но и люди твои пусть тоже за ним походят. Глаз не спускать. С кем встречается, с кем говорит, о чём говорит. Кстати, что за возмутительные речи?

– Сказать по чести, обычное присловье там, на севере. Мол, зачем нам король, двадцать лет без короля жили и теперь обойдёмся. Это пока мы его не связали. Ну а после того, как связали, крайне неодобрительно отзывался о солдатах его величества и обо мне лично, а также допускал грубые, совершенно нецензурные оскорбления царствующего дома.

– Вот как?

– Да-с. При свидетелях. Начать дело об оскорблении величества? Ещё можно в колдовстве обвинить. Или в воровстве. Две-три похищенные безделушки, найденные в его комнате, – вполне достаточно.

– А он умнее тебя. Политический заговорщик, колдун и вор не может быть воспитателем наследника престола. Другого достойного воспитателя у нас пока нет, так что придётся смириться с… э… странностями этого.

– А это желание? Вы же знаете, что случилось в Хаммельне.

– Все знают. Но это всего лишь легенда. Впрочем, там видно будет. Может быть, он и не захочет ничего особенного.

– Хм… полцарства и принцессу в жёны…

– От этого он уже отказался. Кстати, о принцессе. Проследи, чтобы Алисия с ним не встречалась. – Подумал и добавил: – И Фредерика тоже. Ни в коем случае.

– Почему? – вырвалось у пребывавшего не в своей тарелке кавалера. Алисия была единственной дочерью его величества, а Фредерика – признанной фавориткой.

Король поглядел на него, будто сомневался в умственных способностях доверенного помощника.

– Ты его хорошо рассмотрел? Семейные драмы мне не нужны.

– А, – наконец догадался кавалер, – понял. Будет исполнено.

Глава 5

На службах Эжен обычно спал, хотя с открытыми глазами это требовало определённого умения. Или выдумывал задачи. Или просто глядел в потолок, искренне жалея товарищей по несчастью, которые мучились в хоре. Всю долгую службу они должны были стоять. Он же всё-таки сидел. Правда, скамейка была неудобной и жёсткой, а спину держать полагалось прямо. Народу на праздничную службу пришло столько, что в обычно холодном, продуваемом всеми ветрами храме было душно. Пришлось даже приоткрыть одно из окон на хорах. От духоты спать хотелось ещё сильнее. Свечи двоились, троились… Так, допустим, на каждом подсвечнике 40 свечей, в храме – 24 подсвечника. Сколько всего свечей будет гореть в храме, если каждую свечу посчитать за две?

Дисканты замолчали. Забубнили басы из хора. И вдруг Эжен вздрогнул. Незнакомый голос поднялся над хором, разорвал колышущуюся духоту, взлетел к тёмным сводам. Голос пел что положено. Всё, что Эжен слышал тысячу раз, но впервые догадался, что это, может, не просто слова. «Ведь это правда, – говорил с ним голос, – ты спишь, а это всё правда. Она есть над этими закопчёнными сводами, над городом, над зимой и снегом».

Когда Эжен очнулся, служба уже кончилась. Миряне повалили к выходу, воспитанники, позёвывая, потянулись к внутренней двери, ведущей в корпус Академии. Толкаться со всеми не хотелось. Лучше пока остаться на месте. В толпе непременно пнут. Или подножку подставят.

С хоров ссыпались несчастные дисканты. Сегодня они были какие-то тихие, не бузили и не пихались. Чинно сошли все прочие. Над тёмными капюшонами возвышалась непокрытая светлая голова. Чужой, из мирян. Во-от кто, значит, пел-то. Интересно, откуда он взялся? Надо же, провожают до выхода. С чего бы такая честь?

– Спасибо, что спел с нами, брат.

Это, конечно, брат Серафим, у него все братья, что свои, что чужие.

– Лучше бы ты и впрямь был нам братом. Мир не для таких, как ты.

А это сам брат Леонид, регент. Этот своего не упустит. Заполучить этого парня в хор мечтает.

– И верно, такой дар беречь надо.

Это Арсений. Вечно Леониду подпевает, что в хоре, что в жизни.

Светловолосый дылда ничего им не ответил, только в дверях обернулся и спросил:

– Когда мне прийти?

– Приём начнётся часу в шестом, – сообщил Леонид, – только ради праздника родителей в Академию пускаем. Отроки разыграют мистериум, затем хор пропоёт кантату моего сочинения на торжественный случай, а после пристойные игры и развлечения.

Представлять мистериум Эжена не звали. В хоре он не участвовал, потому что медведь на ухо наступил. Ему даже повезло. Удалось раздобыть скамеечку для ног и устроиться около печки. В Академии топили скудно. Считалось, что прохлада в спальне и классах остужает кровь и проясняет мысли. Но Эжен, рождённый на юге, холод переносил плохо и рад был хоть немного погреться. Уселся у печки, прижался к ней щекой и попытался представить что-нибудь приятное. Хотя приятного в его жизни осталось мало. До окончания Академии ещё 1730 дней. Сегодняшний не считается. Мать не придёт, ибо, как жена господина королевского церемониймейстера, обязана присутствовать на святочном балу. Откупилась. Прислала роскошную бонбоньерку, всю в лентах и бантиках. Над бантиками полчаса смеялась вся спальня, а конфеты отобрали старшие.

Старшие нынче были взбудоражены. Прошёл слух, что скоро в Академию заявится человек из дворца, будет выбирать товарища самому наследному принцу. Во дворец хотели все. Младшие мечтали об избавлении от уроков и сладостях, которые наследному принцу небось позволяют есть сколько влезет. Старшие изображали солидность и вполголоса рассуждали о том, что эта должность – штука важная. Станет его высочество королём, а с ним и друг детства возвысится. Самые умные советовали не беспокоиться. Мол, выбор давно уже сделан. Должно быть, это была правда. Такие должности просто так никому не раздают.

Эжен погладил горячий и гладкий печной бок. Во дворце небось хорошо, тепло и не дует. Век бы так сидеть.

На специально сколоченном для праздника возвышении хористы пели кантату. Разодетые матери и солидные отцы из тех, кому святочный бал во дворце был не по чину, сидели на составленных рядами стульях и умилялись. За стульями, ближе к выходу толпились любопытные: послушники, истопники, кухонная прислуга, брат Серафим и вчерашний белобрысый дылда. Пришёл всё-таки. Должно быть, никогда мистериума не видел.

Но тут печное счастье закончилось. Кантату допели, и наступил черёд пристойных развлечений. Развлечения эти Эжен ненавидел всей душой и тихо надеялся, что его не заметят, позволят остаться у печки.

Однако брат-наставник Лука быстренько заприметил отставшую от стада овцу, подхватил под локоток, поставил в общий круг. Он был не злой, только не понимал ничего. Эжен стоял в кругу и следил, как тряпичный мяч пролетает мимо. В играх его не замечали, будто и вовсе нет никакого Эжена. И вообще не замечали. Впрочем, добиться этого было не просто. Вначале внимание на него, нескладного новичка, плаксу с противным южным выговором, обращали. Ещё как обращали. Но драться Эжен не боялся. Трусить и поддаваться значило для него предать погибшего отца. За драку в Академии карцер полагался всем, и правым, и виноватым, братья-наставники особенно не разбирали. Так что на людях к Эжену теперь приставали редко.

К несчастью, добрый брат Лука не унялся. Поглядев на игру, подошёл, шепнул что-то наставительное Роману дер Эсти фюр Лехтенбергу, признанному заводиле, который, будучи сыном придворного шталмейстера, на этот вечер тоже остался без посещения родителей. Роман улыбнулся и тут же с вежливой улыбкой бросил мяч Эжену. Эжен поймал и перебросил кому-то ещё. Он знал, добром это не кончится. И точно. Не успел оглянуться, как получил мячом по уху. Поднял, снова перебросил, и почти сразу мяч угодил ему прямо в лицо. Был он лёгкий, тряпичный, но, если бросать со всего маху, ударчик получался сильный. Эжен, конечно, удержался бы на ногах, если бы кто-то из рядом стоящих тайком не врезал ему по голени. Он упал, неловко, на спину и больно ударился головой об угол скамейки.

– Я не виноват, брат Лука, – раздался над головой вежливый голосок Романа, – вы же знаете, Эжен всегда такой неуклюжий.

Эжен почувствовал, как по щеке течёт кровь, и почему-то стало темно.

– Эй, Эжен!

Ну почему, почему его нельзя оставить в покое? Лежалось тепло и мягко, и темнота была такой безопасной. Даже голова почти не болела.

– Эже-ен! Ведь тебя так зовут?

Глаза пришлось открыть. Над головой выгнулся белёный потолок какой-то кельи. Рядом с постелью на хлипкой табуреточке, как ворона на столбике, пристроился белобрысый дылда из хора. Глядел внимательно.

– Голова болит?

– Да, – соврал Эжен.

– Почему ты упал?

– Споткнулся.

– Понятно. И часто ты так спотыкаешься?

– Теперь не очень.

– Новенький, что ли?

– Да.

– Ну и как тебе в этих стенах? Нравится?

– Академия есть выдающееся учебное заведение с древними традициями, которые в полной неприкосновенности сохраняются её славными наставниками вот уже триста лет и которые её воспитанники обязаны соблюдать со всей строгостью.

– Ничего не забыл? – поинтересовался белобрысый, выслушавший всё это не моргнув глазом.

– Нет, – подумав, решил Эжен.

– А если не так скажешь, что будет?

– В карцер. В первый раз – на час. Потом на три. Потом – как брат-наставник решит.

– А пороть не будут?

– Нет. У нас не полагается.

– У нас тоже не полагалось. Но, бывало, пороли…

– А ты сам-то кто? – внимательно оглядев собеседника, Эжен решил, что обращения на вы он не заслуживает. Одет так себе, волосы перевязаны простой верёвочкой, на вид худой, бледный и, похоже, голодный.

– Да вот, попросили с тобой посидеть, – отозвался незнакомец. – Все остальные заняты.

– Нет, не сейчас, а вообще. Певчий? В хор наняться хочешь?

– А что, думаешь, возьмут?

– Не-а. У нас чужих не берут. Только если тут жить. Но я бы добровольно сюда жить не пошёл.

– Что, очень плохо? – спросил белобрысый. Спросил как-то так, что Эжен сразу ослабел. Отвернулся, уткнулся лицом в подушку и, задыхаясь, всхлипывая, выговорил всё, что набралось, накипело за эти месяцы. Вечный холод, отнятые конфеты, выброшенная лошадка, проданный дом, драки, страшные старшие, пакости младших, сегодняшняя подножка, улыбочки противного Романа.

Белобрысый слушал молча, глупых слов утешения не говорил, нравоучений, которые так любил отчим, тоже.

Понемногу Эжен успокоился, вытер о подушку мокрое лицо, протяжно вздохнул.

– Да-а, – протянул белобрысый, – худо. А как думаешь, есть кто-нибудь, кому ещё хуже?

После плача в голове прояснилось. Эжен задумался. Хотел ответить «нет», но честность победила.

– Есть, – неуверенно сказал он, – прокажённые… отверженные всякие, которых в освящённой земле хоронить нельзя. Лицедеи там. Скоморохи… А ещё такие, я дома видел. Без руки люди живут, или без обеих ног. Или вовсе слепые. Милостыню на улицах просят.

Всхлипнул напоследок и добавил сердито:

– Академия эта не навсегда. Всего 1730 дней осталось. Если совсем невмоготу будет, я и убежать могу. Может, весной и убегу, ноги-то у меня на месте.

Для наглядности дрыгнул ногой, покрутил перед носом белобрысого руками в розовых цыпках и потянул цепь успокоительных рассуждений дальше.

– Или вот, сироты. У меня же мать есть. Правда есть, хоть и приходит редко. А у других совсем никого. Разные бывают беды. Ты небось тоже несчастней меня.

– Почему? – удивился белобрысый.

– Ну, ты бедный. И больной, должно быть, вон, бледный какой. Работа у тебя трудная.

– Трудная, – согласился белобрысый.

– Ну как тут наш страдалец? – В келью бесшумно вошёл брат-наставник. – Голова болит?

– Да, – упёрся Эжен, рассчитывавший попасть в больничку. Глядишь, ещё три дня пройдёт в тишине и тепле.

– Не ври, – внезапно возразил белобрысый. – Нога, по которой тебя стукнули, болит немного, но это само пройдёт. Вот что, брат Лука, на Святках занятий у вас нет?

– Нет. Положено отдыхать.

– Тогда на все Святки я его забираю.

– Куда?! – перепугался Эжен.

– Во дворец. Работа у меня страсть какая трудная. Травник я при его высочестве. А ты будешь моим лекарством.

– Не думаю, что это самый лучший выбор, – вмешался брат Лука, – у отрока тяжёлый характер. Сердца он не привлекает.

– Это мой выбор. Вещички его принесите. Одежду тёплую.

– На Крещенье придёшь петь? – спросил тихо проникший в комнату брат Серафим.

– Могу. Вот Эжена назад приведу и спою. Только теперь он будет на королевской службе. Обязан являться во дворец по первому требованию.

– А может, я не хочу, – сказал Эжен из чистого упрямства.

– Намучаешься ты с ним, – сказал брат Лука.

– Посмотрим, – сказал травник.

Глава 6

Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Глянь на небо, птички летят!

Колокольчики звенят!

– М-да, – протянул его величество, – я, конечно, счастлив видеть, что мой сын резвится на свежем воздухе на глазах у всего дворца, но всё же место для игр выбрано крайне неудачно.

– Надо сказать об этом травнику, – заметил Карлус, – он просто не знает, куда выходят окна большого кабинета.

– Кстати, о травнике. Что-то мне никто не докладывает о результатах слежки. Кажется, уже два месяца прошло.

– Докладывать нечего, – с отвращением признал Карлус. Травник был окружён доносчиками, как столица стеной. За ним следовали неотступно. Тайно и явно. Во дворце и на улицах города. Брошены на это дело были самые опытные люди. И с удовольствием бездельничали. Объект почти никогда не покидал Висячьей башни, писем не писал, ни с кем из придворных не говорил. С главным медикусом, по словам Клары, обсуждал только здоровье его высочества. Клара была оставлена в башне для чёрной работы. Травник смирился с её присутствием и даже признал, что она любит несчастного принца. Но только очень по-своему.

– Не ходит в город? – не отставал его величество.

– Отчего же, ходит.

– Можно узнать, куда и зачем?

Кавалер порылся у себя в бумагах, нашёл нужную.

– Вот, пожалуйста. Был на торгу, что на Соломенной площади. Купил кое-что из одежды, в основном на зиму.

– При таком жалованье мог бы одеваться у придворного портного.

– Видимо, привык к деревенской простоте. Если желаете, пришлю к нему Вальдуса. Пусть хоть один приличный костюм сошьёт. Далее. Ходил в аптеку господина Рупельхельта. Ядов и опасных зелий не покупал. Приобрёл… вот тут у меня списочек. По свидетельству господина придворного медикуса, всё это для укрепляющих и успокоительных настоев. Беседовал с аптекарем о свойствах трав. Господин Рупельхельт в полном восторге. «Приятно, – говорит, – в наш век общего одичания встретить такого просвещённого юношу». Далее. Посетил университетскую библиотеку. Шесть раз.

– Это подозрительно. Что он там делал?

– Видимо, читал книги, – пожал плечами Карлус. – Вот тут у меня списочек. «Травы Остзее и Альтенберга» (на свейском), «Старый лекарь» Густавсона, «Истинный компас хирурга» Войтовича. Господин библиотекарь в восторге. «Приятно, – говорит, – в наш век общего одичания встретить такого просвещённого юношу».

Далее. Посетил личную лабораторию господина королевского медикуса. О чём говорили, неизвестно, поскольку мой человек ничего не понял.

– Но господин медикус, видимо, в восторге.

– Господин медикус с самого начала от него в восторге. И его помощники тоже. Приятно, говорят, в наш век всеобщего одичания…

– Ясно. Ясно. Продолжай.

– Затем посетил лекцию о болезнях духа и способах их излечения, после чего имел продолжительную беседу с господином профессором Остерхеймом…

– Который также пришёл в восторг.

– Нет, они поспорили и весьма бурно, однако профессор выразил желание непременно продолжить сей полезный диспут, возможно, в присутствии всего факультета. Приятно, говорит, в наш век…

– Это я уже усвоил. Что-нибудь ещё?

– Иногда поёт в монастырском хоре.

– Хм. Весьма похвально. Хорошо поёт?

– Не слышал. Есть кое-что интересное. Дважды посетил Соломенный торг без особой надобности. Оба раза с кем-то встречался. В первый раз подошёл крепкий парень в хорошей городской одежде.

– Приметы?

– Рост чуть выше среднего. Более ничего не известно. Зима. Меховая шапка, перчатки, тёплый плащ – вот и все приметы. Встретились как старые друзья. Потом тот передал нечто маленькое, в горсти поместилось, и быстро ушёл. Проследить не удалось.

– Что так?

– Не знаю. Мои люди говорят, исчез, как в воду канул. Виновные наказаны. Во второй раз, совсем недавно, третьего дня, также на торгу, к нему подошла молодая, бедно одетая девица.

– Ну, в этом нет ничего странного. Странно, что до сих пор в этом отчёте никаких девиц не попадалось. Приметы?

– Мой человек говорит: ого!

– В каком смысле?

– Очевидно, девица была очень хороша. Волосы чёрные, глаза чёрные, лицо бледное, росту небольшого. Не таясь, передала парню сумку. При этом очень убивалась. Обнимала, гладила по голове и всё причитала, какой он бедный, замученный, прямо на себя не похож. Просила скорее вернуться домой. Господин травник сумку принял, девицу приласкал, утешил, сам проводил до северных ворот, там посадил на воз, шедший в Островец, заплатил грошик. Только в Островце такую девицу никто не знает. Там всё больше блондинки крепкого сложения.

– Угу. А что в сумке было?

– Хм. Пирожки. Три штуки он тут же сжевал, пока домой шёл, остальными поделился с его высочеством. Кроме пирожков, мешочки с сушёными травами. Все известные господину медикусу.

– А как насчёт возмутительных речей?

– Ни с кем ни полслова. Также твёрдо хранит врачебную тайну. Ни на какие вопросы о здоровье принца не отвечает. В товарищи его высочеству выбрал дочь дворцовой прачки и сына придворного церемониймейстера. Прачку вылечил от застарелого артрита, с господином церемониймейстером ни разу не встречался, ни тайно, ни явно. По-моему, он даже не знает, чей это сын.

– Ну что ж, пока всё не так трагично, как казалось вначале. Скорее, наоборот. Однако необходимо выяснить, кто он такой. Всё: родители, семья, предки до седьмого колена, если имеются. Чем занимался с тех пор, как вышел из младенческого возраста. Алисия его, надеюсь, не видела?

– Нет. Я слежу.

Алисия стояла у окна. Солнышко. Почти весна, а так скучно, томно. В Лехтенберге она, дурочка, всё мечтала. Думала, быть принцессой весело. Весело, как же. Одна радость, что платья побогаче, балы попышнее. А так… Выйти некуда, разве что в сад. А в саду грязь да скука. Фрейлины, что ей навязали, все как одна дуры набитые. Статс-дама – тупая кукла. А мужчины! Кругом какие-то рожи, один другого страшнее, один другого старше. Местное дворянство – неотёсанные мужланы. Война давно кончилась, а они никак из доспехов не вылезут. Подходящих кавалеров раз-два и обчёлся. Так и вся жизнь пройдёт. Восемнадцать лет уже, а влюбиться решительно не в кого.

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Глянь на небо! Птички летят, колокольчики звенят!

Алисия вздрогнула. Пели в саду, прямо под окном. Голос… Голос был такой, будто мягкой лапкой погладили по сердцу. По шее под волосами побежали мурашки.

– Гори, гори ясно, – подхватили визгливые детские голоса. Подхватили, и всё испортили.

– Что это? – спросила она.

– Его высочество изволит резвиться в саду, – доложила дежурная фрейлина.

– Пойдём в сад. Я хочу взглянуть на своего брата.

– Но… Никто не может видеть его высочество без позволения медикуса. Там даже часовые у дверей, а из прислуги впускают только старуху Клару.

– Вот мы и спросим позволения.

В саду оказалось не так уж сыро. Дорожки уже подсохли. Алисия осторожно ставила ноги в замшевых башмачках, поправляла повязанный поверх шляпки прозрачный шёлковый шарфик. Рядом шуршала юбками, попискивала, то и дело подбирая подол, дежурная фрейлина, Люсинда фюр Шварцкопф, из Лехтенбергских дворян. Алисия её ценила за фигуру в форме диванной подушки и личико в виде куска козьего сыра, по чьей-то прихоти украшенного носом-картофелиной. Рядом с ней любая смотрелась бы красавицей, а Алисия была далеко не любая. Её-то никогда не сравнивали с козьим сыром. Всё больше с розами и лилиями.

– Надо вернуться, взять парасоли, – слегка в нос, как полагалось по моде, протянула Люсинда, – сильное солнце портит цвет лица.

– Пустяки, – отмахнулась Алисия, грациозно придержав юбку, свернула на боковую дорожку, и тут случилось это.

Он появился в конце аллеи прямо из солнечных лучей. Быстро оглянулся. Полетели, вспыхнули белым золотом длинные волосы. Шагнул в сторону, прижался спиной к стволу толстой липы, будто пытался спрятаться, поднял голову к облитым солнцем, ещё голым ветвям, к золотистому весеннему небу и засмотрелся, замер, забыл, что прячется.

– Ох! – выдохнула Люсинда.

Вот именно. Ох. Алисия стиснула руки, скрытые модной муфтой. Всё было точь-в-точь, как описывают в куртуазных романах. Свет померк, ноги подкосились, земля дрогнула, дыхание остановилось, а сердце, наоборот, из последних сил забилось где-то в желудке. Такие, как этот, под липой, толпами бродят по страницам тех самых романов, но в жизни не встречаются. Никогда.

– Кто это? – прошептала она, боясь спугнуть чудное видение.

– Наставник принца и его личный медикус.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне однажды помог, – просияла Люсинда. – Я приехала на дежурство, из кареты вышла, а кругом лёд. Ужасно скользко. Едва не упала. Он меня подхватил и до дверей довёл. – Хихикнула и добавила: – Руку поцеловал на прощание. Слуги болтают – северный дикарь, колдун, мужик неотёсанный, только это неправда. Разговор и манеры самые куртуазные.

Затрещала растрёпанная после зимы живая изгородь. На дорожку выскочила девчонка лет восьми в заляпанном грязью тёплом платьишке. Увидела замечтавшегося под деревом красавца, бросилась к нему и заверещала:

– Поймался! Я поймала, я поймала!

– Нет, я!

С другой стороны из кустов выбрался тощенький мальчишка в стёганой курточке, бархатных штанишках и коротких сапожках. Всё это тоже было щедро измазано грязью.

– Ой, горю, горю, – самым вульгарным образом заорал изловленный красавец, – Эжен, выручай.

– Эжен на дереве сидит, – наябедничала девчонка, – так нечестно. Мы знаем, где он, а достать не можем.

– Нечестно, – согласился красавец, – пошли, снимем его с дерева, чтоб неповадно было.

Левой рукой подхватил под мышки мальчишку, правой – девчонку и пропал из виду.

– И правда, припекает, – томно сказала Алисия, – сходи, принеси парасоли, мне – розовый, смотри не перепутай.

– Но… – упёрлась было Люсинда, – ваше высочество, вы не можете…

– Ничего не случится, если я на пять минут останусь одна. Это же королевский сад. В конце концов, я желаю поздороваться с моим бедным братом.

Брата своего Алисия не видела почти с рождения. Так, запомнился пышный кружевной кулёк, перевязанный голубыми лентами. Брат всегда был постыдной тайной, позорным пятном, грязью, которая могла запачкать весь род Лехтенберг.

Но сейчас, удачно избавившись от Люсинды, она заспешила по дорожке, стараясь ступать как можно изящнее. Это было нелегко. Каблучки то и дело проваливались в непросохший песок. Слышно было, как где-то за деревьями во всё горло вопит девчонка.

– Нечестно, Эжен! Слезай! Господин Ивар, хватайте его за ногу!

Наконец дорожка кончилась, открылась лужайка. На лужайке, окружённой старыми липами, по жухлой листве, покрывавшей остатки бывших клумб, скакали уже три ребёнка.

Решать, который из них «бедный брат», пришлось на ходу. Девчонка не в счёт. Значит, остаются двое. Один помладше, черноволосый и хилый, другой, постарше, покрепче, светлый. Оба одинаково чумазые, оба красные от буйных игр и весеннего солнца, оба орут во всё горло.

– Горю, горю жарко, горю, горю ясно! Кого хочу, того схвачу!

– Ой-ой-ой, – вмешался в это безобразие прекрасный господин Ивар, пытавшийся вытряхнуть из волос сухие листья. Похоже, его только что старательно валяли по земле.

– Пожалейте мои уши. Вот как надо:

Гляньте на небо,

Птички летят,

колокольчики звенят[5].

Свет померк, ноги подкосились, земля дрогнула, дыхание остановилось, сердце тоже. Голос. За один этот голос можно умереть, не сходя с места. Но Алисия всё-таки сошла, шагнула на лужайку, и всё волшебство кончилось.

Черноволосый мальчишка, взвизгнув, шмыгнул за спину наставника, девчонка вцепилась в его руку, старший пугаться не стал, но тоже поскучнел, встал, набычившись, спрятал за спину грязные руки.

– Простите, я, кажется, помешала, – сказала Алисия самым нежным голосом, скромненько опуская ресницы, – я всего лишь хотела… мне сказали, что мой брат играет в саду. Я не видела его много лет и…

– Ваше высочество, – куртуазнейшим образом поклонился красавец, – ваши чувства делают вам честь.

– А вы, простите? – Алисия потупилась.

– Ивар Ясень. Наставник его высочества.

Ещё один поклон и улыбка. Алисия поняла, что дальнейшее пребывание здесь опасно для жизни. Свет померк. Ноги подкосились. Далее по списку.

– Лель, – продолжая улыбаться, сказал прекрасный герой романа, – это твоя сестра.

Черноволосый мальчишка боком выполз из-за спины наставника.

– Здравствуйте, – сказал он, почему-то крепко зажмурившись, – как поживаете?

Мальчишка как мальчишка, даже не очень противный. Никаких следов болезней и тайных пороков как будто незаметно. Выздоровел? Полностью исцелился? Ах да, говорили же, что этот новый медикус прямо чудеса творит.

– Дамам делают комплименты, – напомнил красавец.

– Вы прекрасно выглядите, – выдал мальчишка, не открывая глаз.

– О, какой милый, – сочла нужным растрогаться Алисия и протянула руку в перчатке, выискивая на ребёнке чистое место, чтобы потрепать по щёчке. Перчатку было безумно жаль…

Но господин наставник руку моментально перехватил, вежливо, но крепко стиснул обтянутое лайкой запястье. Сильный какой!

– Простите, ваше высочество. Лель не любит, когда его трогают.

– О, я не знала. Бедное дитя. – Пользуясь случаем, Алисия подняла лицо, близко заглянула в горячие синие глаза. Ну что же это такое! Свет опять померк, сердце остановилось, а прочие части тела повисли в небесной синеве без всякой надежды вернуться на землю.

– Отчего я вас раньше не видела? – спросила она дрожащим голосом.

– Я должен постоянно находиться при особе его высочества и редко покидаю покои в Висячьей башне.

Отступил и отпустил. Всё отпустил: руку, взгляд, саму Алисию. Даже улыбаться перестал.

Знает своё место.

– Хочу домой, – подал голос его высочество.

– И я, – поддержала его девчонка, – есть хочу!

– Обедать пора, – вставил светловолосый мальчишка.

На Алисию оба смотрели сердито. Неприятные дети. При особе принца должен быть кто-то поскромнее. Нужно будет этим заняться. А эти просто плохо воспитаны. Так и есть. Всё испортили.

– Простите, ваше высочество. Я вынужден вас покинуть, – тут же сказал синеглазый герой.

– Но, надеюсь, мы скоро увидимся снова. Здесь прекрасное место для прогулок.

– О, да. Но, боюсь, мои обязанности отнимают всё время.

Хм. Знать своё место, конечно, полезно, но дураком-то быть тоже не следует. Впрочем, мужчины глупы от природы. Надо выразиться яснее.

– Могу ли я навестить своего милого братца?

– Разумеется, ваше высочество, когда вам будет угодно.

Искренне сказал, с радостью. Наконец-то догадался. Но больше ничего не добавил.

Подхватил, усадил на плечи наследного принца. Другой мальчишка, подражая ему, поднял на закорки хохочущую девчонку, и они пошли по дорожке навстречу бьющему в глаза солнцу.

– Вот парасоль, ваше высочество, – пропыхтела над ухом Люсинда.

– Ах, отстань, – отмахнулась Алисия, – не докучай мне сейчас.

Глава 7

Тень башни ушла. В окна Академии вползло ослабевшее предвечернее солнце. Эжен живо откинул крышку конторки, запихнул внутрь грифельную доску и, провожаемый завистливыми взглядами прочих учеников, обречённых мучиться тут до вечера, быстро пошёл к выходу.

– Королевская служба, – напомнил он дежурному брату-наставнику.

– Королевская служба, – крикнул брату-привратнику и выскочил в отворённую калитку. За калиткой уже поджидал юнец лет шестнадцати, дежурный паж, в обязанности которого входило сопровождать Товарища для Игр Его Королевского Высочества к месту службы по опасным городским улицам. Паж был знакомый. В другое время Эжен уговорил бы его сначала сбежать с холма на Соломенный торг, поглазеть на канатную плясунью, о которой так много болтают старшие. Но не сегодня. Нет. Не сегодня.

Во дворец их впустили со всем возможным почтением. Вообще, с тех пор как Эжен получил придворную должность, его жизнь волшебным образом изменилась. Старшие стали изысканно вежливы и даже предложили принять участие в тайной вечеринке с вином. Младшие сторонились по-прежнему, но воду в постель больше не наливали, рубашку мокрым узлом не завязывали, соль в питьё и песок в чернила не сыпали. Что там сказал господин Ивар ненавистному Роману и его прихвостням, Эжен не знал, но дальше косых взглядов и злобного перешёптывания теперь дело не шло. Даже отчим заявил, что таким сыном, как Эжен, можно гордиться, а матушка стала навещать чаще. Всё расспрашивала о его высочестве. Что он любит, чего не любит, кого к нему допускают да когда он изволит прогуливаться.

Эжен воспрянул духом, и даже Академия уже не казалась такой ужасной. Особенно после того, как господин Ивар стал заниматься с ним латынью и фряжским. А ещё переговорил с братом Анастасом, мастером счисления. Что-то такое про логическое мышление и незаурядные математические способности. Оказывается, от чужих задач тоже можно получать удовольствие. Но сейчас обладателю математических способностей было тревожно.

Перед дверями Висячьей башни двух часовых давно сменили два рослых лакея, они же шпионы господина Карлуса. Про это узнала пронырливая Матильда. В кухне и прачечной всегда всё знают. Шпионы дверь почтительно распахнули, улыбнулись, как своему. Эжен взбежал по лестнице. В спальне пусто. Заглянул за ширмы – никого. Тогда он полез выше, грохоча башмаками по чугунным ступенькам. Наверху была устроена мастерская его высочества. В последнее время Лель учился рисовать людей. Пока выходило кривовато, но всё равно похоже. Лель старался. По сто раз рисовал Эжена, Матильду и учителя, брата Илию из Академии. Имелся большой портрет её высочества в полный рост. Прекрасная Алисия готова была торчать здесь часами, да только не ради брата. Первая об этом опять догадалась Матильда, а потом и Эжен заметил. Лучше бы господин Ивар женился на этой Алисии. Она бы его никуда не отпустила. Но господин Ивар улыбался, ручки целовал, оброненные платочки, шарфики и веера поднимал исправно, играл на лютне для развлечения принцессы, пока та позировала, однако жениться явно не собирался. Матильда взяла и прямо его об этом спросила. Господин Ивар засмеялся и сказал, что подождёт, пока подрастёт сама Матильда. Глупая девчонка расцвела, но Эжен понял, что теперь дела совсем плохи. И Лель понял. В последнее время всё забросил, рисовал только господина Ивара. Извёл кучу настоящей бумаги, которая стоила недёшево. Со стен смотрели господин Ивар у окна, господин Ивар с лютней, господин Ивар с ястребом на плече, господин Ивар с голубем на голове, господин Ивар просто так. Одну картинку (господин Ивар в глубокой задумчивости грызёт перо) Эжен стащил и хранил у себя под тюфяком.

Кроме портретов господина наставника во всех видах в мастерской никого не было, однако раздавался тихий скулящий звук. Звук шёл из-под кушетки, на которой так любил валяться господин Ивар в обнимку со своей лютней. Рядом обнаружилась надутая Матильда. Глупая девчонка, сопя и шмыгая носом, сидела на полу. На щеках грязные полосы, в волосах паутина.

– Он ревёт, – доложила она, – я сейчас отдохну и тоже буду.

– Тебе нельзя, – прошипел Эжен, – ты на службе.

Матильда всхлипнула.

Эжен лёг на живот и принялся производить раскопки в темноте под кушеткой.

– Вылезай, – сказал он сурово, – тебе тоже нельзя. Ты же принц. Рыцарь древней крови. Вылезай, кому сказано.

– Не хочу, – строптиво пискнули под диваном.

– А чего ты хочешь? – поинтересовался Эжен, наконец нащупав мягкий домашний башмак и тонкие косточки щиколотки.

– Хочу как господин Ивар.

– Все хотят, – наставительно сказал товарищ по играм его высочества, – но не все могут.

Произнеся эту мудрость, он потянул за обнаруженную ногу и вытащил зарёванное высочество из-под кушетки.

Высочество хлюпало носом, отворачивалось и дрожало.

– Слышь, Мотька, – сказал Эжен, – сбегай, найди господина Ивара. А то тут вон чего.

– Не могу. У него эта… уединенция.

– Чего?

– Уединенция у его величества. Уже два часа там сидит. Ведь он не уедет, да?

– Не знаю.

– Уедет, – выговорил Лель. – Ему здесь плохо.

– Потому что ты всё время ревёшь.

– Не-е-ет. Потому что он… Потому что вот…

Лель вытащил из-за пазухи смятый, закапанный слезами рисунок. Линии стёрлись. Снизу чёрточки поперёк – вроде лес, сверху чёрточки вдоль, не то облака, не то большая птица.

Ну очень большая, на весь лист.

– Орёл? – осторожно спросил Эжен.

– Не, это лебедь, – всхлипнула Матильда.

Лель отчаянно замотал головой, рисунок смял, стащил со стола чистый лист, стиснул уголёк и принялся лихорадочно рисовать.

– Он ждёт, Ваше Величество, – доложил Карлус. Король приподнял угол занавески. Прямо из парадного кабинета можно было заглянуть вниз, в большую приёмную. Травник бродил вдоль ряда высоких, в два этажа, окон, смотревших на залитый солнцем город. Белые волосы то вспыхивали на свету, то пропадали в тени. Как видно, бесцельно слоняться ему надоело. По своей скверной привычке подпрыгнул и устроился в оконной нише, превратился в теневой силуэт из тех, что были в моде лет двадцать назад. Картинка под названием «Совершенный кавалер». Ничто не напоминает о деревенском колдуне, подобранном осенью в лесной глуши. Чёрный саржевый камзол, купленный в лавке для бедных студентов, смотрится как дорогой бархат. Волосы причёсаны идеально гладко и стянуты чёрной атласной лентой. Лицо, поза, манеры – всё совершенство. Вот только цвет лица… Благородная бледность, бесспорно, нравится дамам, но это уже чересчур. Вместе с грязью и деревенским загаром исчезли вообще все краски. Изящная стройность фигуры превратилась в болезненную худобу. За месяц, пока Карлуса не было при дворе, стало только хуже. Кажется, два-три движения мокрой губкой, и портрет совершенного кавалера исчезнет совсем. Болен он, что ли? Или кто-то травит его потихоньку?

– Ты слишком долго отсутствовал, – обронил его величество, тоже разглядывая травника.

– Затруднения с её высочеством? – сейчас же догадался кавалер. Покинутая на целый месяц Алисия вполне могла учинить те самые семейные неурядицы, которых так опасался король. В связи с этим сведения, добытые великим трудом и маетой в далёком и нищем Липовце-на-Либаве, из просто любопытных могли превратиться в очень, очень ценные.

– Тебе повезло, – хмуро отозвался король. – У тебя нет детей. Всё готово?

– Да, ваше величество. Мои люди…

– Избавь меня от подробностей. Так всем будет спокойней. Учитывая то, с чем придётся столкнуться.

Его величество сегодня заменил фамильный золотой крест на простой, но серебряный. Кроме креста на шее под рубашкой висела ладанка с дольками чеснока и вторая с сушёной лягушачьей лапкой. Других мер предосторожности он придумать не смог. Кавалер в магическую силу серебра не верил. Стрелы у арбалетчиков, устроенных за портьерами на боковых галереях большой приёмной, были обыкновенные, стальные.

Его величество построил на лице милостивую улыбку и двинулся вниз. Карлус остался в кабинете. Оттуда было удобнее руководить стрелками.

– Мне дали понять, что ты просишь отпустить тебя.

– Ваш сын здоров, ваше величество. Здоров, насколько это возможно.

– Отрадно слышать. Однако я бы предпочёл, чтобы ты остался. Жалованье может быть… нет, не удвоено, двор несколько ограничен в средствах, но… э… существенно увеличено.

– Простите, но у меня есть другие обязательства. Существуют договоры… Заключал их не я, но выполнять обязан.

– Что ж, – его величество кашлянул, – остаётся решить вопрос о вознаграждении. Я полагаю, тебе следует переговорить с казначеем. Ему даны соответствующие указания. Всё в пределах возможного…

– Я же говорил, что много не попрошу. Только одно желание.

– Ах да, желание. Забавно. Что же это?

– Ваше величество, отдайте мне вашего сына.

Король выпрямился в кресле, стиснул подлокотники, но голос его прозвучал с холодной язвительностью.

– Стало быть, всё-таки отдай то, чего дома не знаешь? Всех сокровищ на свете мне живое милей?

– Ну да. Что может быть дороже?

Карлус скрестил руки на груди. Приказ арбалетчикам приготовиться.

– Шутка зашла слишком далеко, – холодновато выговорил король.

– О, ваше величество, я вижу, вы меня не так поняли. Это вовсе не шутка. Мы… Я хотел бы взять его на воспитание.

Карлус так изумился, что руки сами собой опустились. Король, видимо, тоже не знал, почувствовать ли себя оскорблённым или рассмеяться.

– Ты? Бродячий травник? Наследника престола на воспитание?

– Ну, не совсем уж бродячий. Дом-то у меня есть. Мальчику будет там хорошо. Через несколько лет он вернётся к вам. Здоровый. Счастливый.

– Безумие какое-то, – пробормотал король, – повторяю, с меня хватит этих детских игр.

– А вот старый князь Сенежский думал иначе. В самые тяжёлые времена он отдал своего сына и не пожалел. Помнится, и в истории был такой случай. Триста лет назад король Августус Красивый…

– Достаточно. Сказочная история вашей полудикой страны меня не интересует.

Травник поднял голову. «Да ведь он в отчаянии», – с удивлением подумал Карлус.

– Умоляю вас, ваше величество. Ведь вы не любите его… о, простите, я не хотел оскорбить вас, но…

Настоящее, неподдельное горе. Лицо растерянное. Губы дрожат. Ребёнок. Обиженный ребёнок. Наивное дитя среди взрослых, занятых серьёзным делом.

Король тоже это заметил и сейчас же принял приятный отеческий тон.

– Я вижу, ты к нему привязался. Отчего же не хочешь остаться и по-прежнему ходить за ним?

– Я хочу, но не могу. Больше не могу.

Сказал так, будто его тут ежедневно пытают.

– Жизнь при дворе совсем не привлекает? – мягко изумился король, – Довольно странно для юноши из хорошей семьи.

Карлус внутренне улыбнулся. Он угадал. Снова.

– Да, да. Мне всё известно, – благодушно продолжал его величество, – ты – родной сын Яся Ясеня, более известного как Липовецкий Травник. Того самого, которого наш господин медикус именует великим.

– Но это не тайна. Никогда этого не скрывал. Просто никто не спрашивал.

– Однако человек, назвавшийся по приезде в Липовец Ясем Ясенем, на самом деле высокородный Ясениус Гронский.

Кавалер не стал объяснять его величеству, чего ему стоило узнать такое. Как-нибудь потом. Такое заслуживало отдельной награды. Сейчас перед королём лежал уцелевший во всех войнах и переворотах толстенный том Алой скрижали королевства, оборванный листок с обгорелым краем, исписанный собственной рукой Липовецкого Травника, и письмо в самодельном конверте с чётким гербовым отпечатком на сургуче и красивой фамильной подписью – бесспорные доказательства.

– Гронские – весьма древний и славный северный род, – с удовольствием похлопал по раскрытой книге его величество, исподволь любуясь закаменевшим лицом юного строптивца. – Испокон веков владели Северным Пригорьем. У тебя десять поколений благородных предков. Ясениус Гронский был убит в Липовце семь лет назад. С тех пор ты, видимо, зарабатывал на жизнь, бродя по стране и пользуясь тем, чему успел научиться в семье. Право, в этом нет ничего зазорного. В военное время каждый выживает как может. Но я всё-таки хотел бы, чтобы твои труды были вознаграждены по достоинству. У меня… хм… есть ещё одно дорогое дитя.

Да уж. Вот так сразу и прямо в лоб. Следовало бы сначала предложить земли или высокую придворную должность. Должно быть, её высочество была очень, очень настойчива. Карлус порадовался, что его здесь не было. Прекрасная Алисия не только сама отлично закатывала истерики, но и легко доводила до истерического состояния даже опытных воинов.

– Какое дитя? – тупенько переспросил травник и, как видно, догадался, потому что вдруг отступил на шаг и даже покосился в сторону открытого окна.

– Нет, – пробормотал он, смутившись до того, что на бледные щёки вернулся румянец, – благодарю вас, ваше величество, я недостоин.

Король снисходительно улыбнулся.

– Как разумный государь, я всегда желал выдать дочь за местного дворянина, не связанного ни с одним из здешних влиятельных родов. Как любящий отец, я хотел бы, чтобы моя девочка была счастлива. Мы довольно близки, и она не скрыла от меня, что…

Карлус развеселился. Попался, дружочек. Ты думал – я враг опасный. Да я, по большому счету, вообще тебе не враг. А вот Алисия, ежели не получит, чего хочет…

– Ваше величество, я ни на одно мгновение не оставался с её высочеством наедине и никогда не…

– Знаю, знаю. Ты вёл себя весьма тактично. В твоём сложном положении поистине безупречно. Но подобный брак в полной мере докажет моё благорасположение и вернёт тебе статус, который по праву принадлежит наследнику рода Гронских. Со временем я бы поставил тебя наместником в Пригорье и даровал подобающий титул.

«Да, – одобрительно подумал кавалер, – блестящий план. Услать Алисию, пока она не опомнилась от очередной великой любви, подальше на север. Теперь, когда наследник выздоровел, она становится лишней. Отдавать её руку кому-то из влиятельных здешних родов – плодить новых претендентов на престол. А этот беден, влиянием никаким не обладает и, стало быть, будет человеком короля и только короля, да ещё на проклятом севере, где едва признают королевскую власть. Человек короля из старинного северного дворянства. Идеальный план».

Но тут внизу нечто изменилось. Травник вдруг успокоился, выпрямился, перестал мяться, краснеть и опускать долу густые девичьи ресницы.

– Ваше величество. Считаю своим долгом предупредить вас, что вы не можете раздавать направо и налево земли князя Сенежского. Видимо, вы совсем не знаете, что происходит на севере. Здесь есть карта?

Ого, как заговорил! Прямо полководец перед битвой. Истинный рыцарь старой крови. Такого бы в наследники престола – горя бы не знали. В качестве мужа прекрасной Алисии такой может стать и опасным.

Карта была постоянно разложена на одном из больших столов в приёмной. Травник в одну секунду оказался возле неё. Постучал пальцем по горам на севере.

– Взгляните, ваше величество. Вот исконные земли княжества Сенежского. Уже немало. Также после войны молодому князю отошли Пригорье, Тихвицкое Поречье и Малые Лодьи. Заметьте, отошли добровольно, по заключённым договорам. Говорят, городской старшина Малых Лодий на коленях стоял перед нашим князем, упрашивал взять под своё покровительство и избавить от морских разбойников.

– Выгодное приобретение, – заметил король, глядя на карту, – порт, выход к морю. Итак, теперь весь север под властью этого князя. М-да. Государство в государстве.

– Сильное и богатое государство, поскольку у старого князя хватило ума вовремя прекратить участвовать в междоусобице. Хорошо укреплённые границы. Крепости, дороги, заставы в прекрасном состоянии. Мощная армия. Ваша по сравнению с ней – уж извините, просто разбойничья шайка. Не верите, пошлите шпионов. О, уже послали? Вот и прекрасно.

– Не мог бы ты оказать мне любезность?

– Да?

– Не делай этого. Или хотя бы притворись, что не делаешь.

– Хорошо. Воздержусь, – деловито согласился травник, – взамен прошу вас поверить, что князь Филипп не намерен раскалывать страну, не желает начала новой междоусобицы и готов, как надлежит, принести вассальную клятву, но с подтверждением старинных вольностей княжества. Помнится, он хотел налоги собирать сам, передавая в столицу заранее оговоренную сумму, затем – никаких рекрутских наборов на землях княжества, никаких чиновников от вашего величества и что-то ещё. А, забыл. Желаете договариваться – присылайте своих людей. Вот эта дорога сравнительно безопасна и вполне проходима даже для парадных карет.

– Откуда тебе известны желания князя? – его величество, как всегда, ухватил самую суть.

– Да он особо и не скрывает, – отмахнулся травник. Сказал так, будто ежедневно беседовал с князем о государственных делах за кружечкой пива.

Карлус похолодел. Выходит, всё, что он ставил себе в заслугу, – ошибка. Своими руками привёз ко двору княжеского лазутчика, и оный лазутчик провёл во дворце около полугода. Да ещё встречался со своими, несмотря на толпу соглядатаев. Полный крах. Крест на блестящей карьере.

Остаётся только одно. Быстрее, пока не сказано ничего определённого. Пока ошибка преданного кавалера не предстала перед королём во всей неприглядной красе. Рука взметнулась, приказывая открыть стрельбу.

На пол посыпались арбалетные стрелы. Некоторые вместе с арбалетами. Наиболее стойким, как всегда, оказался Якоб. Перевалился через перила в бессознательном состоянии, но арбалета из рук не выпустил. «Надо его как-нибудь поощрить», – печально подумал Карлус.

– Увы, – развёл руками травник, насмешливо глядя в лицо Карлусу, которого определённо не мог видеть за плотной портьерой, – теперь я стал умней. Следующего, кто подойдёт ко мне с острым железом, убью без сожаления. Не спрашивая, кто он и чего ему надо.

– Не желая повторения Хамельнской истории, – невозмутимо протянул король, обладавший великолепной, всегда восхищавшей Карлуса выдержкой, – я, однако, обязан иметь в виду, что наследник престола является неким гарантом мира и спокойствия, и потому его присутствие в непосредственной близости к трону совершенно обязательно.

– Не беспокойтесь, ваше величество. Никакого повторения не будет. Я тогда неудачно пошутил. Ничего с вашим городом не случится. Разве что крыс могу увести.

– Крыс?

Легко улыбнувшись, травник напел два-три такта бодрого марша. Послышалось постукивание коготков, шуршание сухих лапок. На паркете главной приёмной полукругом выстроились крысы, уставились на его величество круглыми чёрными глазками. Десятка два упитанных грызунов с голыми розовыми хвостами.

– Многовато их тут у вас. Гнёзда прямо под полом. Весь дворец изгрызли. Но топить не буду. Всё-таки и они жить хотят. Жаль только, чуму переносят. Брысь!

Крысы разбежались, деловито топоча лапками.

– Вон! – его величество, не выдержав, брякнул то, что думал, позабыв о дипломатии, королевской репутации и государственной необходимости. – Карлус, проследи, чтоб сегодня же духу его не было в городе.

– Я бы предпочёл забрать ребёнка с собой, – холодно и очень настойчиво повторил травник, – неужели вы не видите, что ему здесь не место?

Его величество видел перед собой чрезвычайно опасного наглеца и не видел ни единого способа им управлять. Как с таким поступить? Ответ ясен – избавиться любым путём. Да-с. И стать врагом князя Сенежского. «Может, сам уйдёт?» – тоскливо подумал король. Покосился на Карлуса. Вот если бы тихо его прикончить. Не здесь, не в столице, не во дворце… По дороге где-нибудь.

– Что ж, – тяжко вздохнул травник. – Я вас понял. В таком случае извольте выслушать кое-какие рекомендации по поводу здоровья его высочества. Имейте в виду, отказ им следовать, приведёт к…

– Да, не стоит повторяться, – огрызнулся король, горько сожалевший о своей вспышке и неуместных мыслях.

– Вместо меня наставником необходимо назначить брата Серафима из Академии.

– Он отличается обширными познаниями?

– Отличается, не беспокойтесь. Но главное, он подходит вашему мальчику. Не имеет связей при дворе и совершенно неподкупен. Далее. Ни в коем случае не отстранять и не заменять другими детьми Эжена Готье и Матильду Пышту. Желающих это проделать, я полагаю, будет много, но допускать этого нельзя. Поверьте, в этом нет для меня никакой выгоды. Так будет лучше для принца.

– Это всё?

– И последнее. Никакого участия в парадных приёмах, больших и малых королевских выходах и прочих публичных празднествах по крайней мере в течение двух лет.

– Невозможно. Завтра традиционный майский бал, первый после многолетнего перерыва. Завтра я официально намерен представить сына двору.

Травник изменился в лице.

– Вы погубите его.

– Это не подлежит обсуждению. Я больше не намерен откладывать. Он должен там быть.

– Тогда… Мне придётся задержаться. И пусть это станет единственным исключением. Следующие год-два никаких выходов в свет. Будьте же благоразумны. Только что вы объясняли мне, что мальчик вам дорог.

– Хорошо, – сдался король, – надеюсь, твоему подопечному удастся произвести благоприятное впечатление, которого хватит надолго.

– Удастся, – пообещал травник, – а послезавтра я избавлю вас от своего присутствия.

– До приятного свидания на балу, – процедил король.

Травник покинул помещение скорым шагом. Его величество расстегнул ворот и шумно выдохнул.

Из-под кресла выбежала толстая крыса и уставилась на него умненькими чёрными глазками.

Эжен разглядывал новый рисунок. Странная путаница линий, из них и сквозь них – лицо господина Ивара. Глаза прищурены, будто от сильного ветра, волосы летят, превращаясь в ветер и полосы дождя. Вдруг Лель бросил рисовать и, кубарем скатившись по лестнице, с разбегу повис на только что вошедшем живом господине Иваре, вцепился руками и ногами, прижался всем тощим телом.

– Когда?

– Послезавтра, – нехотя, смущённо ответил господин Ивар.

– Уже? Так скоро?

– Да. Прости. Так получилось.

Лель прижался к нему ещё крепче и выдал сущую глупость:

– Возьми меня с собой.

– Не могу. Ох, если бы я мог.

Похоже, расстроенный господин Ивар не считал это глупостью.

– Почему не можешь?

– У тебя есть отец. Ты нужен ему.

– Неправда. Никому я здесь не нужен.

– Ты принц. Тут уж ничего не поделаешь. Понимаешь, от тебя зависит, будет война или нет.

– Не хочу так. Хочу с тобой. Хочу как ты.

Лель всхлипнул. Матильда решила ему помочь. Руки у господина Ивара были уже заняты, поэтому она обхватила его колени и заревела глубоким басом. Эжен мужественно наблюдал со стороны. Ему тоже хотелось реветь, но он держался.

Господин Ивар зашатался и сел на пол.

– Матильда, – сказал он вкрадчиво, – на бал пойдёшь?

– На какой бал? – прошептала зарёванная Матильда.

– На королевский.

– Не, меня выгонят. У меня платья нету.

– Вечером принесут. Ты какое хочешь: розовое с золотом или белое с серебром?

– Розовое, – протянула Матильда, – я брюнетка, вот. Брюнеткам подлежит розовое.

Волосёнки у Мотьки были сомнительного мышиного цвета, но Эжен насмехаться не стал. Лишь бы не ревела.

– Я не пойду, – пробурчал Лель, устраиваясь на полу. Щекой прижался к колену травника, жалобно заглянул в лицо.

– Тебе нельзя не идти. Ты принц, – устало сказал травник, – только один раз. Твой отец обещал. Больше тебя никто не потревожит. Не бойся. Я всё время буду с тобой.

– Вместо меня, – прошептал Лель, – как раньше.

– Хорошо, – согласился господин Ивар. – Но это неправильно. Ты ж человек, не кукла. Может, попробуешь сам? Знаешь, там может быть красиво. Нарядные дамы и всё такое.

– Чужие. Страшные. Злые.

– Просто новые краски. Будет на что посмотреть.

– Ну вот, ты побудешь мной, а я посмотрю, – хитренько улыбнулся зарёванный Лель.

«Надо же, шутить научился», – подумал Эжен и спросил:

– А я? – Не то чтобы ему очень хотелось, но было бы обидно, если бы не позвали.

– Ты, конечно, тоже идёшь. Я послал записку твоему отцу.

– Он отчим.

– Ах да, разумеется. В общем, парадный костюм тебе пришлют. Сегодня ночуешь здесь. Красивых дам не боишься?

– Ха!

– Так, реветь кончили. Теперь чем займёмся?

Чем заняться, конечно, нашли. Сообща учились танцевать ригодон, танец парадный, сложный, с кучей поклонов и приседаний. Особенно лихо получалось у плотненькой Матильды, которая ловким шариком каталась по комнате и при этом хихикала как сумасшедшая. Длинный господин Ивар в роли кавалера чуть не пополам складывался, когда требовалось почтительно коснуться её грязной ручонки. Потом, сидя на окне, пускали бумажных птичек. У господина Ивара они улетали далеко-далеко, куда-то за городскую стену, золотую в лучах заката. Главное, правильно бросить, растолковал он, но больше ни у кого так не получалось. Одну из птичек ловко скогтил городской ястреб и удалился в полном недоумении. Вроде поймал что-то, а есть нельзя. Потом господин Ивар, взяв лютню, долго сплетал сложную балладу. Сам небось на ходу выдумывал. История получалась какая-то не очень весёлая. Вроде он её любит, а она его, милого и прекрасного, почему-то нет. Но младшим было всё равно, лишь бы слушать. Наконец, они угомонились, окончательно забыли про своё горе и незаметно уснули. Эжен помог их уложить, укрыл Матильду и повернулся к Ивару. Тот, как всегда, стоял у окна. Решётки с Висячьей башни все были убраны, а окна с наступлением тепла держали открытыми. Травник с умным видом говорил что-то про свежий воздух и пользу для здоровья, но Эжен был уверен, что ему просто так больше нравится.

Сейчас он глядел на ночную столицу, на тёмный, без единого огня Замковый холм. В сторону дворца, как это ни печально, смотрела задняя стена знаменитого Кумпола, городской тюрьмы, в которую переделали уцелевшие подземелья замка мятежных Ставров. Обломками гнилых зубов торчали разрушенные башни.

Эжен подошёл к нему, стал рядом и сказал глупость:

– Возьми меня с собой.

Вышло угрюмо и злобно, как приказ. Но Ивар понял. Он всегда всё понимал. Эжена накрыло любовью и лаской, медвяным теплом липовецкого полдня. Возьмёт. Точно, возьмёт!

– Нет, – тихо сказал травник.

– Я сильный. Ходить могу долго, не устаю. Я бы тебе помогал. Травки эти все выучу. Вот, я уже знаю, трава череда помогает от ревматизма, зверобой от желудка, душица от простуды.

– Ох, Эжен. Как бы я хотел забрать вас всех. Всех, от его высочества до того пацана, что на Соломенном торгу мелочь по карманам тырит. Может быть, когда-нибудь…

– Но я же не принц! – попытался защититься Эжен. – Из-за меня войны не будет.

– Ты не сирота.

– Я хуже, чем сирота.

– Ты сам знаешь, что это неправда. Я и то, бывает, по ночам маму зову. Только нет её. Нигде нет. А у тебя есть. Детей у родителей отнимать – страшнее уж и ничего придумать нельзя. Про Хаммельнского флейтиста слыхал?

– Так он же там всех утопил, – резонно заметил Эжен.

– У нас рассказывают – просто увёл. Родители ему, видишь ли, не понравились. Нельзя так, Эжен.

Когда луна зашла за Замковый холм, Эжен уже крепко спал и даже во сне выглядел хмурым и упрямым. Тогда травник зажёг тонкую свечку, стянул с шеи бархатный мешочек, высыпал на ладонь рогатые семечки, принялся считать. Считать было особо нечего. Семечек оставалось всего три. Два он отложил, прошептав: «Это на сегодня, третье спрятал в мешочек, приговаривая: это на отъезд». Сунул семечко за щеку, поднял на руки закутанного в одеяло принца и, прошептав: «Ну, в последний раз», шагнул к окну.

Глава 8

Королевский бал удался как никогда. Главным событием было появление юного наследника престола. Через пять минут после его выхода в сопровождении принцессы и его величества все уже шептались, что наследника подменили. Наняли кого-то или просто показывают дорогую механическую куклу. Уж слишком он был совершенен. Алый камзольчик в золотых кружевах сидел безупречно, чёрные блестящие волосы ровно лежали на узких плечах, алые шёлковые чулочки не морщили даже под коленками, чёрные атласные башмачки ловко ступали по гладкому паркету. Представленный королём застывшему в поклоне двору, его высочество приветствовал придворных грациозным наклонением головы. Открыл бал, протанцевав парадный контрданс в паре со своей сестрой. Каждое движение было верхом совершенства, не хуже, чем у любого дворцового щёголя. На второй танец вышел с прелестной до умиления девочкой. Шептались, что это всего лишь дочь прачки, но выглядела она очаровательно и забавно. На почтительные вопросы наследник престола отвечал тонким голосом, но благосклонно и весьма разумно. После танцев прогуливался по залу в сопровождении товарища по играм. Дамам говорил наивные, но остроумные комплименты. Лицо у него при этом было задумчивое, чёрные глаза слегка затуманены, но все отнесли это за счёт понятного волнения.

За успехами своего питомца из тёмного угла за королевским креслом неотрывно наблюдал бледный, как снятое молоко, наставник принца. Заметив, что его высочество, плотно взятый в кольцо ворковавшими придворными дамами, начал дёргать кружево на рукаве и затравленно озираться, наставник тут же отлепился от стены, в два счёта оказался рядом и вывел несчастного из круга колышущихся юбок и порхающих вееров.

– Простите, простите, принца желает видеть его величество.

Дамы щебетали, исподволь разглядывали красавца-наставника, который выглядел странно, если не сказать предосудительно. Камзол саржевый, потёртый, лакеи и то лучше одеты. Волосы разметались, будто после бешеной скачки, на скуле синяк, на точёном носу царапина. Наставник крепко взял принца за руку и повлёк к королю, утомлённо восседавшему в своём кресле. Его величество уныло размышляло о том, что в кабинете ждут непросмотренные бумаги, а спать хочется уже так, что скулы сводит от сдерживаемой зевоты.

Травник склонился к королевскому уху, прошептал едва слышно:

– Ваше величество, больше невозможно. Ребёнок устал.

«Невозможно, – подумал король, – первое разумное замечание за вечер. Жаль, что я не ребёнок», – и кивнул, милостиво разрешая наследнику покинуть зал. К несчастью, не было никого, кто разрешил бы покинуть зал ему самому.

– Надеюсь, вы удовлетворены? – сухо осведомился травник.

– Да. Вполне, – зевнул его величество.

– Помните о своём обещании. Последствия могут быть самые ужасные.

«Как вы все мне надоели. А ты особенно», – подумал король.

– Взаимно, ваше величество. Но вы должны понимать, что я прав.

– Было бы лучше, если бы ты остался, но, принимая во внимание некоторые твои особенности…

– Ваше величество!

– Завтра утром получишь сотню остзейских золотых гульденов и коня.

– Я уже распорядился, – любезно добавил стоящий за королевским креслом Карлус.

– Крыс уводить или оставить?

«Утопить бы тебя вместе с крысами», – мстительно и очень отчётливо подумал король.

– Опрометчивое желание, ваше величество, – прошептал травник. – А что, если мальчику станет хуже? Я навещу его месяца через три.

– Явишься в столицу без позволения, исполню то, о чём подумал, – сохраняя на лице приятнейшую улыбку, отозвался король.

– В случае чего пошлёте за мной в Сенеж. Там знают, где меня искать.

– Как, вы уже уходите?

Её высочество подплыла в компании верной Люсинды, сияя глазами, обнажёнными плечами и бриллиантами.

– Вам не кажется, что вы одеты немного небрежно? Если вы намерены танцевать…

– Я здесь на службе, ваше высочество.

– Но, кажется, ваша служба уже закончилась. Передайте детей Кларе, приведите себя в порядок и возвращайтесь. Отказа я не принимаю.

Травник покосился на короля. Король поморщился. Карлус закатил глаза.

«Спорить с Алисией себе дороже», – подумали оба.

– Не смею противоречить, ваше высочество, – поклонился травник и ушёл в заднюю дверь, одной рукой уводя принца, другой – сонную прачкину дочку в золотом и розовом.

Её высочество принцесса Алисия терзалась как никогда в жизни. Сегодня последний вечер. Сегодня решится всё. Травник Ивар Ясень из древнего рода Гронских оказался крепким орешком. Алисия старалась как могла. Плечиком шевелила, ножку невзначай обнажала аж выше щиколотки, манжетки и воротник ему поправляла, руки касалась, томных взглядов потратила, должно быть, целые вёрсты. Или пуды? В чём вообще можно измерять томные взгляды?

И чего добилась? Десяток милых улыбок, одно нежное пожатие.

И всё! Всё!!!

От лёгких скользящих намёков Алисия перешла к прямым и тяжёлым. Но красавец никаких не понимал. Мужская тупость во всей красе. Оставалось только броситься на шею с воплем: «Я тебя обожаю!» Но этого Алисия позволить себе не могла. Всё-таки принцесса, не белошвейка. А может, у него белошвейка какая в городе? Так он в город почти не ходит. Во дворце тоже ни с кем ничего. Алисия бы знала.

Двигаясь в танце с постылым Карлусом, она то и дело оглядывала зал.

– Не тревожьтесь, – несколько фамильярно, на правах старого друга семьи сказал он, – не расстраивайте себя. Придёт он. Придёт. Не станет напоследок ни с кем ссориться.

– Ссориться? – изящно приподняла брови Алисия.

– Они с его величеством заключили вооружённый нейтралитет. Как говорят в народе, «нашла коса на камень». Поэтому на то, что он захочет задержаться здесь, я бы не рассчитывал. Впрочем, может быть, именно вам удастся его переубедить.

– Не имею таких намерений, – небрежно отозвалась Алисия, – скажите, а эти Гронские…

– В Алой книге перечислено десять поколений. Наш герольдмейстер собственноручно вписал его, как последнего прямого наследника старшей линии рода. Так что никаких сомнений быть не может. О, взгляните, а вот и сам господин травник.

Травник, на этот раз прилично причёсанный и безупречно одетый в костюм, сшитый придворным портным под надзором самой Алисии, стоял как столб и даже не пытался её искать. Вместо этого он оживлённо беседовал с далеко не юной, но всё ещё элегантной супругой главного церемониймейстера. Рядом маялся сынок этой самой супруги, как его… Эжен. Товарищ принца.

– Отведи меня к ним, – приказала Алисия.

Карлус подчинился. Манеры у него всегда были отменные.

Приблизившись, Алисия услышала:

– Я, безусловно, признательна за твой выбор. Эта должность открывает перед мальчиком путь наверх. Полагаю, это в какой-то мере искупает твою вину. Ведь тобой двигало чувство вины, не так ли?

– Вины? – в изумлении переспросил травник. – Госпожа Град… о, простите, госпожа Готье. Ваш мальчик умеет принимать и разделять чужую беду. Только поэтому он здесь. Я редко покидаю Висячью башню и до сегодняшнего вечера даже не знал, что он ваш сын.

Госпожа церемониймейстерша захлопнула веер. Возможно, для того, чтобы отхлестать нахала по щекам.

– Значит, похищение моей несчастной дочери совершенно не тяготит твою совесть?

«Похищение? – навострила уши Алисия. – Интересно. Весьма интересно».

– Знаете, – задушевно улыбнулся травник, – не тяготит. Нисколько.

– Моя девочка, первая красавица во всем Полибавье… Её ожидало блестящее будущее. Прекрасное, выгодное замужество… Переезд в столицу.

«Всё интереснее и интереснее», – подумала Алисия.

– Ваша прекрасная девочка благополучно пребывает замужем и, по-моему, вполне счастлива.

– О да. Ужасная жизнь в диких горах среди волков и медведей.

– Ну почему сразу среди волков. Бренна – большой город, почти столичный. И мостовые там в порядке. Не то что здесь.

– Мой бриллиант в навозной куче… Его величество вдовец. Год назад место фаворитки было ещё свободно.

Травник замер.

– Я правильно понял? – переспросил он медленно. – Вы с вашим бывшим зятем… О, простите, нынешним мужем… намеревались предложить вашу дочь королю?

– Грубиян! – прошипела церемониймейстерша, едва сохраняя на лице маску пристойной любезности.

– Вы правы, госпожа Готье, – весело сказала Алисия, делая вид, будто только что подошла. – Грубиян. Два часа вымаливал у меня приглашение на гроссфатер, а потом исчез.

Этот намёк травник поймал влёт. Сейчас же изобразил элегантнейший поклон, легко поймал ритм и включился в сложные па.

– Благодарю вас, ваше высочество.

Сказано это было с большим чувством.

– Вы её давно знаете? – не утерпела Алисия.

– С детства. В детстве я думал о ней лучше.

Но более ничего не сказал.

– В благодарность за счастливое избавление вы должны пригласить меня на вольс. Ведь вы умеете танцевать вольс?

– Почту за честь. Но я танцую его грубовато, по-деревенски.

– Вы? По-деревенски? Ни за что не поверю.

Прелесть какой хорошенький. И наряд она для него придумала чудненький. Этот голубой с вышивкой серебром бледнит его немного, но так изящно смотрится. Волосы бы ещё завить по моде. Чудо. Картинка.

Кончился гросфатер. Начался буйный вольс. Его величество покинул бал, и можно было позволить себе некоторые безумства. Суть танца заключалась в том, что время от времени кавалер кружит даму по залу так, что её ноги не касаются пола. На такое решились немногие. Танцующих пар осталось всего шесть.

Алисия была совершенно счастлива. Кавалер поднимал её без кряхтения и натужного скрипа мускулов, кружил легко. Улыбка оставалась милой, взгляд ласковым. Правда, ни разу не прижал крепче, чем следует. Когда ноги Алисы коснулись пола, раздались сдержанные аплодисменты. Оказалось, что к концу танца они остались одни.

– Ваше высочество, вы не устали?

– О да, – обрадовалась Алисия, – здесь так душно. Идёмте в сад.

Сейчас или никогда! Нельзя допустить, чтобы он завтра уехал.

В саду было прохладно, на вкус Алисы, немного сыро и сильно, по ночному, пахло сиренью и резедой. Умело направляемый травник послушно двигался в самый укромный угол, в Сиреневый приют.

– Как здесь прекрасно, – бросилась в атаку Алисия, томно опускаясь на скамью. Скамья оказалась мокрой. Но что делать. Приходилось идти на жертвы. Отыграться за это унижение можно будет как-нибудь потом. Когда всё получится.

– Да. Здесь можно дышать, – тихо отозвался травник. И более ни слова.

– О чём вы думаете? – спросила Алисия, предпринимая новую попытку.

– О своём учителе.

Ну и дела. Нашёл о чём думать в таком месте.

– Он иногда бывал здесь. Тоже бродил по этим садам. И лет ему было столько же, сколько мне сейчас. С тех пор что-то осталось. Лёгкий след. Но я чувствую. С недавних пор я чувствую странные вещи.

Так. Разговор о чувствах – это хорошо. Вот сейчас, сейчас он ей скажет…

А он опять замолчал как каменный. Сидит весь из себя прекрасный в окружении цветущей сирени и молчит, как дубовый пень. Вот о чём с ним говорить, когда у него такое лицо? Попробуем о серьёзном.

– Как-то мы беседовали с вами о том, что в городе слишком много сирот, – нежным голосом начала она, – несчастные последствия этой бесконечной войны. Я решила заняться этим и устроить приют для бедных крошек. Сегодня привели первых. Это такое ужасное зрелище.

– Куда привели? – осведомился очнувшийся от задумчивости кавалер. – В городскую тюрьму?

– О, это временно. Там совсем отдельный вход и всё сделано очень мило. Кроватки с пологом. Чистота. Белёные стены.

– Да. Вы очень добры.

Как?! И всё?! Алисия полдня смотрела на немыслимую мерзость! Запачкала подол одного из любимых платьев! Туфли вообще пришлось выбросить! А запах! А выражения, которые пришлось выслушивать. Всё затевалось, чтобы угодить ему… Этому… этому… А он!

– Я вовсе не добра. Я сделала это для вас.

Ну как, как дама может выразиться яснее?!

Тут он, наконец, на неё посмотрел. Серьёзно так, без улыбки.

– Ваше высочество, вы в беде.

– Я? – Алисия суетливо оглянулась. Беда живо представилась ей в виде усевшейся на обнажённую шею жирной мохнатой гусеницы.

– Вы позволили себе питать ко мне некие чувства. Это большая беда.

– Отчего? – прошептала Алисия, боясь спугнуть наконец разговорившегося кавалера.

– Вы ничего обо мне не знаете. Вы даже не видите меня. Только это. – Он небрежно махнул рукой, намекая на свою картинную внешность, и добавил с глубокой горечью: – Всегда только это. Все так смотрят. От семилетних до семидесятилетних. Я знаю лишь одну, что умеет смотреть иначе. Но ей такая беда не грозит.

– Она сумасшедшая? – вырвалось у принцессы. – Или слепая?

– Нет. Просто любит другого. Самое красивое в том человеке – его конь. Всё остальное годится только, чтобы пугать детей.

– Почему любит?

– Я же говорил, она умеет смотреть иначе. Видит в нём что-то, чего нет во мне. Должно быть, на самом деле я немногого стою. А что видите во мне вы?

– Истинного рыцаря древней крови. Прекрасного принца. Будущего короля. О, каким блистательным королём вы могли бы стать! – дрожащим голосом сказала Алисия. – Впрочем, это ложь. Когда вы со мной, я ничего не вижу. Вы ослепительны.

– Увы, ваше высочество, этого мало.

– Для кого? – почти простонала Алисия.

– Для меня и для вас.

Тут Алисия не выдержала, повела себя как простая белошвейка. Ну что ещё остаётся, когда у него такое лицо. И ведь обнял, и со скамьи поднял, и на поцелуй ответил. И снова отпустил. Совсем. Положил тёплые руки на оголённые плечи, мягко усадил назад, на скамью.

– Сядьте, ваше высочество. Я спою для вашего сада.

– Даже не для меня? – кокетливо прошептала Алисия и услышала в ответ:

– Саду нужнее.

Вздрагивали тугие кисти сирени, ползли, пробивались сквозь траву побеги почти погибших роз, живые изгороди сплетались над тропинками, превращались в высокие арки, древние липы, по которым давно плакала пила, тянули к небу корявые ветви, прораставшие свежей весенней листвой. Луковицы тюльпанов, очнувшись, раздвигали корни, ещё не распустившиеся пионы поднимались на заброшенных клумбах, теснили дурную траву.

Прекрасный травник давно отказался от понятных слов, пел своё, языком чужим и странным, но отчего-то Алисия всё понимала.

– Ты помнишь? Помнишь его? – спрашивал певец. – Вспомни, очнись и вспомни.

– Помню тебя, – радостно откликался сад, – ты вернулся. Не покидай нас больше. Не покидай!

Алисия дрожала от холода. С кистей сирени падали капли. Руки и плечи покрылись гусиной кожей. Совсем замёрзнуть помешал наброшенный на плечи голубой камзол с серебристым узором. Владельца камзола рядом не было. Надо же, позаботился. Но уедет. Уедет уже сегодня. Алисия попробовала разгневаться. Посмел отказать, отказать ей, принцессе, чей род восходит к истинным Островецким! Яростно сбросила на землю камзол, пнула его, хорошенько потопталась остренькими каблучками. Каблучки запутались в серебряных нитях вышивки. Алисия споткнулась, упала на колени, ссадила нежные ладони о жёсткий песок и разрыдалась. Не вышло никакого гнева. Уедет. И даже не придёт попрощаться. Так ничего и не понял, а Алисия не сумела ему объяснить. Вот он уедет, а она… как же она теперь без него. Ну нет! Ещё не поздно. До утра далеко, и бал не кончен. В невидимом дворце еле слышно гремела музыка. Карлус! Вот кто может помочь. А отец… Отец не будет возражать. Сам палец о палец не ударит, но возражать не будет. Подобрав юбки, Алисия бросилась по аллее. Карлус, по-прежнему пребывавший в бальном зале, выслушал сочувственно, на просьбу сделать так, чтобы жестокосердный травник никуда не уехал, покивал и молвил задумчиво:

– Разбойники нынче на дорогах шалят. Несмотря на все усилия его величества. Путник, обременённый деньгами, всегда в опасности. Кхм. Полагаю, благоразумная девица, преданно ухаживающая за раненым юношей, вполне способна добиться его благосклонности, особенно если у неё будет достаточно времени.

– О, господин кавалер, – восхитилась Алисия, – уверяю вас, ваши заслуги перед короной будут оценены по достоинству.

В бальный зал возвращаться не стала, а, так быстро, как только позволяли приличия, устремилась в свои покои, и только там, оставшись в одиночестве, позволила себе попрыгать и повизжать. Да! Да-да-да! Вот принесут его назад в город, побитого разбойниками, бедного и несчастного, а она… Она ни на шаг от него не отойдёт. Будет самой преданной сиделкой, самой нежной, самой чуткой. Та-ак. Надо всё приготовить. Комнату в этом крыле. Постель. Золотистое шёлковое бельё очень пойдёт к его волосам. Графинчик красивый с прохладительным питьём и, конечно, элегантное кресло у изголовья для самой Алисы. Заснула вся в мечтах, а проснулась далеко за полдень. Тщательно причесалась, приказала подать изящный капот, распорядилась насчёт покоев и стала ждать вестника от северных ворот.

Часы шли. Миновал обед. Наступил вечер. Но не было никаких вестей ни о злых разбойниках, ни о покалеченном травнике.

Глава 9

Несколько дней Карлус наслаждался тишиной и покоем. Нет, конечно, Алисия рыдала с утра до вечера, сломала любимый веер о голову горничной, ни с того ни с сего приказала срубить Сиреневый приют, корни повыдергать и место выжечь, чтобы даже следа не осталось. Но об этом он узнавал только из докладов своих людей. Очень удачно нашлись срочные дела в городе. Пришлось дневать и ночевать в ратуше, вкушая короткий ночной отдых в доме городского старшины. Его величество присылал нарочного, намекая, что хорошо бы вернуться, но Карлус предпочёл намёков не понимать.

Он весьма мало сожалел, что позорно провалился придуманный на скорую руку план, который был горячо одобрен её высочеством. У безголовой девицы следовало как можно скорее отобрать все дамские романы. Просто так, для общего спокойствия. По сути, он был даже благодарен Якобу. Противоречить желаниям принцессы – это одно, а обстоятельства непреодолимой силы, к коим относится разгильдяйство тупых помощников, – это совершенно другое. Конечно, Якоб, с жаром утверждавший, что проклятый травник засаду чудом миновал и вообще как в воду канул, что-то явно недоговаривал. Но так было гораздо лучше. Убили его, не рассчитав молодецкой силушки, и прикопали где-то под кустиком, или же упустили, как последние дурни, не имеет значения. Главное, не будет больше торчать во дворце, шпионить, лезть в голову к каждому встречному и соблазнять королевских фавориток и дочерей.

О, конечно, по всем трём дорогам были разосланы гонцы с приказом разыскивать пропавшего по приметам. Интересы королевской семьи превыше всего, а желания её высочества – вообще закон. Так что совесть Карлуса была совершенно спокойна. Неловкая ситуация разрешилась наилучшим образом, что, по счастливому стечению обстоятельств, великолепно совпадало с тайным желанием его величества.

Выждав четыре дня, кавалер счёл возможным вернуться во дворец. Там была тишь и благодать. Алисия устала рыдать и теперь предавалась молчаливой скорби, к общей радости отказываясь покидать свои покои. Его величество был весел, деловит и к Карлусу благосклонен. К принцу приставили нового гувернёра из Академии. Тот не доставлял никаких хлопот, буйные игры с дикими воплями не затевал, песен не пел, манеры соблюдал, внешность имел обыкновенную, а характер кроткий.

В общем, всё шло своим чередом. Дней этак пять или шесть шло. Кавалер выспался, слегка обновил гардероб и даже почувствовал вкус к жизни. Его величество тоже приободрился и впервые за полгода пригласил старого доброго Карлуса провести вечер по-семейному, выпить глинтвейну в обществе сердечного друга Фредерики. Против Фредерики кавалер ничего не имел. Она была дама умная, без больших амбиций, своим влиянием на короля пользовалась редко, требования её были умеренны, а советы толковы.

Вечер выдался сырым и холодным, оттого окна закрыли и, больше для уюта, чем для тепла, разожгли небольшой огонь в камине. Сидели в любимом малом кабинете. Слуг отослали. Фредерика, мило улыбаясь, повязала белый фартучек и собственноручно варила глинтвейн. Упоительно пахло ромом и лимонной корочкой. За окнами медленно наступал долгий летний вечер.

Бац!

Оба высоких окна уютного кабинета не просто распахнулись. С грохотом влетели вовнутрь, теряя по дороге дорогое лидское стекло. Фредерика завизжала, облив глинтвейном светлое платье.

– Ветер? – вопросил его величество.

Карлус вскочил, желая добраться до колокольчика и вызвать прислугу. Но оказалось, что надо вызывать охрану. В выбитом окне на фоне ещё светлого неба взметнулся короткий плащ и длинные чёрные волосы. Высокий парень в чёрном спрыгнул с узкого подоконника и, яростно давя осколки, устремился к застывшей у камина компании.

Карлус потянулся за свистком, с которым не расставался, и с ужасом ощутил знакомую беспомощность, только во сто крат сильнее. Не просто невозможность пошевелиться, а чувство, будто вокруг пуды неподвижного камня. Давят на грудь, сминают дыхание. Фредерика, даже не пробуя подняться с кресла, благоразумно отбыла в обморок. Его величество попытался встать, но очень удачно упал обратно.

– Что за…

– Где он? – задыхаясь от ярости, очень медленно и отчётливо произнёс вторженец.

Карлус с облегчением заметил, что оружия при нём нет. Лишь кулаки, сжатые до белых костяшек.

– Вы! Крысы! Где мой брат?

Положение стремительно ухудшалось. Во втором окне возникла ещё одна фигура в плаще и с развевающимися по ветру кудрями.

– Спокойно! – призвал второй вторженец к порядку первого. – Так они говорить не смогут.

– А я не хочу с ними разговаривать. Сейчас я хочу только убивать.

Такое обычно орут в лицо врагу. Но этот цедил слова тихо, почти шептал.

– Полгода. Полгода я умоляю его вернуться. Полгода мне твердят о политической необходимости, о безопасности государства, о том, что нельзя допустить новую войну. Полгода он рассуждает о несчастном ребёнке, которого непременно надо спасать. Я каждый раз соглашаюсь. И он торчит здесь. Здесь, где с ним обращаются как с последней грязью, где каждый вздох отравлен злобой. Мучается, болеет, терпит оскорбления и мерзкую слежку! Не разговаривать надо, а снести это гнездо к…

– Успокойся, – вполне хладнокровно заметил второй, – ты же не хочешь драться со всей королевской гвардией.

– Хочу! – яростно рявкнул первый. – Хочу подраться с гвардией, набить морду королю, сердце вырезать той твари, которая посмела его похитить…

– М-да. Яблочко от яблони недалеко падает. Теперь я понимаю, почему твоего отца все боялись.

Это немного осадило взбешённого юнца. Вроде бы даже обидело. Нет, смертельно оскорбило. Но замолчать заставило.

– Ваше величество, – второй подошёл, стал рядом с первым, коротко склонил голову, – прощу прощения за неожиданный визит и несоблюдение положенного протокола, но обстоятельства не терпят проволочек. Позвольте представиться. Илия Ильм, наместник Трубежский и Бренский. А это мой сюзерен, Филипп, седьмой князь Сенежский. Вот грамоты, подтверждающие мои слова, а также фамильный перстень с печатью.

Юный князь вскинул руку с тяжёлым квадратным перстнем. Сжатый кулак почти впечатался в чисто выбритый подбородок его величества. Его величество сглотнул. Карлус попытался поднять брови, но даже такое простое действие выполнить не удалось.

Сердитый юноша был молод, весьма красив и похож на владетельную особу древней крови гораздо больше, чем король с его рыхловатой фигурой. Вот только вёл себя не по статусу.

– Я, – произнёс князь ровным холодным тоном, видимо всё-таки вспомнив о статусе, – заботясь о мире в стране, намеревался нанести в столицу официальный визит, возобновить старинные договоры и, как надлежит, принести вассальную клятву на определённых условиях, которые диктуют интересы вверенного мне княжества. Но теперь мои намерения изменились. Полагаю, что княжество Пучежское и Сенежское с сопредельным Пригорьем и Тихвинским Поречьем вполне справится с ролью самостоятельного государства.

– Собственно говоря, у нас сил хватит и столицу захватить, – задумчиво заметил наместник. Этот выглядел посолиднее, хотя немногим старше. Карлус предпочёл бы вести переговоры именно с ним. «Запугивают, – подумал он, – сейчас начнут выдвигать требования». Так и случилось.

– Положение может исправить только немедленное возвращение в Пригорье моего брата.

С голосом совладал, но взгляд бешеный.

– Хм, – прокашлялся его величество, которому, видимо, позволили говорить, – рад приветствовать в столице столь влиятельного вассала. Хотелось бы, однако, узнать, о каком брате идёт речь.

– Я тебе пока не вассал, – вновь сорвался юный князь, – если я только узнаю, что вы… что его…

– Хм, – в свою очередь прокашлялся его напарник, – позвольте мне пояснить. Печальные обстоятельства сложились следующим образом. Прошлой осенью с территории Высокого Заозерья был похищен и насильственно увезён в столицу Ивар Гронский Ар-Моран, названый брат его сиятельства, его доверенное лицо и, не побоюсь этого слова, друг.

Его сиятельство, стиснув зубы, вполголоса процедил нечто нецензурное.

Карлус попытался открыть рот. Сейчас определённо придётся оправдываться. Однако такой возможности ему не дали.

– Принимая во внимание цель похищения, политическую ситуацию, а также желания самого господина Ивара, – продолжил наместник, осознав, что юный князь по-прежнему не способен соблюдать дипломатический протокол, – мы не настаивали на его немедленном возвращении, хотя его присутствие в Пригорье было не только желательно, но и совершенно необходимо. Неделю назад он известил нас, что, наконец, возвращается. Но, увы, не вернулся. Два-три дня мы ещё надеялись, что он задержался в пути, желая отдохнуть, посетить свои любимые места…

– Да… – прошипел князь, – как же… Ещё раз расскажи, что он просто сидит на Белухе, рассветы встречает.

– Вполне разделяю ваше беспокойство, – мягко произнёс его величество, – но уверяю вас, с высокородным господином Иваром Гронским обращались со всей возможной деликатностью, подобающей его положению. А неделю назад, сочтя свою работу выполненной, он принял достойную награду и благополучно покинул город через северные ворота. Кроме награды, ему предлагали коня или же экипаж и сопровождение. Однако он от всего отказался.

Его величество был совершенно искренен. Об интригах дорогой Алисии и разбойничьей деятельности Якоба Карлус решил не докладывать.

– Та-ак, – быстро повернулся к нему князь, – кто такой Якоб?

– Один из моих людей, приставленный присматривать за уважаемым травником.

– Что он знает?

– То же, что и все. Его обязанности закончились, когда господин Ивар покинул город, – быстро проговорил Карлус, стараясь думать только о том, какой Якоб умный, ответственный и исполнительный. Одним словом, лучший из лучших. Только такой был достоин присматривать за пригорским травником.

Было очевидно, что сейчас господина кавалера разоблачат и тотчас же сделают во всём виноватым. Ради союза с Сенежем король пожертвует им легко и с удовольствием. Однако юный князь лишь посмотрел на него пристально, но ничего не сказал. Видимо, умением копаться в чужих головах он владел хуже проклятого… о, нет, глубоко уважаемого господина Ивара. Надежды и опоры трона, о коем здесь, во дворце, все вспоминают с глубокой благодарностью.

Князь немного расслабился. Кулаки разжались, плечи опустились. Кажется, поверил. Поверил и потерял надежду. Видно, рвался сюда вызволять любимого братца из темницы. Увы-увы, темницы наши пусты, и никакого травника у нас нет.

– Ищите, – сказал наместник Бренский или как его там, особой доверчивостью не страдавший, – он исчез где-то здесь.

– Если не найдёте, никаких договоров и вассальных клятв, – ледяным голосом заявил князь, – в Сенеже и Пригорье никогда не будут доверять людям, погубившим Поющего крайна.

– Кого? – каркнул его величество, но ответа не получил.

– Они не лгут. Его здесь нет. Пошли отсюда, – с тоской сказал князь, – не могу больше. Как он тут полгода продержался? Смердит как в хлеву. Неужели не чувствуешь?

– Ну, это ты у нас натура нежная, – утешающе потрепав его по плечу, невесело усмехнулся наместник. – Так, пованивает немного. До свидания, ваше величество. Будем ждать от вас вестей.

– Советую поторопиться, – обронил князь, направляясь к окну. – Если хоть кто-то здесь причинил ему зло, плохо придётся всем.

С этими словами он запрыгнул на подоконник и, не оглядываясь, шагнул в пустоту за окном.

– Он прав, – стоя на подоконнике, подтвердил его напарник, – очень плохо. И дело не в нашей мести. Всё рухнет само собой.

И тоже исчез. Король отмер и быстро допил оставшийся в рюмке напиток. Фредерика решила очнуться, но, умная женщина, вопросов никаких задавать не стала. Карлус, получив возможность двигаться, секунду выбирал между свистком, вызывающим стражу, и колокольчиком. Выбрал второе. Набежала прислуга, до того по неизвестной причине не слышавшая никакого шума, поудивлялась столь сильному порыву ветра, принялась убирать осколки. Личная горничная увела Фредерику. Тогда король кивком головы пригласил своего кавалера по особым поручениям в коридор и сквозь стиснутые зубы прошипел:

– Ищи. Где хочешь, как хочешь. Землю носом рой, но чтоб через три дня он был здесь. Живой. Здоровый. В полном рассудке. И чтоб никаких подозрительных отметин на смазливой роже.

– Будет исполнено, – сказал Карлус. Он мог бы попытаться обратить королевское внимание на то, что искомого травника, возможно, уже нет в живых, но благоразумно не стал.

– И, – его величество вздёрнул вверх указательный палец и потряс им перед носом загрустившего кавалера, – выясни, как они сюда попали.

Хороший вопрос. Третий этаж, который красиво возвышается над отвесным обрывом Дворцового холма. Чудный вид на город. А ещё интересно, как эта пара за три дня добралась из Сенежа. Сам кавалер только в Заозерье ехал не менее двух недель.

– Непременно выясню, – пообещал он и, не откладывая в долгий ящик, приступил к поискам.

Для начала отыскал дежурного адъютанта и отправил того разыскивать замечательного солдата Якоба. Уединился с ним в собственном кабинете, маленьком и лишённом красивых видов, но хорошо защищённом от подслушивания. Уединился и задал тот самый, уже целый час вертевшийся на языке вопрос:

– Как вы его упустили?

– Ну как-как, – принялся врать Якоб, – всё было согласно указаниям.

Ждать на Лысом холме. Ранить, выстрелив в ногу, ни в коем случае не убивать, нанести лёгкие побои, ограбить. Выпустить болт со свистком в сторону города. Убедиться, что появилась стража и забрала раненого. Ну, мы ждали-ждали, а он не пришёл.

Карлус враньё немедленно пресёк.

– Это я уже слышал. А теперь правду. Настоящую правду.

Якоб замялся, опустил долу бесстыжие очи.

– Ну же, – поторопил его пребывавший в состоянии тихой ярости Карлус, – давай! Даже если вы его прибили под шумок и под кустом закопали, я хочу это знать. Подробно и в точности. Как прибили, чем прибили, под каким кустом. А потом ты мне это место покажешь, и я сам проверю, что там закопано. Обещаю, лично тебе это сойдёт с рук. Виновного, конечно, найдём, но тебя это не коснётся.

– Да… – продолжал мямлить Якоб, – тут это… даже не знаю, как сказать. Гм. Вот Охотник до сих пор пьёт.

– Да? Весьма ценные сведения.

– Пьёт, стало быть, в «Свинье и розе» и про это дело рассказывает.

– И?

– И ни одна собака ему не верит.

– Вот как?

– Так я что ж, я-то рассказать тоже могу, мне не жалко. Только не поверите ж.

– Попытаюсь. Выкладывай, наконец.

– Ну вот, сидим мы, значит, ждём. А тут он. Пеший. А потом глядим, он в траве при дороге валяется.

– Убитый?

– Не. Живой. Повалялся немного, встал как миленький и пошёл. Только не по дороге, а прямо лугом, к реке. А мы-то знаем, там обрывище саженей тридцать. И деться ему там некуда. Так, значит, двинулись за ним, Охотник уже и арбалет вскинул. А он…

– Да-да. Я тебя внимательно слушаю.

Якоб замер, зажмурился и выпалил:

– А он как сиганёт!

– С обрыва?

– Ну да.

– Так. Искать труп в Либаве…

– Не надо в Либаве, – несчастным голосом сказал Яков, – он как сиганул, так и того…

– Чего? Взвился ввысь и улетел?

– Ага, – радостно согласился Якоб, – прыгнул и… Во. Вот такущие крылья. Белые. Аж глаза слепит. Мы все аж остолбенели. Только Охотник не растерялся. Как у него арбалет в руках был, так он тетиву и спустил. Ну тогда остальные тоже палить принялись.

– Зачем?

– Так чтоб не ушёл.

– Попали?

– Охотник не промахивается. И другие, должно быть, попали. Цель-то большая. Перья полетели знатно, прямо как снег пошёл. Прям перевернуло его. Вскрикнул. Падать начал. Ещё чуть-чуть, и, правда, в Либаве искали бы. Однако выправился он, перетянул через реку, тяжело так, боком его несло. Охотник ещё пальнул, вдогонку. Но не попал, кажется. А потом всё, он таки упал, за верхушку дерева крылом зацепился и того. Где-то в лесу, далеко за Либавой. Стража на воротах того не видала. Там рощица обзор закрывает. А мы порешили помалкивать. Да могли бы и болтать. Всё равно никто не верит. Только это правда. И я не пьющий, вы же знаете.

– Знаю, – протянул кавалер. Вот тебе и ласточкины слёзы. Вот тебе и яичница из петушиных яиц. Теперь Карлуса занимали только два вопроса: где искать этого летуна и сколько ещё таких летунов водится в том Пригорье. Ещё двое, это точно. И один из них, похоже, сам князь, пёсья кровь, Сенежский.

Искать пропавшего травника принялись всерьёз. Лес за рекой прочесали вдоль и поперёк. Кавалер разослал гонцов, в города покрупнее для скорости отправил голубей, по дорогам приказал пустить конные отряды, назначил награду свыше всяких пределов, лично похитил из покоев юного принца несколько портретов, засадил всех художников, которых смог найти, копировать рисунки и снабжать обещаниями об этой самой награде. И что же? Ничего. Никто ничего не видел. Ни крыльев, ни перьев, ни высоких блондинов прекрасной наружности. Его величество выражал неудовольствие и требовал ежедневных докладов, принцесса пришла в себя и строила глазки одному из Шварцвальдов.

Потом вскрылась эта история с мятежным бароном. Пришлось лично отправиться в Чернопенье, скрытно проводить войска, выжидать, пока мятежники соберутся в замке, чтобы прихлопнуть всех одним махом, и тут… Тут почти повезло. Причём мимо искомого летуна кавалер прошёл раз пять, даже в голову не пришло лишний раз взглянуть на фигляров. Но голос… Голос он узнал сразу.

Дрожа от азарта выигранной погони, кавалер пробился сквозь толпу и замер в недоумении. О прекрасной недостижимой любви пел жалкий калека на костылях со свисающими на лицо сальными рыжими патлами. Грязный, оборванный, страшный как грех. И это совершенный кавалер, предмет мечтаний самой принцессы. В какой дыре прятался, отчего домой не вернулся, как выжил и что перенёс, неизвестно, но, видно, перенёс многое. Только голос остался прежний.

Сам кавалер подойти побоялся, чтобы не спугнуть. Послал опытного подгляда, коего под вечер отыскали в канаве. Живого, но немого и неподвижного. Стало ясно, что проклятый травник приблизиться к себе не даст. То есть разговора не получится. А поговорить следовало. Более того, следовало извиняться и каяться, умолять о прощении и обещать любые блага. Но не орать же об этом через всю площадь. Пришлось, выжидая удобного случая, наблюдать на расстоянии. Выяснилось, что парень неравнодушен к худющей голенастой плясунье, возраста скорее детского, чем женского. Бродил с ней по ярмарке, тяжко опираясь на палку, нашёптывал что-то, покупал мелкие подарочки, следил, чтоб не толкнули в толпе, даже руку однажды поцеловал.

Так кавалер ещё раз убедился в своей правоте. Изящество манер под дерюгой не спрячешь. Он хотел использовать девчонку, чтобы, слегка угрожая ей, принудить строптивца хотя бы начать разговор. Не получилось. Задолго до рассвета прибежали соглядатаи. Фигляры внезапно собрались и уехали. Плюнув на всё и решившись снова рискнуть своими людьми, кавалер приказал догнать и остановить любой ценой, сам, второпях одевшись, отправился в погоню и имел счастье наблюдать, как повозку окружает войско Светинского, торжественно направлявшееся в замок Хольм. Кольцо вокруг замка ещё не замкнули, выдавать себя было нельзя. Кавалер подумал, что из осаждённого замка беглый травник никуда не денется. И снова ошибся. Осада же и битва за Хольм кончились очень странно. Нет, сначала всё шло в соответствии с планом, но к вечеру, когда замок был почти взят, а отряды короля и барона гонялись друг за другом по всей округе, случилось нечто вроде повального отступления. Причём отступали все, победители и побеждённые, осаждавшие и осаждённые. Потом на многочисленных допросах все твердили одно и то же: будто бы их гнали кнутом. Иные при этом видели за спиной вооружённых кнутами огненных всадников, иные пеших пастухов, иные вообще ничего не видели. Но спины красноречиво свидетельствовали: их пороли. Прекращалось это, если бросить оружие. Ну, или бежать как можно дальше от поля битвы, от Хольма, от Чернопенья.

Кавалер подозревал, кто в этом повинен, но доказать ничего не мог, поскольку подозреваемый снова исчез бесследно. Впрочем, цель была достигнута, барон и его приспешники разгромлены, о чём было и доложено его величеству без особых подробностей. И награда, разумеется, получена. Но история с беглым травником, увы, не забыта.

Княжество Сенежское себя отдельным государством не объявляло, и вообще оттуда не доносилось ничего, кроме гробового молчания. Заставы были открыты, своих купцов пропускали свободно. Зато с чужих стали драть такую пошлину, что желающих посещать княжество становилось всё меньше и меньше. Королевских чиновников, намеревавшихся поинтересоваться насчёт налогов, не пустили вовсе. Причин не объясняли, но на лицах стражников читалось уже не скромное «жили мы без короля и ещё проживём», а откровенное желание вбить в землю по самые уши. Подсылы и подгляды, проникавшие в княжество из Высокого Заозерья, исчезали бесследно, не успев подать ни единой весточки.

Оставалось осторожно, за дружеской трактирной беседой, расспрашивать тех самых купцов и прочих сенежских жителей, выползавших из надёжных пределов княжества по своим делам. Ничего особенного они не рассказывали. Молодого князя кто хвалил, кто попрекал молодостью и горячностью. Одни порицали за мягкость характера и излишнее милосердие, утверждая, что при его отце было не в пример лучше, другие, напротив, ворчали, что, мол, порядки слишком строги, налогами жмут и законы соблюдать заставляют, а кто оступится, того не в застенки, это бы ещё ничего. Изгнать из княжества могут, палачи проклятые. И изгоняют, без всякой жалости. Того не понимают, что их договор соблюдать никак невозможно.

О пропавшем травнике говорили неохотно, как о тяжкой вине или постыдной тайне. Мол, не уберегли, недоглядели, теперь не будет нам счастья. Да что ж, разве это мы, это все Заозерские виноваты. В конце концов, самым виноватым неизменно оказывался его величество. Похитителя же все как один клятвенно обещали придушить своими руками.

Знакомясь с отчётами, кавалер машинально потирал шею и уныло размышлял, что ж это за место, где изгнания боятся больше, чем тюрьмы и каторги. Были составлены новые распоряжения. Теперь травника предлагалось искать не только в истинном, но и в новом обличье. Кроме того, рекомендовалось сообщать обо всех странных случаях и чудесных исцелениях. Донесения посыпались как из рога изобилия. Среди колдуний с порчей и приворотом, чёрных собак на болотах и призраков домашних и слегка одичавших кавалер выискивал действительно странное. В Волчьих Водах, деревеньке нищей и почти заброшенной, скверная вода во всех ручьях и родниках внезапно сделалась вкусной и даже, говорят, целебной. В Гривках глава большого семейства, пять лет пролежавший на лавке с отшибленным хребтом, вдруг встал и пошёл и даже, говорят, успел с кем-то подраться. В Водополье показалась было чёрная оспа, да как показалась, так и исчезла без последствий. В Чернопенье липы на торгу цвели уже второй месяц, а у корней невесть отчего вырос и распустился белый шиповник. Оный же лесной шиповник пышным цветом цветёт вдоль южного тракта на Водопольской круче. Цветёт в конце лета, в чистом поле, где и леса никакого никогда не было.

Но сесть, обдумать всё это Карлус не успел. События забурлили и понеслись мутным, неостановимым потоком. Последний месяц лета и начало осени он провёл в седле, разбираясь с последствиями интриг барона Хемница. Кого разоблачил и арестовал, кого подкупил и перетянул на свою сторону, с кем договорился полюбовно. Вернувшись в столицу, обнаружил, что её высочество отринула чёрную меланхолию и намеревается выйти замуж за Ронана Шварцвальда, в чём её весьма поддерживает его величество, сам возжелавший жениться на благоразумной Фредерике и для начала даровавший ей титул баронессы и земли мятежного барона. Карлус всё это одобрял, ибо один-два дополнительных наследника не помешают, а Алисия, покинувшая столичный двор, – это истинное, несомненное благо. Однако блага не вышло.

Как-то утром, в конце сентября, вечером долгого дня, серого и унылого, как зубная боль, в кабинет Карлуса ворвался растрёпанный королевский медикус. Скончалась безотказная сиделка Клара. Несла принцу вечернюю порцию сладкого молока, отхлебнула глоточек, чтобы проверить, не горячо ли. Поднос, разбитую кружку и Клару нашёл на лестнице вышедший на шум брат Серафим. Принцу, покой которого оберегался жесточайшим образом, сказали, что Клара уехала нянчить внуков. Медикус же обнаружил в стакане несомненные следы яда с красивым названием «арсениум».

Карлус доложил его величеству, усилил охрану покоев принца, на лестнице посадил пробовальщика, которому вменялось в обязанность проверять всю еду его высочества непосредственно перед употреблением. Не прошло и двух дней, как пробовальщик слёг с дикими болями в животе. На этот раз в мороженом оказалось простое и понятное пёсье зелье, которое, как известно, добывается из борца, растущего по рекам. В тот день его высочество слегка простыл, и мороженое ему было лично братом Серафимом запрещено. Пробовальщик выжил благодаря усилиям королевского медикуса, Карлус устроил кухню для принца и его товарищей в нижнем ярусе Висячьей башни, поселил там тщательно проверенного повара с парой помощников и пробовать всё приготовленное заставлял уже их.

Через три дня на любимой поляне принца прямо на клумбу, на которой теперь красовались яркие георгины, рухнуло дерево. К счастью, его высочество играли в прятки и в критический момент изволили ползать под кустами. Брат Серафим успел увернуться и отделался лёгким сотрясением мозга. Карлус произвёл проверку. Липа, сама по себе старая и гнилая, была очень аккуратно подпилена.

Карлус арестовал садовника, помощника садовника и младшего помощника садовника. Брату Серафиму было рекомендовано держаться подальше от деревьев и прогуливаться с детьми исключительно в королевском розарии. Несколько дней дети гуляли в розарии, предварительно оцепленном проверенными гвардейцами. Его величество был недоволен, так как розы взращивала дама Фредерика и как-то не ожидала, что в них будут прятаться, разыгрывать битву при Белой Кринице или устраивать скачки с препятствиями. Сама Фредерика лишь огорчённо вздыхала, понимая, что заставить деток прогуливаться исключительно по дорожкам – непосильная задача. Принцесса Алисия, окна которой выходили в розарий, также была недовольна и жаловалась на шум. Но Карлус был непреклонен. До тех пор, пока к месту игр его высочества не прилетел арбалетный болт. Юный Эжен, чудом успевший толкнуть принца на землю и заслонить собой, был ранен. Болт воткнулся у позвоночника, пониже шеи, каким-то чудом не задев главных жил. Чуть в сторону, и мальчишка истёк бы кровью. Смертельно испуганный, его высочество едва не впал в прежнее состояние, всю ночь плакал, бредил и в бреду просил господина Ивара забрать его в сон. Брат Серафим молился, прачкина дочка провела ночь в постели принца, обнимая его и всячески пытаясь утешить. Эженом занимался медикус. Надо будет вознаградить семейство Готье по заслугам. Не стоит делать врага ещё и из главного церемониймейстера.

Карлус запретил кому бы то ни было входить и выходить из Висячьей башни и как раз заканчивал проверять удвоенный караул, когда за ним пришли от его величества. Малый кабинет с новыми стёклами и горящим камином отчего-то больше не казался тихим и уютным.

– Болт был выпущен с Летящей башни, – доложил Карлус, – арбалет казённого образца брошен там же. Сейчас мои люди опрашивают замковую стражу.

Король, сгорбившись, глядел на огонь.

– Как ты думаешь, кто?

Карлус преданно молчал. Думы его были столь тяжелы и нелицеприятны, что произносить их вслух не следовало.

– Алисия?

Король тоже умел думать, и это не доставляло ему радости.

– Вряд ли сама Алисия, – попробовал облегчить его страдания Карлус, – скорее, кто-то из Щварцвальдов. Наследная принцесса в качестве невесты лучше, чем ненаследная. Мы проверяем.

– Фредерика?

– И это возможно, ваше величество, – вздохнул Карлус, – проверяем мы.

«Мать наследника престола» звучит лучше, чем «мать второго принца». Да-с. Если это Фредерика, ничего не найдём. Слишком умна. А главное, за ней никто не стоит.

– Может быть и третья сила, – осторожно сказал он, – какие-то местные патриоты, которые считают ваше величество чужаком, захватчиком.

– Его нужно спрятать.

Король поднял налитые кровью глаза. Карлус догадывался, что он пьян, но только сейчас увидел, до какой степени.

– Спрячь его. Немедленно.

Его величество мог выходить из себя сколько угодно, но Карлус знал – немедленно такие дела не делаются. Особенно когда речь идёт о таком ребёнке. Его высочество нельзя было просто сунуть в любую семью селян где-нибудь в глуши. Кавалер очень хорошо помнил все требования пропавшего травника. Тишина, никаких волнений, вокруг спокойные добрые люди, причём добрые на самом деле, а не по должности или в силу других причин, и как можно меньше незнакомцев. В тот же вечер, всё обдумав и взвесив, он отправил Якоба с письмом. Гонец, проявив невиданную прыть, вернулся через две недели. С седла его сняли полуживого от усталости, что там случилось с казёнными сменными лошадьми, кавалер даже думать не хотел, но полученный ответ прочёл очень внимательно. Подруга детства, троюродная кузина Александра, ныне настоятельница монастыря Святой Бригитты, писала, что с удовольствием повидается с дорогим братцем и его юными родственниками и даст им приют на время, необходимое для спокойного отдыха. Ведь ей хорошо известно, как бедный братец утомляется на государственной службе в этой дикой разорённой стране. Мысль о приличном вознаграждении за приют и ласку витала между строк. Но Александра и в самом деле была добра, а в целом монастыре наверняка найдётся хоть одна девица с хорошим характером и любовью к детям. Монастырь стоял во фряжских землях, но недалеко от границы. Охрана стараниями Александры была налажена отлично. За внутренние стены вообще не пускали посторонних.

Время для ожидания вышло. Сам кавалер собрался мгновенно. К отъезду его высочества подготовка велась в строжайшей тайне, при этом распространялся слух, что принц, возможно, примет участие в традиционной осенней охоте, до которой оставалось ещё десять дней. Его высочество, живший как заключённый в своей башне, даже обрадовался, когда ему пообещали долгую прогулку, визжать и вырываться не стал, лишь потребовал взять с собой сундучок с красками, что и было исполнено. Прачкину дочку по малолетству и девичьей слабости решено было оставить с матерью. Зато оправившийся от раны Эжен и брат Серафим должны были ехать с принцем, дабы он видел побольше знакомых лиц. Что будет, если он в дороге взбрыкнёт и снова начнёт с визгом забиваться в тёмные углы, кавалер по особым поручениям старался не представлять, хотя излишне живое воображение то и дело подсовывало яркие убедительные картины.

Из дворца вышли на исходе ночи через приказ Тайных дел, из города через Речной ход, ведший к пристаням за мостом у Южных ворот. Разместились в двух крытых лодках: в одной кавалер с подопечными, в другой багаж, провиант и пять человек охраны. Плыли вниз по течению, да ещё и паруса поставили, благо ветер был северный. Так, по расчётам кавалера, выходило быстрее, чем в осеннюю распутицу в тяжёлой карете. Принц хлопот не доставлял, малевал что-то на своих дощечках. Только сокрушался, что лодку качает и оттого краски размазываются. Краски размазывались ровным слоем по одежде и физиономии его высочества, а также по штанам и камзолам всех окружающих, но кавалер терпел. Лучше это, чем невменяемый зверёныш. Помогал и брат Серафим. Кавалер, понимавший только два воспитательных метода – кнут и подкуп, смотрел и удивлялся. Вроде бы два спевшихся избалованных дитяти вертели кротким монашком как хотели, но в конце концов всегда выходило так, как хотел он.

В Студенце пересели на лодью, небольшую, лёгкую, но с широким парусом. Плыли днём и ночью. Если ветер спадал, гребцы садились на вёсла. Кого везут да почему такая спешка, им не объясняли. Лишь плату положили вдвое. В Верховце покинули реку и пересели в заранее снаряжённую карету. Охрана двинулась верхами. Осень становилась всё глубже и безнадёжней. Карета качалась сильнее, чем лодья в бурю, продвигались с трудом, ночевали в трактирах или в придорожных деревушках, все в одной комнате. Охрана держалась настороже. Но никто за ними не следил, подозрительные личности под окнами не маячили. Обе заставы и мост через пограничную Кересть миновали без задержки.

После моста их и окружили. Свежие, на сытых конях. Видно, поджидали уже давно. Не следили, точно знали, где проедут. Откуда узнали, кто выдал, гонец или кто-то из монастыря? Александру перекупили? Кто-то во дворце знал заранее?

Часть 3

История юного Эжена, год назад прибывшего в столицу в роскошной карете

Скажи, канатная плясунья,

Как ты до мая доживёшь?

А. Ахматова

Глава 1

Эжен растерянно прислушивался к угасающему стуку копыт. Весело бороться со старшими – взрослыми, умными, когда их над тобой великое множество. Совсем иное, когда самый старший – это ты. И самый главный, и самый умный, и за всё отвечаешь тоже ты.

Поздняя осень. Утонувший в холодном тумане лес. Перепуганный Лель, он же надежда всей страны и единственный наследник престола, забившийся под дорожный плащ, как в нору. Если дело дойдёт до крика, сюда все разбойники сбегутся, просто чтобы выяснить, кого режут и почему без них. Да ещё эта странная девица. Ишь, стоит, обнимается со своим одром. Репьи из гривы выбирает. Заботится. Узкая и вёрткая, как пламя свечи. До того лёгкая, что даже опавший лист под ней не сминается. Ноги босые, несмотря на осенний утренний холод. Стоит так, будто каждый миг готова оттолкнуться и прыгнуть. Широкая юбка, кажется, из одних кривых заплат, кофта, истёртая на вороте и манжетах до торчащих ниточек, толстый серый платок из некрашеной шерсти, которым неоднократно и с удовольствием обедала моль. Всё это щедро украшено дорожной грязью, сухим листом и слипшимися репьями. Стриженые, как у парня, волосы сбились на одну сторону и тоже все в репьях. Живёт она в этом лесу, что ли? Эжен знал, что существуют нищие бродяги. Но где они гнездятся и как проводят свой век, представлял смутно. Можно ей доверять или нет? Кто её знает… Вроде вчера она их спасла. Помогла спрятаться. Не выдала и… То, что приказал кавалер, выполнить необходимо. Исчезнуть отсюда, добраться до этого Филина. Как-то протащить через лесную чащу Леля, который, конечно, будет пугаться каждого куста, упираться и плакать.

– Эй, ты!

Девица обернулась через приподнятое плечо, вскинула тонкую бровь.

– Продай коня!

Получилось не очень вежливо. Но Эжен замёрз, промок, страшно хотел есть и до колик боялся быть старшим и за всё отвечающим.

– Ха! – фыркнула девица. – Ишь, чего захотел!

– Это государственное дело! – попробовал проявить суровость старший и ответственный.

– Ой-ой-ой! Какого такого государства?

– Нашего.

– Ах! Но я-то не ваша. Я сама по себе.

– Фряжская подданная? А говоришь по-нашему.

– Я ещё по-алемански могу и по-свейски. Иберийский тоже маленько знаю.

Эжен скривился. Чем и как осадить нахальную девчонку, он не знал. Силой отнять лошадь тоже не получится. Девица старше его и выше, а главное, пёс у неё страшный.

– Тогда вали отсюда, – буркнул он, – без тебя обойдёмся.

– Счастливо оставаться.

Плащ зашевелился. Лель выбрался из норки, робко тронул Арлетту за подол, а потом вдруг вцепился в неё, прижался всем телом и прошептал:

– Не бросай.

– Что?

– Не бросай. Нас. Не уходи.

Слова давались ему трудно. Каждое выговаривалось отдельно. Но вцепился он крепко, не оторвёшь.

– Он чё, не в себе? – полушёпотом спросила девица.

– Вот ещё, – обиделся Эжен. Он терпеть не мог, когда про Леля говорили такое.

– Кстати, а кто у нас тут принц?

– Какой ещё принц? – попытался отвертеться Эжен.

– Ну, ты же сам сказал: клянусь, мол, спасать его высочество.

– Я принц, – с достоинством доложил Лель.

– Ох ты ж, – ужаснулась девица и жалостливо погладила его по спине, – бедный ребёнок. Как же тебя угораздило?

Вопрос был слишком сложный, ответа на него Лель не знал, только вцепился в девицу ещё крепче. Чем-то она ему приглянулась. Обычно от людей он шарахался, даже к доброму брату Серафиму привыкал долго, а тут приник – не отдерёшь. Девица посмурнела, опечалилась, сама обняла покрепче несчастного Леля. Что бы ей такое сказать, чтобы лошадь выпросить?

– Его хотят… – прошептал Эжен, сделал страшные глаза и полоснул рукой по горлу.

Строгие голубые глаза прищурились. Обветренные губы беззвучно прошептали: «За что?» Эжен нехорошо ухмыльнулся и изобразил на голове корону из трёх растопыренных пальцев. Девчонка взглянула на чёрную макушку Леля, никакой короны там не обнаружила и тяжко вздохнула.

– Подержи пока.

Вручила ребёнка Эжену и легко вспорхнула на спину своего одра.

– Давай сюда.

Эжен закряхтел, изумляясь, отчего тощий Лель столько весит, но подтолкнул, помог усадить впереди.

– Ты идёшь пешком, – обрадовала его девица, – нельзя коня мучить. Сама бы пошла, да я, видишь, босая. По лесу далеко не уйду.

Эжен посмотрел на расцарапанную, грязную пятку, которая болталась перед его носом, и кивнул.

– Плащик подай.

Кое-как отряхнул от листьев и протянул ей слегка отсыревший плащ господина кавалера. Дорогой, мягкий, с меховой подкладкой. Девчонка набросила его на плечи, закутав сразу и себя, и Леля.

– Может, вернёмся к карете, – предложил Эжен, которому тёплой одежды не досталось, – там вещи наши. Ещё что-нибудь полезное найдём.

– Не-а. Вдруг там вас уже поджидают. Ты ж сам сказал. – И чиркнула пальцем по горлу. – Поехали от греха подальше.

– Угу, – согласился Эжен, горько сожалея о вчерашнем ужине. Надо было хоть что-то оставить на завтрак.

– Куда там тебе велели?

– Вниз по оврагу, потом вдоль реки до Ползучих топей.

«Какая разница, где прятаться, – думала Арлетта, привычно покачиваясь на спине Фердинанда, – ещё одну ночь на голой земле? Не, неохота. А им вроде кров обещали». Мелкого запуганного принца ей было жалко. Ишь, прижался, как кутёнок. Старший мальчишка ей не очень понравился. Чистенький, волосёнки белые кольцами, костюмчик бархатный, сапоги хорошие, с пряжечкой, с модным красным каблучком. Гонору дворянского много. Смотрит свысока. Ничего, сейчас столичный лоск с него пооблезет.

Сухая балка, заросшая чахлой ивой, постепенно превратилась в сырой овраг. По крутым скатам сочилась вода, собиралась в мелководный ручей. Сверху свисали оборванные корни. Всё чаще приходилось перебираться через гнилые древесные стволы. Фердинанд проделывал это без всякого удовольствия, но с ловкостью бывалого шпильмана. Фиделио перепрыгивал, не особо обращая внимание на такие ерундовые препятствия. Эжен продирался через растопыренные сухие ветки и кряхтел, соображая, то ли подползать снизу, то ли перевалиться сверху. Ноги, конечно, промокли, но холодно уже не было. Стало даже жарко.

Внезапно крутые склоны раздвинулись, и путники упёрлись в речку. Медленную, неширокую, прихотливо извивающуюся среди болотистых берегов. Болотце, на вид мелкое и неопасное, щетинилось коричневыми стеблями ядрёной, всё ещё кусачей крапивы. Эжен пару раз провалился по колено и долго вытряхивал из сапог воду, хорошо понимая, что дело это бесполезное. Мокрым уже было всё: и добротные тёплые чулки, и штаны, и полы дорожной куртки.

Фердинанду ямы и кочки тоже не нравились. Он, умница, быстро всё сообразил и взял правее, пошёл по поросшему лесом скату. Старые, толстые осины, покрытые золотистыми пятнами лишайника, стояли далеко друг от друга, а между ними росла разная лесная мелочь: волчье лыко, пупырчатый бересклет, калина, яркая как костёр, покрытая рубиново-красными ягодами, и кустики рябины, согнувшиеся под тяжестью ягод оранжево-красных. Красивый лес. Только есть очень хочется. Эжен на ходу сорвал крепкую рыжую кисть. Фу! Горечь, кислятина, маслянистая гадость. Живот скрутило сильнее. Да ещё ноги болят. Стёр, должно быть. Скоро каждый шаг пробирал до самого хребта. Теперь он смертельно завидовал прогуливающейся верхами девчонке. У неё небось ничего не болит. И плащ тёплый. И есть она не хочет. Таким тощим много не надо.

– Всё, – вдруг заявила девица, – приехали.

– Куда?

– По-моему, это и есть Ползучие топи. Теперь отдыхаем. Фердинанд устал.

– Я тоже устал, – проворчал Эжен. Никаких топей он не видел. Лес как лес. Только кусты стали гуще. Перед глазами маячили голые прутья постылого ивняка.

– Ребёнка прими.

Парень подхватил Леля, расстелил, где посуше, сброшенный плащ. Девица без церемоний уселась точно посредине и растянулась, уставившись в серые небеса, уронила голову на плюхнувшегося рядом пса.

– Костёр бы. У тебя огнива нету?

– Нет. Да и нельзя. Ты ж сама вчера говорила.

– Ага. Только холодно очень.

Эжен, кряхтя и морщась, стащил мокрые сапоги.

– Сухой травы в них натолкай, – посоветовала девчонка, – хоть немного влагу впитает. Ой, ноги-то как сбил! Совсем ходить непривычный?

Товарищ по играм его высочества с ужасом рассматривал огромные дыры в чулках, образовавшиеся на пятках и у больших пальцев. В дырах просвечивали здоровенные пузыри, окружённые кровавой коркой.

– М-да, – протянула девица, – ходить в мокром – последнее дело.

– А ты откуда знаешь? – вспылил Эжен.

– Так я всю жизнь в дороге. Куда дальше-то? Я позабыла, в какую сторону вдоль топей, направо или налево.

– Направо. Только где те топи?

– А ты на дерево влезь.

Лазить по деревьям не хотелось. Он лёг на сырой плащ и лежал неподвижно, пока совсем не замёрз. Солнце в этот день так и не показалось. Туман поднялся и превратился в плотные мутно-серые облака. Где юг, где север – ничего не известно.

Арлетта долго косилась на незадачливого спутника, а потом решительно содрала с него чулки.

– Дура! – взвыл Эжен, – что ты делаешь?!

– Рубашка есть?

Нижняя рубашка у него была, но с оборванными полами, из которых пришлось соорудить повязку для господина кавалера. Теперь она лишилась и рукавов, которые пошли на портянки. Эжен осторожненько натянул на них сапоги, шагнул и понял, что больше никуда не пойдёт. Останется зимовать под этим кустом. Фиделио поддержал его вопль и согласно завыл.

– Тихо! – зашипела девица. – Фердинанд, милый, придётся нести троих. Пожалуйста, хороший мой. Потихонечку, полегонечку. Ты ж Бенедикта возил, а он побольше весит.

Сказала и вдруг сжалась вся. Сморщилась. Сейчас заплачет.

Не заплакала. Шмыгнула носом и влезла на лошадь, усадила впереди себя Леля, протянула руку Эжену.

– Держись за меня. Руки не распускай, а то спихну.

Парень, который ни о чём таком не думал, покраснел и обхватил девчонку за талию очень осторожно, будто стеклянную. Плащ на этот раз надел на себя, расправил так, чтоб всем троим хватило.

Так и поехали втроём, а Фиделио своим ходом. Фердинанд, неодобрительно фыркая, проломился сквозь кусты. Тут Эжен, наконец, увидел Ползучие топи и сразу понял, что видеть это не хочет. Густой ивняк мельчал, постепенно превращаясь в жалкие прутики, торчащие по краям промоин с ржавой водой. Кочки, полузатопленные коряги, побуревший рогоз. Кое-где из кочек, как кресты на могилах, торчали кривые чёрные деревца. В отдалении маячила целая роща мёртвых стволов-обрубков. Ни островка настоящего леса, ни намёка на другой берег. Серое небо и бурые топи смыкались далеко на севере, скрываясь в туманной дымке.

– У-у-у, – сказала Арлетта.

– Ну и жуть, – согласился Эжен.

– Красиво, – заявил Лель, – хочу нарисовать. Где мои краски?

– Нарисуешь, – быстро пообещал Эжен, – вернёмся домой и нарисуешь.

– Какие уж тут краски, – пробормотала Арлетта, – нам бы хлеба кусок да крышу над головой. Эх ты, высочество.

Поехали осторожно, то берегом, кустами и бесконечным осинником, то прямо по краю топей, где под ногами Фердинанда хлюпало, чмокало и чавкало. Фиделио, которому тут страшно не нравилось, плёлся рядом и даже не глядел в сторону вяло выползавших из-под копыт полусонных лягушек.

Двигались медленно, как те лягушки. Сделали ещё два привала. На последнем вконец оголодавший Эжен снова попытался жевать рябину. На этот раз получилось, но желудку такая еда по-прежнему не нравилась. Иногда скручивало так, что он едва мог усидеть на костлявой спине Фердинанда.

Надвигались сумерки, а болото всё не кончалось.

– Ты лягушек ел когда-нибудь? – спросила вредная девица.

– Нет, а что?

– Говорят, при дворе в моде лягушачьи бёдрышки под соусом болоньез.

Эжен проглотил набежавшую слюну и невольно принялся размышлять о лягушках. Вкусно, должно быть, особенно если под соусом. Интересно, сколько человек может без еды? Говорят, неделю можно продержаться. Но он чувствовал, что держаться уже нету сил.

– Дом, – вдруг сказал Лель.

– Да-а-а, – протянула Арлетта.

Эжен высунулся из-за её плеча и даже поперхнулся. Не жалкая хижина углежогов, не избушка лесника, крытая дранью, а настоящий дом. Домина. Домище. Он показался из-за осинника, только когда Фердинанд подъехал довольно близко. Похоже, прежде здесь была башня вроде крепостной. От неё остался нижний этаж, круглый, сложенный из дикого камня. На него нахлобучили большую квадратную избу из толстых дубовых брёвен. Сверху к избе приделали чердак, широкий, как шляпка гриба. Над чердаком со стороны болот возвышалась острая башенка с покосившимся шпилем, весьма похожим на готовую виселицу. С другой стороны громоздились какие-то полуразрушенные пристройки хозяйственного вида и сеновал – четырёхугольная крыша на высоких ножках. Фердинанд одобрительно заржал. Под крышей красовался растрёпанный стог сена.

– Откуда здесь такое? – удивилась Арлетта.

Эжен солидно кашлянул, радуясь возможности поставить девчонку на место.

– Это Старая Застава. Нам на землеведении рассказывали. Раньше здесь пролегала главная дорога из наших земель во фряжские. Сначала построили башню, потом казарму, потом постоялый двор…

– Ну и где это всё?

– Ползучие топи. Вода стала подниматься. Болото поползло в сторону дороги. Дорогу подняли, пустили по насыпи, кругом нарыли канав. Ну а потом война. Торговля упала, насыпь никто не чинил, канавы не чистил, а болото всё разрасталось. В общем, нет тут больше дороги. Кому надо, те через Долгий мост ездят, как мы приехали. Крюк большой, но другого пути нет.

Чем ближе они подъезжали, тем понятней становилось, что это не дом, а одна видимость. Этакий чёрный призрак дома, витающий над болотами. Сгнившие доски, упавшие балки, кустики ивы на карнизах под провалившейся крышей.

– Как тут можно жить? – прошептал смертельно разочарованный Эжен, сердцем и желудком почуявший, что никакой еды здесь никому не дадут.

– Сено свежее, с этого лета, – рассудила Арлетта, – и во-он дрова лежат. Значит, живёт тут твой Филин.

– Да, господин кавалер зря не скажет.

– Всё, слезай. Ищи этого Филина, говори свой пароль, а мы с Лелем пойдём коняшку покормим.

Ограды у дома никакой не было, хотя на земле угадывалась полоса разрушенной каменной кладки. Фердинанд переступил через неё и задумчиво направился к стогу.

Коснувшись земли, Эжен охнул. Мозоли-то никуда не делись. Но под взглядом Арлетты надменно вздёрнул подбородок и на прямых ногах, стараясь расставить их пошире и не наступать ни на носок, ни на пятку, направился искать вход в Старую заставу.

Да уж. Мирные приюты так не выглядят. А ещё сумерки, туман, болота эти. Надо бы испугаться. Но Эжен слишком устал. А есть хотел так, что любому призраку готов был перегрызть горло.

Дверь нашлась с другой стороны. Сначала обнаружился тёмный, полузасыпанный землёй и выпавшими из стены камнями провал. Он вёл в основание башни. Но туда явно никто не ходил. Запах оттуда поднимался тяжёлый, будто болото подкралось снизу и медленно затягивало старую башню со всеми её надстройками.

Рядом с провалом нашлись деревянные ступени без перил и навеса, но крепкие и довольно новые. Дверь, к которой они вели, тоже смотрелась надёжно. Хорошая такая дверь из толстых, широких плах, пригнанных плотно, одна к одной и схваченных полосами ржавого железа. К такой бы двери кованую ручку-кольцо, но вместо ручки свисала жалкая петля из засаленной верёвочки. Эжен слегка оробел, оглянулся. Сумерки, болото, лес. Быстро темнело. Делать нечего, деваться некуда. Он набрался храбрости, стиснул кулак покрепче. Кулачок получился так себе, слабенький, грязненький, с торчащими костяшками. И стук вышел не очень. Ясное дело, на такой стук никто не отозвался. Стиснул зубы и стукнул ещё раз, посильнее. За дверью было тихо как в лесу. Эжен снова оглянулся на лес, на болото, которое в темноте казалось ещё страшнее, и заколотил в сырые доски обеими руками, а потом добавил ещё, с ноги, тихонько застонав от боли в потревоженных мозолях.

– Ну, что там? – крикнула снизу Арлетта.

Сонный, замученный Лель цеплялся за её юбку. Рядом с видом «я благонравная собачка, пустите в дом» сидел Фиделио.

Эжен, которому почудилась насмешка над его слабостью и трусостью, изо всех сил дёрнул за верёвочную петлю. Тяжёлая дверь ухнула, как филин на болоте, неохотно расставаясь с косяком, но отворилась тихо, без скрипа. Внутри было потеплее, чем на улице, но совсем темно. Чуть светлела где-то впереди узкая полоса – окошко-бойница или щель между ставнями.

– Нету никого, – определила Арлетта, – да ты заходи, не стой.

– Так нету же никого.

– Ничего, придут. Жилым пахнет.

– И темно.

– Сейчас светло будет.

Отчаянная девица шагнула в темноту, за ней хвостиком потянулся Лель. Эжен медлил. Вламываться без позволения в чужой дом казалось ему неправильным. И тут его ударили под коленки, заставив рыбкой влететь в тёмную комнату.

– А-а-а!

По спине прошлись широкие когтистые лапы.

– Фиделио, не дури! – прикрикнула Арлетта, звонко щёлкая чем-то в темноте. Оказалось, нашла кресало.

Вспыхнул тусклый огонёк. Самый обыкновенный, домашний. Плошка, масло, фитиль, горькая вонь. Эжен с трудом проморгался, только сейчас осознав, как долго они бродили в полумраке. Дрожащий свет упал на кучу золы в здоровенном очаге с давно не чищенными вертелами и закопчённой решёткой. За решёткой над кучкой холодных углей висел чайник в лохмотьях старой сажи. Прямо на углях стоял прикрытый крышкой котелок.

– Гляди-ка, еда! – обрадовалась Арлетта.

– Чужая, – с сомнением протянул Эжен. Есть хотелось невыносимо.

– Ничего. Завтра твой кавалер за всё рассчитается.

С этими словами она решительно откинула крышку.

– Ой, фу!

Эжен заглянул в котелок и сейчас же зажал нос.

– Похлёбочка была, – оценила Арлетта, – гороховая, с салом. Фиделио, будешь?

Пёс сунул морду в котёл и сожрал всё в один всхлюп, а потом принялся вылизывать посуду, с грохотом катая её по полу.

– Умничка, – умилилась хозяйка, – и не пахнет, и котелок чистый.

Эжен сглотнул голодную слюну и попытался осмотреться. Помещение казалось очень просторным. Сквозь мечущиеся тени можно было разглядеть длинный, крепко сбитый стол, у которого одиноко притулилась кривобокая табуретка, дальше у стены ещё стол, сложенные кучей остатки сломанных лавок и совсем в темноте что-то большое и круглое. О, пивные бочки. Три штуки в ряд.

– Здесь, наверное, трактирная зала была.

– Похоже на то, – согласилась Арлетта, – а наверху гостиница.

– А сейчас кто-то один живёт.

– Почему?

– Ну, видишь, табуретка одна, миска на столе одна, при ней одна кружка и одна ложка.

Арлетта поставила плошку на стол, а Эжен подумал, как красиво она двигается. Каждый шаг, каждый поворот точно с картины. Особенно теперь, когда лохмотьев не видно.

– Я тебя нарисую, – сообщил Лель, – тебя и огонь.

– Нарисуешь, милый. Куда я денусь. О, тут сыра кусок. Немножко с плесенью, но есть можно. Запирай дверь, Эжен, будем ужинать и спать ложиться.

– А хозяин?

– А хозяина уже два-три дня нету. Очаг холодный. И вот, в миске тоже горошница прокисшая. Только третьедневная горошница так воняет. На, Фиделио, опять тебе везёт.

– А если он сейчас явится? – невнятно спросил товарищ принца, жадно угрызая сырную корочку.

– Так мы его порадуем. Очаг затопим, приготовим чего-нибудь. Человек с дороги в тёплый дом придёт.

Эжен не был уверен, что их присутствие в доме такая уж большая радость, но отогреться и обсушиться хотелось ничуть не меньше, чем есть. Сглатывая горькую слюну, оставшуюся после сыра, он натаскал дров, нашёл растопку и сам зажёг огонь в очаге, пока Арлетта, не боявшаяся никакой темноты, ходила за водой, клятвенно пообещав не набирать её в болоте. И тщательно отмыть котелок после пса тоже пообещала, хотя такая брезгливость её позабавила. Небось всю жизнь ела со своим псом из одной миски. Хотя пёс роскошный. Но делить с ним посуду – это уж слишком.

Принесённая Арлеттой вода оказалась чистой и ничем не пахла. Котёл и чайник повесили над огнём, а мокрые чулки, штаны и портянки пристроили на решётке. Эжен стыдливо прикрыл ноги полой плаща, на котором сидел, а Лелю было всё равно, есть на нём штаны или нет. Он неотрывно глядел на огонь. Должно быть, видел там свои краски.

К несчастью, варить в воде было нечего. Из съестного в доме удалось найти полштофа свейской горькой и две головки чеснока.

– Наверное, хозяин в деревню за едой пошёл, – предположил Эжен. – Завтра вернётся, мы у него купим. Деньги есть.

– Так-то оно так. Но почему он… – Арлетта покосилась на стол.

– Миску не вымыл? Так он тут вообще ничего не моет.

– Миска почти полная была. Что ж он не поел перед дорогой?

– Спешил.

– Может, и спешил. Ты дверь запер?

– На оба засова.

Засовы были знатные, словно хозяин сутками отражал нападения болотных вурдалаков и хищных кикимор.

– Вот и хорошо, – похвалила Арлетта. – Завтра будет день, будет видно, как быть и что делать. А пока кипяточку попьём. И согревает, и голод отбивает. Ну что ты кривишься. Мы же вчера ели.

– Так то вчера.

– А сегодня потерпишь. За один день с голоду ещё никто не помирал. Главное, семья моя сыта.

– Семья?

– Фердинанд и Фиделио.

– Хочу быть твоей семьёй, – заявил Лель.

– Тебе нельзя, – отрезал Эжен. Ну что ж это такое. Сколько с ним возился: оберегал, защищал, сопли вытирал, а он всё к чужой девчонке липнет.

– Почему нельзя?

– Ты принц.

– Вот чего, – после продолжительного молчания сказала Арлетта, – ты, принц, от этого слова отвыкай. А ты не напоминай лишний раз. Вы же в бегах. Значит, нету тут никаких принцев.

– Чушь, – уверенно заявил Эжен, – завтра господин кавалер приедет с охраной, отвезёт нас в монастырь, и на этом всё закончится. А ты что будешь делать? Девицы в одиночку по дикому лесу бродить не должны.

– Так то девицы, а я шпильман.

– А, из бродячих фигляров.

Ну да, теперь всё понятно: и походка, и разговор вольный, и то, что путешествует в одиночестве.

– Одна представляешь?

– Теперь одна.

– Почему?

– Все умерли. Мне бы через границу перебраться.

– Через Долгий мост?

– Хоть через мост, хоть под мостом, хоть вброд, хоть вплавь.

– Натворила что-то? – догадался Эжен. Всем известно, что скоморохи, что разбойники – разница небольшая.

– Неустойку по контракту не заплатила.

– Большая неустойка?

Арлетта возвела глаза к потолку. В распахнувшемся вороте мелькнул серебряный крестик. Очень знакомый крестик, тонкой нездешней работы. И главное, шнурок знакомый. Матильда такие плела. Кривенько, корявенько, но сама. Недавно выучилась и очень этим гордилась.

– Откуда это у тебя? – дрогнувшим голосом спросил он, – фиглярам вроде не положено.

– Не твоё дело, – буркнула Арлетта, пряча крестик под одеждой, – это не моё. На сохранение дали. Должна вернуть.

– А кто дал? – не отставал Эжен. С начала лета он ждал осени, как иные ждут весны. Чёрточки на штукатурке рисовал, потом ногтем зачёркивал. Осенью в столицу обещал заглянуть господин Ивар. Но не заглянул. Повернул жизнь Эжена от горя к радости и исчез, будто и не было его никогда. И узнать ничего не удавалось. При дворе о нём молчали, точно сговорились. А тут крестик. На том самом, кое-как сплетённом Матильдой шнурочке.

– Кто надо, тот и дал, – хмуро отрезала Арлетта.

– А где он сейчас?

– Не знаю. В бегах. В тюрьме. В могиле. Всё. Спать давайте. Прямо тут, у очага. Тут теплее.

Глава 2

Утро началось с воя. Горького, протяжного, вольно разносившегося над болотами и отдававшегося эхом в ближнем лесу.

– Фиделио!

Арлетта подхватилась, наскоро замоталась в свой драный платок, который ночью служил ей и тюфяком, и одеялом.

– Ох, дура, пожалела, выпустила. В болото провалился, пропадёт, потонет.

Так, причитая, и вылетела за дверь.

Сонный Лель высунулся из плаща, как птенец из гнезда.

– Надо помочь.

Вой не прекращался.

– Надо, – уныло согласился Эжен, но вылезти из нагретого места заставить себя не мог.

Коротко, отчаянно взвизгнула Арлетта. Вот тут он охнул и мигом вылетел на крыльцо, забыв надеть сапоги.

Девица, на вид целая и невредимая, стояла довольно далеко от дома, среди жиденьких кустиков у самого края трясины. Тёмная фигурка в тумане. Рядом сидел пёс и выл, задрав морду к сумрачным небесам.

– Эй! – крикнул Эжен и рванул к ним, босиком по холодным и мокрым травяным кочкам. Даже про мозоли забыл.

Арлетта вздрогнула, обернулась и торопливо пошла навстречу.

– Не ходите туда!

– Да что там?

– В дом! Живо в дом!

Ишь, раскомандовалась! Даже руки раскинула, как наседка.

– Чего ты мне у… – возмутился Эжен, но вместо слова «указываешь» получилось «уй!». – Уй! Пусти ухо! Пусти, говорю!

Пальцы у девицы оказались железные, колено, которым его впихнули в открытую дверь, тоже. Лелю повезло больше. Он послушно вернулся в дом сам.

– Да ты чё?! Сбрендила? – совершенно некуртуазно, по-уличному заорал Эжен.

– Ага.

Арлетта уселась на пол у очага, с головой накрылась своим платком.

– Тебе холодно? – спросил Лель, прежде никогда и ни о ком не заботившийся.

– Да. Растопка нужна. Поищи щепочек. Только на улицу не ходи. Поищи во-он там, в чуланчике.

Лель удалился, довольный возложенным поручением.

– К кому, говоришь, тебя посылали?

– К Филину, – буркнул Эжен.

– Не придёт сегодня твой Филин.

– Почему?

– Занят. В болоте лежит. Там, в мочажине, у самого краешка. Второй день уж лежит, а может, и третий. Кто-то ему череп пробил, а потом и того, в болото бросил. Всё ещё хочешь посмотреть?

Эжен поперхнулся.

– Может, не он?

– Может быть.

– А за что его?

Арлетта пожала плечами.

– Дорогу кому-то перешёл. Тут граница близко. Стало быть, луной торгуют.

– Чем-чем?

– Ну, это, товар туда-сюда беспошлинно возят. По-вашему кромешники. Через фряжскую границу много чего интересного перевезти можно.

– А ты откуда знаешь?

– Так и мы возили. Из Иберии во фряжские земли вино, из фряжских земель в Остзее кружева. Доходное дело, только опасное.

– И… мы его так и оставим?

– Болото без нас справится. Молодец, Лель. Много принёс. Сейчас Эжен угли раздует. А мы с тобой умываться пойдём. Чумазый ты очень.

Эжен был уверен, что не до умывания, когда тут такое. Но уже понял, что с Арлеттой спорить опасно.

На завтрак была горячая водичка, в которую для навара положили горсти две переспелой брусники. Ягоды Арлетта добыла на пригорке за сеновалом, когда ходила проведать любимого Фердинанда.

– Я тропинку нашла, – сообщила она, – а на тропинке следы подков. Много. Может, уйдёте отсюда, от греха подальше?

– Надо дождаться господина кавалера, – напомнил Эжен.

– Ага. Только место для ожидания неподходящее.

Это точно, неподходящее. Лес глухой неизвестно на сколько вёрст, болото это жуткое, есть нечего, да ещё те, кто этого Филина убил, небось где-то рядом бродят.

День тянулся как скучнейший урок. Правда, все, кроме Эжена, были счастливы и вроде при деле. Счастлив был Фердинанд, получивший в единоличное пользование стог сена. Доволен Фиделио, которому не часто выпадала возможность поваляться перед огнём после успешной охоты на мышей и лягушек. Счастлив был Лель, который догадался, что можно рисовать углем на полу, и теперь творил при свете очага. Зря Арлетта его умывала. Могла бы и не стараться.

Сама канатная плясунья с сосредоточенным видом шарила по дому, ощупывала стены, ныряла в ниши и чуланчики, которых тут оказалось великое множество, ловкой лаской взлетела на второй этаж по остаткам лестницы и долго шуршала там, перебегала туда-сюда лёгкими шагами, как некое шустрое привидение. Эжен только ёжился, когда на голову сыпалась древесная труха, а потом всерьёз перепугался. Чокнутая фиглярша съехала прямо с потолка по свисавшей оттуда ржавой цепи. Светильник-колесо, который цепь некогда поддерживала, давно валялся под столом. Арлетта же приземлилась точно на стол и даже руки развела в цирковом комплименте.

– Ап!

Эжен фыркнул.

Канатная плясунья уселась где стояла и задумчиво уставилась на мальчишку.

– Вот скажи мне, если бы тебе надо было спрятать что-то большое и при этом что-то, что надо беречь от сырости и, возможно, от света, где бы ты это спрятал? Ах да, достать это в случае чего надо быстро.

Эжен подумал, осмотрелся, почесал нос и полез под стол. Подобрался к выстроившимся у стены бочкам и уверено потянул за краник средней. Передняя стенка откинулась как круглая дверца.

– Ух ты, – восхитилась Арлетта, – как же я-то не подумала. Бочки! Конечно же, бочки. Особенно со вторым дном. Сами же дорогое вино под видом деревенского сидра возили. Как ты догадался?

– Кран, – объяснил польщённый Эжен, – у тех бочек тусклый, а у этой гладкий, чистый. Даже в темноте блестит. Значит, хватались за него часто.

Арлетта ласточкой перепорхнула к нему, сунула нос внутрь.

– Так-так-так.

Внутри бочки оказались два объёмистых рогожных мешка.

Канатная плясунья потянула один наружу, влезла в него, принюхиваясь как собака.

– Во-от. Вот из-за этого его и убили, – бормотала она, извлекая плотно увязанные свёртки, обнюхивая и раскладывая их на подвернувшейся доске. Перец, гвоздика, корица… М-да, если такое без пошлины возить – десятикратный навар получается. О… а это… это во фряжских землях вообще к продаже запрещено.

– А чего это?

– Не твоего ума дело. Молодой ты ещё про такое знать. А тут у нас что? – Она нырнула в другой мешок. – Так-с, адонайский шёлк. Штуками по двадцать локтей. Штук двенадцать, не меньше. По тридцать золотых за локоть.

– Товару на восемь тысяч, – сейчас же подсчитал Эжен.

– Мзда за ввоз – треть цены, – просветила его Арлетта.

– То есть две с половиной тысячи.

– Вот я и говорю, за одно это убить можно. Не поделили навар, и все дела.

– А съедобное там чего-нибудь есть?

– Погоди. Вот. Это съедобное.

– Угу. Перец будем ложками есть, корицей закусывать.

Но Арлетта не слушала его, зубами терзая верёвочку на большом плотном свёртке. Внутри оказался коричневый порошок.

– Так, сегодня от голода не умрём.

Эжен понюхал, сунул палец, попробовал на вкус.

– Горько.

– Зато съедобно и даже полезно. Силы придаёт.

– Что это за гадость?

– Эх ты. При дворе вращаешься и не знаешь. Бобы, что на рожковом дереве в стручках растут. Уже высушенные и смолотые, чтоб везти было удобней.

– Бобы? В суп кладут?

О, бобовый супчик со шкварками. Тушёные бобы с мясной подливой. М-м-м.

– Балда, – разочаровала его Арлетта, – из этого модный напиток делают. Для о-очень богатых. Важные дамы пьют. Чаколетти называется. Как-то мы с Бенедиктом везли партию. Хорошо заработали.

Смутно припомнилось, как госпожа Фредерика угощала их чем-то таким, разливая напиток в изящные чашечки в виде цветка лилии. Эжен всё боялся пролить коричневую жижу на светлый ковёр или кокнуть дорогущую посудину ненароком. Сластёна Мотька перемазалась этим чаколетти по самые уши. Только Лель, помнится, отказался. А ведь где-то он есть, будуар госпожи Фредерики, тепло, светло, пахнет духами, на тарелке оплывают сливочным кремом пирожные.

– Да ладно, – с видом знатока сказал он, – чаколетти я пил. Он сладкий.

– Сахару наложить – всё сладкое будет, но сахару у нас нет.

Изящных чашек и элегантного чайника в доме на болоте тоже не имелось. Модный напиток заварили в котле и пили, по очереди черпая медной кружкой. Пока варили, Эжен подсчитывал стоимость сегодняшнего обеда. Выходило, что за эти деньги можно купить пару неплохих лошадей.

Чаколетти получился горький, цвета весьма сомнительного, но на удивление сытный. После второй кружки, выпитой залпом, голод отступил. Грызть чеснок, закусывая молотым перцем, уже не хотелось.

Лель скорчился на узком подоконнике у окна-бойницы и упорно смотрел на болота. Чем-то они его привлекали. Канатная плясунья, как всегда, устроилась поближе к огню, словно мёрзла годами и теперь никак не могла согреться. Нарезала полос из найденной в чуланчике старой войлочной попоны и сноровисто плела из них поршни – обувь нищих, простую, не слишком прочную, не особо тёплую, но всё-таки обувь. Эжен подивился её способности делать нужные вещи из ничего. Плела она не глядя, худые пальцы сгибали, обрезали, закрепляли, а их хозяйка не отрывала взгляд от огня. Рядом, разомлев в тепле, валялся Фиделио. Лапы грязные, шерсть в репьях, морда довольная. Ещё бы, тупую лошадь оставили на улице, а вот хорошую собачку пустили к очагу. И хозяйка в кои-то веки внимание обращает: чешет, поглаживает, нет-нет да и выдернет репей-другой. Но Фиделио репьёв не жалко. У него ещё много.

Эжен уселся рядом и принялся размышлять. Считал, думал, посматривал на дверь, ожидая, что с минуты на минуту в неё постучит кавалер или присланные им люди. Но никто не стучал, а в расчётах концы никак не сходились с концами. Он даже взял кусочек угля и прямо на полу нарисовал карту с монастырём Святой Бригитты и его окрестностями.

– Слышь, Арлетта.

– Ну?

– Не нравится мне всё это.

Канатная плясунья взглянула на его творение.

– А что тут может нравиться? Каракули какие-то.

– Дура, – обиделся Эжен, – это карта. Вот, смотри. Это вот пятно – Ползучие топи. Вот граница по реке Кересть. Вот застава на Долгом мосту. Вот тракт. Вот монастырь. Он, считай, на тракте стоит.

– Неграмотная я. Никаких этих ваших штук не понимаю.

– Нечего тут понимать. Мы где-то здесь. Ну, в крайнем случае, здесь. Дальше топи к пограничной реке выходят. Ты от монастыря до встречи с нами сколько ехала?

– Ну, час, может, два, – припомнила Арлетта, кажется начавшая вникать в его художества, – солнце закатиться успело, темнеть начало.

– Шагом ехали?

– Шагом.

– То есть вёрст семь-восемь. Значит, с тракта мы свернули здесь. Добирались сюда целый день, с рассвета до заката. По нынешнему осеннему времени часов десять. Ехали медленно, да и крюк небось сделали здоровенный. Но кавалер так не поедет. Он по тракту должен ехать и вот тут где-нибудь свернуть. Туда небось и здешняя тропинка выходит. Отсюда до монастыря, если по лесу не плутать, вёрст пятнадцать, но пусть будет двадцать. Всё равно даже для пешего дел на полдня.

– И чего?

– Получается, он ещё вчера вечером должен был нас тут ждать.

Арлетта полюбовалась своей работой, примерила, решила, что голенище коротковато. Посмотрела на Эжена своими невозможными голубыми глазищами.

– Плохо. Что делать будете?

Будто ножом отсекла себя от спутников. Откромсала, как кусочек войлока.

– Ждать, – сурово ответил Эжен, снова вспомнивший, что справляться ему придётся самому, – господин кавалер верен короне.

– Он-то, может, и верен.

Мальчишка тоскливо уставился на огонь. Случиться могло всё что угодно. Упал с коня, умер от раны. Схвачен у ворот монастыря. Попал в засаду в самом монастыре. Предал и продал злосчастного принца. Нет, если бы предал, их бы тут уже поджидали.

Почесав нос, Эжен стал думать дальше. Чтобы лучше думалось, разложил перед собой злосчастные головки чеснока, шерстинки, щепочки.

Так. Эта вот солидная чесноковина будет его величество. А вот это – он отковырнул от головки мелкую дольку – это, допустим, Лель, которого упорно хотят убить. Поразмыслив, Эжен мстительно слепил вместе несколько вычесанных из собачьего хвоста репьёв. Принцесса Алисия, как она есть. Выгодно ей это? Да, ещё бы. Сможет она это провернуть сама? Нет. Почему? Потому что дура. Но к Алисии сватается Ронан из Шварцвальдов. Эжен подпёр репейный комок острой щепочкой. Родни у этого Ронана куча. Пришлось подгрести туда же ещё целый пучок щепок. Могли они устроить покушение? Ещё как могли. Например, с башни выстрелить или дерево уронить. Военные люди, опытные. А вот меры предосторожности с едой… И Клара пропала. Кого они обмануть хотели? Внуки у Клары в два раза старше Эжена. Не могла она к ним ни с того ни с сего отправиться.

Яд. Способ более тонкий. Стало быть, замешан кто-то ещё. А кто у нас ещё есть? Кому ещё выгодно? Эжен завязал узлом клок сена, растрепал соломинки, как пышную юбку. Госпожа Фредерика, первая фаворитка, милая тихоня, умница-красавица. Навещала Леля, гостинчики приносила, лепетала по-фряжски и по-остзейски. Никакого яду в гостинчиках не было, господин Ивар всю еду проверял. А ещё велел прислушиваться, как чисто она говорит по-фряжски. Помнится, удивлялся. Мол, не думал, что фряжский для неё родной. Она вроде бы из Остзее. Тамошние жители чужие языки туго учат, по-фряжски говорят, будто мочалку жуют. Та-ак. Напали-то на них уже на фряжской земле. Ага. Короля у нас поставил Чарлониус Остзейский. Это все знают. Но во фряжских землях тоже не дураки сидят. Острава – кусочек лакомый. Если подсунуть ему – Эжен потыкал пальцем головку чеснока – фаворитку из фряжских земель, заманить в эти самые земли наследного принца, а потом фаворитка сделается королевой и… Ой! Ой-ёй-ёй.

– Ты чего? – удивилась Арлетта. – Живот прихватило, а выйти боишься?

– Нет, – выдохнул Эжен.

– А чего это у тебя такое? Играешься?

Он даже не обиделся, хотя такое предположение было вполне оскорбительным.

– Нет. Я думаю. Знаешь, что такое логические задачи?

– Это то, чем детей в школах пытают? Мол, поехал некий рыцарь из Картхольма в Бронхольм. А навстречу ему по той же дороге рыбный обоз. Стухнет ли вся рыба до того, как они встретятся?

– Почему пытают? Задачи бывают очень даже интересные. А в логических задачах и считать не надо. Только рассуждать. Вот, например, люди смертны, я человек, следовательно, я умру.

– Хм. Я тоже так умею. Люди смертны, Фиделио смертен, значит, Фиделио человек.

– Гав!

– Тьфу, ты меня запутала. Всё не так.

– Вот я и говорю, бред какой-то.

– Ничего не бред. Я вот решил одну.

– И сразу живот схватило?

– Угу. Ответ получился уж очень… кхм… Бежать нам надо из фряжских земель. Назад, в Остраву. Монастырь – это ловушка. Помощи не будет. Кавалера нашего, возможно, уже пытают, и не задачами, а чем покрепче. А он тоже человек. Смертный. А перед смертью может и сказать, где мы. Филина вовсе не кромешники за лунный свет убили. Думаю, он был человеком нашего Карлуса. Так они его того, заранее, чтоб о засаде не предупредил.

– А раньше ты эту задачу решить не мог?

– Не мог, – отрезал Эжен, – очень есть хотелось. Её и сам королевский кавалер не решил. Сестрице поверил. А она…

– Сейчас смеркается. В темноте далеко не убежим. А вот завтра перед рассветом…

– Смотрите! – вскрикнул застывший у окна Лель.

Сердце упало. Началось! Что именно началось, Эжен не знал. Просто подскочил как ужаленный и бросился к окну. За окном были светло-серые сумерки над тёмно-серым болотом. И в этих сумерках медленно загорались огни. Зеленоватые, тусклые комки света плавно плыли над затянутыми ряской чарусами, взмывали вверх над кочками, цеплялись и повисали на ветках кустов, поднимались и опускались. Их было много, очень много, даже у туманного окоёма мельтешили светлые точки. Но светлее от этого не становилось.

– Мамочки! – прошептал Эжен.

– Правда, красиво? – от полноты чувств вздохнул Лель.

– Что это? – встревожилась Арлетта. – Что это тебя так перекосило? Это опасно?

– Н-нет. Наверное, нет. Ты что, раньше никогда не видела?

– Нет.

– Надо же. А говоришь, всюду бывала. Это блуди́чки. По-учёному, болотные огни. Они опасные, если только за ними по болоту гоняться. В трясину заманивают и всё такое.

Огней становилось всё больше. Они покачивались, менялись местами, взлетали чуть выше человеческого роста. В мочажинах дрожали бледные отражения.

– Это нельзя нарисовать, – с тоской сказал Лель, – но я попробую.

– Что-то как-то страшновато, – поёжилась Арлетта.

– Угу, – согласился Эжен.

Медленное кружение завораживало. Казалось, холодные огоньки рвутся к дому, но что-то их не пускает. Пока не пускает. Арлетта опасливо покосилась на надёжно запертую дверь.

– Вспомнила! Мне как-то рассказывали. Это души умерших. Утопли, дескать, в болоте и теперь вот, летают, свечки заупокойные носят. Может, наш убитый тоже там. Может, они за нами пришли?

– Глупостей не болтай, – отрезал Эжен.

Всё же он тут единственный мужчина и просто обязан сохранять хладнокровие. Сохранялось оно плохо, но об этом женщинам и детям знать не обязательно. Уже несколько минут он следил за бесформенным тёмным пятном, которое, то клубясь и покачиваясь, то разделяясь надвое, распугивая и поглощая холодный свет, тянулось из глубины болот прямиком к злосчастному дому. Огни змеились за ним, вздрагивали, очерчивая невидимую границу.

– А это чего такое?

Эжен вздрогнул. Лучше б глупая девчонка молчала. Лучше бы он думал, что ему это кажется.

– Н-не знаю, – выдохнул он.

– На лошадь похоже. Скачет кто-то?

«Ага. Прямо по трясине, по самой глыби», – подумал Эжен, но вслух высказываться не стал. В голову сейчас же полезли рассказы о хищных конях, которые поднимаются из глухих болот зимними ночами. Сейчас ещё не зима, но…

– А бывает у лошади две головы? – серьёзно спросил Лель.

– Давайте не будем смотреть, – предложила Арлетта, решительно стаскивая его с окна, – давайте окно заткнём и к двери что-нибудь тяжёлое приставим.

– И-го-го! – внезапно раздалось из-за стены.

– Фердинанд! – ахнула канатная плясунья и сейчас же бросилась к выходу. Защищать своего драгоценного коня от неведомой болотной нечисти.

– Не смей открывать! – заорал Эжен, пытаясь оттащить её от засова. Девчонка была гибкой, жилистой, но он старался изо всех сил.

С севера, из глубины топей принесло далёкий звук. Странный, резкий, похожий на крик выпи.

Внезапно Арлетта выпустила Эжена, согнулась пополам, силясь что-то выговорить. Эжен шарахнулся от неё и оттащил Леля, торопливо соображая, куда бежать и где прятаться. Про одержимость и одержимых он слыхал достаточно, и кончались такие истории всегда плохо.

– Ну и дураки же мы, – всхлипывала девчонка, задыхаясь от смеха, – это настоящие лошади.

– И-го-го!

– Слышишь, Фердинанд здоровается.

– Да-а, настоящие, – протянул Эжен, одним глазком выглядывая в оконную щель, – а всадники где?

– В болоте утопли, – жизнерадостно предположила Арлетта. Да, конечно, раз её разлюбезный конь считает, что всё в порядке, значит, так оно и есть.

Фердинанд снова заржал, ласково, приглашающе. С болота донеслись ответное ржание, а потом чавканье и плеск, скоро сменившиеся стуком копыт по твёрдой земле.

Вывалившись из дома, Эжен с Арлеттой молча смотрели, как к стогу, изрядно потрёпанному Фердинандом, чинно шествуют две смирные, низкорослые, но крепкие лошадки. Седла и упряжи на них не было. Вместо этого по бокам болтались пустые перемётные сумы.

– Это как? – попытался разобраться Эжен. – Откуда это?

Лошади ничего не ответили. Они кушали.

– Лихо, – продолжала веселиться Арлетта, – ловко придумано. Выходит, лошади так научены, что дорогу через топь знают. Оттуда идут пустыми, а здесь получают груз и назад. Если их заметят, то кромешников всё равно не поймают, разве что груз пропадёт. Ночь, наверное, должны тут передохнуть, а с утра с грузом назад. На той стороне их, конечно, кто-нибудь поджидает. Слушай, а если…

– Ну?

– Завтра пойти за ними. Осторожненько, след в след. Мне надо сбежать в Остраву, вам надо сбежать в Остраву. Вот мы и сбежим.

Эжен сумрачно кивнул. Лезть в болото с его огнями, тяжёлым запахом и странными звуками было страшно. Но оставаться здесь ещё страшнее. Верная гибель здесь оставаться. Надо ехать.

Глава 3

Арлетта разбудила всех затемно. Наскоро напоила ещё одной порцией чаколетти. Ополовиненную пачку свернула, как было, и запихала поглубже.

– Товар надо взять с собой, – растолковала она. – Мы и товар – это ещё туда-сюда, но мы вместо товара – это вряд ли кого обрадует. Такие деньги терять никому не охота.

Покряхтывая, Эжен перетаскал мешки с товаром на задний двор, где возле стога мирно дремали лошади. Арлетта помогла разложить всё в перемётные сумы из прочной непромокаемой кожи. Затянула покрепче. Потом принялась собирать вещи.

– Так, ну что у нас есть? Тёплый плащ, верёвка, нож, кресало, трут и немного сухой растопки. Да мы богачи.

Эжен хмыкнул.

– Дурень. Третьего дня у меня и этого не было. А теперь вот, даже обувь.

Она покрутила ногой, обутой в новый поршень. Нога была тонкая и с такой обувкой сочеталась плохо. Ей бы туфли на каблучке, как у принцессы Алисии.

– У нас деньги есть, – Эжен достал полученный от господина кавалера кошель, – доберёмся до людей – всё нужное купим.

Ой. И зачем сказал. Фигляры, они же от воров недалеко ушли.

– Спрячь подальше, – серьёзно посоветовала Арлетта. Завязала растопку и кресало в лоскут, отодранный от собственной юбки, сунула за пазуху Лелю.

– Береги. Смотри, чтобы не намокло.

Лель торжественно кивнул.

Нож, обёрнутый войлоком, исчез под кофтой.

Из верёвки соорудили что-то вроде недоуздка для Фердинанда.

Тем временем наступил зябкий, туманный рассвет.

Нагруженные лошади неохотно оторвались от стога. Арлетта хлопнула их по крупу, намекая, что пора двигаться, и они послушно и неторопливо потащились к трясине.

– За ними, – прошептала канатная плясунья, целуя Фердинанда в морду, – миленький, давай за ними. Только осторожно, след в след.

Они качались на спине Фердинанда, а болото с хлюпаньем и плеском качалось под ними. Толстенный слой травы, мха и сплетённых мёртвых корней каким-то чудом выдерживал вес лошадей, хотя под копытами и сочилась вода. «Как по облаку идём», – думал Эжен, всё время ожидавший, что Фердинанд провалится. Хорошо Фиделио, он лёгкий. Пёс деловито бежал рядом, не выказывая никакого страха.

Впереди показалась чарусина с открытой водой. Передняя лошадь вошла в неё и сейчас же погрузилась по брюхо. Эжен, глядевший на всё это из-за плеча Арлетты, тихо ахнул. Но невозмутимая скотинка бодро стремилась вперёд, раздвигая грудью мёртвую бурую ряску. Фердинанд недовольно прядал ушами, но, поддавшись уговорам хозяйки, тоже плюхнулся в воду. Эжен подобрал полы плаща, да и ноги в своих скукожившихся сапогах задрал повыше. Мутная зеленоватая жижа его пугала. К счастью, глубина постепенно уменьшалась. Скоро лошади, дёргая мокрыми боками, брели по бабки в воде, которая вяло текла куда-то по своим болотным делам. Через какое-то время копыта уже стучали по битому камню.

– Вот! Я же говорил, старый тракт.

– Ходят как хотят, и никакая пограничная стража сюда не сунется, – одобрительно пробормотала Арлетта.

Да-а. Сюда, в царство растрёпанных кочек, корявых коряг, гнилой травы и вонючего тумана не сунется никто, у кого есть хоть капля мозгов. А может, Лель и прав. Иногда это красиво. Вон те поляны, покрытые ярко-алыми ягодами змеиной травы, золотистые полосы засохшего сабельника, рыжий куст рябины, распластавший свои ветки над крохотным островком. И дорога хорошая. На совесть был сделан этот тракт. Высокая насыпь, теперь оказавшаяся почти вровень с болотом, глубокие придорожные канавы, крепко утоптанный камень.

К несчастью, насыпь скоро кончилась. Снова пошла жидкая грязь, в которую лошади проваливались почти по колено, колышущийся мох, покрытый бородавками кочек, ядовитая зелень нежной и тонкой на вид, но при малейшем прикосновении режущей руки осоки. Где-то под всем этим была дорога. Лошади кромешников привычно находили её, точно зная, где тут выбоины, ямы и просевшие обочины. Вот только Фердинанд этого не знал.

Он старался, как мог, но левая задняя вдруг соскользнула с невидимой под слоем грязи опоры. Конь забился, заржал жалобно.

Арлетта птицей слетела с его спины и сразу провалилась по колено.

– Держи Леля! Allez, Фердинанд!

Верёвка, обхватившая шею Фердинанда, натянулась. Арлетта тащила изо всех сил, Фердинанд бился, поднимая фонтаны грязи.

– Держись, Лель! За гриву держись!

Эжен соскользнул с лошадиного крупа. На миг показалось, что болото сейчас сожрёт его и ничего, кроме пузырей, не останется. Но он всё-таки коснулся ногами твёрдого, схватил за верёвку, стал тянуть вместе с Арлеттой. Фердинанд заплакал, почти как человек, упал на колени, но, сбивая грязную пену, всё-таки выполз, вытащил на твёрдую дорогу себя и намертво вцепившегося в гриву мальчишку.

Тем временем чужие лошади по-прежнему невозмутимо брели вперёд, уже готовые скрыться в тумане.

– В седло, – рявкнула Арлетта.

Эжен, который не любил, когда на него орут, мог бы возразить, что никакого седла у них нету, но послушался, молча вскарабкался на спину Фердинанда, прижал к себе Леля.

– Надо бояться? – деловито спросил Лель.

– Нет, – самым честным голосом соврал Эжен, – сейчас передохнём и дальше поедем. Тут красиво. Смотри, птичка летит.

Птичка неопределённой породы, скорее всего ворона, села в отдалении на полузатопленную корягу и глядела на путников, склонив голову.

«Как её сюда занесло? – подумал Эжен, – чокнутая какая-то».

Вид у птицы был озадаченный. «Как их сюда занесло?» – похоже, размышляла она.

Пока Эжен успокаивал Леля и гладил по шее мелко дрожащего Фердинанда, Арлетта дотянулась до чахлой осинки на ближайшей кочке и несколькими ударами ножа превратила её в шест. Выловила из болота и подала Эжену перепачканный плащ.

– Надо быстрее, а то мы их потеряем, – бормотала она, ведя в поводу Фердинанда и то и дело проверяя шестом дорогу. Эта дорога пахла гнилью и смертью. Хлюпали мокрые поршни. За каждым тянулось по пуду грязи. Чавкали, пробивая дыры в моховом покрове, лошадиные копыта. Туман густел, медленно опускались сумерки, а топи всё не кончались. Догнать чужих лошадей никак не получалось. Хвост последней маячил всё дальше и дальше.

Нельзя торопиться и в то же время быть осторожной. Шаг, и Арлетта провалилась по пояс. Снова яма, одна из многих на старой дороге, которую десятки лет разъедало болото. Но в этот раз холодная жижа медленно поддавалась под её весом, скользила по телу, поднимаясь всё выше и выше. Где-то рядом неразборчиво орал Эжен. Завыл Фиделио. Только бы на плечи не прыгнул, дурачок. Холод поднялся почти до груди. Перед лицом криво торчала какая-то палка. Шест! Стараясь не двигать ногами, Арлетта плавно вытащила его, лопатками чувствуя ледяную воду, осторожно положила на поверхность болота. Та-ак. Левый конец лёг на кочку, правый упёрся в гнилую корягу. Стиснув зубы, канатная плясунья взялась за шест обеими руками и выжала свой вес, как на трапеции. В глазах потемнело, в спине полыхнуло болью. Кочка выдержала. Здоровенная коряга потонула с весёлым бульканьем, но Арлетта успела переползти по шесту, перекатиться под ноги Фердинанду, который вроде бы стоял на чём-то твёрдом, и села прямо в грязную воду, ощущая под собой склизкие камни старой насыпи. Фердинанд фыркнул и, нагнувшись, дохнул ей в макушку. Набежал Фиделио и лизнул в грязную щёку.

– Ты как? – тонким голосом спросил Эжен.

– Лучше всех, – отплёвываясь и отпихивая Фиделио, выговорила Арлетта, стараясь унять колотящееся сердце. Оглянулась и поняла, что всё пропало. Вокруг лежало пустое болото. Лошади кромешников исчезли из виду.

Недолго же ты прожила сама по себе, свободная и зрячая Арлетта Астлей. Видеть ей захотелось. Каша в рот не лезла. Директорский сынок не нравился. Работала бы сейчас в балагане Барнума. День да ночь – сутки прочь. Скучно, тускло, но зато живая.

А сейчас, на свободе, придётся мучиться и умирать. Отсюда не выйти. Шаг в любую сторону – жадная холодная топь. Затянет, и следа не останется. По-прежнему будет краснеть по осени змеиная трава, качаться осока, роиться мошкара над чарусами.

– А теперь надо бояться? – спросил Лель.

– Нет, – огрызнулся Эжен, – я скажу, когда надо будет.

Бояться… Бедный, глупый принц. Не повезло тебе, связался с девочкой-неудачей. И крест она не вернёт. Пропадёт теперь. Навсегда пропадёт. Если бы в реке утонуть, его бы когда-нибудь нашли бы. Но здесь… Топь своего не отдаст.

– Что будем делать?

Эжен спросил спокойно. Должно быть, ещё не понял. Или понял, но хорошо притворяется. Что делать? Летать с болотными огнями. Вот она, полная свобода. Куда хочу, туда лечу. Кого желаю, того пугаю.

– Вставай, простудишься, – сказал Лель.

– Да, – кивнула Арлетта. К холоду она притерпелась и почти не чувствовала. Сколько просижу, столько проживу. Двигаться опасно.

Но чужую вещь надо вернуть. Не в подарок дали, всего лишь велели сохранить. Сохранить, а не топить в болоте. Канатная плясунья встала, вытащила из грязи мокрую верёвку, обвязала вокруг талии. Перехватила шест обеими руками, выпрямилась и закрыла глаза. Послушала болото, подышала, чтобы успокоиться. Натянутый канат послушно лёг перед ней, прямой, привычный, и даже бездна вокруг уже не пугала. Где-то впереди хлюпали по болоту лошадиные копыта.

– Allez, – сказала Арлетта и стала считать.

Раз-два-три-четыре… Сто двадцать… Двести сорок… Тысяча триста сорок один…

Она шла и шла, не чуя под собой ног, точно по воздуху. Как это получается и отчего они ещё живы? Лучше не думать. Только мышцы болели и усталость наваливалась всё сильнее. Сзади уверенно топал Фердинанд. Хозяйка ведёт, значит, надо идти. Он тоже устал, но держался.

– Ой!

Эжен вскрикнул до того жалобно, что Арлетта открыла глаза. Ахнула, точно с каната упала. На болота уже опустился сумрачный осенний вечер. Кусты и коряги медленно превращались в размытые тени неизвестных чудовищ.

– Что случилось?

– Там опять… ну, эти, блудички… сейчас начнётся, а мы тут…

– Где?

– Во-он, видишь?

Арлетта пригляделась.

Далёкий огонь был большим, красноватым, слегка мерцающим.

– Костёр, – сказал Лель, – я видел во сне. Это костёр.

– Неужто дошли? – не поверил Эжен.

– Не радуйся раньше времени, – прошипела Арлетта.

Пожалуй, можно было бы и порадоваться. Под ногами снова лежала твёрдая дорога. Здесь даже отвалы по краям сохранились. На них ровными рядами росли мелкие кустики ивы. Впереди, в отдалении, между болотом и небом пролегла тёмная полоса. Лес? Высокий берег?

Костёр оказался гораздо ближе, чем они думали. Очень скоро надвинулся, будто из темноты выпрыгнул, заросший ивой и чахлым осинником островок. Фердинанд устало заржал. Ему радостно ответили. Фиделио залился лаем. Явно чуял что-то съедобное.

– Ну вот, я же говорил, – возликовал Эжен.

Однако Арлетта повела себя странно.

– Быстро слазьте, – зашипела она, спихивая Леля прямо в путаницу густых кустов.

– Зачем? – заупрямился Эжен. – Там же люди. Поесть дадут, обогреемся.

– Неизвестно ещё, что там за люди. Между прочим, это не меня убить хотели.

С этими словами она столкнула с коня и старшего парня, сверху швырнула мокрый и грязный плащ.

– Прячьтесь. Сидите тихо. Пока не позову, не высовываться.

Протараторила всё это грозным шёпотом и направила коня в сторону костра.

В кустах было сыро и холодно. Под ногами хлюпала вода и качались ненадёжные корни. Эжен забился поглубже, туда, где на ветках ещё сохранилось немного листвы, покрепче прижал к себе Леля и закутался в плащ.

– А кого хотели убить? – шёпотом спросил Лель.

– Никого. Подождём. Она проверит. Вдруг это разбойники.

Из них троих принц был самым сухим и чистым, но всё равно дрожал как осиновый лист.

– Сейчас пойдём греться, – ласково пообещал Эжен. – Пока ждём, найди себе что-нибудь красивое и смотри.

Из красивого на островке имелся только костёр, яркие искры, улетающие к проступившим сквозь туман звёздам.

– Стой! – крикнули от огня. – Кого ещё принесло?

Кричали по-фряжски и добавили фряжские же ругательства. В ответ Фиделио разразился возмущённым лаем. Но Арлетту ругательства, произнесённые хриплым басом, нисколько не испугали.

– О-ла-ла, – пропела она уже знакомым Эжену голоском деревенской простушки и залепетала по-фряжски:

– О-у, дядюшка Бернард, неужели это ты?! О, гран манифик, какое счастье!

У костра копошились две или три тени. Одна из них встала в полный рост. Рост оказался немаленький.

– Арлетта? Арлетта-бабочка? Как ты сюда попала?

– На Фердинанде, дядюшка Бернард, как же иначе. Ох, снимите меня, а то упаду, целый день в дороге, два дня не ела. А у вас тут, чувствую, вкусно пахнет.

К удивлению Эжена, неизвестный Бернард послушался, снял Арлетту со спины Фердинанда, за руку, будто слепую, отвёл к костру.

– Хм, грязная вся, будто в болоте купалась.

– Ох, дядюшка Бернард, так оно и есть, – затараторила Арлетта, – еле добрались. Думала, потонем. Шли-шли, болота эти страшные, конца им нет.

Здоровенный Бернард вежливо, как принцессу, усадил её у огня. Эжен смертельно завидовал. Хорошо ей. Греется, руки к костру тянет. Подойти, что ли? Видно же, что знакомый.

– А зачем шли? – мрачно спросил знакомый. – И где Бенедикт?

– Бенедикт умер, – на минуту Арлетта поникла, но собралась с силами и затараторила снова, так быстро, что не шибко сведущий во фряжском Эжен с трудом разбирал слова.

– Умер он, а я без него работать не смогла. Он меня чувствовал. Другие так не умеют. Сначала милостыню просила. Потом господин Филин меня подобрал. Стала ему помогать кое-чем. Я и готовить, и стирать умею. И на стрёме постоять. И конного, и пешего издалека слышу, вы же знаете. Только беда у нас! Такая беда! Филина убили.

Тут остальные тени у огня оживились, забеспокоились.

– Как убили?!

– Кто?!

– Товар-то пришёл!

– Товар я сама уложила. А кто убил – не знаю. Принесло каких-то. Не из детей совы, что луной торгуют. По-фряжски говорили, да только плохо.

– Чего хотели? – резко спросил Бернард.

– Я не знаю. Про товар не спрашивали, ничего не искали. Я наверху пряталась, пока не уехали. Я слезла, зову, кричу, а господин Филин не отзывается. А потом Фиделио как завоет. Фиделио это собачка моя. Иди сюда, мой хороший. Вы его не помните, он всего год с нами. Фиделио дяденьку Филина и нашёл. Только уже совсем мёртвого. А я побоялась там одна оставаться. Я же не вижу ничего. Как одной?

«Не видит?» – удивился Эжен. Девчонка видела как сова ночью. Не всякий может разглядеть дорогу под слоем грязи и тины.

– Сюда как попала? – отрывисто спросили с той стороны костра.

– Фердинанд привёз, добрые господа. Ваши лошади пошли, а он за ними. Он у меня умненький.

– Фердинанд?

– Конь это её, – хмуро пояснил Бернард, – смышлёная скотина. Всю жизнь ей вместо отца-матери.

– Это правда! – весело подтвердила Арлетта.

– Есть хочешь?

– Да! Я, добрые господа, два дня не ела.

Арлетте вручили большой кусок чего-то определённо съедобного. Во всяком случае, она сейчас же впилась в это зубами. У Эжена прихватило живот, а рот немедленно наполнился слюной. Лопает. А про них с Лелем и думать забыла. Надо вылезать. Хорошие люди, жалостливые. Сейчас бы горбушку, да с корочкой.

– Попей горячего, – участливо предложил Бернард, протягивая солидных размеров кружку.

Эжен сглотнул. Арлетта приняла кружку, погрузила лицо в исходящий от неё пар и вдруг распрямилась, как согнутый ивовый прут. Кружка впечаталась в лицо взвывшему Бернарду, а сама девчонка кинулась, как показалось Эжену, прямо в костёр, который полыхнул так, будто в него попала праздничная шутиха. Искры и головни полетели во все стороны, заметалась в странной пляске стремительная тень. К ней бросились другие тени, мощные и широкие. Эжен поперхнулся. На какой-то миг ему показалось, что девчонка упала на руки и лихо раздаёт удары длинными гибкими ногами. Судя по воплям и ругани, раздаёт удачно. Костёр потух. Эжен торопливо ощупывал кусты в поисках хоть какого-то оружия, палки или камня. Канатную плясунью, схлестнувшуюся аж с шестью кромешниками, надо было спасать. Но тут его выдернули из куста.

– Ходу! – орала Арлетта. – Ходу! Фердинанд! Фиделио!

С шумом и треском они проломились сквозь сырые заросли и снова вылетели к воде, на этот раз текучей, полной живых звуков и чистых речных запахов. У воды лежали две длинные лодки – плоскодонки, а неподалёку торчало что-то, в темноте не различить, должно быть, сгнившие мостовые сваи. За рекой, саженях в пяти, было черным-черно, то ли крутой берег, то ли лес до неба.

– Плавать умеете? – спросила Арлетта, как оказалось сжимавшая в руках какой-то мешок.

– Да, – бодро ответил выросший на Либаве Эжен, пока Лель вдумчиво пытался понять, о чём его спрашивают.

– А я нет, – заявила Арлетта, – зато Фердинанд умеет. Лель, садись верхом! Держи, не потеряй.

И вся компания: конь, собака и девица – с шумом ринулась в воду.

Эжен покосился назад, откуда доносились невнятные крики, стиснул зубы и с разбегу кинулся вслед за ними. От холода сразу захватило дух и, кажется, остановилось сердце.

– Х-х-х…

Он хотел сказать «холодная», но его мнения никто не спрашивал. Конь, собака и девица, поднимая тучи брызг, в темноте казавшихся почти белыми, упорно плыли на ту сторону. Канатная плясунья цеплялась за своих спутников обеими руками, ногами колотила отчаянно, то и дело погружалась с головой, но двигалась вперёд.

– Не боритесь с течением! – выдохнул Эжен, догнав их, – пусть само к берегу выносит! – И тут же охнул, наткнувшись на невидимую в темноте корягу, которая оказалась корнем упавшего дерева. Берег, внезапно нависший над ними, был крутым. Наверх выбрались с большим трудом, еле втащили Фердинанда. К счастью, Лель впился в его гриву как репей. Выбрались, выкарабкались и оказались в густом лесу. Кругом нечто колючее, на ощупь молодые ёлки. Наверху сплошная чернота, одним словом, лес матёрый, густой, непроходимый.

На том берегу раздавался плеск и отчётливо ругались по-фряжски.

– Х-х-х… – снова начал Эжен.

– Правильно! Ходу! – по-своему поняла его противная девчонка.

– К-куда?

– Не знаю. П-прочь отсюда.

Тоже так замёрзла, что с трудом слова выговаривает.

– Костёр бы…

Арлетта только фыркнула. Эжен прислушался к звукам, доносившимся с того берега, и понял, что она права.

– У них лодка?

– Две там привязаны. Только я шесты в воду выбросила. Найдут, конечно, но не сразу.

– А чего ты так с ними? Какая муха тебя укусила?

– Такая. Уходим.

– Куда?

– Заладил, как кура: куда-куда. От реки подальше.

Мокрый дрожащий Эжен толкнулся было туда и сюда, но вокруг были сплошь колючие ветки да путался под ногами мокрый дрожащий Фиделио, который всё норовил отряхнуться.

– Держись за Фердинанда, – приказала Арлетта, – я поведу.

– Так темно же.

– Да мне что светло, что темно – всё едино. – И уверенно пошла вверх по склону, раздвигая колючки где-то добытой палкой.

– Левее забирай, – посоветовал Эжен, – там был мост, значит, и дорога должна быть.

– А если они по этой дороге да за нами?

Лес не был к Эжену благосклонен. Корни, упавшие стволы с топорщащимися во все стороны сухими ветками, моховые подушки, в которые нога проваливалась почти по колено, цепкая молодая поросль. Арлетта тихо ругалась, Фердинанд спотыкался, фыркал, по мокрой шкуре пробегали волны дрожи. Внезапно над головами раскрылась длинная полоса неба, а ноги провалились в заросшую колею. Та самая старая дорога. Фердинанд решительно развернулся и пошёл по ней. Арлетта не стала спорить. Лишь бы подальше от реки и проклятых болот.

Дорога сильно заросла, но здесь получалось ломиться сквозь лес быстрее. Эжен даже начал согреваться. Первыми согрелись и заявили о себе старые мозоли. Фердинанд тоже прихрамывал, дышать начал нехорошо, с хрипом. Но Арлетта окриками, уговорами и странным словом «Allez» всё гнала и гнала их вперёд. Так продолжалось до тех пор, пока заснувший на спине Фердинанда Лель едва не свалился Эжену на голову. Эжен успел подхватить его, но упал сам. Упал и остался лежать в засыпанной хвоей колее, решив, что больше никуда не пойдёт. Хорошо. Мягко и уже вроде не холодно.

– Надо бояться? – сонно спросил устроившийся у него на груди Лель.

– Нет, – хрипло каркнула вконец запыхавшаяся Арлетта, – всё, привал. – И ушла куда-то, уведя тяжко дышащего Фердинанда.

Эжен понял, что их бросили, и заплакал, молча, стараясь не всхлипывать, чтобы не напугать Леля. Но девчонка вернулась, подхватила на руки его сонное высочество, а самого Эжена больно пнула под рёбра.

– Вставай, нечего тут разлёживаться.

Так пинками и загнала на взгорок в стороне от дороги. Место было чистое, без кустов и травы. Только неохватные ровные стволы и толстый слой иголок под ними.

От неподвижности снова стало холодно. Очень холодно, до боли в скрюченных пальцах.

– Н-надо к-костёр, – сказала Арлетта, – иначе всё. Ночь не переживём.

– Н-надо, – согласился Эжен, но ничего делать уже не мог. Только свернуться в клубок и дрожать. Рядом притулился Лель. То ли заснул, то ли в обмороке. Несгибаемая девица всё сделала сама. Натаскала сухостоя, наломала сухих еловых веток на растопку, разгребла до земли хвою, чтоб не наделать пожару. Трут и кресало благополучно сохранились в мешочке за пазухой Леля. Костёр получился хороший, почти без дыма. Эжен подполз к огню. От мокрой одежды сейчас же пошёл пар.

Через пять минут удалось распрямиться, ещё через пять – стянуть пыточные сапоги. Тем временем Арлетта уложила спящего Леля поближе к костру на развёрнутом плаще и сама уселась рядом, принялась потрошить уворованную у кромешников суму.

– Так, посмотрим, что у нас здесь. Хлеб, ещё хлеб, полголовки сыру, два солёных огурца, о, пряные колбаски. Закуска.

– Буду! – сказал Эжен.

– После них пить хочется.

– Наплевать. Я, наверное, теперь на воду неделю смотреть не смогу.

– Ага, а вот и выпивка.

В свете костра мутно блеснул стеклянный полуштоф.

– Это не буду, – отказался Эжен и медленно, но упорно пополз к колбаскам и хлебу.

– Ладно, – пробормотала Арлетта, рассматривая сомнительную жидкость на просвет, – ещё пригодится.

– Слышь, – прочавкал парень, – а не опасно это? По костру они нас живо найдут.

– Найдут – буду драться, – мрачно отозвалась канатная плясунья.

– А чего это такое было? Теперь скажешь? Они вроде по-хорошему, поесть предложили, питья горячего…

– Ага, по-хорошему. Особенно питьё. Настоящий остзейский ёрш. Кружка эля, полстопки первача, щепотка снега.

– Это чего такое?

– Сильная дурь, что из-за моря привозят. Среди товара, что мы нашли, было. Бернард мог бы просто ножом пырнуть, да, видно, руки марать не хотел. Не поскупился, гад. Щедро добавил, чтоб я уж точно не встала. Только забыл, что я запахи как собака чую. Как есть гад. Ведь он меня с детства знает. От стражников убегали вместе. Да я для него столько раз на стрёме стояла. Дважды, считай, жизнь спасла. Ну, может, не жизнь, а от каторги точно уберегла.

– Решил, что ты можешь выдать?

– Наверное… Путь этот через болото дорогого стоит. Да и за дурь уже не каторга полагается. Неправильная я какая-то. Девочка-неудача. Оттого, должно быть, меня все предают.

– А ещё кто?

– Бенедикт.

– Парень твой?

Эжен знал, девицы вечно страдают из-за своих парней.

– Отец, – отрезала Арлетта и отвернулась.

Эжен перестал жевать, прищурился на огонь.

– Взрослые всегда предают. Никто никого просто так не любит. Пока им что-то от тебя надо, ты и милый, и хороший. Это называется оправдывать ожидания. Вот твой отец чего от тебя хотел?

– Выходит, что денег. И побольше. Не смогла бы работать, живо бы избавился.

– Угу. А матушка с отчимом хотели, чтоб я придворную карьеру сделал. Пока меня во дворец не взяли, отчим только и мечтал куда-нибудь с глаз долой, а матушка… Вот зачем она замуж вышла?! Мой отец был герой. Ему даже памятник в Липовце поставить хотят, только деньги не соберут никак. А она нашла себе какого-то… с пузом!

– Бывает. Дело житейское.

– Эх! Леля, даром что принц, и того предали. То ли наш кавалер, то ли сестрица-принцесса, то ли придворные. А виноватей всех тоже родной отец, то есть его величество.

– Так то принц. Политика.

– Во-во. Наследник престола, столп и опора государства. Ну, погляди на него, какая из него опора.

– Не налегай на еду, плохо будет.

Арлетта принялась прибирать оставшийся хлеб и сыр.

– Нам ещё опору государства кормить.

Эжен улёгся на живот, в котором острые колбаски явно чувствовали себя не очень уютно, подставил бок неверному ускользающему теплу костра, распрямил ноющие ноги и высказал сокровенное:

– А ещё у нас учитель был.

– Хороший?

– Я думал – хороший. Вначале помог, конечно. В душу влез. Да я для него… Я за него умереть был готов, а он… Уехал, бросил нас. Обещал вернуться и обманул. Такой же гад, как этот твой Бернард.

– Не-ет, – сонно протянул Лель, – он не бро-осит.

– Угу. Тогда где он? Будь он с нами, мы бы тут не сидели, – вызверился Эжен.

– Он нас найдёт, – пробормотал Лель, – найдёт и спасёт.

– Ага. Щас. Спи уже, наследник.

– И ты спи, – велела Арлетта, – вон, Фиделио уже седьмой сон видит. Ложитесь все вместе к огню поближе. Теплее будет.

Да уж, теплее. От мокрой одежды шёл пар. Со стороны костра несло жаром, зато по спине по-прежнему плясали злые мурашки.

– А если эти заявятся?

– Я всё время слушаю. Пока тихо.

Эжен прислушался. Услышал треск костра и сопение Фиделио, хруст веток под ногами бродившего поодаль Фердинанда, а более ничего. Подумалось про лес, сплетение чёрных ветвей с густой темнотой. Десятки саженей в высоту, сотни вёрст во все стороны, и лишь одна частичка света посредине – костёр. Бьётся, как маленькое сердце.

– Никто нас не спасёт, – сурово сказала Арлетта, – никому нельзя верить. Каждый сам за себя.

– А ты за нас, – не открывая глаз, прошептал Лель.

– Пока мне выгодно, – отрезала Арлетта.

Эжен задумался, в чём тут выгода, ничего не придумал, засыпающим рассудком зацепился за слово «бьётся».

– А ловко ты их. Шесть мужиков побила.

Арлетта невесело рассмеялась, выразительно постучала пальцем по лбу.

– Выдумал тоже. Ни одна девица шестерых мужиков побить не может. Даже одного не сможет. Никогда. Даже если её с пелёнок драться учили.

– Так я же видел.

– Чего ты видел-то. Одному горячий «ёрш» в морду, другому головней в рожу. Во, руку обожгла, теперь долго болеть будет. Третьему «месяцем» под коленки, четвёртому «доской» в грудь, и ходу, ходу, пока не опомнились.

– Доской?

– Это когда подошвой, в прыжке да прямо по носу. Да я до носа не допрыгнула.

– Все шпильманы так умеют? Научишь?

– Не-а. У тебя руки слабые… Да и вообще.

Добрая. Червяком и бледной немочью не назвала, и на том спасибо.

Но Эжен всё равно обиделся. Разговаривать охота пропала, вспомнилась Академия, да так живо, что даже страх исчез. Он перестал прислушиваться, думать о лесной темноте, наполненной крадущимися кромешниками и дикими зверями, и незаметно уснул.

Глава 4

Страшно хотелось пить. Даже губы потрескались. Холодно и темно. Тело застыло, окружённое твёрдым коконом. Руки и ноги не шевелились, но ужасно болели. На лицо давило что-то тяжёлое. Замуровали? Связали? Похоронили заживо! В шею кто-то дышал. Крыса! Эжен забился, надеясь каким-то чудом выбраться из могилы, перекатился и ткнулся носом в тлеющую головню. Это привело в чувство, даже удалось сесть. Штаны и крутка заскрипели, грязь отваливалась с подсохшей одежды слоями, осыпалась серой крошкой. Ещё сырые места скользили по телу ледяными щупальцами. Сапоги, стоявшие рядом с едва чадившим костром, напоминали комки глины. Рядом под почти сухим плащом, скрючившись, спал Лель. Эжен осмотрелся, и ему захотелось обратно под плащ. Высоко над костром в несколько слоёв смыкались мощные еловые ветви, самые нижние – почти голые, только концы покрыты короткой хвоей. Кругом – толстые серые стволы с торчащими остатками сучьев, внизу – ни кустика, ни травинки, сухие слежавшиеся иголки. С веток капало, иногда сверху срывались белые комочки. Снег? Наверное, пока они бродили по лесам и болотам, там, за серыми облаками, повернулось небесное колесо, и осень сменилась зимой.

По ту сторону кострища лежал Фердинанд. Прислонившись к его широкой спине, сидела Арлетта. Рядом свернулся Фиделио. Редкие снежные хлопья ложились на лохматую чёрную шерсть, цеплялись за изодранный платок, под которым пряталась канатная плясунья, оседали на тёмном боку Фердинанда. Оседали и не таяли.

– Арлетта! – испуганно просипел Эжен. Конь, пёс и девчонка выглядели так, будто давно померли. В костре дотлевал разлапистый еловый комель. Рядом с Арлеттой валялась кучка толстых палок из тех, что едва можно сломать руками. Кормила жалкий костёр, пока не сморилась.

– Арлетта!!

Из пересохшего горла вырывалось только шипение, но Фиделио услышал, встал на все четыре, встряхнулся и произнёс:

– Гав?

Платок зашевелился, из него вынырнула исцарапанная, перепачканная сажей рука, потянулась к кучке хвороста, положила в костёр первый попавшийся сук. Потом показалась растрёпанная темноволосая голова.

– Пёсья кровь! Потухло всё! Жив?

– Да, – просипел Эжен, для ясности покивал головой и встал на четвереньки.

– А Лель?

– Вроде дышит.

– Вот видишь, не нашли нас. А может, и не искали. В холодную воду лезть никому не охота. Вставай, разомнись, а то хуже будет.

Эжен понимал, что она права. Встать придётся хотя бы для того, чтобы посетить ближайшие кусты. А ещё мечталось о ручье с чистой водицей. Обуться? Он поглядел на закаменевшие сапоги и решил пока не обуваться. Всё равно ноги застыли и почти ничего не чувствовали. Первый шаг сделал на карачках. Подом собрался с духом и выпрямился, взвыв от боли во всем теле. Пошатываясь, ставя ноги циркулем, побрёл прочь от костра. Кустов не обнаружил, но скоро отыскал прогал, этакую дыру в сомкнутых кронах старых елей, под которой всё заросло молоденькими ёлочками. С белёсого неба медленно падали на них крупные снежные хлопья, прилипали к зелёной хвое. Живо справив нужные делишки, Эжен принялся есть снег. Жажда унялась, зато снова пробрала дрожь. Покрасневшие пальцы скорчились и разгибались с большим трудом.

Во всю мощь взлаял Фиделио и вдруг заскулил, как побитый щенок. От резкого звука Эжен аж присел, прячась за ёлками. Вот тебе и не нашли! Нашли, конечно. Разве можно тягаться с матёрыми кромешниками, которые тут каждую кочку знают. Надо затаиться. Отчаянная девица отобьётся как-нибудь. Или договорится. Всё-таки они для неё свои. А Лель… Ребёнка ведь не обидят? Затаиться, залечь здесь среди колючих веток, дождаться, когда уйдут и выжить. Легко обзывать предателями других. Попробуй-ка сам в этом не замараться. Но… Никого ведь он не спасёт, а себя погубит. Все предают, и живут после этого совсем неплохо.

Эжен встал. Цепляясь за подвернувшиеся под руку стволы, кривясь от боли в ногах, которые уже начали что-то чувствовать, вышел, почти вывалился к костру.

Никаких кромешников. Всё тихо-спокойно. Канатная плясунья в сползшем на плечи платке, стоя на коленях, обнимала за шею своего любимого коня, гладила спутанную гриву. Пёс бегал вокруг, тычась носом то девчонке в бок, то в лошадиную спину, при этом то и дело припадал к земле и принимался скулить. Растрёпанный чумазый Лель сидел на плаще и смотрел на всё это круглыми глазами. Никакая опасность, кроме простуды, ему не угрожала.

Эжен немедленно возгордился и обрадовался. Вот, не струсил, вернулся, и делать при этом ничего не надо. И так всё благополучно.

– Закутайся, – солидно велел он Лелю, – холодно. Есть хочешь?

– Он спит, – сказал Лель, – она его будит, будит, а он не встаёт. Ты его разбудишь, да?

– Чего?

Эжен шагнул прямо через костёр и увидел широко открытый конский глаз, холодно отражавший тусклый дневной свет.

Арлетта не плакала, не кричала. Даже плечи не тряслись. Сидела неподвижно, уткнувшись в шею мёртвого коня. Дозваться её не получалось. Лишь побелевшие пальцы крепче вцеплялись в сивую гриву. Фиделио устал бегать и лёг, опустив унылую морду на скрещённые лапы. Эжен постоял рядом в полной растерянности. До него медленно доходило, что выбираться из этого леса придётся на своих двоих. Да ещё глупая девица последний ум потеряла. Так убиваться из-за скотины! Бежать надо, а она застыла и ни с места.

Похоже, он всё-таки остался за старшего. Сразу замутило. И трясло, кажется, уже не от холода. Сидеть здесь нельзя. Надо выбираться. А как? На дерево влезть, посмотреть вокруг? Повсюду гладкие, весьма толстые стволы. Ветви начинаются на высоте трёх саженей. Безнадёжно. Так. Так-так-так. Если бы ещё не трясло. Надо согреться. И поесть. Леля покормить, а то он второй день голодный. Сунув Лелю мешок со вчерашними остатками, Эжен живо набрал тонких палочек и принялся раздувать огонь. Костерок получился слабенький, но тепло давал. Затолкал в огонь все припасённые Арлеттой дрова. Лель с едой справлялся, откусывал по очереди хлеба и сыра.

– Здесь плохо, – сообщил он, – холодно. Давай разбудим лошадку и поедем дальше.

Эжен, тоже урвавший горбушку хлеба, слегка поперхнулся.

– Лошадка сильно устала, – ласково сказал он, – мы пока пешком пойдём. А она тут полежит, отдохнёт, а потом нас догонит.

Ну да, это будет самое правильное. Пусть канатная плясунья со своим зверинцем сама разбирается, а ему надо спасать принца. Дожёвывая хлеб, прошёлся вокруг полянки, отыскал место, где хвоя была истоптана сильнее всего, спустился пониже, нашёл дорогу, заросшую травой и уже припорошённую снегом. Ага. С этой стороны трава примята и кусты поломаны. Стало быть, оттуда они и пришли. А нужно в другую сторону. Дорога есть дорога. Куда-нибудь да выведет. Надо идти, а то осенью светлых часов раз-два и обчёлся. Торопливо вернулся к костру. Сам не заметил, как разошёлся. Всё болело, но уже терпимо, двигаться можно. Обуться бы, ноги мёрзнут. Подобрал сапоги, долго колотил о подвернувшуюся ёлку, сбивая засохшую грязь. Кое-как отчистил, и стало ясно, что распухшим, намозоленным ногам в них не влезть. Покряхтел, подумал, взял нож, отхватил скукожившиеся голенища, остальное разрезал вдоль до самой подошвы, отодрал от подола плаща длинную полосу. Хватило и обмотать ноги, и привязать к ним остатки сапог. Идти можно.

Плащ свернул как можно плотнее, затолкал в разбойничий мешок, в котором сиротливо побулькивал полуштоф. Туда же засунул нож. Мешочек с кресалом повесил себе на шею. Костёр почти потух. Подбросить, что ли, а то ведь замёрзнет дурочка? Или не стоит?

– Пошли, Лель.

Но его высочество, натянув свои замшевые сапожки, которые не слишком пострадали в пути, направился к канатной плясунье и решительно потянул её за кофту.

– Вставай. Пойдём.

Арлетта села прямо, уставилась на дотлевающее костровище. Лицо обыкновенное, голос тихий.

– Идите. Я тут посижу.

Платок на земле, на волосах снег. Так и будет сидеть, пока не замёрзнет. Эжен подумал, почесал нос и вновь спустился на дорогу. Вернулся оттуда с полными пригоршнями снега и щедрой рукой сунул всё это Арлетте за шиворот. Ещё и размазал как следует, чтоб лучше чувствовалось. Почувствовала. Взвизгнула. Чем врезала, рукой или ногой, он так и не понял, но приложила знатно. Дух вышибло напрочь.

– Дура! – заорал он, сидя на земле.

– Сам, – тускло ответила девица. Но ответила же и на ноги встала.

Стоит, покачивается, одёжа во вчерашней грязи и тине, как на палке, болтается. Руки стиснула и опять неведомо куда смотрит.

– Пойдём, – потянул её Лель, – лошадка устала. Отдохнёт. Нас догонит.

– Не могу, – забормотала Арлетта, – не пойду, не брошу. Его волки найдут, грызть станут, он без меня пропадёт.

– А мы его похороним, – быстро сказал Эжен, – щас хвоей засыплем, ветками закидаем, никто до него не доберётся. Смотри, тут хорошо, горка, курган будет, как у героя, деревья стоят, как колонны в храме. А до настоящего храма доберёмся, панихиду закажем, как по человеку.

– Нам в церковь нельзя. Мы шпильман. Поём и пляшем, делаем разный трюк.

– Но похоронить-то можно.

– Да. Шпильманов при дороге хоронят.

– Ну вот, значит всё правильно.

Почти час дорогого светлого времени убили на то, чтобы схоронить несчастного коня. Эжен думал, что волки всё равно почуют. А не волки, так лисы. В лесу охочих до падали много. Но Арлетта отошла, зашевелилась, только шептала: «Это всё из-за меня. Он же старый был, старенький. Сердце не выдержало. Нельзя было его гнать. Болото это страшное. В реке вода холоднющая». Эжен сочувственно мычал. Коня было и вправду жаль. Но себя и Леля он жалел больше.

Глава 5

Сначала шли споро. Впереди Эжен с мешком на плече, потом чёрный пёс, потом Лель с Арлеттой. Кто кого за руку ведёт, непонятно. Каждый со своей блажью. Бродяжка и принц. Бредут по мягкой от хвои земле, по сухой подорожной травке, по снегу, что медленно копится в неглубоких колеях. Тянутся-спотыкаются сапожки с пряжкой и грязные разбухшие поршни. Эжен шагал бодро, чувствуя себя мужественным предводителем отряда. Час так шагал, а может, и все два. Бодрость потихоньку куда-то делась. Самодельные завязки на обуви расшатались. К старым мозолям явно добавились новые. А лес всё не кончался и даже не менялся нисколько. Со всех сторон одинаковые еловые стволы в мелких чешуйках коры, клочья, а то и целые бороды тонкого бледного мха на сухих нижних сучьях. Ну, не бывает таких бесконечных лесов. Колдовство какое-то.

Дороги выводят к жилью. Иначе зачем они вообще нужны? Но эта дорога то прорастала густыми кустами, то щетинилась колючим еловым подростом, то ныряла под упавшее дерево. Куда ведёт? Зачем? Может, вообще замкнулась в кольцо? Солнца нет. В небе со всех сторон ровная белёсая муть.

– Ноги не идут, – тихо сказал Лель и сел прямо на землю. Бледный какой. И глаза блестят не по-хорошему. Эжен растерялся. Он знал: если Лель что-то для себя решил, уговорить его будет трудно. Да ведь и самому отдохнуть хочется.

– Привал, – объявил он бодрым голосом опытного вожака.

– Нельзя, – вздохнула Арлетта, – сядем, застынем, потом не встанем, – забирайся, Лель. – И, стиснув зубы, подсадила мелкого на закорки.

«Сейчас переломится», – испугался Эжен. Но семижильная девица встала, разогнулась и пошла. Потом они поменялись, Эжен вручил Арлетте мешок, и тощий Лель оказался непомерно тяжёлым. Потом принц попытался идти своими ногами, поковылял немного и почти сразу упал.

– Плохо дело, – сказала Арлетта, поддерживая безвольно свесившуюся голову мальчишки, – у него жар. Простыл, наверное.

– Как? – поразился Эжен. – Он же почти не промок.

– Ему хватило.

Да-а. Это вам не королевский парк.

Эжен огляделся. Не увидел ничего нового, кроме того, что мокрый снег сделался сухим, злым и мелким, а тусклый дневной свет стал темнее.

– А чего у тебя в мешке? – вдруг спросила Арлетта. Видать, с утра совсем не в себе была.

– Плащ, нож, бутылёк с этой отравой. Знаешь чего, если этим делом дрова полить, костёр сразу вспыхнет. Заночуем здесь.

– Нельзя. Замёрзнем. Устали, заснём оба, костёр не удержим. Что ж ты раньше про плащ-то молчал, бестолочь.

Бесчувственного Леля положили на плащ. Когда можно, тащили волоком по сырой хвое, через кусты и завалы – несли. Спотыкались, падали, снова вставали. Эжену уже казалось, что ползти гораздо удобней. А ещё лучше лежать в колее. Мягко, ноги почти не болят, и можно, не наклоняясь, лизать горячий и терпкий снег.

Но Арлетта умела больно пинаться. Приходилось вставать и мучиться дальше.

Шли до тех пор, пока идти стало совсем нельзя. Во-первых, быстро темнело. Во-вторых, путь заступили кусты пополам с высоким бурьяном. Ни насквозь пройти, ни кругом обойти.

– Опять болото, – простонал Эжен и сел где стоял.

– Похоже на то, – протянула Арлетта, – ночью в болото лезть нельзя. Придётся всё-таки костёр. Помрёт принц-то. С такой лихорадкой в тепло надо.

– Гав? – сказал Фиделио. – Гав-гав-гав!

– Волки, – прошептал Эжен. Впрочем, сейчас ему было всё равно. Пусть бы и волки, только бы не идти никуда.

– Погоди, – Арлетта вытянулась в струнку, стиснула руки.

– Чего?

– Не мешай, я слушаю.

Постояла и метнулась к ближайшему дереву, оказавшемуся не ёлкой, а чем-то ветвистым и развесистым. Сбросила неуклюжие поршни и шустрой белкой полезла вверх, только ветки шуршали да летел в глаза Эжену какой-то сор. Спрыгнула тоже быстро.

– Пошли.

– Куда ещё?

– Туда.

Обулась, вскинула вялого Леля на закорки и устремилась куда-то. Эжен подобрал плащ и потащился следом. Фиделио бодро бежал впереди, показывая дорогу. Долго продирались сквозь кусты, пока они из высоких и хлёстких не стали низкими и колючими. Темнота немного развеялась. Лёг на низкие тучи отсвет белого снега. Будто много его там, целое широкое поле. Болото, наверное, замело. Заскрипело, и среди кустов открылась низкая дверь. За дверью томился густой мрак и пахло застоявшейся сыростью.

– Ну, чего стоишь? – сердито сказал мрак голосом Арлетты. – Заходи. Только дверь пока не закрывай.

Эжен шагнул через высокий порожек, сейчас же споткнулся, но Арлетта не дала упасть, подхватила, пихнула куда-то в угол. В углу было сыро, пованивало гнильцой, зато можно было сидеть и не шевелиться. Шевелилась и шуршала в темноте несгибаемая Арлетта. Должно быть, эти шпильманы совсем иначе устроены, чем обычные люди.

– Кресало где?

Эжен снял с шеи и протянул в темноту заветный мешочек. Стук, треск и загорелась вонючая сальная свечка. Жалкий огарок был прилеплен к широкой обмазанной глиной печи. Кроме печи здесь помещались кучка камней размером с кулак, большая кадка и лавка. На лавке лежал закутанный в плащ Лель, под лавкой свернулся Фиделио.

– Это чего? – нашёл в себе силы спросить Эжен.

– Дурень! Баня. Слыхал про такое?

Слыхал, конечно, но бывать в деревенской бане как-то не приходилось. Арлетта ныряла в дверь, шустро таскала откуда-то дрова и заталкивала их в печку.

– Можешь спать, – великодушно разрешила она, – теперь не замёрзнем.

Холодно в этой бане было, как на улице, но Эжен поверил, благодарно закрыл глаза и рухнул в тяжёлое забытьё.

В забытьи скоро стало тепло и уютно. Кто-то стянул с него мерзкую обувь и сырую, давящую одежду, и стало совсем хорошо. Главное, не шевелиться, тогда и больно не будет. Немного мешало назойливое звяканье и бормотание. Арлетта возилась с Лелем, раздевала его, растирала из склянки с разбойничьим пойлом, брякала печной дверцей, подбрасывала ещё дров. Становилось не просто тепло, но жарко. Аж в горле засвербело. Эжен подполз, пристроил голову на пахнущего мокрой псиной Фиделио и заснул по-настоящему.

Глава 6

Рожа была жуткой. Тусклые поросячьи глазки, почти задавленные разбухшими синими веками, редкая белёсая щетина вокруг набрякшего густой краснотой носа и пасть с пеньками гнилых зубов, из которой вываливались ошмётки слов. Слова были сплошь непонятные. Эжен было решил, что блуждания по лесу привели в какую-то неведомую страну, например к белым свеям, но потом смысл некоторых выражений начал до него доходить. Их частенько употребляли липовецкие пацаны, играть с которыми категорически запрещалось. Впрочем, юноши из обучавшихся в Академии благородных семейств тоже не чурались подобных речей, хотя у них выходило не так смачно.

– Пошли вон, нищеброды, – закончила рожа на языке родном и всем понятном. У рожи выросли руки, схватившие Эжена за грудки, видимо, чтобы выкинуть его вон. Эжен слабо сопротивлялся. Он точно знал, что «вон» это туда, где холодно, снег, колючие кусты, ёлки и вообще гадость.

– Доброго утречка, дяденька. Поправиться не хотите?

Голос Арлетты и бодрое бульканье произвели магическое действие.

– Вы кхто? – просипел дяденька, выпуская Эжена и протягивая руки к приятно поблёскивающему полуштофу. Надо же, пригодился.

– Сироты мы, – пропела Арлетта, – в кусочки по дворам ходим. Нам бы хоть денёк перебыть да ночку переночевать. Сделайте благое дело, не откажите.

Полуштоф перекочевал в руки, скорее напоминающие кузнечные клещи.

– Ладно, – согласилась рожа, не без удовольствия принюхиваясь к притёртой пробке, – чтоб завтра к утру вас тут не было.

– Как скажете, дяденька, нам бы денёк да ночку, а там дальше побредём.

И случилось чудо. Рожа благополучно исчезла, захлопнув за собой дверь. Свету осталось лишь из крохотного оконца над печкой.

– Это был кто? – прохрипел Эжен.

– Хозяин. Думаешь, баня сама в лесу выросла? Тихо, Фиделио, тихо. Он ушёл. Молчать! А ну, я кому сказала?!

– В лесу?

– Деревня тут. Просто бани от пожару всегда на отшибе строят. У тебя вроде деньги были? Не потерял?

– В штанах.

Кольнуло неприятно. Штанов на нем не было. Сохли на печке. Шпильманам верить нельзя. Сейчас заберёт кошель и уйдёт. Арлетта кошель нашла, подкинула на руке, зубами развязала затянувшийся ремешок.

– У-у, плохо дело.

– Чего?

– Одни серебрушки. Разменивать придётся. А это заметят и запомнят. Откуда у такой, как я, серебро? Ладно, придумаю что-нибудь.

Вытащила две монеты, кошелёк кинула Эжену.

– Держи при себе. На шею повесь, а лучше засунь в подштанники. Целей будут.

Эжен вспомнил, что на нём, кроме рубахи и этих самых подштанников, ничего нет, и страшно смутился. Даже уши покраснели. Хорошо, что в бане темно.

– Пойду еды купить попробую, заодно разузнаю, что там и как, куда нас занесло и вообще что в мире делается. А ты за дитём смотри, тряпочку на лбу меняй. Высохнет, выйди, немного снега заверни. Жар у него.

Эжен поглядел на Леля, который глаза открыл, но смотрел мутно и дышал трудно. Вот теперь давай, лечи, сам же похвалялся господину Ивару, что все травки выучил.

– Гусиного сала добудь, – сказал он, – малины сушёной, липового цвета. Посуду какую, чтоб заварить.

– Погоди-ка, – вдруг встрепенулась Арлетта, – мы ведь в Остраве уже, а вы не просто побирушки. Ты сынок какой-то придворной шишки, он вообще принц. Надо не деньги менять, а найти какое-никакое начальство. Старосту там или воеводу, или благородный какой, может, тут обитает.

Ой, дурак! Эжен сквозь озноб и чёрную усталость ухитрился ощутить настоящее ликование. Они же дома, живыми ушли из опасных фряжских земель. Надо не валяться на полу в старой бане, а звать на помощь, и тогда будет всё, что положено: слуги, тёплая комната, мягкая постель, молоко со сдобным печеньем и никакой ответственности. Счастье. Но тут в усталой голове с хрустом, который он почти услышал, решилась ещё одна логическая задачка. Решение оказалось таким паршивым, что он закашлялся и через кашель выговорил.

– Не говори никому. А вдруг…

– Чего вдруг?

Арлетта сердилась, не понимала, чего он мнётся. Скомороха наивная. Ничего страшней кромешников и подорожных разбойников в своей жизни не видела. Сразу видно, во дворце не жила. Мысли путались, язык заплетался, но Эжен попробовал объяснить.

– Вдруг не те люди услышат… У него врагов… Мы ж из дворца потому сбежали, что его убить пытались. Ты… ты вот чего, помоги нам ещё немного. Король тебя наградит. Поможешь?

– За ребёнком смотри, – фыркнула Арлетта и ушла.

Страшная рожа отзывалась на имя «дяденька Федул». Жил Федул бобылём, на отшибе, на самом краю придорожной деревни с бодрым названием Большие Костоломы. Деревня, испокон веков стоявшая на Полибавском тракте, была богата. Имелись и лавки, и странноприимный дом, и трактир. В трактире Федул в основном и обретался. Земли у него, кроме заросшего бурьяном и малиной огорода, не было. Скотины тоже. Летом он промышлял грибами и ягодами, собирая их на продажу, в иное время брался за любую случайную работу вроде колки дров. Подолгу нигде не задерживался, поскольку трезвым бывал исключительно в дни безденежья. Уж что там ему Арлетта наговорила, что посулила, как умаслила, Эжен не знал, но из бани они переехали в избу.

В Федуловой избе было грязно, как в медвежьей берлоге, и так воняло, что Эжен чувствовал это даже наглухо заложенным носом.

Зато в ней была здоровенная печь с полатями, два окна и почти целая крыша. А вот Федула обычно не было, и это, как хорошо понимал Эжен, немалое преимущество, потому что, когда страшная рожа вспоминала, что у неё есть дом… М-да, если бы не Арлетта… Канатная плясунья как-то умела успокаивать Федула буйного, утешать Федула злого похмельного и следить, чтобы Федул мертвецки пьяный не превратился в Федула просто мёртвого. Как понял Эжен, Бенедикт, с которым она странствовала до недавних пор, напивался редко, но метко.

Впрочем, Федул предпочитал ночевать где попало. Дом Арлетта вычистила, грязь с пола, потолка, стола и лавок выскребла, горшки и плошки с закисшими остатками неизвестно чего вымыла, вонючий хлам изо всех углов безжалостно сожгла в печке.

Из старых мешков и уворованного где-то сена соорудила неплохие тюфяки, взяла у Эжена ещё денег и на подоспевшей ярмарке купила набитые шерстью стёганые одеяла. Так что болеть можно было долго и со вкусом. Эжен и болел. Кашлял, мучился от скребущей сухости в горле и ломоты во всём теле. Получал своё тёплое молоко, жидкую кашку, малиновый взвар и покой. Рядом болел Лель, и ему, судя по кашлю и тяжёлому хрипу, приходилось ещё хуже. Лежали они рядышком на составленных лавках. Лучше бы на полатях, туда бы Федул буйный точно не добрался, но Арлетта сказала, что каждый раз стаскивать их оттуда, чтобы отвести до ветру, сил у неё нет.

Короткие тусклые дни, долгие ночи под тяжёлым одеялом в мокрой от пота рубахе. Арлетта вздыхала, переодевала в сухое. Рубахи были чужие, грубого полотна, которое неприятно царапало кожу. Эжен не мог заснуть, смотрел, как качается, застилает провалы окон странная тень. Лёжа Лель задыхался, и канатная плясунья носила его на руках, ходила туда-сюда по тёмной избе, пела, как маленькому:

Туманно наше солнышко, туманно,

В тумане ничегошеньки не видно.

Кручинна наша девушка, кручина,

Никто её кручинушки не знает.

Эту песню любил пропавший господин Ивар. Эжен смутно понимал, что канатная плясунья поёт её как-то криво, голоском хриплым и слабым, но постепенно уплывал в сон, и тогда слышал голос господина Ивара, сильный и яркий. Будь он здесь, все бы давно вылечились. А бедная канатная плясунья только и умела, что класть на лоб шершавую узкую ладонь и вздыхать. Иногда она исчезала куда-то, зови – не дозовёшься. Эжен и позвать толком не мог. Тянулись ночные часы, мыши под печкой шуршали и топали так, будто это не мыши, а стадо матёрых крыс, рядом хрипел Лель, где-то лаяли собаки. Сегодня наверняка не вернётся. Бросила их, ибо возиться с ними нет ни выгоды, ни особого смысла, разве что королевская награда, которую обещать он не имел права. Но она возвращалась, садилась рядом, щупала спину, не вспотел ли, пыталась впихнуть какое-то невкусное питьё, растирала грудь вонючей дрянью. В общем, ничего приятного, но страх пропадал, и приходил сон.

Наконец, однажды утром он ясно увидел замёрзшие квадратики оконных переплётов, в которых за морозными узорами жило солнце, такие же светлые квадратики, лежащие на полу, на досках, отмытых так, что можно разглядеть тёмные и светлые волоконца, и понял, что хочет есть. Арлетта спала в обнимку с Лелем, но сразу проснулась, достала из печки горшок мягкой разваренной пшёнки и присела у стола, наблюдая, как он ест. Бледная аж в синеву, рот провалился, нос торчит. На ведьму похожа. Стриженые волосы вроде стали длиннее. Висят ниже плеч некрасивыми патлами.

– Сколько мы уже здесь?

– Три недели.

– А Лель?

– Лучше. Только не разговаривает. Совсем.

– Ерунда. С ним бывает. Есть-пить не отказывается?

– Нет. Слабенький.

– Надо дать ему чего-нибудь, хоть уголёк. Пусть на печке рисует, – солидно присоветовал Эжен как главный знаток странностей наследного принца. – Начнёт рисовать – взбодрится как миленький. А вообще, что слышно?

– Король женится. Будет ярмарка, гулянье, пиво и калачи даром.

– На ком женится?

– Да кто ж её разберёт. Говорят, кровей не самых высоких, но зато по любви. И это хорошо, потому как сынок его величества, любимый, единственный, от болезни помер.

Эжен подавился кашей, покосился на Леля, который тихо сопел, уткнувшись в сенной тюфяк, и выглядел вполне живым, хотя, может, и не совсем здоровым.

– Вот оно как.

– А это у тебя точно принц?

– Кхм. Хочешь, на кресте поклянусь.

– Тогда плохи ваши дела.

– Почему?

– Потому как с неделю назад проезжали какие-то, конные. Расспрашивали, не выходил ли кто из лесу по старой дороге. А ещё, не видали ли двух огольцов, один постарше, волосом белый, а другой, наоборот, черноватый, одеты по-благородному.

Эжен возликовал.

– Так это нас искали! Где они? Надо сейчас же…

– А искали тех огольцов потому, – медленно повествовала Арлетта, – что они благодетеля своего, господина королевского кавалера, зарезали и скрали у него ожерелье яхонта лазоревого, цены немереной.

– Это не мы! – ужаснулся Эжен.

– Знаю, что не вы. И они это знают. А ещё особые приметы говорили. Мол, у младшего на животе след как от ожога.

– Это когда он совсем болен был и кашу горячую на себя опрокинул.

– Угу. Стало быть, принца твоего кто-то голым видел. Много ли таких?

– Ну… Господин Ивар, господин королевский медикус, нянька Клара… Это всё из дворца идёт.

– Тебе виднее.

– Уехали они?

Эжен покосился на дверь, точно ожидая, что прямо сейчас ворвутся наёмные убийцы.

– Уехали, – вяло сообщила Арлетта, – в Вертец, новую дорогу из фряжских земель караулить. А соглядатая оставили. В странноприимном доме живёт, каждый вечер в трактирной зале разговоры слушает.

Эжен растерялся. Нельзя больному человеку такие новости сообщать. Солнечные квадраты поплыли куда-то в сторону. Запах каши показался противным и горьким. В постель бы снова, забиться под одеяло. Может, если лежать тихо-тихо, то не убьют.

– И чего теперь делать? – борясь с тошнотой, спросил он.

– Сидеть и не рыпаться, – припечатала Арлетта, – вас никто не видел.

– А Федул…

– Федулу сказано, что это девочка. Лёлечка, сиротинушка бедная, сестричка моя младшая. Я и сарафанчик прикупила, рубашечки девчачьи, ленту, платочек. Осталось его уговорить всё это носить.

– Ерунда. Ему плевать, в чём ходить. Что наденут, то и носит. А я? Тоже сестричка?

– Не. Тебе сарафан не пойдёт. Ты мой братец Федюнечка. Сироты мы, в кусочки ходим. Двоих парней в хорошей одежде по всем дорогам ищут, а до двух нищих девчонок и парня никому дела нет. Никто же не знает, что вы ко мне прибились.

Эжен прикинул. И верно, никто. Вместе их не видели ни разу. Только кавалер… Но он был не в себе, и темно было. Может, он Арлетту и не запомнил, и, конечно, не знал, что она с ними пойдёт.

– Одежду вашу я в печке сожгла, пряжки-пуговицы срезала и в подполе прикопала. Тебе тоже штаны да рубаху, да полушубок, да сапоги валяные. Поживём пока тут. Пусть они уймутся, соглядатая отзовут, тогда будем думать, что дальше делать. Слышь, посплю я, ладно? А то мне вечером на работу.

– На работу?

– В питейном доме помогаю, – Арлетта широко зевнула, – не каждый день, а когда народу много. Сегодня много будет, потому в честь королевской свадьбы праздники начнутся. За соглядатаем приглядываю. Серебрушки твои потихоньку размениваю в хозяйском ящике. Да и надо же объяснить, откуда у нас деньги.

– Пляшешь?

– Не. Начну плясать и ломаться, значит, шпильман я, и цена мне – пучок ботвы в базарный день. Приставать начнут, сплетни по всей деревне потянутся. А так… Хоть нищенка-подавальщица, да девушка честная. Нищим почёту больше, чем скоморохам. Так я спать?

– Ага.

– За Лелем посмотришь?

– Ага.

– Как стемнеет – разбудишь.

– Ладно.

Арлетта медленно, покряхтывая как старушка, улеглась на Эженов тюфяк и заснула сразу же, причём даже во сне выражение лица у канатной плясуньи было такое, будто она с врагом бьётся или тяжесть непомерную на тощих плечах несёт.

Эжен на дрожащих ногах послонялся по дому. Убожество настоящее. В таких домах ему раньше бывать не приходилось. Кажется, во время войны матушка скрывалась в какой-то деревне, но тогда он был маленький и ничего не запомнил. Как-то на дом это мало похоже. Из стен мох торчит. Закопчённая печка на полкомнаты. Окошки замёрзли, и ничего в них толком не видно. Никакого присутствия страшной рожи по имени Федул не заметно. Только запах, кисло-сладкий, застоявшийся, до тошноты скверный.

Скучно. А должно быть страшно. Умнице Фредерике живой Лель не нужен. Только мёртвый. А Эжен вообще никому не нужен, ни в каком виде.

Из-под одеяла, лёгок на помине, выполз вялый, как снулая рыбка, Лель. Рубаха до пят, чёрные волосы ниже плеч, личико тонкое. Как есть девчонка. Косу заплести, и совсем хорошо будет. Если только соглядатай принца в лицо не знает. Но это вряд ли. Близко Леля никто, кроме кавалера и королевского медикуса, не видел. Особых примет на лице у него нету. А так… мало ли кто на кого похож. Платочек пониже повязать, и даже его величество усомнится.

– Каша… – задумчиво произнёс Лель.

– Ага, – встрепенулся Эжен, – щас.

До темноты их никто не тревожил. Лель скоро забился обратно в постель.

– Может, порисовать хочешь? – на всякий случай предложил Эжен.

– Не хочу. Устал.

Устал так устал. Эжен тоже не чувствовал себя бодрым. От скуки припомнил задачку про червяка, который, бедняга, всё полз и полз на высокую липу, попытался решить, но опять ничего не получилось. Подремал немного, очнулся, когда в избе потемнело, а квадратики окна стали печально синими.

– Арлетта! Эй, Арлетта!

Поорал в ухо, потряс за плечо. Не просыпается. Потряс сильнее, поднял, посадил как куклу.

– Арлетта!! Сама же разбудить просила.

– Нет, Бенедикт. Работать не могу. Не сегодня.

Сказала и снова стекла в постель. Горячая какая. Или это Эжен замёрз? Печку, наверное, топить надо.

– Она заболела. Надо лечить.

Лель уселся рядом, выпростал из-под одеяла тощую ручонку, положил ладошку Арлетте на лоб и затянул тонким голосом:

Как у котика-кота

Была мачеха лиха.

Кот на печку пошёл,

Горшок каши нашёл.

Глава 7

Лечение не помогло. Старинная колыбельная работала, похоже, только у господина Ивара. С кашей и печкой тоже ничего не получалось. Нет, печку Эжен топить умел. Господин Ивар выучил. Ловко двигались длинные сильные пальцы, постукивал нож, кроша щепочки на растопку, звякала вьюшка, быстро взвивалось пламя, рыжий отблеск ложился на бледную щеку, золотил упавшие на лицо светлые волосы. Белый печной бок, покрытый упоительно гладкими изразцами с тонким, едва заметным, «морозным» узором, наливался теплом, и наступал вечер, время сказок и длинных историй. Господин Ивар знал их весьма много. Эжен часто не мог долгаться, где правда, где почти правда, а где полная выдумка.

Но одно дело беленькая печка во дворце, аккуратные одинаковые полешки, до звона сухие, тщательно очищенные от коры, и совсем другое – это закопчённое чудище, в которое можно забраться целиком. Топить это полагалось здоровенными сучковатыми поленьями. Выступавшая кое-где белая плесень определённо намекала, что они не совсем сухие. Скорее, гнилые и лежат уже не первый год. Похоже, дяденька Федул хранил их кое-как и вообще об отоплении особо не заботился. Должно быть, его сивуха изнутри грела. А вот Эжен к утру совсем замёрз и понял: придётся топить. Прошлым вечером печка прогорела, а закрыть вьюшку он позабыл. Дрова Арлетта вчера принесла с запасом. Упарился, пока затолкал всё это в чёрный от сажи зёв печи. И зажёг, зажёг всё-таки, пусть и не с первого раза. Если честно, всю припасённую бересту извёл, но добился, чтобы пламя неохотно охватило сырые поленья. Настал черёд каши. Вчерашнюю они с Лелем доели как раз вчера. Выскребли всё дочиста. Так-с. Что для каши нужно? Чугунок. Имеется. Крупа. Крупу Эжен нашёл в ларе за печкой. Целых два мешочка. В одном чёрненькая, в другом – жёлтенькая. Жёлтенькая, наверное, пшёнка, а чёрненькая небось гречка.

Насыпал в чугунок чёрненькой. Потыкал ложкой. Теперь надо засунуть в печку. Интересно, как эти крупинки превратятся в кашу? Возникло смутное чувство, будто чего-то не хватает. Тихонько подошёл Лель, сунул острый носик в чугунок, потрогал сухую крупу тонким пальчиком, задумчиво поднял тёмные очи. Всё лицо с кулачок, одни только глаза и остались.

– Вода?

«Точно! Вода!» – сообразил Эжен. Вода отыскалась в деревянном ведре, стоявшем под окном на лавке. Тут же и ковшик нашёлся. Залитый водой до самого верха чугунок пихнул в горящую печку. Вода кипела и выплёскивалась, дрова шипели, но вроде дело пошло. Пока каша готовилась, они с Лелем сточили обнаруженную в ларе краюху хлеба. Арлетте попробовали дать водички. Выпила немного, не открывая глаз, да больше разлилось на одежду. Кофту с неё, что ли, снять? Но парень понятия не имел, как это делается. Очень старые и грязные юбка и кофта. Следы болота отстирались не до конца. К ним добавились сажа, жир и ещё какая-то гадость.

Между тем запахло горелым. Он, кряхтя, сдвинул тяжёлую заслонку, вытащил чугунок. Руками не полез, справился с ухватом, отчего сразу и возгордился. Каша получилась какая-то странная. С одного бока сырая, с другого горелая. То, что посредине, есть было можно, если не принюхиваться, но снова чего-то не хватало. Соль! Немного соли в ларе тоже нашлось. Так что поели. Чугунок Эжен догадался залить оставшейся водой, чтобы горелое отмокло, о чём сильно пожалел ночью, когда невыносимо захотелось пить. Выполз на улицу, поел снега. Заодно завернул снежка в тряпочку, положил на лоб Арлетте, которая горела как в огне и шептала что-то быстро-быстро, похоже, считала по-фряжски. Сбивалась, тихо ахала и начинала считать снова.

Следующий день Эжен провёл в поисках. Нужны были новые дрова и вода. Всё это следовало искать на улице, но выходить туда в длинной крестьянской рубахе и родных тонких подштанниках явно не следовало. Новая одежда, купленная для них Арлеттой, нашлась на полатях. Была она не такой уж новой, явно ношеной, но чистой. Эжен надел штаны, которые мог обернуть вокруг пояса раза два, не меньше, и почувствовал себя гораздо увереннее, хотя шатало его по-прежнему и голова кружилась до темноты в глазах. Нацепив овчинный полушубок, который пришёлся почти впору, и треух, который сейчас же сполз на самые глаза, он отправился на поиски. Дрова нашлись не очень далеко, в завалившемся сарайчике, к которому по неглубокому снегу тянулась чёткая тропинка. Таскать пришлось по одному полену, под тяжестью двух Эжен почему-то падал.

С водой дела обстояли хуже. Колодец-журавель торчал далеко, аж через два дома со всеми хозяйственными постройками и огородами. Попытался поднять пустое ведро, высокое, тяжёлое, собранное из широких дощечек, уронил его и понял, что дело плохо.

И как только Арлетта справлялась? Ответ нашёлся быстро. У крыльца стояли хлипкие салазки с прилипшим к полозьям снегом. За водой Эжен ходил, наверное, целый час, вспотел, как мышь под метлой, но привёз почти полное ведёрко, задыхаясь, втащил в дом. Всё это время Лель возился с канатной плясуньей. Из ковшика напоил и до нужника как-то довёл, и даже уговорил снять одежду. Рубашку для неё Эжен нашёл сам и, старательно отворачиваясь, заставил надеть, а то выходило уж совсем неприлично.

С кашей на этот раз получилось лучше. Оказалось, что не следует пихать чугунок в живое пламя, надо дождаться углей. На запах каши прибежал Фиделио, зацарапался, заскулил под дверью. По настоянию Федула он был заперт там, где прежде, в благополучные времена, обитала скотина. Но сам себя правильный пёс запертым не считал. Слегка подкопал стену, живо проломил гнилые доски и теперь весело промышлял по деревне, вступая в бесконечные ссоры с другими псами, которые, дурачьё этакое, позволяли держать себя на привязи. Эжен честно поделился кашей с псом, а потом снова привязал его на скотном дворе, как сумел. Верёвочка вызывала сомнения, но другой не нашлось.

На третий день выяснилось, что крупа кончилась и надо искать еду. Эта задача не показалась Эжену особенно сложной. Деньги есть, значит, надо пойти и купить. Пухлый кошель нашёлся под тюфяком. Но его толщина оказалась обманчивой. Число серебряных монет уменьшилось почти наполовину. Ну да. Три недели. Еда, новая одежда, какие-никакие лекарства, Федулу небось тоже заплатить пришлось. Зато много медной мелочи. Так, серебрушки не трогаем. Эжен выбрал несколько медяшек разного достоинства. На хлеб хватит. Хорошо бы и молока добыть для Арлетты, для принца, который крупу варёную еле клюёт, хоть и голодный.

Что сколько стоит, он не знал. Ну, цену узнать – дело нехитрое. Разберёмся. Оделся, надвинул шапку пониже и побрёл мимо журавля, вниз по пустой, едва присыпанной снегом деревенской улице. Белый снег, чёрные дома, кривые линии жердяных заборов, комья смёрзшейся земли на пустых огородах. Улица влилась в другую, с разъезженными колеями посредине. Дома становились крепче, заборы прочнее и выше. Однако ничего похожего на хлебную или, скажем, бакалейную лавку. Напрасно Эжен искал глазами вывеску или золочёный крендель. И прохожих нет. Спросить не у кого.

Пока шёл, понял, что вечереет. Свет тускнел, и чёрное, и белое медленно становилось серым. В груди ломило, ноги не слушались. Посидеть бы. Очередной забор, высокий, глухой, скрывающий грозно лающую и звенящую цепью собаку, вдруг кончился.

Эжен завернул за угол и увидел огни, отражённые в тёмной воде. Огни горели на лодьях. На носу, на корме, на поднятых мачтах. Длинные оранжевые дорожки змеились, тянулись к причалам. Пристань на Либаве. Река, тяжёлая, медленная от холода, плыла с севера на тёплый юг, и никакая зима её не брала. К причалам спускалась широким скатом площадь, к которой, как пальцы к ладони, сходились пять деревенских улиц. Посреди площади горел высокий костёр. Сияющими плошками была украшена церковка на пригорке, пара домов вокруг площади. Снег здесь был вытоптан до земли. Посреди остатков ярмарки: лошадиных кучек, обломков досок и прочего хлама – слонялся народ. Толпа была уже довольно весёлой, но на ногах все ещё держались. Кто-то хриплым голосом выводил песню, лихо наяривали на губной гармонике, почему-то орали «Слава» и «Да здравствует король!».

Ах да, Арлетта же говорила. Его величество изволит жениться. На безродной фаворитке, как выражалась матушка. Теперь-то она мнение переменит. Будет кланяться Фредерике, как и все прочие. Интересно, сказали ли матушке, что он умер? Или соврали что-нибудь другое? Огорчилась ли она хоть немного? Наверное, огорчилась. Нет сына при принце – нет придворной карьеры для её муженька.

Но где же добыть хлеба? Торговля на площади закончилась с наступлением сумерек. Выходило, что Эжен слишком поздно встал и слишком долго провозился по хозяйству. Трудновато время определять, когда пасмурно. Никаких подходящих вывесок по-прежнему видно не было, хотя жареным и печёным пахло так, что сводило челюсти. Ближе к пристаням красовался дом с крыльцом, щедро увешанными фонарями и горящими плошками. На крыльцо то и дело вываливались радостные селяне.

«Самолучшее пиво! – просочился сквозь плотный треух вопль зазывалы. – По случаю королевской свадьбы первая кружка даром!»

Похоже, это трактир. Еды ведь можно и в трактире купить. Или хоть узнать, где тут хлебом торгуют. Эжен собрался с силами и двинулся через площадь. Пару раз его сбили с ног, но чужая вина тут была невелика. На ногах он и сам держался нетвёрдо. Всё-таки дошёл, добрался, проник внутрь вслед за какой-то компанией и скромно стал у стеночки, не решаясь идти дальше. Голова кружилась от общего гомона, запаха прелой овчины, пота и кислого пива. Народу по случаю праздника было много, между столами проталкивались с подносами и кружками целых три подавальщицы. Выходит, и Арлетта тут носилась, наравне с этими здоровенными бабами, которым и десяток полных кружек унести нипочём… Шпильманы точно семижильные. Или это у них колдовство такое? А хлеба тут не купить. Надо выбираться. Сейчас. Вот только посидеть в тепле минуточку и назад.

– Эй, ты чего тут? У нас милостыню не подают.

Плотно сбитая тётка нависла над ним, позвякивая пустыми кружками.

– Простите, добрая госпожа, – Эжен стащил с головы шапку, поклонился как положено, – я не милостыню, я за деньги.

– Да чего тебе надо? Пива? Мал ещё.

– Хлебушка бы.

– Хм. Откуда ты такой взялся?

Ой. Как бы так ответить, чтобы ничего не ответить?

– Так это… Сестрица моя тут работала…

– А, – догадалась тётка, – Алька, что ли? Ну и где она? Сговаривались на все праздники, а её нету.

– Захворала, – честно поведал Эжен, – лежит, не встаёт. А у нас есть нечего.

– Так давай, бери поднос, отработаешь сегодня, накормим и с собой дадим.

Эжен поглядел на кружки, свисавшие с толстых пальцев. С кружек капало.

– Я не смогу, – печально сказал он, – сам две недели в горячке пролежал, еле на ногах стою.

Тоже чистая правда, хотя тётка не особенно разжалобилась.

– Но заплатить могу, – поспешно добавил Эжен.

– Ладно, – подавальщица качнула кружками и обтянутой серым передником обширной грудью, – некогда мне тут с тобой. Идём.

На жаркой, наполненной запахом горелого сала кухне Эжену за три медяка выдали полкаравая тяжёлого мокрого хлеба и закопчённый горшок, наполненный, похоже, объедками. Но Эжен привередничать не стал. От горшка пахло мясом. Всё это живо увязали засаленным полотенцем, горшок и полотенце строго наказали вернуть и отправили ползти домой через развесёлую площадь по погрузившимся в глухую предзимнюю темь улицам. Эжен смутно чувствовал, что его обманули и медяки можно было бы употребить с большей пользой, но домой доковылял королём. Добытчиком и главой семьи. Перловая каша с овощами и некими воспоминаниями о мясе пошла хорошо, даже Арлетта смогла проглотить несколько ложек. Соображала она плохо, всё время принимала Эжена за какого-то Бенедикта, благодарила, улыбалась жалобно. Ей бы молока, да с мёдом, варенья малинового. По соседям, что ли, поспрашивать. Свечей у Федула не водилось, чем ещё освещаться, Эжен не знал, так что ужинали в темноте. Хотелось спать, но с пола тянуло холодом. Печка была какая-то неправильная. Зато на полатях тепло. Сообразив это, парень живо запихнул туда тюфяк, одеяло и сонного принца, попробовал затащить наверх Арлетту, но она завернулась в одеяло и потребовала, чтобы от неё отстали. На круг она не пойдёт, работать не может, не хочет и не будет. Эжен оставил её в покое, влез на полати сам и уже начал засыпать.

В сенях грохнуло, что-то покатилось, бренча и лязгая, и в избу, почти выбив дверь, ввалился загулявший хозяин, Федул Страшная рожа. Шапку он где-то потерял, зато лохматый полушубок стоял колом, топорщился во все стороны, как покрытое волосками паучье туловище. Паук Федул полз, цепляясь за стены, лавки и стол, то и дело припадая на четвереньки. Ругаясь и ворча, добрался в темноте до печки, едва не свалился на Арлетту, с грохотом отодвинул заслонку, ткнул в догорающие угли длинной щепкой. Тлеющую щепку пристроил на рогульку, о назначении которой Эжен все три дня не мог догадаться.

При тусклом красноватом свете лучины хозяин дома не стал выглядеть милее и приятнее. Теперь это был паук со страшной, набрякшей дурной кровью человеческой рожей. Покопавшись в недрах тулупа, он выставил на стол ополовиненный штоф, сел, промахнувшись мимо лавки, некоторое время разглядывал красные отблески в прозрачной жидкости, покачивая головой.

– Поправиться, – рыкнул он, погрозив сам себе пальцем, – назавтра. Поправиться.

Быстро подтянул опрометчиво оставленный Эженом на столе хлеб, уложил рядом со штофом, окинул получившуюся композицию умильным взглядом.

– Во! Поправиться и закусить.

Внезапно пьяная улыбка исчезла, глаза округлились, наполненный ненавистью взгляд прикипел к одной, ведомой лишь Федулу точке на грязном полу.

– Ты! Опять ты! Не получишь ничего! Моё!

Хрипя, как удавленник, он схватил лежавший на лавке ковшик и принялся яростно колотить им по полу, будто пытался накрыть нечто невидимое, но шустрое.

– Он ловит? Кого?

Лель приполз на шум и теперь выглядывал из-за плеча Эжена.

– Никого, – отрезал Эжен.

Удары ковшиком неминуемо приближались к лавке, на которой лежала Арлетта. Беспомощная и беззащитная.

Справиться с Федулом он не сможет, это ясно. Да и не знает он, как с такими справляться.

– На, на, получай!

Федул со смаком возил по полу руками, давил неведомого врага.

– Ишь, лопнул, сопля зелёная, аж треснуло. А, так ты не один!

Страшный паук завыл и завертелся, отряхивая рукава, словно пытался отодрать от них нечто мелкое и цепкое.

– Всё равно ничего не получите!

Косматой кучей метнулся к столу, рванул на себя полупустой штоф, глотнул из горла и, пошатнувшись, повалился навзничь.

Храп или предсмертный хрип? Нет, всё-таки храп. Может, пока проспится, удастся отсидеться на печке.

– Давай так, – выждав немного, решил Эжен, – я Арлетту попробую поднять, а ты поможешь её наверх тащить. На полати он небось не полезет.

– Давай, – согласился Лель, – внизу страшно.

И как в воду глядел. Сейчас же стало ещё страшнее. Запертый Фиделио взорвался истеричным лаем. Плохо прикрытая дверь негромко стукнула, и в избу шагнул человек, совсем незнакомый, одетый неприметно, вроде купец средней руки или приказчик. Эжен Леля толкнул подальше от края и сам приник, спрятался за хранившейся на полатях тряпичной ветошью просто от неожиданности. Трезвый, обыкновенный, с виду ничуть не опасный пришелец огляделся, покосился на готовую догореть лучину, покачав головой, заменил её новой, пошевелил носком сапога бессознательного Федула и, переступив через него, направился к печке, где из-под одеяла торчала тёмная голова Арлетты.

– Эй, ты! Как тебя!

– Холера, – слабым голосом отозвалась Арлетта, – сказала же, работать не буду.

Незнакомца, видимо, эти слова сильно обидели.

– Ах ты ж, лахудра, – рявкнул он, выдернул Арлетту из-под одеяла и, схватив за плечи, принялся трясти как грушу.

– Где принц?

Голова канатной плясуньи болталась из стороны в сторону, глаза были закрыты и ничего осмысленного отвечать она явно не могла.

– Не прикидывайся!

Две оплеухи. Эжен зажмурился, будто получил их сам.

– К-какой принц? – Из губы у Арлетты шла кровь, глаза приоткрылись, но сознания в них теплилось очень мало.

– Наследный!

– Ничего не знаю, добрый господин, мы шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк.

Вправду ничего не соображает или притворяется?

– Не прикидывайся, – вкрадчиво сказал незнакомец, – мальчик, девять лет, хрупкого сложения, черноволосый, при нём слуга или камердинер лет двенадцати.

– Нету тут никого.

Руки в дорогих фряжских перчатках сомкнулись на тощей шейке канатной плясуньи. Придушил, потом парой ударов снова заставил очнуться. Эжен лежал ни жив ни мёртв и только Леля держал, чтобы тот не высовывался.

– Не трогайте меня, дяденька, – прохрипела Арлетта, – они ушли.

– Врёшь. Когда?

– Сегодня.

– Куда?

– Не знаю.

– Врёшь.

– Лихоманка у меня, дяденька, не понимаю ничего. Не трогайте меня, я и так скоро помру.

– Это точно, – согласился незнакомец, – говори, где они, а то шею сверну.

«Свернёт, – обречённо подумал Эжен, – сначала ей, потом нам. Затем и пришёл».

Арлетта пискнула, как придушенная канарейка, и вдруг резко ткнула в глаза нападавшему тонкими растопыренными пальцами. Ткнула, похоже, куда надо. Тот завыл, а Лель вдруг вывернулся из-под руки Эжена и сиганул с полатей прямо на голову чужака. При этом раздался тот самый визг, от которого дворцовая прислуга готова была бежать на край света и даже опытные, прошедшие войну стражники пригибались, как под обстрелом. Чужак такого точно не ожидал. Отвалился от Арлетты, развернулся, шибанул цеплявшегося за него Леля об угол печки и одним змеиным движением выдернул из-за голенища нож. Лель от удара отвалился и затих, но, как говаривала Клара, такой визг и мёртвого подымет. Федул же был вполне жив. Неизвестно, что булькало и варилось в его проспиртованной головушке, но, увидев перед собой чужака с обнажённым ножом в руке, хозяин дома завопил:

– А-а-а, опять ты! Сгинь, анчутка седой! – И от всей души приложил незнакомца подвернувшимся под руку поленом. Приложил хорошо. Полено раскололось, будто по нему врезали колуном, незнакомец зашатался, шагнул вперёд и, перед тем как упасть, воткнул-таки нож в разъярённого Федула. Лучина, затрещав, погасла. В темноте тоненько заскулил Лель.

– Иди сюда, – хрипло сказала Арлетта, – не плачь, всё кончилось. Всё пройдёт, всё забудется. Эжен!

– Ну?! – пробубнил Эжен, сползая с печи. Ему было стыдно. Даже Лель драться полез. Девчонка больная, и та отпор дала. Пусть грязный приём, уличный, но сработало же. И только он, сын героя Эжен Град, струсил, как последняя сявка.

– Беги на улицу, стучись к соседям, ори «Караул! Грабят-убивают!». У этого помощник может быть. И хозяин живой ещё, нехорошо, если из-за нас помрёт без помощи.

Крики «Караул! Убивают!» под бурный собачий лай, поскольку к Фиделио радостно присоединились соседские псы, никакой пользы не принесли. Дома оставались тёмными, а двери запертыми. Тогда слегка охрипший Эжен, поразмыслив, заорал: «Пожар! Горим!» Это помогло. Леща ему, конечно, за неуместные вопли дали, но стражу позвали, Федула с оханьями и причитаниями куда-то унесли и опасного незнакомца уволокли тоже. Живого или мёртвого, Эжен выяснять не стал. Лель с Арлеттой в это время прятались на полатях от греха подальше. Наконец, все ушли, остался выстуженный дом, затоптанный пол с пятном крови посредине и три беглеца при шипящей лучине.

– Откуда… кх-кх-кх… откуда он узнал, что мы здесь?

Арлетта сидела, закутавшись в одеяло и крепко прижимая к себе Леля.

– Я не знаю.

– Где еду взял?

– В трактире, на площади. Но я там ничего такого не делал, ни с кем не говорил, только хлеба у подавальщицы попросил.

– Как попросил?

– Простите, добрая госпожа, нам бы хлебушка.

– Значит, простите-извините, добрая госпожа? Да ещё шапочку снял, ножкой шаркнул, поклонился вот эдак?

– Ну и что?

– А то. Благородным воспитанием от тебя за версту несёт. А одежда крестьянская. Может, он разговора твоего и не слышал, но поклончик заметил. Умного соглядатая к нам приставили. Самое плохое, если он не один был. Но даже если один… Наверняка он должен кому-то весть подавать. Раз в три дня или, скажем, раз в неделю. Соображаешь?

– Нам нельзя здесь оставаться. Бежать надо.

– Надо, – печально подтвердила Арлетта, – только… Хм…

Эжен и сам понимал, что беглецы из них сейчас никудышные. Они с Лелем еле ноги таскают, Арлетта вообще в жару, да ещё побили её. Вот если бы ехать на чём… Деревня на тракте стоит, нанять подводу до следующего города… Да нет, чепуха… На тракте их как раз и караулят. Не один небось соглядатай. Этот за старой дорогой присматривал, а сколько там новую дорогу сторожат, даже подумать страшно. Да, южный тракт, дорога вдоль Либавы, пристань, у пристани лодьи, последние перед ледоставом. Сегодня-завтра уйдут.

– Нам надо попасть на лодью.

– Какую?

– Всё равно. Уплывём хоть до ближайшей пристани. Они нас потеряют.

– Слушай, а может, вам всё-таки к страже, да во дворец. Он слабенький совсем, да и напугался. Я вам не защитница.

Эжен подумал.

– Не доедем. Убьют.

Подумал ещё.

– Надо найти кого-то влиятельного, кто сможет отвезти нас прямо к королю. Тайно и под охраной. Только сейчас важнее от погони уйти.

Посидели. Помолчали. Слушали, как трещит лучина, смотрели на мечущийся на конце щепки огонёк.

– В Пригорье бы, – вздохнул Эжен.

– Зачем?

– Сестра у меня там. Старшая.

– Это далеко?

– Очень.

Арлетта вздохнула, закашлялась.

– Никто нам не поможет. Дай-ка я умоюсь, и будем собираться.

– Ты идти-то сможешь?

– Не знаю… кх-кх-кх… надо попробовать.

Уходили окольными путями, в обход деревни. Эжен с мешком, Лель с узелком и Арлетта с Фиделио просто так. Себя бы донести по мёрзлым комьям и щетине сухого бурьяна. Хорошо, что идти надо было под гору.

Огни на лодьях догорели, наверху тоже было темно. Только и видно, что белый берег, припорошенный снегом, да чёрную, как холодный камень – агат, тихо текущую реку. Лишь на длинном причале, у сходней, положенных на лодью, теплился огонёк. Кого-то ждали.

– Ну и как мы туда попадём? – устало спросила Арлетта, усаживаясь прямо на землю.

Этого Эжен не знал. С горя проверил здешние лодки. Все они оказались вытащены на берег, перевёрнуты для зимовки, да ещё каждая на цепи. Ну да, село проезжее, чужих много, ни чужим, ни своим никакого доверия.

Фиделио зарычал. Плеснула вода под закачавшимся причалом. На влажные доски ступили двое. Один нёс факел, а вот второго Эжен узнал. В Липовце его знали все. Коваль младший, сын знаменитого оружейника Влада Коваля, с весны до осени водивший «Шалунью» и «Хлопотунью» вверх по Либаве с грузом кирас, палашей и прочего, что закажут в столице или даже в остзейских землях. Вниз же, чтобы не ходить порожняком, брал что придётся. Команда у него была небольшая, но справная. Во время войны привыкли отбиваться не только от речных разбойников, но и от кого покруче. Среди уличных мальчишек о нём ходили легенды. Эжен не был уличным, но легенды слыхал и самого Коваля видел не раз.

– Знаешь его? – прошептала Арлетта.

– Я его знаю, а он меня нет.

Тут в голове у Эжена снова сложилась задачка с простым ответом. Он подхватился и, теряя валенки, бросился к причалу. Догнал здоровенного Коваля, заступил ему дорогу, задрал голову и начал врать. Быстро и много. Из вранья выходило, что сами они из Липовца, гостили у деда с бабкой, которых Эжен, вспомнив кое-что из землеописания, поселил в Верховце. Дед помер, бабка отправила их домой в Липовец, они и поехали, ехали-ехали обозом, напали разбойники, обоз разбили, а они, он и сестрицы его, горемычные, успели убежать, да остались в чём были, и теперь им очень надо в Липовец, потому как тятька с мамкой ждут, а обоз-то теперь не приедет.

– Стой, не части, – гаркнул Коваль, – так ты липовецкий?

– Ага.

И носом шмыгнул, и рукавом утёрся. Простые мы, простые как оглобля. Никакого благородного воспитания.

– Из каких ты?

Эжен напрягся, выдумал и имя, и фамилию любимого тятеньки. С перепугу даже не запомнил какую, лишь постарался, чтобы звучало по-простонародному.

– Не знаю такого, – хмыкнул Коваль.

Эжен и сам такого не знал, поэтому потупился и лишь ковырял доски причала валенком.

– Живёте где?

– Так в Слободке, дяденька Коваль.

В Слободке обитал народец средней руки, небогатый, но и не такой бедный, как в Норах.

– Меня откуда знаешь?

– Так вас в Липовце все знают. Вы на низ идёте, пока река не стала. Возьмите нас, дяденька, я денежки сберёг, сполна заплачу.

Тем временем до них добрела Арлетта. Привела за руку Леля в платочке, в сарафанчике, торчащем из-под полушубка. Встала позади, поглядела жалобно. Рядом, с таким видом, будто его тут вовсе нет, уселся Фиделио.

– Обычная цена – пять серебряных с человека. С кормёжкой.

– И собачка бесплатно, – нежным голосом, стараясь не хрипеть, добавила Арлетта.

Эжен не знал, хватит ли в его кошеле денег, но немедленно согласился. И за собачку обещал приплатить.

– С рассветом отплываем, – порадовал их довольный Коваль. Хорошо ему, и совесть чиста, вроде детям помог, и выгода не упущена.

– Так мы это… пойдём? – осторожно поинтересовался Эжен, мечтавший оказаться на борту «Шалуньи», чёрной речной водой отгородиться от всех бед и опасностей.

И были шаткие сходни, низко сидящий борт, весь в угольной пыли, потому что «Шалунья» везла особенный чистый уголь для Ковалёвой кузни. Был угол под палубным настилом, в тесном трюме, который Арлетта живо застелила плащом и одеялами, тихий плеск воды и сон. Во сне Эжен из последних сил бежал по лесу, уверенный, что всех остальных уже схватили, но, проснувшись, увидел всё то же: дощатые стенки, плеск воды, угольная пыль на всём, запах перегара и ядрёного мужского пота. Арлетта, Лель и Фиделио спали, обнявшись. Эжен подумал было, что канатную плясунью лучше не трогать, не цепляться за неё так отчаянно, дать покой, но в конце концов махнул рукой и выполз на палубу. Поставили парус, «Шалунья» ходко шла вниз по течению. От опасных Больших Костоломов не осталось и следа. Тянулся берег то с кустами, то с открытыми косогорами, то с редким унылым лесом. Дальний лес был серым, ближний чёрным, заснеженный берег белым, и только вода менялась, отражая светлые края облаков и голубые промоины в небесах.

Глава 8

– Смотрите! Во-от! Вот это Длинный Марк, самая высокая башня. А вот эта, вон, торчит как драконий зуб, – это Воронья. Её ещё до войны забросили. А вон там, где вроде дыра в стене, там была Толстая Берта, но её во время последней осады взорвали.

Эжен стоял у низкого борта, и любимый Липовец неспешно разворачивался перед ним во всей красе своих садов, башен и шпилей, тянувшихся к небу на фоне позднего предзимнего рассвета.

– Вон тот шпиль с рыцарем на верхушке – это ратуша. За деревьями фигурные крыши с флюгерами – это особняки на Горе. А там дворец наместника, только его не видно, потому что кругом Сады. Это парк такой. Дубы, липы столетние. Только башня Безумной Анны торчит. Видите, да?

Арлетта, Лель и Фиделио стояли рядом и молча слушали. Фиделио, положив печальную морду на борт, мечтал о твёрдой земле. Лель, распахнув свои чёрные очи, с восторгом разглядывал холодное ярко-алое небо, чёрные иглы шпилей и флюгера. Арлетте было всё равно. Должно быть, так и не поправилась. Хотя нет, всё-таки на своих ногах стоит. Сначала-то лежала, забившись в угол, кашляла, затыкая рот углом одеяла, чтобы Ковалёвы ватажники не услышали и не выгнали, боясь заразы. Потом ей вроде полегчало. Хотя как могло полегчать в сырой духоте и вечном шуме тесного трюма «Шалуньи», без лекарств, тёплого питья и хорошей еды, Эжен не понимал. Должно быть, только шпильманы так могут. Вот и Арлетта смогла. Кашлять перестала, окрепла немного, но так и просидела весь путь в углу в обнимку с любимым псом. И на всё один ответ:

– Не трогайте меня. Я устала.

Эжен сначала боялся, что ватажники будут к ней приставать. Даже защищать готовился, ножик под рукой держал, хотя что надо делать с этим ножиком, представлял не очень отчётливо. Но обошлось. То ли мужики в команде подобрались солидные, то ли Арлетта на девицу, к которой стоит приставать, была совсем не похожа. Так, топорщится в углу некая неведома зверюшка.

Ватажники спали в выгороженной под жильё малой части трюма посменно, да когда-никогда спускались погреться. Были они хмурые, усталые, дурных шуток не отпускали, лишних вопросов не задавали.

Осенних бурь в этом году не случилось. Зима наступала тихо, то быстро тающим тёплым снегом, то лёгким нестрашным морозцем. Лодья двигалась плавно, иногда на вёслах, но чаще под парусом. За две недели пути так и не покачало ни разу.

Коваль после Больших Костоломов почти нигде не причаливал. Он умел как-то узнавать путь и днём, и ночью, по очертаниям тёмных берегов да по шуму воды. Вертец, где беглого принца могли поджидать, карауля дорогу из фряжских земель, миновали как раз ночью, так что с берега, наверное, и не видели плывущей лодьи. Скучное вышло путешествие. Скучное, но спокойное.

И вот теперь Эжен стоял, цепляясь за скользкий, обледеневший борт, глядел на Липовец и сам не знал, рад прибытию или нет. Плыть было хорошо, а теперь опять придётся что-то делать, снова что-то решать. Там, на берегу, ниже прекрасных шпилей и башен, речной порт, посещать который ребёнку из приличной семьи было запрещено раз и навсегда, и страшные Норы, куда он и сам не пошёл бы, даже если бы позволяли.

К счастью, «Шалунья» встала у собственного причала Ковалей, чистого и прочного. Уголь споро принялись сгружать на подводы, и Коваль младший сам предложил подвезти злосчастных путешественников до переулка, где располагались всем известные мастерские. Очевидно, тоже считал, что приличным детям по Норам гулять не следует.

– А до Слободки и сами доберётесь, – напутствовал он. Эжен хотел удивиться, зачем им в Слободку, но, к счастью, вспомнил, что поселил там своё вымышленное семейство. Так что по порту проехались на подводе, наверх свернули у Каменного моста, слезли у поворота в Ковальский тупик и двинулись дальше вверх по длинной прямой Либавской.

Эжен жадно оглядывался по сторонам. Ведь больше года не был. Тосковал ужасно. Вроде народу на улице стало побольше. На углу Стоокой и Либавской открылась новая кондитерская лавка с большущими окнами. Глаз радовали роскошные торты с кремовыми розами, цукатами и пьяной вишней. В знаменитой модной лавке Петрашей новые болваны в новых шикарных нарядах. Дамы в бальных робах, кавалеры в шёлковых камзолах. Один на господина Ивара почему-то похож. Издали – так просто вылитый. Мостовую починили. Пожарище у дома Ставских разобрали. Вроде строят что-то.

– А куда мы идём? – спросила Арлетта. И Фиделио башкой замотал. Точно, не туда идём, вон же мясная лавка, можно потрошков выпросить, и вообще зря от Нор далеко ушли. Там же бойни, так пахнет, что век бы нюхал.

Эжен споткнулся, замер. И правда, куда? Денег у них одна серебрушка и кучка меди. Куда деваться в разгар гнилой декабрьской оттепели? Не на бульваре же ночевать? По-хорошему, надо бы вернуться в Норы. Там, говорят, можно ночь перебыть за грошик. Вот только в Норах они живо останутся и без денег, и без тёплой одежды, а может, и без головы.

В окне ближайшей лавки отражались замурзанные крестьянские дети, две девочки и парень, в раскисших валенках, в перемазанной угольной пылью одежде.

– Не для нас эта улица, – устало сказала Арлетта, – здесь нам даже хлеба не продадут.

И верно, в таком виде ни в одну лавку на Либавской не впустят. Даже разговаривать не станут. Эжен плохо знал цены, но мать, не жалевшая денег на наряды, экономила на еде и ничего на Либавской не покупала. Говорила, дорого. Прислугу посылали на торг или в скромную хлебную лавку в конце Цыплячьей улицы.

– Пойдём домой, – заявил он, стараясь говорить уверено, и повёл своих подопечных вверх по Либавской, до поворота на Королевский бульвар с его голыми мокрыми липами и дальше, к Садам, на родную Цыплячью.

Дом с кошками, дом с ракушками, дом под зонтом, названный так из-за смешной круглой крыши, и, наконец, дом с голубями, в незапамятные времена нарисованными у круглого слухового окна. Дом семейства Град.

– Вот, нам сюда.

– Так ведь заперто.

Арлетта уселась на гранитную тумбу, которую Эжен помнил до самой последней выбоины. Фиделио сейчас же пристроился рядом, посмотрел на Эжена с большим сомнением. Заперто же. Хорошо заперто, даже хозяйка такое не откроет.

Парадная дверь была не просто заперта. Поперёк лежал намертво прихваченный железными скобами толстенный брус. Все окна первого этажа закрыты ставнями и сверху, крест-накрест, забиты досками. На окнах второго просто ставни. На двери выцветшая надпись «Продаётся» и меленькими буковками адрес семейного поверенного.

Продаётся, но пока не продали. Никому оказался не нужен старый дом далеко от главных торговых улиц. Никому, кроме Эжена.

– Пошли, – сказал он, увлекая уставших спутников назад. У дома под зонтом свернул в замусоренный проулок, ещё поворот, и они оказались перед низкой каменной оградой, перелезть через которую не составляло никакого труда. За оградой был задний двор с колодцем, со старой, замученной временем и скудной городской жизнью липой, с вечной лужей у курятника, измеренной Эженом вдоль и поперёк. Дверь чёрного хода тоже была заперта, но без затей, просто изнутри. Пара узких окон без ставен, но с основательными решётками. Ну и чего делать? Вышибить эту дверь, что ли? Только толстая она, и засов там тоже имеется. Хороший такой засов.

Лель и Фиделио предано смотрели на Эжена. Арлетта, задрав голову, смотрела на крышу.

– Это кухня?

– Угу, – буркнул павший духом Эжен, – кухни, чёрная и чистая.

– Камин или печи?

– На чистой печь с плитой, на чёрной камин. Это в столице печи больше любят. А тут у нас везде камины.

– Трубы как чистили?

– Ну, это, трубочист приходил со всякими щётками, при нём мальчишка, чтоб внутрь залазить.

– Ага, – сказала канатная плясунья и начала раздеваться.

На Эжена обрушился полушубок, траченный молью платок и сарафан. Рядом улеглись чулки и валенки. Нижнюю рубаху Арлетта подоткнула, наплевав на все правила приличия, подол завязала вокруг пояса.

– Отвернулся, живо!

– Больно надо, – огрызнулся Эжен и, конечно, отвернулся, но краем глаза всё ж таки посматривал. Не на девчонку и её тощие коленки. Но интересно же, чего она делать будет.

Крыша старого курятника едва не разъехалась под лёгкими босыми ногами, ржавый водосток заскрипел, зашатался, но выдержал. Канатная плясунья вскарабкалась по нему как-то очень быстро, почти не прикасаясь. Хрустнула, брякнула потревоженная черепица, и тут вышла заминка. Девчонка вдруг пошатнулась, присела, скорчилась на краю крыши. Посидела немного, но справилась, поползла вверх и скрылась из виду.

– Ой! – сказал Лель.

– Гав! – согласился Фиделио и бросился к двери чёрного хода, принялся скулить, царапать облезлую створку.

Стукнуло, скрипнуло, и дверь нехотя отворилась. На пороге, пошатываясь, стояла очень грязная Арлетта в очень грязной нижней рубахе.

– Заходите.

Сказала, а сама шагнула наружу, согнулась опираясь на стену. Эжен готов был поклясться, что её тошнит, но глазеть не стал, чтобы не смущать, быстро затолкал всю компанию внутрь.

Дверь вела на чёрную кухню, тесную, запущенную, сыроватую и в самые лучшие времена. Даже тогда тут водились мыши и серые пауки размером с мышей. Сейчас мышей видно не было, пауки, наверное, тоже передохли, зато плесень пышным цветом цвела по углам, карабкалась по ножкам старого стола, прорастала на скользком пороге.

– Гран манифик, – слабым голосом сказала Арлетта, – тут и будем жить.

– Тут? – искренне изумился Эжен.

В чёрной кухне он бывал очень редко. Только когда неудержимо тянуло на улицу, а няня полагала, что погода не подходит для такого хрупкого создания, как юный Град. Через чёрный ход можно было сбежать и исследовать прекрасную лужу на заднем дворе, пока не отыщут.

Но жить здесь? Эжену хотелось наверх, в свою спальню с белой постелью, лохматым ковром, лошадкой и строем солдат на подоконнике.

– А что тебе здесь не нравится?

Арлетта ловко заперла дверь, отчего стразу же стало темно.

– Колодец рядом, очаг есть, на дрова в случае чего вон тот сарай поломаем. В соседнем доме живёт кто?

– Не знаю. При мне не жили.

– Хорошо. Значит, со двора нас никто не увидит. Можно и лампу жечь.

– Да чего ж тут хорошего?

Бедная скомороха. Небось на своей дороге ничего в жизни не видела. Грязной кухне радуется.

– Наверху гораздо лучше, – покровительственным тоном сказал он, – пойдёмте, я вам всё покажу.

– Наверху небось хоромы, не натопишься, – вздохнула Арлетта, – да и ставни убрать нельзя. Заметно будет.

Эжен сейчас же покосился на жавшегося к Арлетте Леля. Ах да, мы же прячемся. Пока прячемся. Стоит встретиться с городским начальством, и всё выяснится.

– Я хочу наверх, – упрямо сказал он. Почему-то казалось, что наверху поджидает его прежняя жизнь. С няней, с сестрой, с портретом отца-героя в парадной гостиной, с тёплыми солнечными пятнами на натёртом паркете, с шуршащими от крахмала синими шторами, за которыми так удобно прятаться. Не дожидаясь никого, торопливо взбежал по чёрной лестнице. Едва не сверзился с неё в темноте, с разгону вылетел в тёмный же коридор. Дверь в столовую. Лёгкий запах вкусной еды, море света из высоких окон, хрустящая льняная скатерть на большом овальном столе, блеск бокалов, сложенные салфетки. Задыхаясь, Эжен рванул дверь. Да, стол был. Могучее творение неизвестного мастера, сработанное из какого-то редкого, изумительно прочного дерева. На лишённой скатерти поверхности отчётливо виден длинный узкий след. Рассказывали, ещё мятежники во время последней осады хотели порубить его на дрова, да не вышло. Больше в столовой, насколько позволял разглядеть свет, падавший в щели между ставнями, ничего не было. Пуфики, атласные стулья с гнутыми спинками, те самые прекрасные шторы… Ничего. Ну да, отчим, противный Августус, говорил, что надо всё распродать. Вот и продали. А стол никому не приглянулся. Или просто не знали, как вытащить его отсюда. Зато из материнской спальни вытащили всё, кроме лёгкого, едва уловимого запаха притираний, которым пропитались атласные обои. Год назад они были голубыми. А теперь… серые? Свет так падает или это от пыли? В отцовском кабинете из мебели нашлась только верёвочка на пыльном полу. На третьем этаже, в мансарде, ставен не было. Эжен торопливо распахнул дверь своей спальни. Серенький свет из давно не мытого окна. Голые доски пола, чуть темнее там, где стояли кровать и большой комод с забавными фигурками, вырезанными на каждом ящике.

Эжен сел на пол, спрятал руки подмышки, чтобы согреться. Он так хотел домой, так мечтал вернуться… Не о чем больше мечтать. И возвращаться некуда.

Взгляд зацепился за нечто яркое в щели под стенкой. Он нехотя дотянулся и вытащил пыльный, но всё ещё сияющий канареечно-жёлтым и отчаянно-красным волан. Сдул пыль с раскрашенных перьев, подкинул на руке тряпичный мячик. Волан и лопаточку для него подарили, а на улицу не выпустили. По Цыплячьей улице тогда печатали шаг войска, что-то где-то грохотало, а он баловался в детской, ловил и подбрасывал яркий пучок перьев, пока не забросил на комод, который тогда казался страшно высоким. Пыхтя, придвинул тяжёлый стул, чтобы достать новую игрушку, но не достал, свалился, набил шишку и долго рыдал, но няня всё не приходила, а потом прибежала мать, почему-то в коричневом, совсем некрасивом платье. Он пытался объяснить про игрушку, но она не стала его слушать, схватила и понесла, а волан остался. Дальше помнилось что-то совсем смутное и малопонятное. Очень много ветра и темноты, запах гари над большой водой и какой-то сердитый чужой человек, который нёс его на руках.

– Ты здесь жил? – спросила появившаяся в дверях Арлетта. Лель цеплялся за её юбку, но осматривался с большим интересом.

Эжен кивнул и быстро сунул волан за пазуху. Ещё не хватало, чтобы его с этим увидели.

– А куда всё делось? – не отставала канатная плясунья.

– Что-то в столицу забрали, что-то продали. Матушка сокрушалась, что ещё раньше, в войну много пропало. Мой отец сражался против мятежников, его убили, а нам отсюда бежать пришлось. Только я этого не помню, маленький был.

– Жалко, ничего полезного нет. Сейчас любой хлам пригодился бы.

– Хлам – это на чердаке. Пошли посмотрим.

Чердак пустого дома поражал своим изобилием. Здесь ничего не трогали, справедливо полагая, что тут нет и не может быть ничего ценного.

– Ух ты, – сказала Арлетта.

– Платья моей сестры, – Эжен провёл рукой по тонкой кисее и расшитому цветами батисту.

– А почему на чердаке? Они же почти неношеные.

– Зато из моды вышедшие, – со знанием дела разъяснил он, – немодное надеть – это ещё хуже, чем рваное. Да ты бери чего хочешь. Ей всё равно уже не надо. Смотри, Лель, лошадка.

Не продали всё-таки. Любимый конь с шёлковой гривой, с белой в золотых яблоках шкурой стоял под круглым слуховым окном, покачивался на гнутых полозьях.

Но Лель на лошадку даже не посмотрел.

– Краски!

Ну да, краски. Дорогие, в расписных фарфоровых баночках.

Пережили на чердаке и осаду, и нашествие мятежников, и прочие перипетии минувшей войны. Засохли, конечно. Одни крышки потеряны, другие так прикипели, что не отдерёшь. Тут же валялись связанные в пучок, плохо отмытые кисти.

– Это тоже моей сестры.

Девицы должны заниматься изящными искусствами. Вот сестрица и занималась. Иногда. Когда хотела. А хотела она не часто. Там ещё должен быть альбом, тоже дорогой, с настоящей бумагой, белой и приятно шероховатой. А ещё пяльцы с неоконченной вышивкой и гарусные нитки для плетения шнурков и браслетов на добрую память преданным поклонникам.

Лель вцепился в краски, стирал с них пыль рукавом, поминутно чихая и попискивая от счастья. Арлетта кончиком пальца трогала платья. И то сказать, палец-то грязный, а платья, как на подбор, светлые.

Эжен вздохнул и сел на лошадку. Качнулся туда-сюда и обнаружил, что сидеть неудобно. Ноги мешают, и раскачаться как следует не получается. Снова вздохнул. Встал. Подошёл к окну. За пёстрыми скатами крыш Цыплячьей улицы темнели голые деревья Садов, одиноким светлым пеньком торчала башня Безумной Анны. За Садами, в сером мареве новорождённой зимы дымились трубы Гнёзд и далёкого Болота, вздымались украшенные зеленоватой медной вязью коньки крыш, дружно показывали на запад городские флюгера, старые, тёмные от времени и ржавчины и совсем новые, блестящие. Водной глади Либавы видно не было, но зато можно было различить высокие мачты с подобранными парусами. Два больших корабля. Зашли с моря. Может, зазимовать хотят, а может, примут груз и пойдут дальше, на юг. На север сейчас путь заказан. Лёд, туман и жестокие зимние бури.

– Я вернулся, – прошептал Эжен, но сердцем чувствовал, что возвращаться уже некуда.

Глава 9

Всё-таки шпильманы – удивительные люди. Арлетта умела любое новое место в два счёта превратить в уютный дом. Вечер ещё не наступил, а в очаге уже горели обломки вытащенной с чердака мебели, от плесени не осталось и следа, плащ и одеяла были разложены на топчане, на котором прежде почивала судомойка. К топчану приставили лавку, и оказалось, что, если лечь поперёк, вполне можно спать втроём. Хорошо и просторно, и даже Фиделио рядом уместится. На каминной полке красовались обретённые на чистой кухне кастрюлька с длинной ручкой и котелок.

Расспросив Эжена, Арлетта сбегала в город, принесла хлеба, сыра, горшочек масла, солидный ломоть мясного пирога. Фиделио валялся у очага, положив лапы на здоровенный мосол, и лениво рычал на всякого, кто пытался пройти мимо.

– Вкусно! – пробубнил Эжен сквозь поедаемый пирог.

– Но дорого, – вздохнула Арлетта, перебирая на ладони жалкие остатки денег господина кавалера.

– Да ты не волнуйся, – решил успокоить её Эжен, – завтра я пойду к наместнику… кхм… нет. Во дворец так сразу не пустят. Пойду в ратушу, доложу всё как есть городскому голове или цеховому совету, и всё закончится. Нам дадут охрану и по санному пути в столицу отправят. Тебе за спасение наследника награду или, хочешь, придворную должность.

– Ага, – сказала Арлетта, – младшей помощницы старшей поломойки.

Сгребла в кошель медные монетки, поглядела с сомнением.

– Думаешь, с тобой станут разговаривать?

– Станут! – заверил её Эжен. – Я Град. Мой отец пал как герой, защищая город! Выслушают как миленькие.

Утром он уже не был так в этом уверен. Нет, по городу шёл бодро, несмотря на то что валенки промокли и неприятно чавкали. Ну не бывает в Липовце настоящей зимы. Тут не валенки нужны, а ботинки на толстой подошве. По бульвару, где под сумрачным небом печально топорщились голые липы, добрался до ратуши. Часы на фигурной башенке под зелёной крышей как раз прозвонили десять. У башенки была худая слава. В городе рассказывали, что мятежники повесили на ней тогдашнего городского старшину. Но Эжен рассказам не слишком верил. Башенка как башенка, нисколько не страшная. Крыша новая, стрелки часов блестят золотом, да и сама ратуша свежепокрашена, красуется на площади как игрушечка.

День был приёмный, к десяти часам у высоких дверей собралась толпишка просителей. Эжен вошёл вместе со всеми, и уже на широкой лестнице, покрытой красным ковром и, ради приёмного дня, чистыми рогожами, его схватили за шиворот. Схватили и без объяснения причин повлекли к выходу.

– Дело государственной важности! – заикнулся было Эжен, пытаясь вывернуться из цепкой хватки, и получил коленом под тощий зад.

– Мой отец – полковник Град!

Подзатыльник, второй пинок, и Эжен едва не поцеловался с цветной, но по зимнему времени очень грязной брусчаткой Ратушной площади.

Вот как. Даже слушать не стали. Дурачьё тупоголовое. Грязь с Болота. Ратушу охраняли простые горожане, городское ополчение, чтоб они провалились. И ведь не пропустят. Вон, стоит, гад, ухмыляется. Не, не пропустит. Конечно, на дверях имелся ящик для прошений. Красивый такой, лакированный. Можно бы письмо написать. Да только он точно знал, эти письма никто не читает.

Насупившись, Эжен подобрал шапку, нахлобучил её на самые брови и направился в сторону дворца. У ворот, конечно, охрана, но каждый липовецкий мальчишка знает, как попасть в Сады, минуя ворота. Эжен тоже знал, хотя сам никогда там не лазил, побаивался. Но теперь, стиснув зубы, вернулся на Цыплячью улицу, продрался сквозь заросли шиповника, на котором кое-где ещё уцелели алые ягоды, добрался до стены, сначала перебросил валенки, потом по выбитым кирпичам перелез сам. Теперь наверх, к дворцу. Только бы добраться, уж, конечно, не до наместника, но хоть до какого-нибудь секретаря или дворецкого, до того, кто хоть что-нибудь понимает.

В Садах было пусто, мокрый гравий на дорожках жалобно поскрипывал под ногами. Прогуливаться здесь в такую погоду мог только патруль, но от патруля Эжен удачно спрятался за живой можжевеловой изгородью. Так и крался за ней почти до самого дворца вдоль главной подъездной дороги, пока не услышал дружный стук копыт. На всякий случай забился в самую середину можжевеловых кустов, съёжился между колючими ветками, выглянул осторожно, одним глазком, из чистого любопытства.

Всадники неспешно проехали. Эжен сидел на земле, смотрел на темно-зелёную веточку со спрятанной меж иголок голубоватой ягодой и дрожал. Схвати его сейчас охрана, даже не пикнул бы.

– Я узнал его.

– Да ладно!

Арлетта пыталась отчистить грязный, в трёх местах порванный полушубок и была очень зла. Вещи надо беречь, особенно новые, а Эжен, дурак такой, не сберёг. Но сейчас Эжену было плевать и на вещи, и на Арлеттино ворчание.

– Точно тебе говорю. Это он. Командовал теми, что на нас тогда у моста напали. Его я в жизни не забуду. Успел разглядеть, прежде чем брат Серафим нас на пол толкнул. Едет весь из себя, плащ с мехом, камзол бархатный, берет с пёрышком этак на сторону. Ты понимаешь, что это значит?

– Что? Штаны снимай. Надо же так уделать. В грязи, что ли, валялся?

– При чём тут штаны? По его виду выходит, что он во дворец ехал. Значит, к наместнику вхож. Значит, либо наместник сам изменник, либо к этому типу прислушивается. Ему поверит, а мне нет.

– Почему?

– Потому что я, пёсья кровь, ребёнок. На Леле же не написано, что он принц, скажут, что мы побродяжки, сунут в камеру, а там…

– Это ты ещё одну логическую задачу решил?

– Ну да, вроде того.

– Что-то решения у тебя всё какие-то паршивые.

– А в ратушу меня не пустили даже. Слова сказать не дали. Но теперь я вижу, что хоть в этом повезло. Может, городской старшина тоже во всем этом замешан.

– Всё может быть. Тебя точно не узнали?

– Взашей вытолкали. Чего теперь делать-то?

Арлетта расправила полушубок перед камином, повернула другой стороной валенки, которые сушила, надев на колышки.

– Ничего не делать. Жить. Крыша над головой есть. Одежда на первое время есть. Еды добудем.

– Как?

– Работать пойду.

– Э-э?

– Мы шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк.

– Надо подождать, – мечтательно сказал Лель, возившийся за столом с альбомом и красками, – моя птица нас найдёт.

– Какая ещё птица? – испугалась Арлетта. – Опять, что ли, у тебя жар? Когда болел, всё про птицу какую-то бредил. Не то она песни поёт, не то сны навевает.

– Не обращай внимания, – утешил её Эжен, – на него иногда накатывает.

– Знаешь, – печально вздохнула канатная плясунья, – я тоже надеюсь, что меня кое-кто найдёт. У меня его вещь. Ценная. Надо вернуть. Он вроде в Липовец хотел пробираться, да и уплыть потом. Может, мне в порт прогуляться?

– Не вздумай, – ахнул Эжен, – приличные девицы туда не ходят.

– Так то приличные. А я, как это у вас говорят, скомороха.

Деньги утекали как вода. Даже на рынке всё было дорого. Оглянуться не успели, как пришлось разменять последнюю серебряную монету. Никто, конечно, их не нашёл, и стало ясно, что работать придётся. Наивный Эжен полагал, что для этого надо просто выйти на улицу, бросить на землю шапку и плясать, а денежки сами посыплются. Но Арлетта считала иначе.

– Костюмы! – строго заметила она. – Это важно. Публикум любит смотреть на яркое. – И решительно полезла на чердак. Нежные платья старшей сестрицы, совсем целые, почти неношеные, были отвергнуты. Вниз канатная плясунья притащила ещё до войны вышедшую из моды бальную робу госпожи Град. Шёлк цвета «багряная страсть» в заломах и желтоватых подтёках и остатки воздушных золотых кружев. Разложенное, платье заняло весь кухонный стол. Повздыхав, подсчитав оставшиеся медяки, Арлетта отправилась в москательную лавочку на углу Цыплячьей и Садового переулка, чтобы приобрести иголку, ножницы, спицы, катушку красных ниток и хорошего лампового масла. Зачем ей спицы, Эжен так и не понял.

Год медленно катился к солнцевороту. Темнело рано, да в чёрной кухне никогда и не бывало по-настоящему светло.

Перемыв нехитрую посуду, Арлетта вздувала лампу и садилась у очага. Шила как-то очень ловко, почти не глядя, лишь пальцы пробегали по шву, проверяя, ровно ли легли нитки. Лель у стола мучил старый альбом, пыхтя от усердия, рисовал болота с алыми кочками змеиной травы, сонную зимнюю Либаву, городские крыши, Арлетту перед огнём. Эжен сидел праздно, играл с числами, плясавшими в голове. Дом. Тесный, но тёплый. Уже третий дом, который из ничего сотворила для них канатная плясунья. Уют, собранный по кусочкам из старого хлама. Маленькое сердце, которое слабо, но упорно бьётся в огромном, как лес, тёмном городе.

Костюм получился на вкус Эжена странноватый. Ушитый до невозможности по тощей Арлеттиной фигуре бальный верх с короткой, выше колен, пышной юбочкой и широкие, вольно развивающиеся при каждом движении шаровары. К этому шёлковые туфельки на лентах, которые сестрица надевала на детский бал лет в двенадцать.

– На пару дней хватит, – заметила канатная плясунья, с сомнением рассматривая хлипкую обувь, – а там заработаем, купим чего попрочнее. Босиком плясать сейчас холодно.

– А в одном платье не холодно? – Эжен поёжился, покосившись на окошко, в которое пытался ворваться мокрый снег.

– Не-а. Как разогреешься – вообще ничего не чувствуешь. Ассистентом будешь?

– Кем?

– Помощником. Орать, публику зазывать, расхваливать меня по-всякому, денежку собирать.

– Могу, – с сомнением протянул Эжен.

– А Фиделио тут останется. Леля сторожить. Ты-то в случае чего…

Эжен вздохнул. В случае чего он мог бы только вопить, кусаться и царапаться. А в той проклятой избе и этого не сделал. Стыдно.

– Хотя Фиделио и на улице полезней, – добила его Арлетта, – Он всё-таки что-то умеет.

– Гав!

– Только тебе тоже костюм нужен.

– Такое не надену.

– Да и не надо.

Из остатков платья Арлетта быстро состряпала длинный красный плащ с пышными завязками.

– Накинешь поверх полушубка, и будет с тебя.

– Я не отказываюсь, – буркнул Эжен, которому очень хотелось отказаться, – но… км… меня тут многие узнать могут.

– Маски, – сейчас же решила Арлетта, – и тебе, и мне. Публика любит тайны.

Кроме маски, живо выкроенной из шёлкового лоскута, Эжену достался роскошный лохматый парик. Сломанные перья, шпильки и прочие женские штучки Арлетта безжалостно выдрала. Парик стал ещё лохматее. Рыжие локоны свисали на лоб и щёки, надёжно скрывая то, что не скрывала маска.

Теперь можно было бы идти зарабатывать деньги. Эжен, утешавшийся только тем, что в маске и парике его никто не узнает, боялся до мурашек. Но Арлетта не спешила облачаться в новый костюм.

– Не торопись. Так эти дела не делаются. Пойдём, покажешь мне город.

– Зачем?

– За надом. Говорю же, город хочу посмотреть. Или ты на улицу не выходил, всю жизнь провёл у маминой юбки?

Юбка была нянина. Мать Эжен видел редко, но возражать не стал. Просто провёл Арлетту по Цыплячьей улице. Показал Королевский бульвар, торг, дворец наместника, главный городской храм, знаменитый Лицеум, провёл по длинной, прямой Либавской до самого моста. Нагулялись до гудящих ног и голодного урчания в животе. В порт и в Норы Эжен идти наотрез отказался. Арлетта не спорила. В сумерках побрели домой, то и дело рискуя поскользнуться и упасть на наледи, к вечеру покрывшей крутые и узкие улочки Гнёзд.

Что ищет канатная плясунья, Эжен догадался на следующий день. На этот раз они сразу выбрались на Либавскую, скорым шагом дошли до угла Колокольного переулка.

Арлетта на ходу покосилась на горланившего песню заморыша вроде Леля. Только Леля каждый вечер хотя бы пытались отмыть от краски, а юный певец явно не умывался с самого рождения. Покосилась и свернула в Колокольный переулок, будто за делом. Но далеко не пошла. Потянула Эжена за рукав, заставив спрятаться за ближайшим крылечком. Эжен сначала заинтересовался, но быстро соскучился. Было весело, как на больших похоронах. Унылые низкие тучи, холодный ветер, врывавшийся в переулок со стороны Садов, и вопли мальчишки, от которых и без того замёрзшие уши готовы были свернуться в трубочку. Подавали певцу ни шатко ни валко, кажется, только для того, чтобы он заткнулся. Арлетта мёрзла, дула на руки, но упорно терпела и холод, и вопли.

К попрошайке вразвалочку подошёл какой-то парень чуть старше Эжена, одетый в промасленную куртку портового грузчика и короткие господские штаны, которые сверху для тепла были заправлены в толстые чулки из овечьей шерсти. Такие очень уважала прачка, мать Марфы. Зато полосатый шарф, раз десять обмотанный вокруг тощей шеи, был дорогущий, тонкой остзейской работы, даром что рваный. И пятна на нём какие-то бурые, подозрительные. На кровь похоже. Давать неудачливому певцу парень ничего не стал. Наоборот, небрежно протянул руку. Послышался негромкий звон пересыпаемой мелочи.

Парень небрежно сделал побирушке ручкой и отправился дальше вниз по улице.

– За ним, – шепнула Арлетта.

Пошли за ним по Либавской, полупустой по случаю скверной погоды. Во второй раз он принял деньги у компании побирушек, добывавших хлеб насущный перед знаменитой ресторацией «Королевская кухня». Работали они втроём. Пока один бегал, выпрашивая мелочь у добрых господ босиком и в одной рваной рубашке, двое других караулили его обувку-одёжку, грелись и ждали своей очереди. В третий платить пришлось чахлого вида девице, которая нянчила некий кулёк и пыталась разжалобить прохожих историей про погорельцев. Эжен очень надеялся, что в кульке не настоящий ребёнок.

На границе респектабельных Гнёзд и менее респектабельного Болота парень, от скуки помахивая концом шарфа, свернул в неизвестный Эжену переулочек. Свернул и пропал. Ещё десять шагов, и переулок оказался тупиком.

Арлетта некоторое время созерцала кирпичную стену, под которой красовалась много повидавшая куча мусора.

– Тьфу! Не повезло. Завтра ещё раз попробуем.

– Чего попробуем?

– Ничего. Пошли отсюда.

– Куда это вы собрались? Полдня за мной бегали, а теперь когти рвёте.

Преградив узкий выход к людям, к шуму и суете Либавской, в переулке стоял тот самый парень. Только теперь он поигрывал не шарфом, а узкой, крайне неприятного вида заточкой.

– Ой! – сказал Эжен. Богатое воображение подсказывало, что к дохлым кошкам в здешней куче мусора сегодня добавится ещё кое-что дохлое.

– Ну, – ухмылялся парень, – чего надо?

– Под кем ходишь? – спросила Арлетта.

– Не ваше дело. Полушубки скидывайте. Не по чести, когда у всяких лохов полушубки хорошие, а люди мёрзнут.

Эжену тоже не хотелось мёрзнуть. Полушубок свой он нежно любил и не променял бы ни на какие модные балахоны.

– Перебьёшься, – усмехнулась Арлетта, – к старшему нас сведи.

– Хы. Ещё чего. Рылом не вышли. Полушубки и деньги, ежели есть. А у вас есть, я знаю. По рожам видно, зажрались.

– Не по понятиям это, – отрезала Арлетта, – хотим права работать и защиту.

– Чё? Рабо-отать? А чё вы умеете-то?

– Мы шпильман. Поём и пляшем, делаем разный трюк.

– Скоморохи мы, – разъяснил Эжен, неуверенный, что этот обитатель Нор владеет иностранными языками.

– Ну, спляшите, – прищурился он с издёвкой, – пляшите, пляшите, а я погляжу.

– Как угодно господину, – пропела Арлетта. Повела плечами, как важная дама, сбросила полушубок на руки Эжену, выступила из разношенных валенок. Маленькие ноги коснулись замученной городской земли с вмёрзшими осколками, обломками кирпича и прочей непознаваемой дрянью. Коснулись брезгливо, почти не касаясь, лишь кончиками пальцев. Взмыли вверх худенькие руки. Разлетелся колоколом широкий сарафан.

– Раз-два-три-четыре.

– Хы!!

– Пять. Шесть. Семь.

– Эй, ты чё, ты чё! Чего творишь-то! Ы-ы-ы-ы! Заточку отдай, дура!

Заточка улетела к ногам Эжена на счёт четыре. На пять мальчишку скосили ударом под коленки, на шесть скрутили руки его же собственным шарфом, на семь впечатали носом в землю и аккуратно придавили сверху.

– Сявка, – определила Арлетта, – только и умеешь дань собирать. Веди к старшему.

– Развяжи-ы-ы.

– Сведёшь к старшему – развяжу.

Впрочем, договорились полюбовно. Парень ни в какую не желал позориться и ходить по улицам связанным, но заточка осталась у Эжена.

Снова потянулись пустые, продутые сырым речным ветром улицы, постепенно превращавшиеся в улочки, тупички и переулочки. Опасный провожатый уверенно углублялся в Норы. Эжен здесь никогда не бывал и знал лишь одно – приличные люди сюда не ходят. Да сюда вообще ходить нельзя. Ограбят, убьют, продадут гребцом на корабль или чего похуже. Что может быть хуже, Эжен не знал, и от этого было ещё страшнее. Здесь было не грязно. Мирное слово «грязно» для описания того, что тут творилось, подходило мало. Во время последней осады Норы выгорели дотла, и теперь люди жили на пожарище. Верхний город худо-бедно зализывал нанесённые войной раны, строился, прихорашивался. Здесь же те, кому некуда было идти, заселяли уцелевшие подвалы или же на старом пепелище сколачивали из добытых в порту досок и обугленных остатков бывших домов страховидные хибары. Добравшись до явно нежилых развалин бывшего доходного дома – три этажа, три ряда пустых оконных проёмов в чёрных от сажи стенах, провожатый топнул ногой. Звякнул железный лист. Скрипнуло, и под закопчённой стеной открылся широкий лаз. Эжену стало тошно. Лезть в эту страшную черноту он не хотел, но оставаться на улице… Брр!

– Что-то маловато сегодня. Смотри, Малёк, ой, смотри…

– Чего сразу Малёк-то. Холодно. Народу мало, подают плохо. Пока шёл, аж окоченел. Пусти погреться, Аспид, а то чую, уши отваливаются.

– Каждого греть – грелки не хватит.

В подвале было чисто, прилично и скучно, как в городской ратуше. Стол, пара деревянных стульев, гудящая железная печка, два полукруглых окна, расположенные под самым потолком. Правда, физиономия конторского служащего обстановке не вполне соответствовала. Волосы, гладко зачёсанные и забранные в длинный сальный хвостик, открывали отрезанные уши. А так лицо как лицо, тонкое такое, умственное. Нос немножко сломан, ноздри немножко рваные, зубы, покусывающие гусиное пёрышко, желтоваты и страшноваты, но это пустяки. В остальном чиновник как чиновник, и книга перед ним конторская самая обыкновенная. Новая запись сделана, песочком присыпана. Аспид, склонив голову, посмотрел на неё, полюбовался красотой почерка и спросил:

– А кого это, позволь узнать, ты сюда притащил?

Арлетта шагнула вперёд, улыбнулась как на публику, присела в книксе. В валенках получилось не очень изящно, но она старалась.

– Мы шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк. Прошу право на работу и защиту.

– О как! – слегка изумился Аспид. – Ну и работали бы. К вам бы подошли, не сомневайся, цыпа.

– Но зачем же вам беспокоиться, – светским тоном заметила Арлетта, – я знаю правила. Все эти уличные разборки, угрозы, грубости… Фи.

– Во, Малёк, учись. Приезжая цыпочка, а законы знает.

– Как же не знать. С детства живём по понятиям.

– И чего делаешь?

– Пляшу. Шарики кидаю.

– Пляшет, – скривился Малёк, – ещё как. Крышу сносит.

– Ну иди, пляши. Две серебрухи, и пляши себе. Никто не препятствует.

– Не по понятиям это. В самой столице только одну ежедень отдавали.

– Столичная штучка, значит. Мелкая, но наглая. Тут, цыпа, тебе не столица. У нас наглых не любят.

– Знамо, не столица. Так, городок зачуханный. Сразу видно, много не заработаешь. А мне семью кормить надо.

– Мужа и детей? – развлекался Аспид.

– Братик у меня. И сестричка маленькая.

Торг набирал обороты. Арлетта билась за каждый грош. Аспид, слегка осоловевший от сидения за конторской книгой, весьма радовался нежданной забаве. В разгар спора казавшаяся сплошной деревянная перегородка скрипнула и в комнату проник мужичок, седоватый, кругловатый, одетый серенько, но добротно, как мещанин с Болота.

Эжену стало совсем худо. Он понял, что под сгоревшими Норами, под пеплом и пожарищами идёт своя жизнь. Ветвятся ходы, соединяют между собой погреба и подвалы, древние мёртвые водостоки и свежевыкопанные схроны. А уж кто по этим ходам ползает, не знает ни стража, ни городской старшина, ни наместник. Выползший сейчас на свет мужичок отчего-то показался ему очень страшным. Как если бы бледный подвальный гриб отлепился от стенки и заговорил. Недаром Аспид вскочил и стульчик ему подставил. А Малёк вообще со стеной слился. Был парень, и нет его.

– Шпильман, стало быть? – спросил «гриб», благодушно разглядывая Арлетту, и с достоинством поместился на освобождённый Аспидом стул.

Арлетта снова присела в книксе. Тоже, наверное, что-то почувствовала.

– Семью, говоришь, кормить надо? Холодно нынче на улице плясать. Иначе заработать не хочешь?

– Я шпильман, а не девка, – сейчас же окрысилась бесстрашная Арлетта.

– Да какая из тебя девка, – хохотнул Аспид, – не, ну ежели в темноте, да по пьяни…

– Да-да. Я знаю ваши правила, – всё также благодушно заметил «гриб», – закон дороги и всё такое прочее. Ра-азные у людей правила. Правила, законы, моды. Вот, скажем, в городе мода пошла на нижних этажах ставни ставить. Из самолучшего оружейного железа лепят. Коваль на этом деле хорошо зарабатывает. Очень неудобная мода, прямо скажем, разорительная. Сплошные убытки. Верно, Аспид?

Аспид покосился на свою книгу и солидно кивнул.

– А… – сказала, что-то для себя осознав, Арлетта, – да… Это хорошо бы… Только я не могу.

– Брезгуешь? – поинтересовался Аспид.

– Нет, добрый господин, что вы. Но… тут такое дело. Я высоты боюсь. Я же раньше на канате плясала. Во-от… А летом канат порвался. Спина до сих пор болит. С тех пор на высоте работать совсем не могу. По мосту иду – и то зажмуриваюсь.

– Вот как?

– Сильно боюсь. Блевать начинаю, в обморок падаю, будто благородная. Из труппы меня выгнали, теперь в одиночку промышляю, а у меня семья.

– Бре-езгуешь. Чистенькая больно. Мараться не хочешь, – сквозь зубы процедил Аспид.

– Нет-нет, добрый господин. Куда уж нам, фиглярам, чистенькими-то оставаться. Не могу я на высоте работать. Хоть режьте, хоть с кашей ешьте.

– Это правда, – решился подать голос Эжен, хорошо помнивший, как вернувшаяся с крыши Арлетта корчилась, хватаясь за стену.

– А ты? – белёсый прохладный взгляд обратился на него, – ты можешь?

– Нет, – вздохнула Арлетта, – не учили его. Таланту к нашему делу нет. Нескладный очень. На ровном месте запинается.

– Аспид, проверь.

Аспид потянулся до скрипа в суставах, набросил на плечи щегольскую офицерскую куртку, вздул масляный фонарь с железной заслонкой, лениво качнул головой.

– Идём, шпильманы, чтоб вас подняло и прихлопнуло.

В углу за печкой оказалась ещё одна дверь, на этот раз самая обычная, за ней тёмный подвал, до потолка заваленный какими-то тюками, в конце подвала узкий лаз, за ним холодный, как ледник, извилистый проход между кирпичными стенами, над которыми виднелось самое обыкновенное зимнее небо. Эжен подумал, что хорошо бы сбежать, но сзади, как приклеенный, шёл Малёк. Куча битого кирпича, ещё один сводчатый подвал и, наконец, свежий ветер с реки и яркий уличный свет. Впрочем, на улицу они так и не вышли, а оказались на краю чего-то большого и вконец разрушенного. Четырёхэтажное здание с длинными рядами арочных окон изнутри выгорело полностью. Исчезли все перекрытия, от крыши до глубоких, многоярусных подвалов. Остались лишь внутренние и наружные каменные стены, разделённые кое-где обвалившимися арками. Эжен подумал, что из Нор они уже вышли в порт и попали на склад какого-то богатого торгового дома. Четыре ряда арок наверху, прямоугольник пустого неба над ними и по высоте столько же вниз, к кучам битой черепицы и кирпичей, горелых брёвен и чёрных, склизко блестящих луж. Под ногами – остатки мозаичного пола, этакий широкий карниз, наверное бывшая прихожая соседнего дома.

– Во, – сказал Аспид, с удовлетворением озираясь, – годится. Слышь, цыпа, гляди сюда. Вон туда дойдёшь ну и назад вернёшься.

– Куда?! – не сдержавшись, ахнул Эжен.

– Нет, – слабым голосом пробормотала Арлетта, – что вы, добрый господин, я не могу.

Эжен видел, что даже стоять здесь, на ровном, сравнительно широком куске пола, ей трудно.

– Давай, не ломайся, – прикрикнул Аспид, – у меня других дел полно. Это ж не канат, в два раза шире и не качается.

Да уж, не канат. Кусок внутренней стены длиной саженей семь-восемь, шириной в один кирпич, с уходящим вниз рядом дверных проёмов посредине. Начинается там, где они стоят, кончается… Да, собственно, нигде не кончается. Всё остальное уже обвалилось.

Арлетта взглянула вниз и сейчас же скрючилась на краю, цепляясь руками за что попало.

– Отпустите нас… не могу я туда… упаду сразу…

– Хм. Наглая, да ещё и упёртая.

Аспид неспешно развернулся и вдруг оказался за спиной у Эжена, небрежно накинул ему на шею блестящий, как змеиная шкурка, чёрный шнурок. Скользкая гадость коснулась кожи, Эжен дёрнулся, взмахнул руками. Воздух исчез. Дышать нельзя – больно. Не дышать нельзя – в глазах темнеет и… Он вдохнул, захлёбываясь, и сквозь чёрный туман услышал голос Аспида.

– Кончай комедию ломать. А то я тебе жизнь облегчу. Раз-два, и кормить будет некого.

– Ы-ы-ы, – сказал Эжен. Хотел крикнуть: «Не надо», а подумал: «Ну что ей стоит». Он верил, что Аспид убьёт. Легко и просто, как тот соглядатай в Больших Костоломах. Для него это дело обычное, как высморкаться или стакан воды выпить.

Когда он проморгался, Арлетта, босая, без полушубка, в подоткнутом сарафане стояла у начала стены. Раскинула руки, качнулась вперёд, точно собиралась просто кинуться вниз, но высоким хриплым голосом громко сказала: «Allez!» – и поставила ногу на первый кирпич. Лица её он не видел. Только напряжённую прямую спину и тонкие ноги, которые переступали над бездной, порхали, почти не касаясь закопчённых, пористых, острых обломков. Кирпичи крошились, шатались, иногда падали, и тогда снизу доносился чавкающий плеск.

– Холера! – высказался Малёк.

– Годится, – довольно хмыкнул Аспид. Отпущенный Эжен осел на битый камень и некоторое время просто дышал. Тихо и осторожно, потому что вдохнуть поглубже было больно.

Арлетта дошла до конца стены, развернулась, изящно взмахнув руками, и длинным танцующим шагом двинулась обратно.

Глаза канатной плясуньи были плотно закрыты.

– Это чё, фокус такой? – поинтересовался Аспид, – ушами видит, руками слышит?

– Это она высоты боится, – сквозь боль в горле прошептал Эжен, – мы же говорили… кх-кх-кх… так невозможно. Она упадёт.

И тут же всё вышло по его слову. Кусок стены размером с человеческую голову закачался, с хрустом вывалился и полетел вниз. В последний миг Арлетта каким-то чудом оттолкнулась от него, прыгнула и упала ничком, всем телом ударилась о карниз, на котором они стояли.

– Холера ясна! – хрюкнул Малёк, забывший все остальные слова, которых, впрочем, у него в запасе было немного.

Эжен кинулся к Арлетте, потянул подальше от края, торопливо перевернул. Кровь на лбу, кровь из носа и открытые, но совершенно пустые глаза. Умерла?

– Сомлела, – заметил многоопытный Малёк, – с девками бывает. Ты её по щекам, сразу оживёт.

– Снова прикидывается? – предположил Аспид, присел на корточки, брезгливо скривился и резко ткнул Арлетту под рёбра.

– Не трогайте! – заорал Эжен, у которого весь страх пропал, осталось одно отчаяние.

– Хм. Не прикидывается, – определил Аспид, поднялся, брезгливо вытер руку о штаны.

– Не врали, значит. Пожалуй, что не годится. Эй, ты, как тебя. Пляшите где хотите. Четверть заработка за защиту. Сюда больше не таскайтесь. Навар Малёк примет.

И ушёл. Ввинтился в закопчённую стену и пропал, как не было его. А Эжен остался с Арлеттой.

– По щекам её, по щекам, – не отставал Малёк, – давай я сам, ты не сумеешь.

– Отвали, – угрюмо сказал Эжен, закутал Арлетту в полушубок, расправил юбку, чтоб Малёк не пялился, натянул валенки. Потом легонько похлопал по щекам. Не помогло. Когда сестрица лишалась чувств, это выглядело не так страшно. Глаза у неё были красиво закрыты, поза изящная, да и щёки не синеватые, а очень даже румяные. От обмороков помогали симпатичные флакончики с чем-то вонючим. Понюхав гадость, сестра обычно оживала и томным голосом просила подать воды или, скажем, настой из трав. Воды у Эжена не было, вонючих флакончиков тоже. Что делать, он не знал. Снова похлопал канатную плясунью по щекам, потом, припомнив, как поступали с сестрицей, по рукам.

– Лекаря надо.

– Хы, – высказался Малёк. Лекарь для жителей Нор был существом мифическим. В этих краях такое не водилось.

– Эжен…

Голубые глаза закрылись, губы дрогнули, слабая рука протянулась, легла на плечо.

– Эжен, ты…

– Не бойся, – сказал Эжен, – он ушёл.

– Угу, – подтвердил Малёк, – сказал, что таких, как ты, ему и даром не нать, и за деньги не нать. Не годишься ты для серьёзного дела.

– Дурак. Сразу не поверил. Помоги встать, Эжен. Пойдём отсюда.

– Пошли, выведу, – встрял Малёк, – только заточку отдайте.

– Щас. Разбежался. Сначала выведи, потом отдам.

Цепляясь за Эжена, Арлетта встала и пошла потихоньку, опираясь на его плечо.

– Заточку отдайте, – нудел Малёк, пока они шли через Норы, – четыре гривны выложил, три дня затачивал, рукояточку наборную сам собрал.

– Выведешь на Либавскую – отдадим, – в двадцатый раз обещала Арлетта.

– А кто это был? – влез в разговор Эжен.

– Кто? – фыркнул Малёк.

– Ну, такой… Страшный. На гриб похож.

– А… – Малёк скривился. – Коряга это.

– Сам Коряга? – ужаснулся Эжен. Пугаться было поздновато, но он испугался до дрожи в коленках и чёрных точек в глазах. О Коряге из Нор в Липовце слыхали даже тихие домашние мальчики. Город осаждали, захватывали, разрушали, сжигали, по улицам гуляло моровое поветрие, власть менялась и вкривь, и вкось, но одно оставалось неизменным. Городские воры, шлюхи и попрошайки ходили под Корягой. Подданные у него были беспокойные и к порядку не расположенные, но сместить Корягу ещё никому не удавалось. Несогласные как-то быстро умирали или отбывали на каторгу, а Коряга тихо и спокойно продолжал править ночным городом, а может, и дневным. Кто знает, сколько людей у него в страже и ратуше.

– А к нам он чего привязался?

– Деловые чего-то крупное подломить хотят, – зашептал Малёк, боязливо оглядываясь, – не то казначейство, не то сам дворец наместника. Только не подобраться никак. Либо подкупать кого-то, чтоб изнутри открыли, либо сверху, через трубу там или слуховое окно. И там, видать, узко. Каплюху третьего дня принесли. Только он всё равно помер. Хребет сломал. Не иначе, с высоты сорвался. Видать, не вышло у него. Теперь им снова пацан нужен ловкий. – Покосился на Арлетту и добавил презрительно: – Ну или там девка.

– Не хочу ничего знать, – равнодушно сказала Арлетта. – Это нас не касается. Мы шпильман, поём и пляшем, делаем разный трюк. Ты не говорил, я не слышала. Или жить надоело?

Малёк тяжко вздохнул. Впечатление на странную девицу произвести не удалось. Каплюху ему было не жаль. Вредный был пацан и пакостливый. Пугало только, что для дела вместо Каплюхи могли выбрать любого. Одна надежда, что он, Малёк, уже слишком велик.

– Заточку отдайте, – уныло повторил он.

Заточку, чтоб Малёк за ними не увязался, Эжен забросил в густые розовые кусты, украшавшие один из особняков на Либавской. Пока через забор перелезет, пока через колючки продерётся, они уже будут далеко. Сам же свернул в Сыромятный переулок и повёл Арлетту на Цыплячью улицу кружным путём. Арлетта шла довольно бойко, не падала, только всё цеплялась за него да споткнулась пару раз на ровном месте.

– Эй, ты как? – напугался Эжен, – дойдёшь?

– Дойду. Только вот… Тут такое дело… Не вижу я ничего.

Тут Эжен и сам споткнулся.

– Как? Совсем?

– Да.

– Это ты, наверное, головой ударилась. Отдохнёшь, и всё пройдёт.

– Не пройдёт, Эжен. Я и раньше так жила. Потом вроде подлечилась. Лекарство мне достали. Редкое. Только его больше нет.

– Ой, и как же теперь…

– Так же, как и раньше. Что мне эти глаза. Всё равно в этом мире смотреть не на что. Что я видела, пока глаза смотрели? Грязь да гадость. А работать я могу, ты не думай. Не пропадём.

– Зачем мы только туда пошли!

– Не пошли бы, они сами бы к нам явились. Угрожать стали бы, скорее всего, и побили бы. А так… Вроде мы сразу уважение оказали, а взять с нас особо нечего. Жить будем, не помрём.

Глава 10

Атласные туфельки порхали по мёрзлой грязи, по истёртой брусчатке, по истоптанным клочьям жёлтого снега. Кружился алый шёлк, летала прозрачная вуаль. Начинала Арлетта обычно: шажок вправо, шажок влево, сделанный с кукольной точностью поворот, но потом забывалась и летала без всяких правил, финты становились всё сложнее, взмывали вверх ножки в развевающихся шароварах. Эжен смутно подозревал, что никакой это не танец, а, в сущности, драка. Канатная плясунья сражалась с холодом, сумерками, равнодушием толпы. Иногда шептала, командовала сама себе «мартелла», «миалуна». Чего это значит, Эжен не знал. Зато хорошо узнал, чего стоит эта кажущаяся лёгкость, эта пляска на языках пламени. Придя домой, плясунья долго отлёживалась. Болели усталые ноги. Ныла спина, зашибленная в той, другой жизни, в которой ещё не было ни Эжена, ни Леля. Лель, прежде никого не жалевший, садился к ней, старательно укрывал, брал за руку и, чудо из чудес, по первому зову бросался выполнять любую просьбу. Такого от него даже господин Ивар добиться не мог. В доме оттого, что Арлетта ослепла, изменилось немного. Лишь завели такой порядок, чтоб все вещи лежали, стояли и висели на своих местах. Со всем остальным канатная плясунья управлялась очень ловко, хотя Эжен старался. И воду спешил с утра принести, и корзинку с углем таскал из лавочки. Но ему всё казалось, что делает мало, больше боится, ноет и мёрзнет.

– Почему ты с нами возишься? – спрашивал он. – Одной тебе было бы проще.

Кормить троих в три раза труднее, чем одного. Это очевидно и без выдающихся способностей к счислению. Он давно понял: даже слепая как крот, канатная плясунья вполне смогла бы прожить в одиночку. А Лель с Эженом – нет.

– Потому что дура, – отвечала Арлетта, – а может, и не дура. Может, я о королевской награде мечтаю. Вернём принца во дворец – попрошусь во фрейлины. Как думаешь, возьмут?

– Не-а, – поразмыслив, отвечал Эжен, – там это, только благородные.

– А может, я свою труппу иметь хочу. Вы и есть моя труппа, труппа Астлей.

– Гав! – соглашался любивший валяться у очага Фиделио, а Эжен только вздыхал. Тоже мне, труппа. Учёная собачка и два нахлебника.

Правда, свою часть он отрабатывал честно. Провожал, орал, зазывая публику, ходил со шляпой, призывая добрых господ к щедрости. Шляпа на чердаке нашлась роскошная, кирпично-красная, с цветами, перьями и пышной вуалью. Вуаль немножко рваная, перья немножко поломанные, цветы помятые, но публике было всё равно. Никто не ждал, что в руках уличного фигляра окажется капор по последней моде.

В хорошую погоду работали на улице, возле Соборного торга, над которым возвышался городской храм. Сюда посылали прислугу или ходили сами благополучные жители Гнёзд.

Или же отправлялись к торгу Болотному, на границе Болота и Слободки. Здесь публика была победнее, подавали меньше, но Арлетта считала, что место надо менять обязательно, чтобы не надоесть. Она бы и в порт потащилась, к печально знаменитому Крысятнику, где, понятное дело, торговали краденым, но Эжен упёрся и не пустил. На публику делали вид, что Арлетта вполне зрячая, а что под ручку с Эженом ходит, так это потому, что он кавалер такой, вежливый и воспитанный. Когда плясунья решала побросать шарики, то Эжен завязывал ей глаза. Она уверяла, что публике такое нравится. Шариков, извлечённых из найденной на чердаке разрозненной игры в кегли, было всего три. Больше Арлетта бросать не умела. Но для работы хватало.

В плохую погоду ходили по трактирам, к счастью приличным. Это было не совсем выгодно. Трактирщики требовали свою долю, да и Малёк являлся за данью для Аспида как часы, невзирая на погоду. Но лучше так, чем совсем ничего. Не плясать же на улице в снег и дождь. Хорошо, что лютых морозов в Липовце не бывает.

Любимый Липовец, город Садов, пышных бульваров, тихих приятных улочек, мощённых зеленоватым камнем, город знаменитого на всю страну Лицеума, увенчанный, как драгоценной короной, старинным дворцом наместника, поворачивался к Эжену совсем другой стороной. Замусоренные задворки торга, грязные переулки Болота и вовсе немощёные улицы Слободки, трактиры «Маремская галера» и «Гнездо чайки», к которым Эжена Град, мальчика из приличной семьи, даже близко не подпускали.

Теперь ему часто казалось, что Арлетта – это красное сердце города, бьющееся на сумрачных улицах, на застывших от зимы площадях. Теперь он научился держать лицо как настоящий шпильман. Оскорбляют – пропускаем мимо ушей, бросают вслед грязь – не оборачиваемся, пьяная драка – обходим десятой дорогой, нагрянула стража – исчезаем, и очень быстро.

Впрочем, Коряга и его подручный Аспид брали деньги недаром. Защита была. Стража фигляров не трогала. Однажды налетели какие-то полувзрослые пацаны из незнакомых, сбили Эжена с ног, отняли всю выручку и смылись. Но тут же в рыночной толпе нарисовался юркий бледный юноша, чем-то похожий на Аспида, и, видно, не он один. Нападавшие были изловлены и биты до кровавых соплей. Выручку Арлетте так и не вернули. Но нападения больше не повторялись.

Работа позволяла не голодать. И только. Прежде Эжен не знал, насколько всё дорого и с каждым зимним днём почему-то дорожает и дорожает. Еда, самая простая, на которую он раньше и смотреть бы не стал. Уголь, без которого чёрная кухня быстро превращалась в сырую дыру. Кожаные подошвы для валенок, которые от ходьбы по мостовым очень быстро протёрлись до дыр. Накопить на новые сапоги было решительно невозможно. Только пришлось потратиться на лёгкие туфельки на плоской подошве для Арлетты. Да ещё среди всякого барахла на блошином рынке у Болота купили за несколько грошей старые конторские книги. Альбом у Леля закончился, а то, что приходится рисовать поверх написанного, художника не смущало.

Вечерами Арлетта делала вид, что рассматривает его рисунки.

– Красиво, – ласково говорила она, – а что это?

И Лель, из которого обычно любое слово приходилось тянуть клещами, начинал рассказывать. Что-то такое про небо над Либавой, про закат над липовецкими крышами, про чёрные ветки липы, сквозь которые светит луна. Эжен усаживался рядом в обнимку с Фиделио, но не слушал, смотрел на огонь, играл с числами, сочинял задачи, пока не начинало клонить в сон. Додумался до того, что задачи бывают совсем одинаковые. Неважно, что считать, пуды угля или караты золота. А значит, если поделить те задачи, как солдат, на отряды, и для каждого отряда вывести свой закон, и записать его не цифрами, а, например, буквами, как слова, то… В общем, над этим стоило хорошенько подумать.

Правда, думать мешал Малёк, который проследил, где они живут, и полюбил заявляться в гости. Сам-то он полагал, что ухаживает за Арлеттой, носил презенты: забористый портовый самогон по два гроша за штоф и дорогие конфеты, явно краденые. Арлетта внушала ему, что шпильманы спиртное не пьют, ибо с утра работать, а конфеты брала и честно делила на всех. На ухаживания не поддавалась, за скабрезные разговоры пару раз надрала уши, но и не выгоняла. Эжен быстро догадался, что Арлетта тут ни при чём, а Малёк ходит к ним просто поесть горячего да поспать в тишине, без пьяного храпа, воплей, драк и ругани. Без риска получить пинок, а то и нож в печень. Был он родом откуда-то из деревни, одной из тех, что сгорели вместе с Белой Криницей. Но это случилось так давно, что ничего про те дела он не помнил. Помнил чужую бабку и её козу. Козу зарезали и съели какие-то проходящие военные люди, бабка померла, а он помирать не хотел и подался в город.

Малёк в чёрной кухне Дома с Голубями завёлся сам по себе, как мышь в подполе, а Черныша завела Арлетта. В воскресенье, когда работать не полагалось, а погода была ясной, труппа Астлей позволяла себе прогуляться по бульварам и Либавской. Фиделио во всей красе, Лель с косичкой в девчачьем наряде, Эжен с плотно надвинутой на глаза шапкой и Арлетта, тихая, усталая, очень довольная, что есть законный повод ничего не делать. Она, может, и пролежала бы целый день, греясь у очага, но Лелю, всю неделю скучавшему взаперти, надо было гулять. Вот они и гуляли. На углу Либавской и Королевского бульвара встречались с Чернышом. Был он и вправду для Липовца очень уж смуглый. Просить милостыню по воскресеньям не воспрещалось. Черныш делал это, распевая бодрые песни на непонятном языке. Голос у него был тонкий и, в общем, приятный. Первый раз, заслышав это пение, Арлетта выпустила локоть Эжена, подкралась к певцу и сходу сказала что-то непонятное с большим количеством «р» и «н». Черныш страшно обрадовался и затарахтел в ответ. Так они трещали некоторое время, Арлетта – с запинками и небыстро, Черныш – захлёбываясь и глотая слова. Оказалось, что слова иберийские. Черныш прибыл в Липовец год назад из самой Иберии, местонахождение которой Эжен представлял весьма смутно. Прибыл на одном из кораблей с юга, а тут его не то забыли, не то бросили, не то взяли другого мальчика для услуг, покрепче и не подверженного морской болезни, от которой юный ибериец страдал ужасно. Как и Малёк, он был сирота, родителей никаких не помнил, работал на Аспида и Корягу, в отличие от Арлетты, отдавая всю выручку за крышу над головой и сомнительную кормёжку. Заработаешь меньше, чем положено, пойдёшь спать голодным.

С тех пор Арлетта всегда останавливалась поболтать с ним. Однажды, свернув на Либавскую, они услышали вместо привычного пения жалобный скулёж. Черныш был на месте, жался к окнам галантерейной лавки господина Гавела, но петь не мог. Арлетта с ходу, не хуже господина Ивара, определила сильный жар и нарывы в горле. Прогулку пришлось отменить. Певца водворили на чёрную кухню Дома с Голубями и принялись лечить со всей строгостью. Вылечив же, в Норы больше не отпустили. Черныш остался присматривать за Лелем, грелся у очага, чуть не влезая в огонь, и на улицу совсем не стремился. Липовецкая зима, которую в Остраве считали мягкой, сиротской, оказалась ему не по силам. Зато под крылышком Арлетты он оттаял, отъелся и бодро трещал на своём иберийском. Будто птицу заморскую в доме завели. По-здешнему он умел только ругаться, но Эжен ему этого не позволял. Нечего принца нехорошим словам учить.

А Лаптя привёл Малёк. Лапоть был светлый, широколицый увалень. Сухорукий. Руку ему сломали ещё в раннем детстве, и срослась она как-то криво, торчала вбок и ни на что не годилась. Очень похожий на деревенского парня, в деревне он никогда не был. Ел бы досыта, был бы сложения плотного. А так одни кости. Но кости широкие, крепко сбитые.

Лапоть промышлял у ресторации «Королевская кухня». Бегал босиком, выпрашивал у входящих грошики. Что-то не поделил со своими напарниками. Выручку то ли потерял, то ли затаил, то ли отняли. Напарники обиделись и пообещали ему тёмную, а то и перо в бок, и Малёк, жалея приятеля, решил пока спрятать его у Арлетты. Лапоть прижился, правда, ночевал изредка, от Арлеттиной каши стеснительно отказывался, если только не приносил что-нибудь своё, почти наверняка краденое. Потом, будучи человеком хозяйственным и основательным, принялся таскать уголь, очень хороший, дававший ярый густой жар. Эжен с Арлеттой подозревали, что углю этому приделали ноги на Ковалёвых кузнях. Канатная плясунья ругала Лаптя, ибо у Коваля была и охрана, и высокий забор, и злющие собаки. Лапоть слушал, кивал и в следующий раз притаскивал новый кулёк. Впрочем, Арлеттиным порядкам подчинился. По первости, конечно, они с Мальком и чёрными словами изъяснялись, поскольку других знали мало и употребляли их неуверенно, и бражку вонючую в дом таскали, и поножовщину однажды устроили, причём виноват был, если по-честному, Черныш. Стравил их как-то, чтобы обоих выжить и от Арлетты отвадить. Но Арлетта никаких страстей с поножовщиной не понимала и моралей никому не читала. Бражку беспощадно выливала, за чёрные слова метко и хлёстко била по губам, за драку отметелила смертным боем, а ножи выкинула в колодец. Эжен только успевал головой вертеть. Со своими руками и ногами слепая плясунья управлялась как зрячая. Хуже всего вышло, когда Малёк принёс стаканчик с соблазнительно побрякивающими костями. Заслышав этот стук, Арлетта сама заругалась по-чёрному, кости отправились в камин, а Малёк вылетел за дверь с приказом больше не приходить. Но, конечно, пришёл. Пару дней крепился, выдерживал характер, а потом явился с кульком пряников, которые коварно предложил Лелю. Его высочество маленькие прянички с яблочной начинкой очень уважал, и Арлетта смягчилась. Малька снова допустили сидеть у очага. А что ещё делать долгими вечерами ледяного декабря? В ночлежках Нор подсесть к огню таким, как Лапоть и Малёк, удавалось редко. Зато в чёрной кухне Дома с Голубями огнём делились щедро. Сидели, жевали что-нибудь, болтали, перебирали городские новости.

Лапоть очень любил страшные истории. Садился у очага, вытаращив круглые голубые глаза, и рассказывал. За несколько вечеров Эжен узнал о своём городе много нового. Оказывается, в Садах наместника обитает невидимая мантикора. После мятежников осталась. Убили её там, да только она не померла. Теперь воет по ночам, и всегда к беде. Бывает, что и сожрёт кого. Третьего дня, например, опять стражника недосчитались. Прямо как есть, с доспехом и оружием схавала.

А в Норах, точнее под Норами, живут Черви. Сами длиннющие, бледные, толщиной с винную бочку. Глаз у них нету, зато иглы на морде, как у ежей, и зубищи, как сабли, по тыще штук в пасти. Завелись в реке, с дальнего юга в трюме какого-то корабля приплыли, а может, и сами по себе родились. В Либаву, пока война была да чума, мно-ого трупов сбрасывали, вот от этого всё и пошло. А потом они, черви-то эти, выросли, по старым трубам поднялись, в Норы пролезли. Теперь вот ползают там и хватают, кто без света идёт.

– Дурак ты, Малёк, ничего не враньё. Ознобыш своими глазами видел. Солому сожрали. Даже косточек не оставили.

– Солома в кости проигрался, ну и того, от долгов сбежал.

Но это Лаптя не убедило. Истории становились всё развесистее и краше. Впрочем, про Безумную Анну, которая, вся в белом, в ночь солнцеворота обходит свою башню по воздуху противосолонь, Эжен слыхал и раньше. Про летучих мышей-кровососов, обитающих в заброшенной Вороньей башне, – тоже. Может, не такое уж это и враньё, раз все говорят.

– А ещё в башне Безумной Анны мятежники заложников заперли, держали там год со днём и кормили как на убой, а потом прилетело крылатое чудовище и все-е-ех сожрало.

– И косточек не оставило? – спросила ехидная Арлетта, поджаривавшая на огне шипящие колбаски на палочках, редкое воскресное лакомство, строго по одной каждому.

– Косточки оставило, – надулся Лапоть, – только кровь всю выпило, всю до капельки.

– Враньё! – на этот раз возмутился Эжен. – У меня сестра там была. Вернулась живая-здоровая.

– Какая сестра, Арлетта что ли?

– Нет, – испугался Эжен, поняв, что проболтался, – другая, старшая.

– Ну и где твоя сестра? – обиделся Лапоть.

– Замуж вышла и уехала.

– Сам всё врёшь. Была бы у вас старшая сестра, ты бы тут не подъедался. Жил бы с ней и горя не знал бы.

– Жил бы, – вздохнул Эжен и дальше спорить не стал.

– Чего-то у вас тут страсти одни, – уводя разговор в сторону, заметила Арлетта, – то воют, то кровь пьют, то жрут с потрохами. Хорошее тут чего-нибудь есть?

– Лавки на Либавской хорошие, – поведал Малёк, – бога-атые. Только подломить трудно.

– Хорошее-то? – призадумался Лапоть. – Есть, а как же. Вот в Колокольном переулке стена есть.

– Нету там никаких стен, – возразил знаток города Эжен.

Лапоть выразительно постучал здоровой рукой по лбу.

– Дом там есть, понял, дурень? Дом. А в доме стена, как раз позади Птичьего фонтана. Там напротив пустырь и бурьян выше пояса.

– А в бурьяне кто-то воет? – спросила Арлетта.

– Да не воет там никто. Там вообще тихо. Вы будете слушать или нет?

Слушать все согласились и даже обещали больше не встревать.

– Так вот, – провозгласил Лапоть, впился зубами в колбаску, с трудом проглотил горячее и продолжил врать, – стена, значит. И вот если пойти и на этой стене желание написать, то всё.

– Что всё? Все умрут? – фыркнула Арлетта.

– Не-а, – замотал головой Лапоть, – помереть у нас в Норах и так нетрудно, без колдовства. Тут другое, – помедлил, поглядел на всех и прошептал: – Желание исполнится.

– Любое?

– Не, не любое. Вот Каплюха однажды написал: «Сдохните, твари!»

– Это он про кого?

– Да про всех. Про Корягу, про Аспида, про тебя, Малёк, про этих, которые наверху живут, в три горла жрут, в тёплых постелях спят, а мы тут совсем пропадаем.

– И чего? – обеспокоился Малёк.

– Никто не сдох.

– Так может, всё ерунда? – спросил Эжен.

– Не-ет. У других сбывается. Вот, Фирка-Плакса написала – хочу, мол, замуж.

– Хы! – скривился Малёк.

– И как, вышла? – заинтересовалась Арлетта. Почему-то девчонки, что сестра Эжена, что канатная плясунья, всегда этим интересуются. Кто вышел, как вышел, да за кого, и на чём ехали в церковь, и какое платье… И так далее без конца.

– Ага. Ещё как вышла, – радостно подтвердил Лапоть, – не за князя, конечно. В Слободке мужик живёт. Правда, вдовец, двое детей у него, но она и этому рада. Куда лучше, чем судомойкой в «Галере».

– А ты писал что-нибудь? – спросила Арлетта.

– Не…

– А что так? Если действует…

– Хорошо действует, только я писать не умею.

– А ты, Малёк?

– Хы!

Ну, конечно, для настоящих пацанов «перо» – это нож, а про буквы они думают, что их для красоты на вывесках малюют.

– А если б умели, что бы написали?

– Хлебушка бы, – нежно улыбаясь, поведал Лапоть, – так, чтоб наесться от пуза. А ты, Малёк?

– Хы. Арлетта знает.

– Обломаешься, – отрезала Арлетта, – а ты, Черныш?

И растолковала подробней по-иберийски.

Черныш, притулившийся к Арлетте с левой стороны и ревниво косившийся на Леля, который притулился с правой, поднял свои чёрные очи:

– Домой.

– Да кто у тебя дома-то? – фыркнул Лапоть. – Мёдом, что ли, там намазано? Таким, как мы, везде одинаково.

– Мьёдом нет. Тьепло. Морье. Говорить поньятно.

Домой. Вот Эжен дома, а что толку. Холодно, голодно, страшно. Но и назад в столицу он тоже не хотел. Не было там ничего хорошего. Только господин Ивар. Но его больше нет. Бросил их и исчез неизвестно куда. А ещё Лель, которого давно официально похоронили, для которого единственная защита он, Эжен, да слепая плясунья.

Правда, что ли, пойти на стене написать. Мол, спасите, помогите, наследник престола в нищете пропадает, из одного котла с ворами и побирушками кашу ест.

– Хочу в сон, к Птице, – сказал наследник престола, но на это внимания не обратили. Знали, что малявка Лёлька со странностями.

– Вообще-то, – поскрёб голову Малёк, – в этом Колокольном и вправду нечисто. Я тогда совсем малой был, на месте Черныша сидел и такое видел… Пришёл туда один. То есть он не один пришёл, а с девкой. А потом и другие подвалили. Ну, сначала целовались-обнимались, а потом этот как встанет, как запоёт!

– Запоёт? – почему-то встревожилась Арлетта.

– Ага. Запел, и тут такое началось… Дождь, гроза! Из фонтана вода ручьём, а из земли цветы попёрли. Прям как живые. Во. И до сих пор цветут. С весны и до поздней осени. И фонтан бьёт как ни в чём не бывало. А ведь его не чинил никто. На Ратушной площади фонтан два года чинили, и то бесперечь ломается. А Птичий фонтан бьёт.

– А этот, который пел, он какой был? – почему-то смутившись, спросила Арлетта.

– Ну такой… Каланча здоровенная… Волосом вроде белый. Из речных ватажников, должно быть.

– Почему?

– Ну… – Малёк приосанился, довольный, что Арлетта снизошла до длинной беседы, – куртка у него такая была… А ещё это… Коса до пояса. Городские с косами не ходят. И шрам… Точно, шрам на груди, будто его палашом рубанули. Он, ясное дело, в рубашке был, но ворот распахнут.

– Шрам. Ага.

Эжен не понимал, что творится. Стальная Арлетта мялась, краснела, теребила свою неизменную косичку с бусинками.

– Слышь, Малёк, ты же часто в порту трёшься?

– Ну.

– Одного человека найти хочу. Из этих, из ночных братьев. Только не здешних. Дела у него такие, что ему за море уплыть надо. Так что в порт он придёт, не минует.

– Ага, – понимающе кивнул Малёк. Бывают у серьёзных людей такие дела, когда только и остаётся, что на корабль да за море.

– Посматривай там, вдруг увидишь.

– А кого искать-то? Погоняло у него какое?

Тут Арлетта надолго замолчала, а потом выдала печальным голосом:

– Я не знаю.

– Хм. Не сказал. Не дурак, значит. Ладно, а глядится как?

– Не знаю я.

– В маске, что ли был?

– Вроде того.

– Так чего вообще ты про него знаешь?

– Высокий.

– Ага. Например, Аспид у нас высокий.

– А ещё шрам у него. Одного уха почти нет.

– Хы. Значит, не Аспид. У него обоих нету. Да тут в порту и в Норах, считай, каждый второй…

– Ещё на груди шрам, длинный, как ты сказал. На руках от кандалов метки каторжные. А ещё хромает он. Сильно хромает.

– Ну и на что тебе такой нужен?

– А это не твоё дело. Посмотришь?

– Ладно, – милостиво согласился Малёк, – как какого хромого и корноухого увижу, сразу тебе скажу. А что мне за это будет?

– По ушам, – пообещала Арлетта.

– Я посмотрю, – сказал Лапоть, – за просто так, мне не жалко.

Искать всякие там таинственные стены и писать на них Эжен не собирался. Он же не то что Лапоть, не какой-нибудь дурак безграмотный. Даже в Академии учился.

Как давно это было… Он тогда думал, что живёт трудно. Сбежать хотел. Ну вот, считай, сбежал. И жизнь теперь страсть какая лёгкая. Не-ет, писать всё-таки придётся. Так больше нельзя. Конечно, Лель поживее стал, от людей уже не шарахается, особенно когда Эжен или Арлетта рядом. Чернышу намедни сдачи дал, показал язык и обозвал оглоедом. Глядишь, и в мире выживать научится. Если только раньше не помрёт. Принц бледнел, худел и начал подозрительно покашливать. Арлетта всё чаще жаловалась на спину, всё чаще во время танца её улыбка казалась приклеенной. И тоже исхудала. Сильно. Похоже, из своей доли мелких подкармливает. А эти не замечают даже. Лопают, аж за ушами трещит. Эжен-то вот терпит. Хотя есть хочется так, что впору идти с Лаптем на торг, тырить с лотков по мелочи. Он пока держался, ибо честь рода Град следовало беречь несмотря ни на что. Но долго так продолжаться не могло. Надо что-то делать.

Младший представитель гордого рода Град со вздохом выполз из-под одеяла, с тёплого местечка, согревать которое помогали с одной стороны Фиделио, с другой – Лель. Старая кухаркина кровать легко вмещала пятерых. Даже Чернышу нашлось место под боком у Арлетты. Малёк и Лапоть, оставшиеся ночевать, сопели у тлеющего очага. В оконце заглядывала морозная луна. Эжен осторожно вздул масляную лампу, нашёл среди рисунков Леля лист почище, выбрал самую тонкую кисточку, придвинул к себе баночку с чёрной краской и принялся вырисовывать буквы.

Через полчаса получилось следующее:

Глубокоуважаемый господин городской старшина, чувствую себя обязанным довести до вашего сведения, что, вопреки слухам, его высочество наследный принц Алелий Августус фюр Лехтенберг Остравский пребывает в полном здравии и находится в Доме с Голубями, что на Цыплячьей улице. Прошу принять меры для возвращения наследника престола в столицу.

С совершеннейшим почтением, Эжен Град, единственный сын полковника Амедея Града.

Эжен подышал на застывшие пальцы, переставил лампу, полюбовался на своё творение в целом. Хорошо. Буквы ровные, и почерк красивый, уверенный. Вот только… В голове что-то мельтешило, как всегда, когда он пытался играть с цифрами. Логическая задача начала решаться, потрескивая и пощёлкивая, а когда решилась… Ох, верно сказала Арлетта, поганые какие-то ответы у этих задач получаются.

Он оторвал чистую половину от весьма похожего портрета Арлетты в окружении языков пламени, поправил светец и начал писать снова.

Глубокоуважаемый господин городской старшина, чувствую себя обязанным довести до вашего сведения, что, вопреки слухам, его высочество наследный принц Алелий Августус фюр Лехтенберг Остравский пребывает в полном здравии. О его местонахождении готов сообщить лично королевскому кавалеру по особым поручениям господину Карлусу фюр Лехтенберг или… – эх, была не была… – господину Ивару, королевскому травнику. Буду ждать на ступенях городского собора ежедень в три часа пополудни.

С совершеннейшим почтением, анонимный доброжелатель.

Вот, так-то лучше. И с собором он хорошо придумал. На торгу, что рядом с соборной площадью, они с Арлеттой работают часто. Пробежать мимо, не снимая маски, да поглядеть, кто там среди нищей братии на ступеньках толчётся, дело нетрудное.

Первый листок Эжен сжёг так, что и пепла не осталось, а второй свернул покрасивее, написал сверху крупными буквами слово «донос» и, дождавшись, чтоб на Ратушной площади сделалось людно и суетно, бросил в лакированный ящик с золотыми государственными вензелями. Может, вынут. Может, всё-таки прочтут. Он слыхал, что доносы читают куда охотнее, чем просьбы.

Глава 11

Недолгие липовецкие морозы миновали, как не было. Снова началась маета с мокрым снегом, который никак не мог решить, снег он или дождь. Вот только небо в просветах туч уже было другим, радостно голубым, весенним.

На Масленой неделе в Доме с Голубями завелась Мышильда. Завёл её сам Эжен. В эти развесёлые дни работали с утра до поздней ночи. Немало помогал Черныш, распевая иберийские баллаты. Под них Арлетта плясала особенно ловко. Фиделио делал штуки, Эжен зазывал публику, денежки сыпались непрерывным ручейком, но Арлетта растолковала, что радоваться нечему. Наступает пост, и никакой работы целый месяц не будет, разве что тайком, по трактирам, или в частный дом когда-никогда позовут развеять постную скуку, поскольку публичные позорища, всякие там театры-балаганы запрещены. Так что Эжен орал до потери голоса, честно снося и голод, и усталость, и боль в мокрых до скрипа ногах.

На минутку отбежал по нужде в проулочек за развесёлым трактиром. Воспитанным юношам из благородных семейств такое делать не полагается, так ведь и ломаться с фиглярами на площади не полагается тоже, и кров делить с нищими, и пищу с ворами. В общем, о своём возвышенном воспитании Эжен решил пока позабыть. Только оправился, как где-то громко хлопнула дверь, и сейчас же на Эжена налетело нечто, которое, когда удалось это от себя отодвинуть, оказалось девчонкой, простоволосой, с тощенькой деревенской косицей, зарёванной и запыхавшейся. Губы дрожат, и вообще вся трясётся, как мышь под метлой.

– Хы! – выдохнул Эжен. – Пёсья кровь!

Снова хлопнула дверь, и кто-то, смачно ругаясь, затопал за поворотом. Прежде чем из-за угла вывалился свекольно-красный мужик в наспех наброшенном полушубке, Эжен, ведомый неким вдохновением, нахлобучил на девчонку свой пышный парик, набросил красный плащ, скрывший застиранный сарафан и передник, развернул лицом к стене и сам стал рядом. Мол, мы сюда за делом пришли, а прочее нас не касается. Мужик пронёсся мимо и вылетел на площадь, а Эжен живо рванул в противоположную сторону и кружным путём привёл девчонку к Арлетте. Закутанная в полушубок плясунья отдыхала, сидя на рассохшейся бочке, с которой Эжен обычно зазывал толпу. Усталые ноги, обутые в валенки прямо поверх танцевальных туфель, закинула повыше, уперев в борт удачно остановившейся телеги. Черныш куда-то смылся, хотя Эжен строго-настрого велел ему не оставлять канатную плясунью одну.

– Что опять? – сразу спросила она. Вот ведь, не видит, а всё слышит. И всё время ждёт беды.

– Во, – сказал Эжен, который не очень понимал, что делать дальше, а девчонка, наконец, отдышалась и заревела в голос. Арлетта, постанывая, слезла с бочки, отвела плаксу в сторонку, долго что-то выспрашивала, в сердцах обозвала кого-то козлом, и Мышильда осталась. Сначала спрятали её под бочку, потому что работу из-за пустяков бросать не следует, а вечером забрали в Дом с Голубями. Была она из какой-то дальней деревни, тихая, пугливая, из дома выходить боялась, Малька, Лаптя и Эжена боялась тоже, но зато умела готовить и вообще делать всю работу по дому, а ещё очень полюбила сидеть на чердаке, любоваться на сестрины платья или копаться в старых тряпках. Мышь настоящая, оттого и Мышильда.

– Как-нибудь прокормим, – говорила Арлетта.

– Всю босоту не прокормите, – насмехался Малёк.

– Всю не прокормим, – соглашалась Арлетта, но Мышильду не прогоняла.

Отшумела Масленая неделя. Дня три все только и делали, что отдыхали. Топили очаг остатками курятника, потому что за углем идти было лень, что-то жевали, валялись на кровати. Эжен даже разговаривать не хотел. Потом пришёл Малёк и позвал Арлетту развлекать публику в «Гнездо чайки». Кабак этот находился в порту, и слава у него была нехорошая. Зато и правил божеских и человеческих там никто не соблюдал, а уж распоряжений городского старшины тем более.

Эжен воспротивился было, но Арлетта обрадовалась. Всё надеялась встретить в порту этого своего, которого ждала всю зиму. Взяла с собой собаку и обе заточенные укороченные спицы, да и Малёк обещал глаз не спускать.

Эжен проводил её до бульвара и вдруг вспомнил, что давно не был у собора. Пока шла Масленица, то и дело заглядывал, а тут целых три дня пропустил. Конечно, времени прошло много, и письмо его, скорее всего, сгинуло на дне красивого ящика, но надо же на что-то надеяться. Без надежды хоть сразу в Либаву головой.

Эжен свернул к торгу. Городской старшина хлеб ел не даром. Праздничный мусор убрали. На торгу было чисто и скучно. Яблоки мочёные, рыба вяленая, капуста квашеная. В гостеприимно открытой лавке дорогие южные фрукты, духовитые и яркие. Наверное, какой-то корабль уже поднялся с юга. Весна идёт. Эжен миновал торг, выскочил на пустую Соборную площадь. Кончалась служба, которая на этой неделе полагалась каждый день. Из храма потянулся народ, на ступенях оживились нищие, которых сегодня почему-то было особенно много. Эжен привычным взглядом окинул толпу и вдруг споткнулся так, что шапка съехала на самый нос. На верхней ступеньке стоял королевский кавалер Карлус фюр Лехтенберг. Эжен поправил шапку, зажмурился, открыл глаза. Стоит. Королевский кавалер как он есть, в тёмном плаще, в тёплом кафтане с опушкой из седой лисы, в модной треугольной шляпе. Стоит, опирается на тросточку.

Всё! Всё кончилось! Впереди сытный обед, покои во дворце наместника, яркий огонь в очаге, лёгкое тёплое одеяло и упоительно чистые простыни. Эжен перевёл дух. Ноги почему-то подкашивались, не шли. Он вцепился обеими руками в шапку, ну, надо же держаться хоть за что-нибудь, дёрнулся вперёд и натолкнулся на холодный, совершенно равнодушный взгляд кавалера. «Не знаю тебя, – говорил этот взгляд, – в жизни тебя не видел». Карлус поднял руку в светлой перчатке, поправляя шляпу, и сделал короткий жест, лёгкое движение, означавшее «пошёл вон!». Таким небрежным жестом отсылают надоевших слуг.

И Эжен подчинился, не успев обдумать, что происходит. Снова надвинул треух на самый нос и, не оглядываясь, пошёл через площадь, прочь от собора, от кавалера, от последней надежды на спасение. Нырнул в знакомую хлебную лавку, нащупал в кармане грошик и сейчас же потратил его на ржаную лепёшку. Поедая её и усиленно делая вид, что ничто, кроме лепёшки, его не интересует, прижался носом к тускловатому окну, выходящему на площадь. Точно, нищих на ступенях намного больше и иные… в рванье одеты, но… плечи широкие, затылки крепкие, спины ровные. Кавалер стоит прямо, тросточкой покачивает, на них не глядит, но чуется в его фигуре что-то. Будто в тенёта попал.

Эжен, прикрываясь толстой бабой с большой кошёлкой, выскользнул из лавки и кружным, дальним, запутанным путём полетел домой. На задний двор проник даже не через проулок, а нырнул через забор. Прислушался – всё тихо. Рывком открыл дверь. Потухший очаг, разгромленная постель, рисунки Леля по всему столу, и никого. На чердак, что ли, забрались?

– Лель! Мышильда!

Эхо прошлось по пустому дому. На чердаке тоже никого не оказалось. Эжен с минуту пялился на влажные городские крыши в светлых пятнах предвесеннего солнца и лёгких тенях облаков, а потом скатился вниз, вылетел во двор. Что делать? Куда бежать? В порт… Найти Арлетту… она придумает… Она… Что может Арлетта, если даже королевский кавалер не справился, Эжен додумать не успел. Выскочил на Цыплячью улицу и нос к носу столкнулся с Лелем и Чернышом. Топали по зеленоватым булыжникам, весело держась за руки. Сзади уныло маячила Мышильда.

Эжен, ни слова не говоря, схватил их за шиворот и потащил домой.

Голос к нему вернулся только во дворе.

– Где вы были?!!

– Мы написать, – радостно сказал Лель, – теперь всё быть хорошо.

– Что хорошо?!

– Они не умеют, – солидно объяснил совершенно счастливый Лель, – я написать.

– Что написать?

Лелю пытались растолковать, что он должен говорить всё в женском роде, он ничего не понял, запутался и теперь выражался неопределённо.

– На стене. Краска всё, но я написать.

Мышильда, глядя жалобно, протянула Эжену пустую баночку из-под чёрной краски.

– Я написать: «Птица, найди меня!» – гордо доложил Лель.

– Уф, – выдохнул Эжен, – молодец. Теперь точно всё будет хорошо. – И быстро загнал всю компанию в дом, запер дверь, запретил орать и зажигать огонь, чтоб дым не увидели с улицы, и стал ждать Арлетту.

Арлетта явилась в темноте, в компании верного Малька. Никто ничего плохого ей не сделал и даже удалось немного заработать. Правда, Малёк рассказал, что припёрся Аспид, но на девчонку не пялился, по своим делам приходил. Вникать в дела Аспида никому не хотелось. Вместо этого Эжен утащил Арлетту на чердак и там поведал ей про письмо и королевского кавалера.

– Уходим, – решила плясунья, – прямо сейчас. Если они узнали твой почерк, то должны догадаться, где ты можешь прятаться.

– Я печатными писал. И не писал, а рисовал. Кисточкой.

– Всё равно. Они проверят этот дом. Странно, что до сих пор ещё не проверили.

– Ждут, что я сам приду?

– Уходим. Малёк поможет.

– В Норы? – ужаснулся Эжен.

– В Норы. А потом на корабль и ходу отсюда. Я скопила немного. Поплывёте в трюме, на это хватит.

– А ты?

– А я потом. Меня убивать никто не собирается.

Призванный на совет Малёк в Норы лезть не советовал. Арлетта наврала ему с лицом столь честным, что даже Коряга поверил бы. Мол, работала с кромешниками на фряжской границе, узнала слишком много, хотели убить, сбежала, а теперь Эжен вроде бы видел их в городе.

– В Норы нельзя, дознаются и сдадут, особенно если за это денег пообещают, – со знанием дела разъяснил Малёк.

«Да, – глядя в темноту, укрывавшую город, – подумал Эжен, – эти денег не жалеют, все Норы купить могут, а значит, никому веры нет. Тот же Малёк продаст, если правду узнает. Но он её не знает, а Арлетту на самом деле не ищут. О том, что Арлетта была с ними, знает только кавалер. Но кавалер, похоже, на их стороне. Ещё Арлетту видел соглядатай в Больших Костоломах, но того вроде убили. Будем надеться, что убили».

Эжен так задумался, что прослушал, как Малёк излагает свою придумку.

– Годится, – сказала слепая плясунья.

Годится так годится. Эжен ей верил и переспрашивать не стал. Нечего его высочеству в Норах делать. Там эти, черви, ползают, крысы по ночам пляшут или люди – грибы вроде Коряги заводятся.

Собрались при одной тусклой свечке. Быстро увязали в узлы котелок с кастрюлькой, ложки, тюфяки и одеяла. Арлетта проследила, чтоб забрали всякую мелочь, чтоб и следа не осталось. Золу в очаге залили и разметали, будто его сто лет не топили. Сначала хотели спалить рисунки Леля, но Арлетта пожалела и велела собрать всё до листика и снести на чердак, запихнуть куда-нибудь поглубже. Мало ли чья детская мазня в семейном доме на чердаке валяется. Вышли в сырую темноту, чёрный ход снаружи заложили доской, и Малёк задами и переулками повёл их куда-то вверх, явно на Гору с её садами, парками и богатыми особняками. Очень скоро они оказались в настоящем лесу с густыми кустами, пятнами снега под вековыми деревьями и совсем не городской тишиной. Фиделио прыгал и рвался, мечтая побегать, но Арлетта крепко держала его за ошейник.

– Здесь, – заявил Малёк, – ого, оказывается, тут замо́к. Но это ерунда, это мы щас…

Замо́к сдался быстро, и вольная сырая темнота сменилась темнотой сырой и затхлой.

– Это дворец Ставров, – зашептал Малёк, – с войны пустой стоит.

– Ну да, – протянул Эжен, – Ставров-то всех поубивали.

– На кой нам дворец? – пробурчала Арлетта, которая после тяжкого рабочего дня очень хотела спать.

– Да не, – растолковал Малёк, – дворец там, в саду. Там жить нельзя. У него уж и крыши нет. А это сторожка привратная. Наши её не любят, потому что от всего далеко и стражи на Горе много бродит. Тут печурка есть и кровати настоящие, от прежних хозяев остались. Только днём не топите, а то дым увидят. И ночью без света придётся.

– Потому что увидят свет, – закончила Арлетта. – Всё, спать давайте. В кучу собьёмся – не замёрзнем.

– А что мне за это будет? – с надеждой спросил Малёк.

– Почёт и уважение, – вздохнула Арлетта, – пирог с потрошками тебе куплю.

– Бессердечная. Чрез твою жестокость должен я жизнь свою порешить. Глаза закроются навек, и сердце биться перестанет.

– Хм. Сам придумал или научил кто?

– Муська портовая из книги прочла. Говорит, все бабы такое любят.

– Я не баба, я шпильман.

– Так чего тебе надо-то?

– Того у тебя нет.

– Ну и ладно. Я вот за Мышильдой ухаживать буду. Она красивая.

Мышильда испугано зашуршала, норовя скрыться куда-то во тьму. Мальку с дамами отчаянно не везло.

Глава 12

Так началась жизнь на Горе. Кровать тут оказалась всего одна. Весьма узкая, ибо привратнику полагается спать вполглаза. Тюфяки разложили вокруг печки с большой плитой, которая быстро наливалась жаром. Арлетта целый день привыкала, ощупывала всё чуть ли не ползком. Стола в круглом помещении не имелось, но Эжен устроил под одним из четырёх каким-то чудом уцелевших окон Леля с его красками. В город он больше не ходил. Прогуливался с принцем в запущенном парке Ставров, ждал весну и кораблей с юга. Мышильда хозяйничала. Арлетта работала с Фиделио и Чернышом. Говорила с ним только по-иберийски, чтоб, если кто захочет её узнать, прикинуться приезжей с дальнего юга. Долгий пост и не думал кончаться, поэтому приходилось работать в порту, в «Галере» или ещё более скверном «Гнезде». У Фиделио, несмотря на постоянный доступ к трактирным объедкам, сильно испортился характер. Зато иные обитатели Нор, желавшие пообщаться с иберийской скоморохой приватным образом, теперь точно знали, что собачка больно кусается и на пустое гавканье не разменивается, хватает прямо за горло. Другим что-то объяснил проявивший немыслимое благородство Аспид. Может, совесть его замучила, дошли слухи, что Арлетта ослепла из-за него. Но это дело тёмное. Есть ли совесть у таких, как Аспид, нет ли её, никому не известно.

По вечерам по-прежнему приходили Малёк и Лапоть. Садились у печки, смотрели, как мелькает в щели над чугунной дверцей рыжий огонь, грели застывшие руки, рассказывали новости.

Кто-то подломил-таки городскую казну. Перебежали по доске с крыши соседнего дома, влезли в трубу, а решётку, её прикрывавшую, сняли. Нашли, стало быть, ловкого пацана. В порту, в груде каких-то редкостных брёвен, ещё прошлой осенью привезённых с совсем уж далёкого юга, пригретая весенним солнышком, вывелась ящерица о двух головах. Зеленющая, страшнющая, с вот такенным гребнем. Сидит, шипит, близко никого не подпускает. К Коряге приходили какие-то, искали двух пацанов, что держатся вместе. Таких, чтоб один волосом светлый, вроде Эжена, а другой помладше, черноватый, вроде Черныша. Страшные деньги обещали. На всю жизнь обогатиться можно.

– Давайте Эжена с Чернышом сдадим. И заживём.

«Живой не дамся», – подумал похолодевший Эжен.

– Не один ты такой умный, – хмыкнул Малёк, – я слышал, как Аспид ругался. Народец у нас ушлый, тут же натащили и беловатых, и черноватых, один даже пытался девку за парня выдать.

– И чё?

– Ясное дело, не те. Там сидел один такой, из благородных, глядел, кого привели. И никто ему не показался.

– Жаль, – вздохнул Лапоть. – А ещё говорят, объявился Чёрный человек. Не, какой видом, никто не знает. Плащ у него чёрный до самых пят. И лица не видать, чернота одна. Ходит по городу и того… малых детей крадёт. Подплывёт как по воздуху, накроет плащом, и всё, поминай как звали.

– И уже многие пропали, – загробным голосом добавила ехидная Арлетта.

– А то! – подтвердил Лапоть. – Михрютка Косой пропал. И Слепень из-под моста. И Тимка Хромой. Чёрный человек таких выбирает, убогих или совсем малых, чтоб убежать не могли.

– Враньё, – заявил Малёк. – Слепню я вчера врезал. – И незаметно потёр распухшую скулу.

– Так то вчера было, – не унимался Лапоть.

– Ты, Арлетта, осторожней ходи, – встревожился Эжен, – а вы не болтайте.

Малёк и Лапоть солидно покивали. Случись что с Арлеттой, исчезнет тёплое убежище, место, где можно, если дела идут совсем плохо, согреться, поесть и потому выжить. Поэтому слепота плясуньи скрывалась тщательно. Желающих воспользоваться её слабостью в Норах могло оказаться очень много. В городе её глазами был Черныш, и старался он на совесть. Малёк подарил ему заточку, и оказалось, что в ловких пальцах иберийского мальчонки она порхает лёгкой бабочкой. Должно быть, учился этому раньше. Скоро кончится пост, и снова можно будет работать на площади. Всё-таки не так опасно. А там и лёд в устье Либавы растает, и корабли придут.

Весна в Липовце начиналась рано и длилась долго. Снег под деревьями исчез, оставив на палой листве влажные пятна, из которых поднялись ростки голубой пролески. На давно затянутых землёй кучах мусора расцвели жёлтые первоцветы. Распушились росшие прямо на стенах замка кустики козьей ивы.

Мышильда обрадовалась, долго ворковала, гладила цветочки, собрала букетик, да, жаль, поставить его было некуда. Посуды, кроме котелка и кастрюльки, в сторожке не имелось. Лель выбрался на воздух, рисовал первоцветы, а потом полез на развалины, мол, оттуда вид красивый. Эжен стащил его с шатающихся кирпичных куч и попытался объяснить, что золотистая козья ива на фоне голубого неба в беленьких лёгких барашках – это тоже красиво. Убедил. До вечера Лель рисовал освещённые солнцем развалины и радовался. Вернулись Черныш с Арлеттой, принесли еды, Мышильда кинулась готовить. В темноте заявился Малёк и первым делом спросил, где Лапоть. А Лапоть не пришёл. Ни этой ночью, ни следующей. Пропал. Арлетта с Мальком осторожно поспрашивали в Норах. Никто ничего не знал. Был Лапоть и нет его.

– Найдётся, – утверждал Малёк, – Лапоть – он хитрый. Не пропадёт.

Через три дня пропал сам Малёк, хитрейший из хитрых. Не появился вечером, не попадался ни в Норах, ни в городе. Исчез вместе со своей наборной заточкой, нахальством и дурацкими шуточками.

Арлетта тревожилась, день ото дня мрачнела. Работать не пошла, хотя по всему городу звенели колокола, возвещая конец поста. Всех из сторожки выгнала, а когда позволила вернуться, на ящике, заменявшем стол, лежали деньги. Должно быть, достала из тайника. Где тайник, не знал никто. Прятать и заметать следы она умела, даром что слепая.

– Пересчитай.

Эжен честно пересчитал, недоумевая, как ей удалось скопить так много.

– Хватит, чтобы оплатить место в трюме для троих. На взморье видели корабль. Знающие люди говорят, это иберийская «Ла Нинья». Устье очистилось. Как только ветер будет подходящий, она поднимется по реке до порта. Поплывёте вы и Черныш. Он язык знает, худо-бедно поможет вам там устроиться.

– А ты?

– А мы с Мышильдой тут побудем. Тут одной вдовице прислуга нужна. Вдовица, конечно, слам сбывает…

– Чего?

– Краденым торгует. Мастерская у неё. Вещички перелицовывает, чтоб бывшие хозяева не узнали. Но особа порядочная, строгих правил и не злая.

– Ты не хочешь уехать, потому что его ждёшь?

– Дубина! Потому что денег не хватит. Заработаю и уеду. Найду вас, если дорога выведет.

– Как же ты будешь…

– Как-нибудь. Мне не привыкать. Мы с Фиделио ещё и не такое видели.

– Гав, – подтвердил потрёпанный по загривку Фиделио.

– Сейчас нужно быстренько заработать. Еды в дорогу прикупить. Вам всем новые башмаки нужны, да и одёжка поистёрлась.

– Я помогу…

– Поможешь. Будешь сидеть здесь и следить, чтоб с Лёлькой ничего не случилось.

– Да чего ты злишься-то?

– В городе и вправду дети пропадают. Чаще всего до десяти лет. Сироты. Совсем пропадают. Ни трупов, ни барахлишка ихнего потом никто не видел.

– Думаешь, это его ищут?

– Не знаю я ничего. В общем, глаз не спускай. Верёвкой, если надо, его к себе привяжи. В случае малейшей опасности – бегите. Деньги эти всегда носи на себе и никому не показывай. Понял?

– Угу, – вздохнул Эжен. За эту зиму он стал на редкость понятлив. А ещё сильно похудел, сделался гибким и жилистым, слегка раздался в плечах и вроде вырос. Рукава любимого полушубка казались коротковаты. Лель тоже подрос. Сарафанчик, к которому он привык и нисколько не тяготился, болтался теперь выше щиколоток. После пары недель в замковом саду бледное личико заветрилось, немножко порозовело. Нос облез, тощие руки в цыпках, но взгляд живой, быстрый.

Глава 13

Арлетта злилась, как растревоженная змея. На площадь надо было идти, на площадь. Наплевать на договор с хитрозадым хозяином «Галеры» и больше в порт не соваться. Конечно, Аспид её бы и в городе нашёл, но… В городе всё-таки не так страшно. Был вечер, они Чернышом почти выдохлись и собирались уже уходить. Всю ночь до утра, как мечталось хозяину, Арлетта работать не желала. Отказала наотрез. В конце концов, у неё дети. Места для сцены или круга тут не было, и она приладилась плясать между столами. Черныш изображал кавалера, а на самом деле следил, чтобы она не наткнулась ни на что ненароком. При этом он ещё ухитрялся петь. Арлетта очень ценила его, несмотря на склочный характер, любовь к ножам и поножовщине и грязным иберийским ругательствам. К счастью, про характер и ругательства никто не догадывался. Языки Чернышу не давались, а что он там лопочет и как костерит собеседников на своём родном, никто, кроме Арлетты, не понимал.

Баллата кончилась. Сделав комплимент полупочтенной публике, Арлетта хотела убежать на кухню, но её крепко ухватили за руку.

– Ужин.

Она сейчас же вывернулась. От жаждущего её общества пахло знакомо – кислятиной немытых подмышек, гнилью больных зубов, дорогим фряжским вином и отчего-то чернилами. В общем, неприятностями пахло, большими и страшными.

– Я шпильман, а не…

– Дура, я ж тебе поесть предлагаю.

– И? – мрачно поинтересовалась Арлетта, совершенно не верившая в бескорыстную доброту Аспида.

– И поговорить.

– Здесь?

– Хм. Ну хошь, наверх пойдём.

– Здесь, – отрезала Арлетта, – Черныш, жди на кухне. Авось там пожалеют, пожрать дадут. – И, вцепившись в загривок Фиделио, пошла, куда тянул Аспид.

За столом, отдельным, для важных гостей, коим необходимо побеседовать приватно, пахло вкусно – жареной рыбой в брусничном соусе, пирогами с капустой и тем же фряжским вином. Арлетта была голодна. Но не такая она дура, чтоб из рук Аспида есть.

– Чего надо? – спросила нахально. Пропадать, так уж с музыкой. – Для ваших дел я не гожусь, по твоей милости ничего не вижу. Договор соблюдаю, и долгов за мной нет. В марухи ни к кому не пойду. Лучше сдохну и, кого смогу, с собой заберу. Отрава у меня всегда при себе, а для вашего брата и нож найдётся.

Ножа у неё не было. Были хорошо заточенные спицы. Одна к руке привязана, другая к ноге. Чуть сдвинуть повязку, и невинная конечность превращалась в смертельное оружие.

– Да что ж ты наглая такая, – фыркнул Аспид, – откуда тебя такую-разэтакую к нам принесло?

– Из Иберии, – машинально соврала Арлетта, как в последнее время они с Чернышом врали всем.

– А говоришь чисто.

– Шпильман я. Дитя Дороги. На четырёх языках чисто говорю.

– А ещё говорят, что ты со своим семейством не с юга приехала, а вовсе с севера. Люди видели, как вы с Ковалёвой лодьи сходили.

– Сходили. И чё? Дороги не всегда прямые. Иной раз и не такой выверт получается.

– Интересный выверт. И детки на тебя не похожи.

– Дык сводные. Отец один, мамки разные. И Лёлечка наша на меня очень даже похожа. Прям одно лицо. Люди говорят, красавицей будет, – старательно умилилась Арлетта. Выпрямилась, косицу, сбоку заплетённую, погладила. Мол, и сестрица у меня красавица, и сама я чудо как хороша.

– А где отец?

– Помер.

– Давно?

– Прошлым летом.

Видимо, на лице Арлетты отразилось что-то такое, что Аспид подсунул ей под самый нос стопку креплёного фряжского.

– Выпей, полегчает.

Арлетта стопку деликатно приняла, понюхала и поставила на стол.

– Не доверяешь?

Аспид добавил в голос угрозы, может, и рожу пострашнее скорчил, но Арлетта только плечиком дёрнула. Рожу она не видела, а угрозы не испугалась.

– Ах, как можно. Доверять тому, из-за кого зрения лишилась, это же полный моветон.

Последнее слово старательно выговорила по-фряжски.

Аспид насмешки не понял, но явно разозлился по-настоящему. Однако сдерживался. Чего-то от неё ему надо было.

– Так ты с того случая слепая?

– Медикусы утверждают, что башкой о камни биться страсть как вредно.

– Угу. Смотрю, мозги отшибло, а наглость осталась. Окоротить бы тебя.

– Не по понятиям. Я правил не нарушала.

– Ладно. Вали отсюда, убогая. Вали, пока я добрый.

Добрый Аспид внушал ещё меньше доверия, чем Аспид злой, поэтому Арлетта послушалась, свалила на кухню и обнаружила, что Черныша там нет. Вроде был, но с улицы позвал его кто-то, он вышел и не вернулся.

Всю дорогу, которую помог одолеть Фиделио, очень хорошо понимавший команду «домой», надеялась, что Черныш догонит или как ни в чём не бывало обнаружится дома, у печки. Но, увы, мальчишки дома не оказалось.

Что теперь делать, Арлетта не знала. Эжену и Лелю в город нельзя. Мышильда города не знает и всего боится. Слепая плясунья, бродя по улицам в компании Фиделио, могла найти только неприятности. Смутно думалось, что в этом замешан Аспид, а заодно и страшный Коряга. Но отвлекать беседой только для того, чтобы выманить и украсть Черныша? Глупо как-то. Иберийского мальчишку можно было подловить сотней других способов. И к чему эти странные расспросы? Кромешник Бернард её нашёл? Господин Барнум всплыл со своей неустойкой? Нет, тогда со стражей пришли бы… Или с Корягой договориться проще? Совсем запуталась. Столько думать – с ума сойдёшь. Посидела, послушала, как дышат спящие дети. Поспать бы, а то вовсе сил не будет. Их и так немного. Интересно, можно ли в шестнадцать лет стать старухой? Спину ломит, ноги болят, в голове какое-то кружение. Выпила её эта зима. Но всё ж не так страшно, как в балагане у Барнума. Живая. И дети живы. Отправить их в Иберию побыстрее. Там тоже не мёд, но хоть наследник остравского престола никому и даром не сдался. А она останется. Ненадолго. Явилась тяжёлая мысль, что, раз Черныша нет, денег хватит, чтобы уехать вместе.

Арлетта тихонько погладила крестик. Может, ещё есть надежда. Может, завтра… или послезавтра… «Галера» – хорошее место. Нет, трактир, конечно, паршивый, грязно, как в хлеву, и еда дрянь, но все новоприезжие туда попадают. И он придёт, так что не разминутся. О том, что ночной брат уже никогда не придёт, она старалась не думать.

Эжен жмурился на солнышко, которое играло, то скрывалось за облаком, то выкатывалось на ярко-синее небо. При солнышке было жарко, без солнышка накатывал ледяной холод. Хорошо, что ветер дул сильный и облака пробегали быстро. Уйти в дом он не мог. В саду расцвели примулы, и Лель с утра рисовал их, не обращая внимания на капризы погоды. Прибегала Мышильда, причитала, пыталась надеть на него шапку. Но Лель не дался. Шапка сползала на глаза и мешала смотреть. На его листочках, разложенных на старой доске и придавленных грязноватыми обломками кирпича, дул ветер, плясали солнечные пятна, летели облака, цвели белые фиалки. Как можно нарисовать ветер, не понятно, но у Леля получалось. Остатки красок надо непременно захватить, когда они поплывут в Иберию. Будет Лель рисовать лимонные деревья. Эжен зажмурился, пытаясь представить жёлтые лимоны, растущие прямо на деревьях, но помешало солнце, ударило сквозь сомкнутые веки. Он открыл глаза и тут же их закрыл. Показалось. Это от яркого света и слишком тёмных теней. Протёр глаза до слёз, до боли. Не показалось. В тени развалин, в одном из высоких выбитых окон кто-то стоял. Чёрный, длинный и вроде без головы.

Тень качнулась в их сторону, скользнула вниз, на кучу битого камня. Ветер подхватил длинный, наглухо запахнутый чёрный плащ, едва не сорвал низко опущенный капюшон.

– Мама! – выдохнул Эжен и, подхватив Леля, так и не выпустившего из рук кисточку, побежал. Где-то визжала Мышильда, и он понял, что напрасно бежит к дому, что в доме не спрячешься, но времени на умные рассуждения о том, куда бежать, уже не осталось.

День был тяжёлым. Работать без помощника Арлетта отвыкла. Очищать круг для танцев пришлось ощупью. Плясать без музыки было трудно. Бросали щедро, но Арлетта всё боялась, что Фиделио не доглядит, вытащат деньги из шляпы шустрые мальчишки, которых на праздничном торгу достаточно. Потому шляпу опустошала часто, а набранное складывала в мешочек, болтавшийся на толстой собачьей шее. Уж оттуда точно не украдут, побоятся. Закончила раньше, пошла к меняле, половину меди сменяла на серебрушки. Каждую ощупала, проверила на зуб, настоящие ли. Фиделио сидел рядом, следил, чтобы всё было по чести. Впрочем, меняла на Соборном торгу сильно не обманывал. Опасался за репутацию. Тут вам не порт, тут люди серьёзные, постоянные клиенты, таких обманывать грех.

Серебро надобно зашить в рубаху Эжена. В дороге пригодится и не украдут. Разве что вместе с рубахой. Оставшиеся деньги Арлетта потратила на еду. Прикупила мешочек сухарей, шмат солонины, пласт безмерно дорогого вяленого мяса. Трюмным пассажирам кормёжка не полагалась, что взял с собой, то и ладно. Сама за хлопотами поесть как-то забыла. Авось Мышильда что-нибудь приготовит. Странное прозвание. Эжен придумал, должно быть, из какой-нибудь книжки взял. Ох, беда-беда. Сирота при живой матери. Даже не ищут парня. Казалось бы, чего проще, старый дом проверить, так нет, за всю зиму никто так и не объявился. Зато королевича ищут. Псы. И так-то он странненький-убогонький, всем на свете обделённый. Убивать-то зачем? И Черныш пропал. Вот кому и на что он понадобился? Ладно бы ещё денег за него попросили, но нет. Пропал, как в воду канул. В Чёрного человека, крадущего детей, Арлетта верила не больше, чем в белых подземных червей и портового дракона с двумя головами, но на душе было муторно. В таких тяжких мыслях поднялась на Гору, нырнула в знакомую дыру, следом за Фиделио попетляла по запущенному саду. В саду прут, с которым она ходила теперь по городу, не помогал. Приходилось полагаться только на собачку.

Любимая собачка довела до сторожки и вдруг вырвалась, заметалась, взлаяла жалобно, с подвыванием. Арлетта взбежала по двум выщербленным ступенькам, привычно толкнулась в дверь и едва устояла на ногах. Двери на месте не было. В сторожке холод и тишина. Мёртвая.

– Эжен! – тихонько позвала Арлетта. – Мышильда!

Никто не отозвался, и она тихо осела на пороге, опасаясь наступить на страшное. На кровь. На мёртвых. Но кровью не пахло. И не было этого тяжёлого запаха, памятного ей с детства. Как это там Лапоть говорил? Ничего не находят, ни тел, ни одёжек.

Тихо как. Почками пахнет, живой землёй. И ветер сегодня хороший, с юга. Фиделио подбежал, растеряно ткнулся носом в коленку.

«Вот я немножко посижу, – подумала Арлетта, поглаживая узелок с покупками, – чуть-чуть посижу и придумаю, что теперь делать. Делать-то теперь что? К страже? Смешно. Всю зиму от стражи бегали. Может, как раз стража тут и была. К Коряге с Аспидом? Так может, это их рук дело. Прознали про принца и продали, кому выгоднее».

Арлетта стиснула голову руками. Ничего-то она не может. Даже поискать не может толком. Будь глаза целы, по следам поняла бы, кто был, в какую сторону детей утащил. А может, и не было никого, может, они сами сбежали. Голова болела всё сильнее. Южный ветер вышибал слёзы, как ледяная метель, в саду пахло уже не живой землёй, а разрытой могилой.

Фиделио вдруг взвился и захлебнулся отчаянным лаем, так, что откликнулись разом все городские собаки.

– Ну, ты что? Кто там? Наши вернулись? Пёс рвался из рук, но она не пускала. Если придётся бежать, без собачки никак.

– Ага, явилась наконец, – сказала темнота голосом Аспида, – пса своего уйми, а то хуже будет.

– Не будет. Где мои дети?

– Откуда мне знать. Я их сторожить не нанимался. Давай, подымайся, со мной пойдёшь.

– Обломаешься, – сказала Арлетта, ловко выталкивая привязанную к руке спицу. Терять больше нечего, так что теперь спляшем. Ничьей куклой она больше не будет.

Баллата-фуэте! Она знала, что Аспид не один, спиной чувствовала, отпуская Фиделио и раскручивая свой безотказный кнут.

Фиделио с рычанием рвал кого-то, она понадеялась, что Аспида, хотя ругались и орали вроде другим голосом. Спица проехалась по мягкому. Рядом завыли. «Сдохните все!» – выдохнула Арлетта и добавила завывшему с ноги. Кто-то схватил её сзади, и она, изогнувшись, ткнула спицей назад. Тот отвалился, но острая боль обрушилась на руку и голову. Тут уж стало не до танцев. Колени подкосились. Жалобно заплакал Фиделио. Канатная плясунья стала падать, но её подхватили и сунули головой куда-то, судя по запаху, в угольный мешок. Она брыкалась, пока не придушили, осторожно, со знанием дела, ровно настолько, чтоб пропало желание шевелиться. Ноги связали, попинали как следует, а потом вскинули на плечо и поволокли. Надо полагать, в Норы, потому что тащили долго. Рядом кто-то причитал, что ему надо к лекарю, и от этих причитаний головная боль разгоралась всё сильнее. Потом Арлетта упала, и угольный мешок сменился мешком каменным. Сухо, но пахнет затхлым, как в старых домах. А ещё пеплом и золой, как всегда пахнет в Норах. Рядом, за стенкой ходили и говорили, кто-то всё ныл и жаловался, требовал добить проклятую девку, а потом порезать на ремни. Впрочем, можно и наоборот, сначала порезать, а потом добить. У Сипяги вся морда в крови, проклятый пёс порвал так, что уносить пришлось, а у него во, дыра в боку, кровит сильно, ещё бы чуть-чуть, и прямо в печень. Скандалиста с дырой в печени унимали, мол, девка ещё нужна. Вот ежели это не та девка, что заказывали, то пусть он её хоть на ремни режет, хоть собаками травит, хоть в капусту рубит в своё удовольствие.

Потом все ушли, и стало тихо. Арлетта распутала ноги и свернулась в комок, прижалась лбом к прохладной стене. От этого голове было легче. Осторожненько били. Вот ежели она не та девка, что заказывали, тогда другой разговор пойдёт, и бить будут иначе. А ежели та… Заказать её мог только Бернард со товарищи. Тоже будут бить и убьют не сразу. Жаль, яда нет. Аспиду про яд она наврала. Денег, чтоб купить что-нибудь этакое, действующее быстро и мягко, у неё не было, а травиться простой крысиной отравой больно и гадко. Ну и пусть. Арлетта застыла, признавая полное поражение. Ничего уже не будет, ни хорошего, ни плохого, вообще ничего. Когда она это поняла, даже легче стало. Всю жизнь она билась, сначала ради Бенедикта, потом зачем-то спасая этих детей, которые ей даром не нужны. Работа, работа и ещё раз работа. И всё без толку. Ни дома, ни денег. Бенедикту не помогла, детей не спасла. Фердинанд мёртв, Фиделио убили.

«Ведь я так старалась, – сказала она неизвестно кому, – всё делала, всё и даже больше. Много, много лет. Через себя, через не могу, через силу».

Мало старалась, девочка-неудача.

Думала, что сражается и побеждает, а оказалось, что она всего лишь, как слепая ночная бабочка, бьётся о стекло. Силы у таких бабочек кончаются очень быстро. Вот и у неё закончились. Бабочки обречены, потому что они слабые, а стекло твёрдое. Что ни делай, как ни бейся, конец один. Тёмная яма. Сиди и знай, что помощи не будет. Ни от кого.

Возникла вялая мысль насчёт побега, но Арлетта даже не шевельнулась. Всё бесполезно. Всё уже решено. Шпильманы мы, нам ли бояться смерти. Пусть смерть нас боится. Канатная плясунья криво усмехнулась. Никто не боится бабочек. Они разбиваются, сгорают в огне, или их сжирает кто-нибудь посильнее.

– Я отдохну, – прошептала она, – теперь ведь можно?

Но, должно быть, и этого было нельзя. Отдых вышел какой-то муторный. Голова болела, ныла спина, крутило болью правую руку, похоже сломанную. За стеной снова ходили, бормотали что-то. Лязгнула дверь, кто-то рявкнул «не вздумай сдохнуть». Стукнуло легонько, плеснула вода. Но пить Арлетта не стала. Тошно было. Да и зачем?

Кто-то плакал. Скулил нудно и непрерывно, явно ни на что не надеясь. Лель?

– Заткнись, – сказал другой голос, – всё равно не поможет.

Эжен? Нет. Эжен бы утешал… А тут раздался звук затрещины. Плач оборвался. Теперь слышались только редкие всхлипы.

– Ты как подвернулся?

– О-отчим продал, – прошептал наплаканный голосок, – мамка полгода как померла, а он… он…

– Угу. Понял. Не смей реветь, а то снова вдарю. Достал уже.

– А ты как?

– Каком кверху. Мамка к бабке послала. Ну я и пошёл. Только не дошёл, чтоб их всех…

Помолчали.

– Хлебца бы, – протянул младший.

– Ага, щас. Придёт Чёрный человек, и всё тебе будет. Хлебушек, пирожное с кремом, марципаны с цукатами.

– Чего-чего? Чего такое марцапаны?

– Не знаю. Может, вкусное, а может, гадость такая, что и в рот не возьмёшь.

– Еда гадостью не бывает.

Снова помолчали. Обсуждать тут было нечего. Еда есть еда.

– А, – не выдержал младший, который очень старался не плакать, – а этот Чёрный человек… Зачем мы ему?

– Зачем колдуну невинные дети? Кровь будет пить, или в жертву приносить, или колдовство какое испытывать. Кто их, колдунов, знает. Только я живым не дамся.

– Тебе хорошо. Ты вон какой здоровый. А у меня во…

– Хм. Где ногу покалечил?

– Нигде. Родился такой.

– М-да. Плохи твои дела. Говорят, Чёрный человек таких больше всего ценит. Калечных всяких, уродливых. Во, вот как эта.

– Знаешь чего… она… наверное, она уже мёртвая. Совсем.

– Не… Дышит. Значит, живая.

«Мёртвая, – подумала Арлетта, – скорей бы уж».

Совсем умереть опять не получилось. За дверью зашумели, затопали, рядом кто-то заверещал, вырываясь, а потом раздался голос, странный, прерывистый, будто говорили, превозмогая сильную боль, тихо, сквозь зубы, с шипением на болезненном выдохе.

– Этого беру.

– Ы-ы-ы-ы!

– Замолкни. А это… Опять! Я же предупреждал.

– А чё такое. По улице шлялся.

«Аспид, – узнала Арлетта, – конечно, и в этом замазан».

– Я не шлялся! Я к бабке шёл! – загундосил бесстрашный липовецкий пацан.

– Во-от. Бабка. А ещё у него мамка, три брата и отец в море. Какую букву в слове «сирота» вы не понимаете?

– Я не сирота!

– На нем не написано, – попытался возмутиться Аспид.

– Спросить надо было. Язык на то и дан. Хочешь без него остаться?

Аспид, похоже, устрашился и потому ничего не ответил.

– Этого отведите, где взяли. А этого забираю. Вот, получите. В расчёте?

– Прибавить надо. Дешевеют деньги-то.

– Перебьёшься.

– Погодь, не гони. У меня тут ещё кое-что есть. Она не она, не знаю, но по приметам подходит.

Лязгнула дверь. Арлетту схватили за плечи, добавив к общей боли ещё малую толику, и потащили. Дотащив же до места, попытались поставить ровно. Стоять Арлетта не смогла, должно быть, ноги и спина мёртвой куклы для этого уже не годились. Аспид отпустил руки, и она упала. Упала в волну яркого, слепящего света и с радостью подумала: вот и всё. Стекло лопнуло, бабочка сгорела.

Глава 14

За ногу кто-то трогал. Точно, трогал, шевелил пальцами с острыми ногтями, прикладывал что-то холодное. Арлетта сначала изумилась. Возмутилась даже. Вроде благополучно померла, тихо, спокойно, и даже не болит ничего, а всё равно отдохнуть не дают. Потом испугалась. Вспомнила про колдуна. Сейчас кровь пить будут или опыты ставить. Отпилят ногу, а потом будут заклинанием приклеивать. И не приклеят. Ногу Арлетте было жалко. Кто она есть? Шпильман. А шпильмана, как волка, ноги кормят. Недолго думая, она использовала любимую конечность по назначению. Размахнулась и врезала по тому, кто на неё покушался. Ударчик получился что надо, хотя его смягчили несколько слоёв ткани. Ряса? Плащ? Колдовская хламида, расписанная всякими знаками, как у Великолепного Макса?

– Она меня ударила! – заверещал колдун женским голосом.

– А ты не лезь, – флегматично отозвалась другая женщина, – сказано было – не трогать.

– Как не трогать?! Как же не трогать?! Ты посмотри, какая нога, как лапоть растоптанная. Мозоли! Ногти обломаны! На пятках трещины! Фи!

– Это моя нога, – с угрозой сказала Арлетта и села. Получилось легко. Чуть отдало в спину, закружилась голова, но и только.

– А руки! – запричитала нервная дама. Именно дама. Приятно и тонко пахло духами, нежно шуршали пышные юбки. – Перчатки же нужны, к основному платью, к платью для ужина, к платью для второго дня…

Арлетта шевельнула руками. Надо же, у страха глаза велики. Ничего не сломано. Слушаются как миленькие. Покорно ощупывают колени, прикрытые длинной полотняной рубахой, край высокого топчана с тонким, как блин, тюфяком в чехле из реденькой бязи. Потянулась к шее. Крестик на месте. Сползла с постели и… ура-ура… встала.

– Куда ты? – испуганно сказала вторая дама. – Тебе нельзя.

– Можно-можно, – затараторила первая, – даже нужно. Платье надо примерить. Наверняка нужны переделки. Это же ужас. Шили на девушку с фигурой, а это… это же кочерга какая-то.

Арлетту ухватили за локоть и куда-то потянули.

– Отвали! – огрызнулась канатная плясунья. Локоть выдернула и приняла боевую стойку. Хорошо-то как, когда ничего не болит. Притон колдуна или просто притон какой-нибудь госпожи Розетты, тупой куклой она не будет. Обломаетесь! Всё равно терять нечего.

Дама трепыхалась рядом, шелестела, взметала волны духов. Молодая дама, красивая, должно быть. Голос звонкий, топоток каблучков мелкий, частый.

– Да что ты себе позволяешь! Ты!

– Я, – согласилась Арлетта и развернулась в первом движении баллата-фуэте.

Рисковала, конечно. Мало ли где здесь стены и мебель. Но обошлось.

По назойливой даме, с визгом отскочившей в сторону, не попала, зато сшибла что-то неустойчивое, лёгкое, повалившееся с шёлковым шорохом.

– А-а-а! Платье! Да ты… Ты… Да что же это такое!

– Сдохните все! – мстительно заявила Арлетта, сейчас во всём согласная с покойным Каплюхой, и добавила кое-что, по-фряжски и по-остзейски.

– Нет! Это невозможно! – простонала шокированная дама, которая, видимо, удалилась на безопасное расстояние.

– А по-моему, ничего, – задумчиво заметила вторая особа, – языки знает, танцевать умеет.

– Сейчас и тебе станцую, – пообещала Арлетта, – мало не покажется.

– Поосторожней, тебе лежать надо.

– Сдохните!

– Успокойся, мы уже уходим.

Вторая дама определённо была особой хладнокровной.

– А платье? – запищала первая.

– Пришлём кого-нибудь, на кого наверняка бросаться и орать не будут.

Ушли, и дверь закрыли, и, конечно же, заперли. Арлетта сразу села на пол и попыталась отдышаться. Голова всё-таки кружилась. Полежать бы. Что это такое? Где это? По разговору вроде Острава. Так Острава большая. Город? Деревня? Непонятно. Окно вроде есть. Свежим воздухом тянет, но ничего не слышно. Арлетта легла, прижалась щекой к прохладному полу.

– Что с тобой? Тебе плохо?

А вот это не дама. Никаких каблучков. Мягкие шаги в поршнях или в валенках. Пахнет приятно, не то молоком, не то пирожками.

– Ой!

Стукнуло, зашелестело. Сбитое Арлеттой старательно ставили на место, сдували пылинки, расправляли складочки.

– Что случилось? Тебе платье не понравилось?

Точно, не дама. Но и не баба. Голосок совсем детский, выговор простонародный. Должно быть, прислуга.

– Совсем не понравилось? Ой, беда! Я целый месяц вышивала. Ты посмотри, покажи, что не так. Может, ещё поправить можно.

– Посмотреть не могу, – огрызнулась Арлетта. Подневольную прислугу было всё-таки жаль. И так небось все шпыняют.

– Почему не можешь?

– Слепая я. Хоть красного петуха вышей, хоть зелёного змия, мне без разницы.

– Ох. Там цветочки вообще-то. Шиповничек. Мелким бисером, серебряной нитью.

– Да хоть крапива с чертополохом. Всё равно я это не надену. И жить тут не буду. И никакие гады меня не заставят. Мне теперь на всё плевать.

– Почему?

– Потому что нет у меня ничего. Никого и ничего. И вообще всё закончилось.

– Устала ты, – протянула прислуга.

– Я не устала. Я умерла.

Рядом завозились, вздохнули сочувственно.

– Ты знаешь чего, ты поспи, – на лоб легла тёплая узкая ладошка, – может, не закончилось ничего, ты же не знаешь, вдруг всё ещё только начинается.

Арлетта хотела сбросить чужую руку, но почему-то покорно закрыла глаза.

Надо спросить, где она и что происходит, надо узнать…

– Бабочка! Эй, бабочка! Проснись! – шёпот, лишний, неуместный, да попросту невозможный, копошился в ушах, мешая вернуться в сон.

– Проснись, бабочка, которую я поймал.

Арлетта взвилась, как вспугнутая кошка, и сейчас же врезалась макушкой в чужой подбородок, острый и весьма твёрдый.

– Пёсья кровь!

– Холера!

Канатная плясунья взвыла в голос, владелец подбородка высказался хриплым шёпотом.

– Это ты!

Руки сами рванулись вперёд, скользнули по крепким плечам, запутались в густых, непокорных волосах. Шрам на груди под тонкой полотняной рубахой, шрам под левым ухом. Запах дыма, ветра и лесных трав. Арлетта прижалась покрепче, уткнулась носом в ямку под горлом.

– Ты меня нашёл!

– Тихо. Не ори.

Знакомые руки сомкнулись за спиной, спрятали, прикрыли от всех бед, возможных и невозможных.

– Как ты сюда попал? – прошептала Арлетта, сообразившая, что надо шептать.

– Хм.

Ну конечно, круче ночного брата только горы.

– Ты пришёл за мной?

– Да, только тихо. Не шуми, а то все сбегутся, мало не покажется.

– Сейчас ночь?

– Утро. Раннее. Час до рассвета. Как раз все дрыхнут.

– Заберёшь меня отсюда?

– Угу. Значит, так. Молчишь, не пугаешься, рук не отпускаешь, держишься за меня, как белка за дерево. Поняла?

– Ага. А зачем?

– Я тебя на руках вытащу. Здесь трудно. Лезть придётся, потом… э… прыгать.

– Лезть и прыгать я сама смогу.

– Там не сможешь. Хочешь отсюда смыться?

– Да!

– Тогда делай, что говорят. Allez!

– Allez, – повторила слегка оглушённая Арлетта, внезапно заподозрившая, что это такой сон. А почему сон? А потому. На самом деле с девочкой-неудачей ничего подобного произойти не могло.

Дальше и вправду всё было как во сне. Он быстро понёс её куда-то, откуда тянуло острым сквозняком, потом и вправду спрыгнул, так что сердце сжалось от ужаса падения, и в спине очнулась знакомая боль. Но никуда, конечно, они не упали. Руки, обнимавшие её, были тверды и надёжны. Что делает и куда лезет ночной брат, она догадаться не могла, но мускулы под рубашкой ходили ровно, собачьего лая и воплей слышно не было. Впрочем, ветер на улице был такой, что даже уши слегка заложило. Хорошо, что без дождя обошлось. Лазить по мокрым верёвкам и карнизам – последнее дело.

Внезапно ветер стих, и девочку-неудачу осторожно поставили на землю. Под ногами оказалась невысокая, мокрая от росы трава.

Арлетта неохотно отстранилась. Отпустишь его, а он опять куда-нибудь денется.

– Где мы?

– А ты как думаешь?

– Ну… пахнет так… как в саду.

– Угу. Это и есть сад. Яблони цветут.

– А нас здесь не найдут?

– Здесь?! Никогда. Сюда чужие не ходят.

– А зачем мы здесь?

– Э… Да так. Красиво. Хочешь посмотреть?

– Да! – встрепенулась Арлетта, и на глаза тут же легли шершавые ладони.

Яблонь было много. Высокие, старые, но ещё полные жизни, они стояли бесконечными рядами, уходящими в светлый предутренний туман, и цвели, цвели так, будто это последний раз. Ни единого листочка, никакой черноты корявых сучков. Только безумные облака белого и розового. Даже трава под деревьями, нежная травушка-муравушка, почти скрылась под ковром из лёгких лепестков.

– Как ты это делаешь? – прошептала Арлетта.

– Делаю что? – выдохнули ей в макушку.

– Видишь такое. Вот когда я сама смотрела, ничего такого не видела. Только грязь и гадость. А с тобой смотрю и… и вот… – Она всплеснула руками, словно пытаясь обнять всё это. – Яблони, туман, лепестки, лёгкий жемчужный свет.

– А ты смотрела сама? – резко, деловито спросил ночной брат.

– Ну да. Ты ж достал мне лекарство. Ласточкины слёзы. И оно того, помогло. Не сразу, правда, но…

– Значит, ты видела. Долго?

– Не очень. До поздней осени. А потом головой стукнулась и опять… А может, просто действие кончилось. Только у меня больше не было. Пузырёк разбился и…

– Чушь. Знаешь, чего в том пузырьке было?

– Ласточкины слёзы?

– Водица лавандовая. Дорогая, правда, из фряжской земли, две серебрушки за гранец. Не бывает никаких ласточкиных слёз. Суеверие всё это. И с глазами у тебя всё в порядке. Это я тебе как травник говорю.

– Кто травник? – растерялась Арлетта.

– Я. Нет, я понимаю, ночные братья тебе больше нравятся. Всякие там роковые разбойники, драконы-оборотни, чёрные колдуны… Кто ещё? Ах да, некроманты с упырями. Так вот, это всё не ко мне. Я всего лишь бродячий травник. И как травник, говорю – видеть ты можешь. Глаза в порядке. Слепота твоя в голове. Напугалась в детстве до того, что на мир глядеть не хотела. А сейчас хочешь?

– Да.

– Ты видишь. Сама.

Арлетта ахнула. Она стояла совсем одна. Перед лицом качалась пышно цветущая ветка. Гладкие блестящие лепестки в тонких прожилках, золотистые сердцевинки, розовые кулачки бутонов.

– Ты где? – испугалась она.

– Здесь. Обернись.

Странно как-то это сказал, с горечью или со страхом. И раньше на себя глядеть не давал. Надо его утешить.

– Да ты не бойся. Это девиц за красоту ценят. С лица не воду пить.

Произнеся эту успокоительную мудрость, Арлетта обернулась.

– Ой!

Не, так не бывает. Всё это сон или предсмертный бред, выбирай, канатная плясунья, что больше нравится. Даже рукой перед глазами помахала. Не помогло, не развеялся. Значит, настоящий. Но так всё равно не бывает. Вот этот не мог носить её на руках, трястись рядом в шпильмановской повозке, дарить липкие пряники. Рядом с таким что должно находиться? Правильно, белый конь и принцесса, и то и другое неописуемой красоты.

– Что, не нравлюсь? – отрывисто спросил синеглазый красавец, смущённо проведя рукой по роскошной шевелюре цвета бледного золота. Совершенные брови сошлись обиженным домиком, безупречные губы сложились в жалкую улыбку.

– Так я и знал. Побриться забыл. И переодеться надо было.

Тут Арлетта разглядела свободную крестьянскую рубаху и потёртые штаны, заправленные в высокие ботинки. Поначалу-то ей показалось, что длинноногая мечта всех принцесс затянута в сверкающие доспехи. Кстати, обе ноги у мечты были в полном порядке. Никаких вонючих повязок, никаких костылей.

– Ты кто? – выдохнула она.

– Травник я. Бродячий травник. Может, хоть теперь спросишь, как меня зовут?

– К-как?

– Ивар Гронский Ар-Морран-ап-Керриг, крайн из белых крайнов Пригорья.

– Чего-чего?

– Для тебя – Варка.

– Ага… – ну, Варка – это хорошо, это можно как-то пережить, обычное имя, вроде свейское. – А крайн – это титул?

Небось господин земель из здешнего владетельного рода, почти принц. Конечно, кто бы сомневался.

– Нет, – успокоил её собеседник, – не титул. Крайн – это… ну, вот как-то так.

Вихрь бело-розовых лепестков взлетел над рядами яблонь, прошелестела трава, как флаги, заметались цветущие ветви. А над всем этим взмыли, застилая полнеба, сияющие крылья. Белее белого света, сильнее ветра, ярче молнии.

– Моё время утро, мои владения ветер и свет, мои крылья служат мне, пока я им верен.

«Да ладно тебе, – попыталась успокоить себя несгибаемая Арлетта, – ну, подумаешь, парень, ну, красивый, ну, с крыльями». Но успокоиться не получилось. Секунду крепилась, а потом, взвизгнув, отшатнулась назад. Споткнулась, запутавшись в траве, наткнулась спиной на ствол ближайшей яблони.

А он сейчас же оказался рядом. И крылья не помешали. Может, они вообще мерещатся? Случайно соткались из утреннего света, летящих лепестков и тумана?

– Тебе плохо? Ах я, дурак. Нельзя было так сразу.

Подхватил, не дал упасть и удариться. Арлетта крепко зажмурилась. Так, если не смотреть – он. На ощупь и по запаху – ночной брат со всеми своими шрамами. Только волосы чуть длиннее.

– Это сон, да?

– Да, если тебе так легче.

Сказал и понёс куда-то. Арлетта решила на всякий случай глаз пока не открывать. Но всё-таки не вытерпела, посмотрела сквозь ресницы. Зря.

Верхушки яблонь, взлохмаченные ветром, медленно проплывали внизу и вдруг кончились, как отрезанные стеной серых скал. Стена качнулась, улетая, внизу открылась каменная чаша, полная влажной зелени. Трава? Нет, деревья. Под деревьями что-то желтеет. Купавки? Одуванчики?

«А сейчас я упаду в обморок, – совершенно спокойно определила Арлетта, – или меня стошнит. Рубашку жалко».

– Тихо-тихо-тихо.

Её голову обхватили, прижали покрепче к той самой рубашке. Вокруг зашелестело, плеснуло зеленью, и канатную плясунью положили на мягкое. Мох? Трава? Сплетённые ветки? Ветки с молоденькими длинными листьями качались со всех сторон, будто в шалаше.

– Ну, ты чего? – растерянно спросил склонившийся над ней ночной брат по имени Варка. – Я думал, тебе понравится.

– Я высоты боюсь, – сумела выговорить Арлетта.

– Чего?! Да ты в сорока саженях над бурной рекой плясала, к Стопламенной башне канат привязывала, из Кумпола в Ревущий овраг спрыгнула. Там уже не сорок, там все восемьдесят саженей будет. Хорошо, моё окно во дворце на Кумпол смотрело. Едва успел тебя подхватить.

– Так ты тогда это… – выговорить слово «летел» у Арлетты не хватило духу.

– Я тогда последнее семечко разрыв-травы, на отъезд отложенное, извёл. Не хотел, чтоб увидели, как я из Висячьей башни ласточкой сигаю. А потом попался как дурак. Нарочно подальше от города ушёл, чтоб не заметили, и всё равно попался. До сих пор не понял, кто в меня стрелял и зачем. Думал, это расплата за трусость. Остаться надо было и терпеть, или уж плюнуть на всё и забрать мальчишку.

– Ты упал с неба, – прошептала Арлетта.

– Ну, под ноги твоему коню я свалился с дерева. Так что там с твоими страхами? Где спину ушибла?

– Да я пока не видела – не боялась. А видеть начала прямо на канате. И вот… Упала. Я одна работала, Бенедикт всё не шёл, а я… а потом оказалось, что он… что его…

И тут Арлетта заплакала. Вцепилась в многострадальную рубашку, уткнулась в ямку под горлом, пахнущую лесными травами, и разревелась. Так, захлёбываясь плачем, и рассказала про всё: про балаган Барнума, про чужую куклу, про Бенедикта, который её совсем не любил, Фердинанда, зарытого под чёрными ёлками, бедняжку Леля с его красками, про пропащих мальчишек, которых она спасала-спасала, да так и не спасла. Про то, как болит спина и ноют ноги, как у старой старушки, про все беды и неудачи, про то, как она бьётся, бьётся и никогда ничего не получается. А крестик она сохранила и хоть сейчас отдать может.

Тут она потянула с шеи этот самый крестик, но ночной брат не позволил, сжал её руки и прошептал:

– Прости меня. Прости, что искал так долго.

– Ты же не мог, – всхлипнула Арлетта, – тебя же стражники схватили едва живого и небось на каторгу.

– Не схватили, а забрали, не стражники, а свои, не на каторгу, а домой.

– Свои?

– Лексу я тогда плохо оглушил. Совсем сил не было. Он быстро очухался, всё вспомнил и позвать смог. Вот они меня и нашли.

– Те самые свои, которые цепи полируют и лучшее подземелье приготовили?

– Цепи – ерунда. Эти курицы такое учудили, никакому палачу в голову не придёт.

– Курицы?

– Сестрицы мои. Поначалу-то я совсем слабый был, вся осень прошла как во сне. Ничего не помню. Лечить-то они умеют, сам учил, да, видать, плохо выучил. Только и могли, что причитать. Мол, выпили меня, птичку бедную, злые люди, сверх сил помогал и надорвался. Додумались до того, что я натура тонкая, нежная, ранимая аки цвет полевой, всем ветрам открытый. Беречь меня, драгоценного, надо, стеречь и всячески охранять.

– В подземелье? – вздохнула Арлетта, устраиваясь поудобней. Вот если в глаза ему не смотреть, лица этого не видеть, то… хорошо так, спокойно. Прижаться покрепче и ничего не бояться, ничего не решать, ни о чём не думать.

– Если бы в подземелье… Они меня приворотным зельем напоили. Я тогда не соображал ничего, глотал всё, что ни приносили, дурак доверчивый. Как же, сестрицы любимые, лечат, заботятся.

Арлетта вздрогнула. Ну конечно, сейчас скажет, что любит кого-то, хоть и под приворотом, а она, Арлетта, так, на дороге встретилась. Слепая бабочка, девочка-неудача. Попыталась отодвинуться – не позволил.

– Не… неправильно думаешь. Не к девице приворот. Они, куры заполошные, догадались пригорской землицы в зелье намешать, да ещё наговорили чего-то все вместе. Чего наговорили, не признаю́тся, но получилось знатно.

– Как это – приворот на землю?

– Да очень просто. Я теперь тут как на привязи. По Пригорью брожу свободно, в Сенеж или в Пучеж отлучиться ещё могу, хотя через сутки тоска накатывает и обратно тянет, а чуть дальше – всё, конец света. Знаешь, я ещё до солнцеворота вставать начал, понял, что крылья целы… Я-то думал, что потерял их по слабости душевной… Но, видно, сжалились надо мной. Целы мои крылья, только другие стали.

Арлетта слушала тихий голос, как мамину сказку. Кругом качалось и шелестело, но это её больше не пугало. Всё равно ничего такого на самом деле не бывает, а сказки – это хорошо. Лишь бы рядом сидел, рук не разжимал, дышал в макушку.

– Какие другие?

– Ну, сильнее, что ли. Только слушаются хуже. Вверх всё время уносит, а наверху, знаешь, холодно. На крыло я стал, когда зима уже на переломе была, и сразу рванул в Верховец.

– Меня там не было уже.

– Так я хотел узнать, куда и когда вы уехали. Думал, буду расспрашивать людей, так по следам и найду. Боялся очень, что тебя в живых уж нет, простыла в той реке и померла в горячке.

– Не, мы шпильман, нас ничто не берёт.

– Угу, я заметил. Ещё третьего дня. Трещина в третьем позвонке, рука сломана, сотрясение мозга, ревматизм коленных и пястных суставов как следствие постоянного переохлаждения, дистрофия, хронический катар верхних дыхательных путей…

– Чего-чего?

– Того. Если б не слабость моя дурная да не чокнутые курицы, ничего этого у тебя, может, и не было. В общем, не попал я тогда в Верховец. На полпути так скрутило, что чуть не помер. Не помню, как вернулся. Крылья донесли. Думал, это от болезни, но нет. Дуры с перепугу во всём признались. Вдали от Пригорья могу часа два провести, если сил хватит боль терпеть. Но не больше. Ничего-ничего, я отворот уже сварил, настаивается. На цепи сидеть не буду, зря надеются.

– А как же ты меня нашёл?

– Да я припомнил, что вы в Липовец пробирались. А в Липовец мы и без всяких полётов частенько ходим. Колодец туда у нас.

– Колодец?

– Ага. Один шаг, и ты там, в Колокольном переулке у Птичьего фонтана. Ну а час-другой потерпеть можно. Вот я и стал туда наведываться. Ходил, расспрашивал про тебя, сколько сил хватало. Погуляю по городу, потом пару дней отлежусь и снова. Только я искал канатную плясунью с повозкой, конём и собакой.

– А я тебя искала, – прошептала Арлетта, – в порту, в городе.

– Кого ж ты искала, если меня никогда не видела?

– Ну, высокого, хромого, ухо отрезанное. А как же ты, травник, к палачу попал? Отравил кого?

– Не, палач тут ни при чём. Это арбалетным болтом. Давно уже. Во-от. Ходил я в Липовец, ходил, и всё без толку. А потом, в конце поста, смотрю, на стене написано… Знаешь, там есть такая стена, на которой люди желания пишут. Откуда это пошло – не знаю, но мы исполняем иногда. Смотря чего и кому желают. Так вот, на этой стене…

– Лель! – ахнула Арлетта, очнувшаяся от прекрасной сказки. – Эжен! Фиделио… Я знаю, Фиделио убили, но Лель, Эжен, Черныш с Мышильдой! Если ты такой… ну, колдун всемогущий или этот, как его, крайн, помоги! Они… их Чёрный человек забрал. Сколько я без памяти пролежала? Может, они ещё живы?! Может, хоть кого-то можно спасти? Ну да, ну да, Черныш с Мальком никому не нужны, но Эжен, он из благородных, из хорошей семьи, при дворе бывал, а Лель… Лель на самом деле наследный принц, за него, может, награда будет. Помоги, прошу…

– Ох, бабочка… Ну что ж ты опять плачешь?

– Шпильманы не плачут. Сделай что-нибудь!

– Да не надо ничего делать.

– Как не надо?! Тогда пусти меня, я сама…

– Да вот так. Не дёргайся. Чёрный человек – это я.

– А-а-а-а!

– Будешь вырываться – усыплю. Не вопи, а слушай. Лель твой уже ползамка красками вымазал. Эжен с сестрицей родной третий день ругается. Не желает с ней жить, а желает в замке, со всеми. Черныш три серебряных ложки испортил. Мастерски заточки делает, не успеваем отбирать. Малька за́мок не принял, я его в трубежскую стражу пристроил. Побудет сыном полка, может, мозги на место встанут.

Когда я увидел, чего Лель на стенке в Колокольном намазюкал, я первым делом в Дом с Голубями пошёл. Выжить Лель мог бы только с Эженом, а где Эжен будет прятаться? Наверняка дома.

– И никого там не нашёл.

– Ага. Вы хорошо скрывались. От кого, кстати? Там за домом следили какие-то…

– Ничего не знаю. Эжена спросить надо. Вроде Леля при дворе убить хотели. Это что же? Я уже отчаялась. Силы закончились. Совсем. Думала, больше не выдержу, а ты совсем рядом был, нас искал…

– Угу. С горя принялся всех подряд уличных пацанов расспрашивать. И того… самых злосчастных к нам забирать. Бросить их там духа не хватало. Потом на Аспида с Корягой вышел. Договорился с ним, что буду детей-сирот из его паутины понемногу выкупать. Вообще такое во многих городах бывает, но не так жутко. Этот Аспид… За год, за два дети сгорали. Ни за что бы с ними связываться не стал, если бы не тупые курицы и проклятое зелье. Сам-то я через два часа в Липовце помирать начинал. О тебе тоже расспрашивал. Малёк и этот, патлатый, как его, Лапоть, кремень парни. Ни словом вас не выдали. А вот Черныш прямо нахвалиться не мог, какая у него госпожа прекрасная, иберийские баллата пляшет, глаз не оторвать. А как ногами дерётся – прямо сердце радуется. Доверился мне, должно быть, потому что я на его языке говорил. В общем, пришёл я посмотреть, кто это в Липовце иберийские баллата плясать умеет, а там Лель с Эженом. Забрал их, отлежался немного и пришёл за тобой. Фиделио нашёл… Не, не, только не плачь. Живучая тварь твой Фиделио. Выходили мы его. Пока ещё не бегает, но скоро начнёт. Только к тебе я опять опоздал.

– Ничего. Я бы их ещё не так, если бы силы были.

– У меня были. Аспида я убил. Остальные… может, кто и выжил. Не проверял.

Увидел, что они с тобой сделали и… Боюсь, на месте этого логова камня целого не осталось. Я у них сирот подневольных по-честному выкупал, а они додумались детьми торговать, у родителей за деньги или угрозами вымогать принялись.

– А Коряга?

– А что Коряга? Других псов заведёт. Если б он мне под горячую руку попался… А так… Не будет Коряги, вылезет какой-нибудь прыщ-на-ровном-месте. Начнёт резать всех направо и налево, пока не укрепится. Пугнул я их знатно. Может, потише станут.

Арлетта вздохнула.

– Ты правду говоришь?

– Век воли не видать. Ну что, больше плакать не будешь?

– Буду, – прошептала Арлетта, – теперь можно.

– Нет, так не пойдёт.

Сказал и отодвинул длинные гибкие ветки.

– Выгляни, только осторожно, раз уж ты теперь высоты боишься. Помни, я тебя держу и ничего с тобой не случится.

За ветками была пустота, лёгкий жемчужный туман. Внизу, в тумане, лежала долина, странная, собранная из кусочков, разделённых уступами, обрывами, косо торчащими скалами. Каменная чаша, наполненная яблоневым цветом, сырой, заросший купавками луг, крутой склон, покрытый белыми колокольцами, маленький кусочек леса: семь дубов и крохотное пятнышко родника.

– Что это такое?

Голова кружилась, но смотреть и разговаривать это пока не мешало.

– Сады крайнов. Пешком тут далеко не уйдёшь, а летать очень даже можно. Вон там дальше вишни, только они отцвели уже, чуть пониже я травки кое-какие выращиваю, которые в обычных местах не растут. А там Ланкины розы, жаль, отсюда не видно.

– Розы? В мае?

– Так это ж Ланка. Захочет, и в январе всё зацветёт.

– А кто она?

– Главная курица. Эжена твоего старшая сестра. Выучил на свою голову. Я ей это зелье ещё припомню. Не одна она всякую гадость варить умеет. Была блондинка, станет зелёная с просинью.

– А… это она к тебе из дому сбежала?

– Нет. Это счастье не моё. Я себе другое добыл.

И замолчал. Смутился вроде. И Арлетте отчего-то стало неловко. Надо бы что-нибудь сказать.

– А мы где сидим?

– Только не пугайся, на дереве. Тут ива в расщелине случайно выросла. Я поговорил с ней немного и вот…

– Свил гнездо, – пробормотала Арлетта. С деревьями он разговаривает. Летает. Гнёзда вьёт.

– Надо же где-то прятаться, чтобы братья-сёстры не доставали.

Арлетта, пользуясь тем, что её крепко держат, высунулась немножко дальше. И снова зря. Гнездо зелёным шаром висело на отвесной скале, из трещин которой свисали длинные хвосты каких-то растений, лепились кривые невысокие деревца. По обросшим сизым мхом камням не слишком многоводный водопад тихими струйками сползал в маленькое, даже на вид холодное озеро. Ровный, плавно изогнутый берег, покрытый сероватым песком, густые непролазные кусты шиповника, над ними – несколько могучих сосен. Печальное место. Место для одиночества.

Посмотрев на растрёпанные верхушки, окутанные туманом, Арлетта поёжилась. Вниз бы, на берег, на твёрдую землю, посидеть, подумать, умыться немножко, а то небось всё лицо от плача распухло.

Ой! Взвились плакучие ветки, озеро рванулось навстречу. Заорать она не успела. Только набрала в грудь побольше воздуха, как её аккуратно поставили на прибрежный песок, твёрдый, холодный и вполне надёжный.

– Ты что, в мыслях моих копаешься? Так я и знала! Ты ещё тогда…

– Да не копаюсь я, – усмехнулся не ночной не брат по имени Варка, усевшись на травку, – там копаться никакого терпения не хватит. У девиц в головах всегда такая неразбериха.

Возражать Арлетта не могла. Неразбериха сейчас у неё в голове творилась знатная. Поэтому решила сделать что-нибудь простое и нужное. Это всегда помогает. Пошла к воде, умылась. Поглядела на себя в дрожащее зеркало. Красота. Волосы во все стороны рожками и завитушками, щёки впалые, зато глазки распухшие, заплывшие. А этот сидит, смотрит…

– Купаться не вздумай. Тебе нельзя. Вода здесь ледяная, а ты вся насквозь застуженная.

Ледяная, это правда. Аж пальцы застыли. Зато в голове прояснилось. Села рядышком с неколдуном-недраконом, покосилась на него, привыкая. Это же он, вот этот, как сон, прекрасный, фиалочки подарил, про саламандру пел. Это ради него она разбойника сковородкой шарахнула. Сидит, на воду уставился.

– Что теперь со мною будет?

– Ну, что-что. Сначала я буду тебя лечить. Потом ты будешь отдыхать. Долго. До тех пор, пока сама танцевать не захочешь.

– А если не захочу?

– Ну и не надо. Хотя… Мне нравилось. Но… не хочешь, как хочешь. Будешь просто жить.

– Где?

– В замке. Или, если не хочешь никого видеть, у Лексы с Нюськой, в сторожке на Крестовой круче. Тишина, красота и никаких людей. Одни сплошные ёлки.

Арлетту передёрнуло. Сразу вспомнился бедный Фердинанд.

– Не люблю ёлки.

– Тогда в Бренне. Ты же дом хотела. Будет дом. С коврами, занавесками и камином. В Бренне весело. Балы, приёмы, праздники. Ярмарка с каруселями три раза в неделю. О… про ярмарку это я зря брякнул. В Сенеже тоже можно, у Хелены с Филиппом, в Цитадели или в городе. Там, хоть и столица, потише, поспокойнее. Хелене ты понравилась. Побудешь у неё дамой свиты. От тех, что ей навязывают, бедняжку мутит. А отказаться нельзя, протокол. М-да… может, её и по другой причине мутит. Интересно, сама-то она догадалась или это пока только я вижу?

– Я не умею дамой. А сам ты где живёшь?

– В замке. Только я там редко бываю.

– Почему?

– Травник я. Люди болеют и прекращать это дело не собираются. Без меня курицы кое-как справлялись. Но разные случаи бывают… Сложные они не вытягивают. Была бы дома Жданка, было бы легче. Но Жданка второй год в отъезде.

– Тогда и я в замке, – робко предложила Арлетта.

– Как скажешь. Потом, когда отдохнёшь хорошенько, сплетёшь мне венок.

– Зачем?

– Мечта у меня такая. А вот когда ты совсем отдохнёшь, начнёшь гулять по Пригорью, я пойду, упаду где-нибудь на дороге.

Арлетта, наконец, рискнула повернуться, поглядеть на него прямо. Сидит. Красивый. Сильный. Только хмурится что-то, от воды глаз не отрывает. Сложенные крылья за спиной то вспыхнут, проявившись, то сольются с туманом. Стра-ашно.

– Ну, что ты на меня смотришь? Всё как ты хотела. Я буду на дороге валяться, ты меня подберёшь… Ведь подберёшь?

Резко так спросил, зло. Арлетта тоже уставилась на воду. Интересная какая водичка, прозрачная, колышется туда-сюда, каждый камешек видно.

– Почему я?

– Песен я тебе не пел. В глаза никогда не смотрел. Ты меня даже не видела. Но была моим щитом. Ни разу не выдала, рискуя собой. Лексу сковородкой огрела. Знаешь, за меня ещё никто с разбойниками не дрался. Обычно наоборот бывает.

«Ну, да, так и есть, – в испуге и смущении подумала Арлетта, – но это всё не то, этого как-то мало».

– Про «много» я тебе потом расскажу, – мрачно пообещал Варка, как видно легко разбиравшийся в её неразберихе, – про твои танцы и мои песни, про то, о чём думаю, когда ты… В общем, маленькая ты ещё.

– Мне шестнадцать. Ну, наверное.

– Угу. Я знаю.

Злится. А почему? Чего она такого сказала? А если сейчас рассердится и уйдёт? Надо сказать что-то, чтобы не ушёл.

– Знаешь, вот когда ты исчез, мне было так плохо. Я так ждала, так хотела тебя найти, чтобы руку твою рядом чувствовать, чтобы смотреть твоими глазами, а сейчас мне страшно.

– Знаю.

– Но ты не уйдёшь?

– Нет.

Отвернулся от озера и совсем случайно, сам того не желая, встретился с ней взглядом.

Рассвет и ветер. Прохладная ясность восходящего над морем солнца. Море пело в ушах, ветер летел, гнал волны к рассвету, Арлетта летела с ветром, падала в золотистый рассвет, и это было совсем не страшно.

– Тихо-тихо-тихо. Ну что ты, нельзя же так. Нельзя мне в глаза смотреть. Опасно. Может, потом, когда привыкнешь…

Да уж. Привыкнешь тут. Лучше рубашку его рассматривать, раз уж опять к ней прижимают. Хорошая рубашка, чистая. Ткань тонкая, но добротная. Должно быть, обошлась недёшево.

– Солнце взошло.

Арлетта оторвалась от замечательной рубашки. Над озером по-прежнему лежала сумеречная тень, но туман развеялся, скрутился в плывущие в высоте розовые ракушки облаков.

– В глаза нельзя, а песни? Ты мне пел.

– Это я для тебя пел. Чтоб ты себя поняла. А мог бы и по-другому. Песни Поющего крайна – это такая штука… Страшней остзейского летучего огня. Никто устоять не может. Вон мы с тобой вокруг Хольма и Чернопенья чего устроили. А ведь я даже не пел. Зато ты плясала. Так что твои танцы, это, знаешь, тоже… Это ещё обдумать надо.

– А если б ты спел по-другому?

– То ты бы в меня влюбилась. Безумно. На веки вечные.

«Да, может, я и так, может, я и без песни», – подумала Арлетта и быстро решила подумать о чём-нибудь другом. Ну, конечно, мальчишки! Фиделио!

– А можно мне их повидать? – торопливо спросила она. – Леля, Эжена? Собачку мою?

– Тебе всё можно. Они ещё третьего дня к тебе рвались, но я не позволил.

– Почему?

– Шуму от них много.

Глава 15

Шуму действительно было много. Арлетта стояла, осторожненько прислонившись к корявому стволу старой лиственницы. Без поддержки стоять было трудновато. С одной стороны на ней висел Черныш, с другой прижимался Лель. Лель молчал от полноты чувств. Черныш ругался и шипел на всех по-иберийски, чтоб не подходили, потому что Арлетта только его. Шипения никто не понимал, и поэтому подходили все. Эжен стоял рядом и солидно рассказывал о том, что было, пока Арлетты с ними не было. Арлетта была бы и рада что-нибудь об этом узнать, но рядом вертелся слегка пополневший Лапоть, с гордостью показывал свою забитую в лубки, плотно притянутую к груди руку и толковал о том, что господин Ивар обещался, рука будет как новая, будто никогда не болела, и тогда уж он всем покажет. Неподалёку вились, разглядывая канатную плясунью как некое диво, ещё какие-то дети, иные будто знакомые, иные вовсе чужие. Взъерошенная девчонка лет восьми-девяти застыла напротив, вдумчиво ковыряя в носу. Конопушки на щекастой физиономии сияли как одуванчики.

– А я Марфутка из Волчьих Вод. Помнишь меня?

Марфутка? Та самая, которая выть умеет? Как же, забудешь такое.

– Ты крайна?

Ну и вопрос. Арлетта дёрнулась и попыталась незаметно ощупать спину, не прорезались ли крылья?

– Не, я нет.

– А нас крайны забрали, – торжественно похвасталась Марфутка, – меня, Матюху, Митьку и Миньку. Всех, кто захотел. Митьке, правда, в замок ходу нет. Зато он в городе теперь живёт, солдатом будет. Матюха у дядьки Валха в работниках. Сам попросился. А я тут, в замке.

В замке? Арлетта никакого замка, о котором твердили решительно все, не видела. К отвесной скальной стене притулилась добротно срубленная изба-пятистенок, больничка, куда какая-то тётка, причитая, утащила Варку-травника, который не может не лечить. По всей Либавской дороге до самого Верховца – где один выздоровевший, где двое, а где и целая семья. И тут, значит, лечит. И теперь кому-то понадобился. Велел подождать его, но Эжен с умным видом сказал, что ждать придётся долго.

– Кто за вами за всеми смотрит? – спросила Арлетта. Выходило, что тут полный замок сирот, да не простых, ещё домашних, а уличных.

– Господин Ивар, когда время есть. А ещё госпожа Хелена… ну, когда у неё время есть…

– Мы её боимся, – пожаловался Лапоть, – у неё не забалуешь. А на кухне, – слово «кухня» он произнёс с душевным трепетом, – тётенька Петра и Ивонна.

– А ещё бабушка Таисья смотрит.

– Но чаще всего сестрица моя, – со вздохом поведал Эжен.

– Она добрая, – прошептал Лель, – и красивая. Я её нарисовал.

– Красивая, – скривился Эжен, – раскудахталась, раскомандовалась, будто я дитё малое. Я в ученики к господину Ивару попрошусь, буду с ним по деревням… Ой. Едет кто-то.

Увидев, как помрачнело его лицо, Арлетта обернулась. По дороге через длинный, покрытый цветущими купавками косогор ехали два всадника, два тёмных пятнышка на яркой зелени. Сердце упало. С некоторых пор Арлетта к любым всадникам относилась с подозрением. Неужели и сюда добрались?

– Беги за господином Иваром. А ты, Лель, дуй в замок, прячься там куда знаешь.

Но господин Ивар уже шагал к ним, быстро, почти бегом, и тоже, не отрываясь, глядел на дорогу. Замер под деревом, притянул к себе Арлетту.

– Ну, держись, бабочка, сейчас будет.

– Что будет? – окончательно переполошилась Арлетта.

– Буря. С громом и молнией. Эй, вы, господа пресветлые крайны, бросайте всё, давайте сюда. Они вернулись.

Последняя фраза была брошена в воздух, вроде бы никому, но детишек отмело в сторону, а на полянке под деревом прямо из пустоты стали появляться люди. Растрёпанная молодая дама в длинной белой штучке с пышными кружевами, которая во фряжских землях называется «неглиже»; молодой господин весьма красивой наружности, в камзольчике в полплеча, с одной намыленной недобритой щекой; бледная девица с длинными чёрными косами, в строгом платье, с носовым платком, прижатым к губам; носатый, как ворон, парень, ворот рубахи распахнут, камзола и куртки нет, зато в руках длинный страшный палаш; девчушка в крестьянской понёве, при ней лохматый парень разбойничьего вида. Заметил Арлетту и подмигнул ехидно. Ой. Должно быть, тот самый Лекса, которого она тогда сковородкой. Другие на Арлетту не смотрели. Все, не отрываясь, глядели на приближающихся всадников. Один из них откинул капюшон. Взметнулись, полетели по ветру рыжие волосы.

Девица, висевшая на Варке, была такой яркой, что Арлетта сейчас же почувствовала себя пыльной серой мышью. Нет, конечно, рыжая красотка со всеми обнималась с визгом и писком, но на Варке висела как-то особенно долго, бормотала со слезами на глазах что-то про плохие предчувствия, про то, как прошлым летом она хотела всё бросить и лететь домой, потому что скверные сны замучили.

«Сон, – вспомнила Арлетта, – корабль, бурное море и эти, отданные ветру рыжие кудри. Да и спутник её там был. Наверняка он». Этот никому на шею кидаться не стал. Отбросил назад длинные белые волосы, поглядел на всех, как генерал на корявый строй новобранцев. Ох, а на Варку-то как похож. Как вечерняя заря на утреннюю. При чём тут заря, Арлетта не знала, так, подумалось.

– Та-ак-с, господа пресветлые крайны. Меня не было около двух лет. Я возвращаюсь в надежде обрести покой, предаться заслуженному отдыху после продолжительного и весьма опасного путешествия, и что я вижу? Кто притащил людей в замок?

– Это не люди, – подал голос Варка, – это дети.

Глядел он вроде бы с испугом, как нашкодивший школяр, но было во всём этом некое лукавство. Ну, поори, поори на меня, ты же вернулся живой, а мы все так боялись, что ты никогда не вернёшься.

– Могу я узнать, чьи дети? – не разочаровал его вновь прибывший.

– Э… Ничьи… То есть теперь наши.

– Вот как? Помнится, я не раз намекал, что не намерен превращать замок крайнов в сиротский приют. Чья это затея? Нет, я, конечно, догадываюсь…

– Это всё он, – пробасил недобритый красавец, указывая на Варку.

– Да! – горячо поддержала его строгая девица с чёрными косами, – совершенно неприемлемое поведение.

– Он так ужасно болел, – робко вздохнула бледная девчушка в понёве и спряталась за спину своего разбойника.

– Так ему и надо, – рявкнул разбойник, – всё лето за ним, как дурак, гонялся!

Арлетта потихоньку выскользнула из толпы, осторожненько уводя за собой детей. Внимания на неё никто не обратил. Вся компания самозабвенно ругала Варку. Оказалось, что он неосторожный, неуправляемый, себя не бережёт, никого не слушает, позволил себя похитить, полгода торчал в месте гиблом и для крайна совершенно невыносимом, едва не погиб, три месяца ни слуху ни духу, знает, что на нём проклятие, а сам…

Рыжая девица слушала очень внимательно, нехорошо щурилась. На небе прямо так, из ничего начали громоздиться довольно мрачные тучи.

– Да нету никакого проклятия, – попытался защититься Варка.

– Крайн, где твои крылья? – резко спросил беловолосый.

А вот это он зря. Правда, парни и девицы ловко увернулись и на ногах устояли. Видно, имели немалый опыт. Но одинокое дерево почти легло на землю, а дети с радостным визгом повалились на траву.

– Моя Птица, – гордо произнёс Лель.

Беловолосый смотрел долго. Даже руку протянул потрогать, но сразу отдёрнул.

– Угу. Ты ведь из Сварожичей, но это, по большому счёту, ничего не объясняет. Так что ты делал всё это время?

– Да ничего такого. Людей лечил. А больше сам болел. Дети эти вот…

– Понятно. Ты осознаешь, что это такое?

– Ничего такого. И вообще, у меня там больной. Он, конечно, ещё не помирает, но…

– Твой дед должен это увидеть.

– Вы их нашли? – ахнули потрясённые слушатели.

– Да. Не набрасывайтесь с вопросами. Дайте вздохнуть немного.

Сказал и уселся под деревом, блаженно запрокинул голову к опушённым мягкими иголками зелёным ветвям.

– Уф. Давно об этом мечтал.

– Красивые крылья, – восхищённо прошептал Лель и даже тощими лапками помахал от восхищения.

– У Варки? – шепнула Арлетта.

– Не-а. У него. Ты разве не видишь?

Арлетта помотала головой. Ничего хорошего она не видела. Вновь прибывший незнакомец определённо был опасным. Силой от него веяло, несгибаемой железной волей. Лучше бы от него подальше. Но никто, кроме Арлетты, так не считал. Вся разношёрстная компания расселась вокруг прямо на траве, привычно, будто они всегда так сидели.

– Кхм, – кашлянул незнакомец, – не кажется ли вам, что разглядывать человека так, будто он вернулся из мира мёртвых, не вполне вежливо? Рыжая тоже там побывала.

Арлетта с болью в сердце увидела, как Варка крепко обнял за плечи упомянутую рыжую, но сказал ехидно:

– Жданка у нас живучая, её, как таракана, ничем не изведёшь. А вот вы…

– Злое море никого не жалеет, – вздохнула девчушка в понёве.

– Не понимаю, зачем вообще было пускаться в это плавание? – заметила строгая девица.

– Вы не справляетесь. Нас слишком мало, а пространства, которые внезапно оказались под нашим покровительством, слишком велики. Впрочем, всё было не так страшно. Господин Стомах опытный капитан, «Крыло бури» отличный корабль, а на борту, хочу напомнить, было два неплохих облакопрогонника.

– Угу, – хмыкнул недобритый, – особенно Жданка. Ураган, смерч, чёрная метель суток на десять…

– А капитан меня благодарил, – ехидно пропела Жданка, – там же лёд целыми полями плавает, в три дня не обойдёшь.

– И чего?

– Пришлось летать, дорогу высматривать. Представляешь, тучи, снег летит, а я такая между тучами…

– А ещё говорят, что я неосторожный, – протянул Варка.

– Значит, вы дошли до Тёплых земель и, видимо, там зимовали, потому что зимой Злое море непроходимо, – серьёзно заговорил парень, похожий на ворона. – Когда будет помощь?

– Да, – встрепенулся Варка. – Где? Где стаи мужественных крайнов, которые вернутся и всех тут спасут? Когда они прибудут?

– Видимо, никогда.

– Все умерли? – ахнула красотка в утреннем наряде.

– Нет, но… Жизнь там очень нелегка. Тёплые земли теплы, пока их греют живые души. Такие, как он, – кивок в сторону лохматого Лексы, который недоверчиво ухмыльнулся, – или такие, как мы. Кстати, госпоже Жданне там очень обрадовались, даже отпускать не хотели.

– Пожары, – пробормотала строгая девица, – потопы, извержения. Там что-нибудь осталось?

– Да ну тебя, – обиделась Жданка, – может, я, как Ланка, цветочки на голых скалах выращивала?

– Да, голых скал, на которых хорошо бы что-нибудь вырастить, там достаточно. Но возвращаться никто не хочет. Привыкли, обжились. Крылья там прятать не нужно. Стрелять в летящую мишень никто не станет. Швырять камнями и грязью в того, кто недостаточно плох, чтобы быть таким, как все, тоже. Старшее поколение хорошо помнит, как оно тут было. Да и моя история им радости не добавила. Они просили остаться меня, они готовы принять вас всех. Силы крыльев добраться туда самому хватит только у нашего травника, но путь теперь известен, и корабль Стомаха к вашим услугам. Ну-с, что скажете?

– Я не могу, – тихо сказал парень-ворон, – я князь. У меня люди, от Высокого Заозерья до самого моря.

Девица с косами сурово кивнула, соглашаясь.

– А у меня больные, – хмыкнул Варка, – в Пригорье, Поречье и в том же Высоком Заозерье. Сейчас я их травник, и я их не брошу.

– А когда эти поправятся, другие появятся, – пробормотала Жданка.

– Слабоват я своим теплом чего-то греть, – хмыкнул недобритый красавец, – самому не хватает.

– А как же дети? – спросила девица в «неглиже».

Все обернулись и посмотрели на сбившихся в кучку детей. Арлетта съёжилась и попыталась сделать вид, что её тут нет.

– Что ж, я вас понял, – протянул приезжий, – впрочем, кое-кто из молодых, рождённых на Тёплых землях, пожелал посетить здешние места. Дожидаться, пока они уговорят старших отпустить их в эту проклятую страну, населённую клятвопреступниками и предателями, я не стал. Но не стоит терять надежду. Возможно, через год-другой вслед за журавлями мы всё-таки увидим тут стаю перелётных крайнов.

– Обойдёмся, – буркнул Варка.

– А для тебя, Ивар, у меня личное послание. Как я уже упоминал, тебя желает видеть дед.

– Какой ещё дед?

– Господин Сварог, старший крайн. Теоретически над всеми старший. Надо мной, над вами.

– А, ну да, дед… А зачем я ему?

– Затем, что ты его единственный внук, рождённый любимой дочерью. Настоящий Поющий крайн. Известие о твоих талантах его очень порадовало. Однако он полагает, что Поющему здесь не место. И, увидев твои крылья, я начал думать, что он прав. Такие, как ты, не могут оставаться здесь надолго. Земля отторгает. Тебе нужен якорь, что-то, что бы держало тебя здесь. А у тебя ничего нет.

– Больные у меня.

– Одной работы мало. Может, в Тёплых землях всё и решится. Дед, желая сохранить кровь Сварожичей, желает, чтобы ты женился, наконец. Уже и невесту подобрал, из рода Лирондель. Настоящая прекрасная крайна, тебе понравится. Не вздумай возмущаться. Это вопрос жизни и смерти. Мы не можем лишиться Поющего крайна. Не сейчас. Лучше с прекрасной крайной на островах, чем…

Варка возмущаться не стал. Вскинулся как подброшенный, отпихнул рыжую.

– Арлетта! Я передумал! Ничего ждать не будем.

В один вздох оказался рядом, схватил в охапку.

– Пошли!

– К-куда?

– В Стрелицы, к отцу Антону.

– Зачем?

– Венчаться. А то, не успеешь оглянуться, или тебя уведут, или самого женят на ком попало.

– Ты что, мне нельзя венчаться.

– Почему?

– Шпильманы мы. Нам в церковь ходу нет.

– Крест носишь?

– Ношу. Это ж твой, ты сам забрать не захотел.

– Я, когда его тебе давал, что сказал?

– Сказал: «Сохрани». Вот я и хранила.

– Я сказал: «Спаси и сохрани!» Тебя просил спасти, понятно?

– Я не зна…

– Он тебя хранил? Спасал?

Арлетта призадумалась, припомнила кое-что…

– А знаешь, в смертельной опасности каждый может обряд крещения провести. Смертельная опасность была?

Арлетта вздрогнула, вспоминая.

– Была.

– Вот видишь. И воды там было сколько угодно. Ну а сказал, может, не всё или чего неправильно, так это пусть отец Антон разбирает. Всё! В Стрелицы.

– Эй, вы что, – послышался возмущённый голос красотки в белом, – а платье? Целый месяц шили-вышивали! А церемония? Договаривались же в Сенежском соборе, в присутствии первых лиц княжества! А бал, в конце концов?!

– Ни за что! – пискнула перепуганная Арлетта.

– И вообще, она ему не подходит!

– Оставь их в покое, – прикрикнула строгая девица, – а то хуже будет.

– Будет, – подтвердил Варка.

В небе грохнуло, сорвалась пара капель, а потом в землю ударил могучий весенний дождь. Арлетта, которую неумолимо тащили куда-то, видимо венчаться, оглянулась, пытаясь вырваться. Светловолосый крайн стоял под деревом, запрокинув голову, подставив лицо летящим каплям, и смеялся легко и искренне, будто сбросил с плеч тяжкий давящий груз.

Эпилог

Кавалер по особым поручениям Карлус фюр Лехтенберг ехал не торопясь. Дорога была недурна и с приближением к границам княжества Сенежского становилась всё лучше. Сопровождение кавалера откровенно расслабилось. Разбойных людей в этих краях извели давно и надёжно. Это немного утешало. Провести в пути три недели из-за какого-то загадочного письма – удовольствие небольшое. Письмо его величеству принёс стремительный горный сокол из тех, что в Остерберге сроду не водились. Влетел в окно, потоптался на важных бумагах, вытянул шею с укреплённым на ней изящным футляром из тонкого серебряного листа. Лишившись украшения, которое его величество снял собственноручно, птичка-посланец поспешно удалилась, скогтив по пути ленивого голубя.

Письмо содержало весьма сухое предложение прислать доверенное лицо в княжество Сенежское для важных переговоров. Самым доверенным, несмотря на полный провал важной миссии, по-прежнему оставался Карлус. Конечно, места главы приказа Тайных дел он лишился, истинное чудо, что не лишился головы. Помогло то, что голову кавалер Карлус всегда использовал по назначению, даже такую, основательно ушибленную. Впрочем, вначале он действительно ничего не помнил, только радовался, что подушка мягкая, перина пышная, а рядом любимая сестрица сидит, ухаживает. Потом, когда в светлую келью, где он отлёживался, стали приходить какие-то тёмные, совсем неуместные в монастыре личности и задавать вопросы, он понял, что сестрица таки его продала, и заодно припомнил все обстоятельства, которыми эти самые личности интересовались. Но отвечал по-прежнему, мол, вёз его высочество в монастырь, на фряжской границе напали какие-то, не то разбойники, не то кромешники, далее ничего не помню. Никого не видел, никого опознать не могу. Чьи были разбойники, остравские или фряжские, знать не знаю. Болен тяжко, ум мутится и в глазах мелькание. О том, что принц, возможно, жив, кавалер предпочёл не упоминать. Да и не могли два ребёнка, угодившие в лес прямиком из дворца, выжить там в одиночку. Время текло, Карлус поправлялся, вставал, прогуливался в покрытом снегом монастырском садике, выходил на службы. Миновало Рождество, а кавалер всё ещё не знал, пленником он тут живёт или гостем. Сбежать не пробовал, не чувствовал себя в силах. Почему до сих пор не добили, не понимал. Должно быть, милая сестрица условие поставила. К стенке припереть сестру не пытался. Мол, дурак я, не понимаю ничего, и голова у меня болит. Время двигалось к ранней фряжской весне, когда всё завертелось, явились какие-то господа, якобы из остравского приказа Тайных дел, но незнакомые. Должно быть, мерзавка Фредерика, которую даже он не смог раскусить, везде протаскивала своих людей. Повезли его не в столицу, а в Липовец, где предъявили письмо, из которого следовало, что принц жив. Надлежало встретиться с автором анонимного документа. Карлус знал, что Фредерика уже на сносях. Законный наследник ей не нужен, а Карлус нужен, лишь пока является частью интриги. Окончится она, и героический кавалер благополучно помрёт от незалеченной раны. Потому, увидев Эжена, тощего, в потрёпанной одежде, но вполне живого, уже потянувшегося к нему с радостной улыбкой, кавалер осторожно намекнул, чтобы тот убирался. Понятливый пасынок главного церемониймейстера исчез с площади, но кавалер уверился – наследник жив. А затем повезло. В храме, у которого пришлось прогуливаться не один день, удалось переговорить со старым знакомцем, липовецким наместником. Наместник к партии Фредерики не принадлежал и ловким маневром вырвал Карлуса из лап сопровождающих, предложив своё гостеприимство. Те в принадлежности к приказу Тайных дел сознаться не могли или не хотели, ибо вовсе к нему не принадлежали. Карлус поселился во дворце и, воспользовавшись старыми связями, умудрился тайно переправить письмецо его величеству. О наследнике не упомянул, но молил о прощении и распространялся о своём бедственном положении. Его величество, который отчего-то был уверен, что Карлус тоже мёртв, приказал вернуться в столицу. Тут уж никакая Фредерика не помешала. Карлусу, другу детства, король доверял бесконечно. Но о том, что мальчишки, возможно, живы, Карлус предпочёл не распространяться. Фредерике улыбался и целовал ручку. В душевной беседе с великой печалью жаловался на головную боль и потерю памяти. Фредерика намекала, что хорошо бы подать в отставку, Карлус и подал. Жизнь дороже. Но король никакой отставки не принял. И вот теперь новое поручение.

Торговый тракт вёл в Бренну Приречную, город богатый, торговый, негласную столицу Пригорья. Там кавалер рассчитывал хорошенько отдохнуть. Но в Пригорье их не пустили. Остановили на заставе. Лес густой, непроходимый, а в лесу при дороге чистенькая деревянная крепостца, придорожный трактир для проезжающих, два-три дома начинающейся деревеньки и стража, сытая, недурно одетая и весьма неприветливая. Карлус предъявил письмо. В ответ ему и сопровождающим было предложено разместиться в казарме и подождать. На вопрос, долго ли дожидаться, только хмыкнули. Карлус смирился. Команду свою отправил в казарму, а сам отправился ночевать в трактир. Пока гонца пошлют, пока он доскачет, пока назад вернётся с высочайшим позволением ступить, наконец, на запретную землю княжества Сенежского с сопредельным Пригорьем… Надо быть готовым к долгому безделью. Ну ничего, хоть отоспится. Однако не прошло и трёх суток, как его вызвали на заставу. Провели в помещение пустое, новое и пока непонятно, для чего предназначенное. Никакой мебели, даже дверь ещё не навесили. Только свежесрубленные бревенчатые стены и тщательно выструганный светлый пол. Кавалер прошёлся туда-сюда, поглаживая рукоять палаша, который почему-то не отобрали, загляделся в окно. Сзади послышались шаги. Он торопливо обернулся, и руки непроизвольно дёрнулись хватать и не пущать. В дверной проём, чуть наклонив голову, потому что притолока была для него низковата, вошёл господин Ивар, одетый точно как при первой встрече, только рубашечка кипенно белая, волосы собраны в аккуратный хвост да вместо вонючего тулупа на плечи накинута чёрная куртка. Но никакой усталости, никакой серой пыли, совершенная красота, сплошное золотое сияние. Или это так кажется? Просто отсвет в воздухе от соснового пола, от свежеошкуренных стен? Внезапно кавалер испугался. Отчего-то захотелось забиться в угол, сжаться в комок и завыть, припоминая поступки, которые Карлус до сих пор не считал дурными или постыдными. Но он этот порыв мужественно преодолел, выпрямился надменно, как и надлежит высокопоставленному придворному при разговоре с простым травником, пусть и знаменитым пригорским.

– Сотрясение мозга, – с ходу сказал Пригорский Травник, – трещина в черепной коробке, лечили плохо, заросла неправильно, возможны тяжёлые последствия. Чёрные мушки перед глазами видите?

– Вы меня сюда вызвали, чтобы вылечить? – поинтересовался кавалер.

– Ну что вы, разве бы я посмел, – ехидно протянул белобрысый наглец. – Вас пригласил князь Сенежский.

Между тем за его спиной в комнату протискивались стражники и угрюмо становились вдоль стен. Человек двадцать в полном вооружении.

– А вам что здесь надо? – изумился господин Ивар.

– Приказ князя. Велено глаз не спускать. Этому никакой веры нет.

– Да уж. Чего нет, того нет.

– Так какова же цель этого приглашения? – надменно произнёс Карлус, желавший всех и сразу поставить на место.

– Да вот, хотели показать вам кое-что, – улыбнулся травник, как всегда своё место знать не желавший, – иди сюда, не бойся.

Из-за спины травника робко выскользнул и остановился, вцепившись в его руку, его высочество Алелий фюр Лехтенберг.

– Здравствуйте. Как поживаете. А теперь он уйдёт?

– Уйдёт, – пообещал травник, – но не сразу.

Кавалер проглотил ком в горле, повёл плечами, поклонился со всей возможной куртуазностью. Всё это понадобилось ему, чтобы успеть подумать. Наследник жив. Так это же совсем другой расклад получается. Чего там ещё родится у Фредерики – неизвестно. Да в любом случае… Законный наследник. Живой и в своём разуме. Выглядел его высочество, надо признать, очень хорошо. Подрос, лишился болезненной бледности, костюмчик чёрного бархата богатый, если не сказать роскошный и сидит отлично. Глаза блестят, хотя смотрит исподлобья и никакой радости не выказывает.

– Счастлив видеть вас живым и здоровым, ваше высочество. Принимая во внимание обстоятельства, при которых мы расстались, у вас необыкновенно цветущий вид.

– Хорошо, что тебя не убили, – помедлив, высказался его высочество, – Эжен говорит, ты умный. Нам помог.

– Князь Сенежский желает вернуть наследника его отцу? – осведомился кавалер. – Весьма похвально. Благодарность его величества будет безмерна, особенно в свете возникшего между нами недопонимания. Откровенно говоря, я рассчитывал на личную встречу. Князь Сенежский мог бы…

– Личной встречи не получится, – слегка улыбнувшись, сообщил травник, – князь Сенежский, конечно, у нас мальчик тихий, хорошо воспитанный, да только давеча при упоминании вашего имени они кинжальчик в стену изволили метнуть и высказались… э… нехорошо так высказались, грубо, совсем недипломатично. Лучше я с тобой лично побеседую. Могу на медицинские темы. Так что там насчёт чёрных мушек?

– Отчего вы не предупредили, что необходим экипаж? Его высочество не может ехать верхом.

– Ты хочешь с ним ехать? – поинтересовался травник, склонившись к принцу.

– Нет.

– Домой? К отцу, к сестрице?

– Нет! Не отдавай меня!

И повис на травнике, вцепился руками и ногами.

– Хорошо-хорошо. Не беспокойтесь, ваше высочество, всё будет так, как вы пожелаете.

– И на Камень-Деву залезть позволишь?

– А вот если ты на Камень-Деву с этими оглоедами ещё раз полезешь, лично выдеру. Без всякой дипломатии.

– А Эжен говорит…

– И Эжена выдеру.

– То есть вы намерены удерживать его высочество… – прокашлялся кавалер. – О, бесспорно, такой заложник…

– Сам ты заложник, – высказался принц.

– Ещё нет, но можно устроить, – хмыкнул травник, – хотя зачем это надо… В общем, так, по-простому, без всякой дипломатии. Мальчик останется здесь. Воспитание, образование – всё здесь, у нас, как я и предлагал вам раньше. Тогда мне отказали. Вспомните, к чему это привело. Если его величество согласится на это без всяких глупостей, вроде попыток похищения или, там, движения войск в нашу сторону, то формально княжество Сенежское останется частью Остравы. Откроем границы, разрешим торговлю и, как раньше, свободный проход для провоза товаров из Загорья.

Кавалер стиснул зубы, стараясь соображать как можно быстрее. Та-ак. Выходит, он вернётся без принца, но с неоспоримым свидетельством того, что его высочество жив, а также с весьма впечатляющей дипломатической победой. Наследник же, находящийся вне двора, в полной безопасности, недостижимый для козней Фредерики, поумерит её амбиции. Конечно, всё это усилит позиции княжества Сенежского, но они и так уж сильны, дальше некуда. А вот возможность проникать на его территорию… очень интересная возможность.

– Что ж, – сказал он, – я думаю, что его величество… – и далее начал плести словесное кружево, чтобы выгода Остравского двора была не так ясна и согласие не казалось данным слишком легко. Травник слушал, со скучающим видом глядя в окно. А может, и не слушал. Может, считал чёрных мушек, которые действительно плясали перед глазами кавалера в минуты сильного напряжения.

– Ладно, – сказал он вдруг, – я всё понял. Вот это вот всё изложите в письменном виде и передайте страже. Они перешлют Илке… тьфу… господину Илму, наместнику Трубежскому и Бренскому, с коим, я полагаю, вы будете общаться и впредь. А нам пора.

Развернулся и ушёл.

– А с тобой на Камень-Деву можно? – донеслось от коридора.

– Со мной хоть на Белуху.

– Правда? Отнесёшь?

– Куда я денусь.

– Только на самый верх. Там, где снег. Снег. Рассвет. Другие краски.

– Хорошо. Будет тебе рассвет.

Стражники, доселе невозмутимые, вдруг засуетились, одни нырнули в дверь, другие бросились к окну.

– Пусти! Да не засти ты!

– Не пихайтесь. Он сначала на стену поднимется. С земли трудно ему. Крылья мешают.

– А господин Илм с земли может.

– Так у него крылья меньше.

Кавалер ничего не понял, но заинтересовался, неспешно вышел во двор, поднял глаза к сереньким небесам. Вроде всё хорошо, и карьера сделана, и выгода не упущена, и совесть чиста, а всё же грызёт что-то, что-то утрачено, и не вернуть, не восполнить.

Прочь от крепостцы, сделав над лесом плавный прощальный круг, неслась на север огромная белая птица.

– Девочка моя, – сказал господин Лунь, – как бы поговорить с тобой осторожно. Мне трудно с людьми, и я всегда говорю не то…

Он прохаживался по комнате, белые волосы то вспыхивали, то погасали в свете закатных лучей, бивших из узких окон. Комната неясного предназначения была выбрана для беседы в основном потому, что сюда редко добирались дети.

Арлетта, напряжённо выпрямившись, сидела на неудобном, слишком высоком стуле, вертела на пальце тонкое колечко. В ногах притулился Фиделио и тоже глядел невесело. Ага, всем всё понятно. Сейчас скажет, что она Варке не подходит, что ему другая нужна, вся такая возвышенная, с крыльями.

Обвенчаться прямо сразу им не удалось, хотя вышло лучше, чем она думала.

Ничего плохого с ней в церкви не сделалось. Вошла с трудом, стиснув зубы, только потому, что Варка сказал «Allez». И ничего. Громом не убило. Смертельные корчи не начались. Старенький, тихонький отец Антон не ругался, проклятую скомороху в одной нижней рубашке из храма не выгонял, но венчать отказался наотрез. Мол, девочка совсем себя не помнит, слабенькая, худенькая, подождать надо, подумать. Боишься, что уведут, сделай так, чтобы не увели. Ты-то себе не принадлежишь, дома сидеть не станешь, вечно с людьми. Согласна ли она на такое? Арлетта не знала, согласна она или нет. Так и осталась наречённой невестой, с крылатым женихом, который вечно где-то витает. С колечком, собранным из капель лёгкого, солнечного дождя, со словами «будет держаться, пока я о тебе думаю». В странном замке с непонятными крайнами. Места для неё здесь не было, и дела никакого не было тоже. На кухне помогать не требовалось. Там ловко управлялись тётенька Петра с дочкой Ивонной и Лапоть, нашедший, наконец, где хлебушка вволю. Арлетту они прогнали. Дескать, больная-слабая, иди отдыхай.

Дети… С детьми вышло совсем печально. В беде она была им нужна. А теперь… Зачем она им, когда рядом госпожа Илана, которая цветы прямо из пола выращивает. Бабочки у неё танцуют, птички по приказу поют. Правда, Варка дразнится, говорит, что она летает как курица. Но ведь летает же. Арлетта летать не умела. Она вообще многого не умела. Например, читать. Вот строгая госпожа Хелена им читала. Сказки или что-нибудь из истории.

А что могла рассказать Арлетта? Сказок она никаких не знала, дальних стран, которых посетила немало, даже не видела. А бедами и несчастьями, что при дороге случаются, здесь никого не удивишь. Детки-то не простые, с улицы, беды у каждого свои, и вспоминать про них неохота. То ли дело с рыжей Жданкой побегать. Она про деток с улицы откуда-то всё очень хорошо понимала. Спуску не давала и точно знала, как утомить их так, чтобы на пакости сил уже не оставалось. Игры у неё выходили шумные, с дикими воплями. Начинались они обычно в замке, где места для пряток или догонялок было очень много. Потом появлялся крайне недовольный господин Лунь, говорил, что это невыносимо, и прятки-догонялки плавно выкатывались на улицу. Господина Луня все боялись до дрожи в коленках. Даже знаменитая Марфутка из Волчьих Вод прикидывалась тихой и милой. Но истории про Злое море и Тёплые земли сползались слушать все. Рассказывал господин Лунь знатно.

Варка, который жених, появлялся редко и очень усталый, всё твердил: «Посиди со мной, поговорим». Но разговоров никаких не получалось. Сунет лекарство, осмотрит спину и голову, не успеешь оглянуться, а он уже спит. А утром или прямо посреди ночи опять уносится куда-то. Мол, меня долго не было, всё запущено, надо разгребать.

Так и бродила Арлетта, никому не нужная, по главному залу в полосах света, льющихся из расположенных в высоте окон, по длинным переходам, которые иногда выводили наружу, к жутким пропастям и обрывам. Такие выходы всегда кончались невидимой преградой, чтобы дети случайно не вывалились. Часами сидела в странной белой комнате с водяной стеной, слушала пение бесконечно сплетающихся струй. Да ещё когда-никогда Лель прибежит, прижмётся покрепче, покажет новую картинку и снова умчится по своим делам. Только Фиделио, еле живой, хвостом ходит, таскается нога за ногу, но бдит. Чует, должно быть, что никому тут Арлетта не нравится.

Госпожа Илана попыталась было её наряжать, как большую куклу. Арлетта нагрубила и куклой быть отказалась. В ответ её обозвали плебейкой, недостойной даже стоять рядом с таким, как Варка, и более общаться не пожелали.

Госпожа Жданна, девица, видать, совершенно бесстрашная, поскольку не побоялась стать женой этого жуткого господина Луня, Арлетту пугала. Слишком живая и яркая. С ней разговаривать – всё равно что на молнии кататься или посреди лесного пожара плясать. Да ещё этот взгляд с прищуром, словно определяет, почём пучок таких, как Арлетта, на торгу в базарный день.

Госпожа Анна, она же Нюська-вышивальщица, наоборот, жалела канатную плясунью так явно, глядела так жалобно, аж зло брало. Она же всё-таки Арлетта-бабочка, настоящий шпильман, а не лишайный котёнок с перебитой лапкой, которого лечить уже бесполезно, проще утопить, чтоб не мучился.

А вот госпожа Хелена Арлетте понравилась. Первая подошла, стала расспрашивать про Липовецкие Норы. Оказалось, сама там жила. Давно, ещё до пожара, когда там обычные, хоть и бедные дома стояли. Значит, сама из простых, хотя сейчас ни за что не скажешь. Чуялось Арлетте, что госпожа Хелена такая же, как она. Тоже всю жизнь приказывает себе «Allez» – и вперёд, хоть белым днём, хоть тёмной ночью, хоть по битым стёклам, хоть по канату. Подружиться бы с ней, да не получится. Княгиня, куда уж до неё канатной плясунье, да и подруг у Арлетты никогда не было.

А теперь ещё и этот. Разговоры разговаривает. Как сказать, да как объяснить. Сказал бы прямо, не годишься ты, Арлетта, нашему красавцу ни в жёны, ни в полюбовницы. Для него другая приготовлена, получше, почище.

– Кхм, – прокашлялся господин Лунь, – не думаю, что Ивар охотно примет то, что я ему предложу, что бы там приготовлено ни было.

Тоже мысли читает. Ну и пусть.

– Я сама уйду, – сказала Арлетта.

– Вот как. А почему?

– Я не дура. Вижу, что мне здесь не место.

Главное, не смотреть на него. На Варку уж очень похож. Только грустный, уставший какой-то.

– А где твоё место?

– На дороге. Голова кружиться перестанет и уйду. Мы с Фиделио не пропадём.

– Интересный план. Главное, хорошо продуманный. Но, боюсь, совершенно неосуществимый.

– Почему?

– Потому что он последует за тобой. Найдёт где угодно. Из-под земли достанет.

Найдёт, это точно. Один раз нашёл и опять отыщет.

– Что же мне делать? Ничего не понимаю.

– Я пытаюсь объяснить. Такой, как Ивар… Такие рождаются нечасто, даже среди нас. Радость земная, свет поднебесный. Сила, красота, множество даров. Способность привлекать любые сердца.

– Ага, он такой, – печально согласилась Арлетта, – его все любят.

– Да. Любят, обожают, восхищаются, и каждый, каждый норовит отщипнуть кусочек от его света, урвать для себя немножечко радости и красоты. Их нельзя винить. Жизнь большинства людей темна. Кусочек чужого огня, чужой радости, которые достаются так легко. Но никому даже в голову не приходит дать что-то ему. Зачем? Совершенство ни в чём не нуждается. Раз отдаёт, значит, у него много. Благодарить не обязательно, можно только обижаться, что отдал мало. А ты…

– А что я? – пискнула Арлетта, начисто упустившая нить возвышенных рассуждений.

– Когда он потерял себя, ты была его посохом и щитом. Никто и никогда раньше не был ему опорой. Даже в детстве он… Ну да ладно. Сам он от тебя никогда не откажется. Отпустит, конечно, если ты будешь настаивать, но… Хм. А может, и не отпустит. Что думаешь?

– Мне без него плохо, – уныло сказала Арлетта, – я влюбилась, наверное, ещё тогда, на дороге… Только как-то неправильно… Мы даже ни разу не целовались. Ой!

Не годится обсуждать такое с посторонними.

– Поцелуетесь ещё, – пробурчал крайн, – ох, с девицами объясняться… Не умею я… И в головах у вас вечно…

– Неразбериха?

– Да. Вроде того. Без него плохо – это я понимаю. Удержать его здесь, ты, наверное, сможешь. Побудет ещё с нами наш Поющий крайн. Но с ним тоже не сахар. Тебе будет трудно. Он никогда не будет только с тобой. Призвание у него. Я боюсь, когда-нибудь ты устанешь, захочешь уйти, а ему будет больно. Понимаешь, он мне очень дорог, дороже, чем…

– Та-ак. Арлетта, чего у тебя лицо такое? Ты плакала?

В комнату ворвался Варка, увидел поникшую Арлетту, мрачного крайна и всё понял по-своему.

– Я же просил её не трогать! Я же говорил, не надо мне никаких перелётных дур с голубой кровью! Да ещё эти, курицы ревнивые! Раскудахтались! Ах, бедная девочка, ах, она нам не подходит. Пойдём, бабочка!

– Куда? – ахнула Арлетта, но её уже тащили к выходу. Только и успела увидеть, как господин Лунь, улыбнувшись, приложил палец к губам.

– Не бойся, я же тебя держу.

– Да-а, не бойся… тут же так высоко, что земли не видно.

– Не видно – значит, не страшно.

Ага, не страшно. Узкая неровная площадка, покрытая промёрзшим щебнем, словно гору пытались надрезать кривым ножом, откромсали кусочек и бросили. Где-то над головой та самая гора, снежная Белуха, немереные пуды льда и сухого, колючего снега. Должно быть холодно, но нет. Варка сказал – крылья греют.

А впереди пустота, туманная синь, чуть прикрытая розовыми барашками вечерних облаков. Огромный тонкий ковёр лежит над всем Пригорьем, Поречьем и Заозерьем. Наверное, отсюда и другие края видать, всю страну до самой Либавы. Там, внизу, уже совсем вечер. Люди простыми делами занимаются, печки топят, ужин готовят. Те, кто в дороге, торопят коней, спешат до темноты найти ночлег.

– Зачем мы здесь?

– Потанцуй для меня.

– Чего?! Прямо тут?!

– А почему бы нет? Здесь красиво.

Ага. Красиво. Ничего, кроме воздуха и облаков, и вечный, неумолчный шорох. Ветер стекает с холодной Белухи. Хорошо, Варка тёплый. Стоит сзади, обнимает крепко, рук не отпускает.

– Ты понимаешь, что я не могу упасть?

– Да.

Конечно, ему хорошо, у него крылья.

– Значит, и ты не сможешь. Я всегда тебя ловил. Доверяешь мне?

– Да.

Верно, ловил. Даже в Чернопенье, когда она до лестницы не допрыгнула, щит поставил.

– Помни, я твой щит. Всегда. Allez, Арлетт.

Арлетта зажмурилась, чтоб не так страшно было, и стала считать.

Раз-два-три-четыре, батман, пируэт. Ничего-ничего. Голова не кружится, руки-ноги слушаются, привычно отталкиваются от твёрдой, неровной поверхности скалы. Раз-два-три-четыре.

Пыл огня, воды стремленье,

Дрожь земли, ветров круженье.

Танцуй, саламандра, танцуй,

В вихре волшебном с тобой

Вьются потоки огня.

Танцуй, саламандра, танцуй

Для меня.

Варка поёт или горный ветер колдует? Ах, глупая канатная плясунья. Опять забыла про счёт, про правильные фигуры. Только кружение ветра, только плавный, свободный полёт. Глаза открылись сами собой, и Арлетта закричала. От ужаса или от счастья. Под ноги стелился бесконечный ковёр, в котором медленно потухали последние отблески солнца. Она бежала по облакам, взлетала над ними в лёгких прыжках на страшной высоте над Пригорьем, Поречьем и Заозерьем. Варка на далёкой скале казался светлым пятнышком, но поющий голос звучал рядом, утверждая, что она живая, свободная и очень нужна им всем: ветру, облакам, сияющим закатным светом горам, которые поют вместе с Варкой. Задохнувшись от такой свободы, Арлетта замерла, остановилась, но не упала. Варка тут же сорвался со скалы, распахнув свои безумные крылья, подхватил, понёс куда-то.

– Теперь боишься?

– Нет. Куда мы?

– А куда хочешь. Хочешь, к морю, хочешь, к Либаве слетаем. Не зря же так долго вдоль неё путешествовали. Да я всю страну тебе покажу.

– Так не видно же ничего. Ты несёшься как сумасшедший, и высоко очень.

Варка засмеялся, и они рухнули вниз.

– И-и-ии!

– Ну вот, а говоришь, не боишься.

– Дурак!

– Всё-всё-всё! Летаем красиво и плавно, как приличные крайны высокого рода.

Внизу и вправду медленно и плавно проплыл лес, открылась травянистая подгорная пустошь с прилепившимся на краю крохотным зелёным пятнышком, старой лиственницей. Вокруг, пользуясь долгими весенними сумерками, ещё носились дети, сверху похожие на мелких докучливых комаров.

– Знаешь, – прошептала Арлетта, – в столице, на Соломенном торгу, один мальчик есть. Решка зовут. Его бы сюда.

– Заберём. Отчего ж не забрать. Зачем нам какие-то перелётные крайны? Своих воспитаем. Мир мы уже спасали, но это не помогло. Попробуем потихоньку спасать детей.

Об авторе

Мария Валентиновна Герус

Родилась в 1966 году, в 1989-м окончила географический факультет МГУ, затем работала в обсерватории при кафедре метеорологии географического факультета. С 1994 года живет в с. Горелец Костромской области. Работала учителем, а затем директором сельской школы. Книги в жанре фэнтези начала писать для своих детей, которых у нее пятеро.

Примечания

1

Стихотворение Д.Ю. Полковникова.

2

Стихотворение А. Суханова.

3

Народная песня.

4

Четверостишие М. И. Цветаевой.

5

Детская песенка «Гори-гори ясно, чтобы не погасло…»

Content

Мария Валентиновна Герус
Слепая бабочка

Пролог

Часть 1 История Арлетты, канатной плясуньи, прибывшей в столицу в размалёванной повозке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 2 История, которую его королевского величества кавалер по особым поручениям Карлус-Николас дер Вурцен фюр Лехтенберг, год назад доставивший в столицу пленника в крытом возке, не пожелал рассказать Арлетте, канатной плясунье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 3 История юного Эжена, год назад прибывшего в столицу в роскошной карете

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Об авторе

Примечания