Николай Иванович Бизин

Вечное возвращение

© Бизин Н.И., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Кто пишет кровью и притчами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть.

Заратустра

Чёрное Солнце взошло над Санкт-Петербургом и (поначалу) никого не потревожило: и тучи оказались низки, и мелочный дождик прилипал к ресницам. Но неизбежное явление царей и цариц, катастрофы и рождения богов не могли (бы) остаться незамеченными. Вот и эта грозная предвестница таковой не оказалась.

Раз (или нота до) – и вялая гладь Обводного канала залоснилась и вспучилась: могло показаться, что только лишь от влаги небесной, посторонней и скользкой.

Два (или нота ре) – ещё и на мосту через канал случайный и пьяный прохожий долго-долго переругивался с каплями и удачливо от них уворачивался, и даже дивился чему-то (невидимому нам); но – в результате и он неизбежно был дождём изгнан и поспешил себе в укрытие.

Другие последствия нарастающей угрозы проявились ближе к вечеру. Тогда пришло время другой гаммы (от альфы до омеги) – к этому времени дождик уже прекратился (как бы за ненадобностью); тогда в толпе людей, по обыкновению своему равнодушной и (как усталый алкоголь) пенной, из неживых подземелий метро на свет Божий поднялся мужчина на вид лет тридцати.

Этот выходец из подземелья ступал по земле чрезвычайно легко. Но иногда (даже) он позволял себе задумываться. И если бы сие незначительное событие происходило летом, а не в самом конце октября, то глаза особо причастные обязательно бы различили рядом с мужчиной две отбрасываемые им очень яркие тени.

Глаз таких пока что поблизости не оказалось (по счастью – ещё не было у них повода здесь оказываться); выходец из метро сразу повернул к каналу и (не без колебаний – словно самую настоящую Лету) пересек его.

Опять же – особо причастным участникам событий могло (бы) показаться, что и непреодолимые ограждения плоских краёв земли словно бы удалось ему перешагнуть. Но человек не стал останавливаться (на этой иллюзии).

Показалось – что вообще всю приземлённую реальность оставил он позади. Что достиг он (уже на другом берегу – когда мост миновал) вовсе не обрушенной вовнутрь коробки универмага (в постперестроечные годы сразу же сгоревшего и в описываемое мной время всё ещё не отремонтированного), а самого полного и настоящего костяка Вавилонской башни (с допотопных эпох единственно сохранившегося); сам он при всём этом остался вполне себе человеком из плоти и костей.

Согласитесь – чем не символ всей человеческой эволюции (по Иоанну Богослову).

Привидения-руины – (прокопченные и огромные) его ничуть не устрашили, он пошагал дальше. Взгляды сторонних людей, словно подошвы по тоненьким инистым лужицам, скользили мимо него и не останавливались на нем.

А меж тем – окружающий мир уже туго стягивался вокруг него (и не только) и уже начинал бурно (хотя безо всякой помпезности) изменяться и сдвигаться в непроходимые области сна.

С этой самой минуты тень от обычного светила (не будь оно столь по осеннему покрыто жидкими тучами) стала бы стремительно у его ног уменьшаться.

В свой черед тень вторая (от совсем другого светила) как-то очень быстро разбухла и принялась напитываться подступающим сумраком вечера. Но (на этом) тень не стала останавливаться.

Она ничуть не скрывала намерений: стремительно вырасти и обязательно включить в себя все остатки первой тени – в чём и преуспела: вторая тень окрепла и скоро превзошла их первоначальную (и взаимную) вселенскую мощь.

Она и далее продолжилась: не скрывала, что собирается распахнуть совиные крыла полусна на полсвета. Сам же выходец из подземелья казался высок и был молчалив, и называл себя без затей: Ильёй.

А ведь когда-то он всё же позволял себе шутить с именами: подчёркивал, что не следует его путать с со-временным и со-звучным ему ветхозаветным пророком; но – теперь (уже на другом берегу) эта лёгкость человеческой мысли стала ему не актуальна: актуальней оказалась визуализация (каждой одушевляемой вещи).

В полном соответствии персонифицированному месту действия (Петербургу) и столь же персонифицированному времени (питерской осени) одеянием ему сегодня взялись послужить и джинсы, и куртка, и кожаное кепи; но даже и эта мелочь внешней стороны сегодня оказывалась не просто важна, а архиважна.

Так уже бывало – с лопнувшей струной у волшебника Паганини: звучать может даже не она сама, а её прошлая целостность либо нынешняя разорванность.

И даже гений её звука – как отдельная (и от струн, и от исполнителя) сущность – может стать не производной плохо (или хорошо) настроенного инструмента, а персонифицируясь в каждом отдельном (прошлом или будущем) его бытии; или даже восходя ко всему мировому оркестру.

Сущность может стать более чем персонифицирована. Может (даже) получиться так, что в дальнейшем нам вообще придётся видеть только проявления личностных начал того или иного звука; или ещё какого явления или вещи.

Здесь – вспомнился легковесный субчик на мосту между мирами: почти что отказавшись от внешнего и едва ли не перекинувшись в тончайшие струны мирового созвучия, он словно бы понял, насколь (производная от прометеевой скалы) он не полон! И что эту свою неполноту может он восполнить только коммуникацией со всеми прочими (такими же – полностью неполными) персоналиями.

Например, каплями дождевыми.

Для этого необходимо немногое: признать, что и капля есть личность (с которой следует договариваться – и о цене истины, и о достоинствах или недостатках лжи). А вот то, что поименованный (сам собою) псевдо-Илия не стал бы ни меж капель ходить, ни зонтом от них прикрываться, объяснялось ещё проще: не трогали его капли.

Сами. Даже. Не-до-говариваясь между собой (какова гамма!); точно так же – Илья вполне себе мог (даже глаз не прикрывая ладонью) в упор посмотреть и на Чёрное Солнце: слепота не посмела бы ему угрожать! Вот только под ноги смотреть ему представлялось сейчас важнее.

Иногда, впрочем, он озирался на мир. В такие мгновения его лицо преображалось, подобно лицам великих артистов в минуты подлинных озарений или невиданных прорицаний – когда собственные их черты словно бы становятся мелки и не важны, а как живая ртуть подвижны.

Я (как рассказчик этой истории) даже сказал бы, что черты сами по себе были персонами. Суть происходящего: не как мимическое зеркало становилось тогда лицо Ильи, а предъявляло себя миру именно что ни с чем не уравненным ликом Илии – каждая его черта словно бы становилась пророчествующим ртом, произносящим миру своё «Бог жив»!

Который псевдо-Илия – далеко отстоял от своего ветхозаветного визави: так неизбежно появляется перед его именем беспощадная приставка «псевдо»! Означающая одновременно и сходство, и различие персон; так и в дальнейшем будет происходить с теми персонами нашей истории, кто перекидывается из природы в природу.

Кстати – ещё о том давешнем самому себе прохожем. Он и путался, и вербализировался с питерским дождиком по весьма похабной причине: не мог он всей плотью пройти между капель! А ведь даже черты на его обычном лице (когда он словно бы смотрел сквозь тучи) порывались стать тождественны очертаниям Первородства.

И каждая такая черта (обязательно – по отдельности) словно бы величала себя, именно что именуясь и уступая место почти что исконной черте (прежде сокрытой чуть ли не за горизонтом); да и был этот легковесный человек, что называется, поэтом! То есть – представлялся себе не совсем бескрыл и не случайно оказался на мосту.

То есть – не случайно оказывался столь беспомощен в обретении Первородства. Ничто, кроме как осознание своего ничтожества пред Вечностью, не дарует версификаторов Слова бессмертием.

А ведь поэт – не мог (бы) этого не прочувствовать! Но раздвоения в природе солнечного диска ничем не угрожали – лично ему (как личности); если даже эти (тектонические) подвижки когда-либо могли бы вообще нивелировать весь человеческий род – и что с того именно ему?

А ничего! Он всего лишь оказывался буен (словно бубен шаманский) и с самого утра принялся беспокоиться, потому – этим вечером порешил поездом из Петербурга в Москву перебежать «за карьерой»!

Но какая-такая карьера поэту – коли мира не будет (причём – от слова «совсем»)? Впрочем, с поэтом мы еще повидаемся, подобная чувствительность не остается безнаказанной; так называемая невинность, известно, наказуема гораздо беспощадней, нежели умная вина.

А вот Илья сейчас (хотя – невинною глупостью не грешил никогда) если и озирался, то совершенно без страха. Да и смотрел на все происходящее как будто с безопасного расстояния, от самой души; причём – цвета глаза были ослепительного и бестрепетного (то есть серого), и словно бы оказывались готовы наложить на весь мир свое «вето».

Меж тем, смеркалось. И по всему Московскому проспекту, и в остальном мироздании. Повсюду заполыхали рекламы, потянуло их ароматизированным гальваническим, как в неживых подземельях, дымком (великий Рим разлагается, но как пахнет).

Этот дым (совсем как давешняя дождевая пыль) принялся колоть и отводить глаза; тогда и оправдалось внимание Ильи к реальной (под ногами) земле. Хотя – (вспомним воду канала) реальную землю покидал он уверенно.

Стайка бледных подростков-гаврошей вдруг (эдак – сиреневой дымкой) вытекла из подворотни и обступила его (подобно кольцу сигаретного дыма из сопливой ноздри), принудив задержаться; причём – окруживший нас сумрак тотчас переполнился полуестественными лицами-масками.

Причём – все эти личины голосили ультиматумом-просьбою даже не об одной, а сразу о всех его сигаретах.

Показалось – дымчатый полумрак улицы (как давеча одна из солнечных теней Ильи) прямо-таки желал пополнения. Разумеется, никакой гуманитарной глупостью (или даже приходом бравых прохожих Илье на подмогу) реальность себя не отяготила; хотя – до последнего (то есть крайнего) мига прохожие вполне беззаботно увивались вокруг; как-то сразу и вдруг их не стало.

Ультиматум Ильей был отвергнут (что в свете дальнейших путеводных событий окажется разъяснено) простым пожатием плеча; подростки с готовностью принялись ухмыляться – казалось бы вполне белозубо; но!

При всём при этом – легко заменяя собой прежние толпы вечерних людей. При всём при этом – когтисто-кошачьи клубясь. То есть – гавроши принялись переминаться как бы на месте; но – на самом-то деле перетекали-приближались-кружили, совершая откровенное допотопное камлание перед первобытно-зачарованным изображением (человека даже не видели) будущей жертвы.

Обставлено всё оказывалось, как перед символичным поражением воображаемой (и наиболее желанной) дичи ритуальными копьями! Но – (реально) никаких действий камарилья так и не предприняла: знать, смысл их появления заключался не в овеществлении магической смерти.

Но и сам «псевдо-Илия» (окончательно утвердим это определение) их назойливый рой вовсе не спешил разгонять (причем – не только потому, что сие бессмысленно); напротив – поочередно окинув всю лихую компанию взглядом, он равнодушно достал из кармана нераспечатанную пачечку какого-то курева.

Сам он в быту «табачищем» брезговал. Потому – повертев бессмысленные сигареты туда-сюда в пальцах, он столь же равнодушно спрятал их обратно. Потом – задал разъяренным гаврошам вопрос.

Его интересовал некий спортивный клуб. Причём – обязательно поблизости. Причём – название клуба известно ему не было. Однако он уверенно помянул приметы заведения, разумеется, весьма скудные: внешнюю неброскость и обязательное скопление у входа иномарочных автомобилей, а так же бестрепетное посещение клуба женщинами, причем – не для суетных утех.

Подростки переглянулись, причём – даже не лицо качнулось к лицу, а ухмылка к ухмылке; причём – на их бледных и влажных зеркалах лиц стали туманиться и проясняться некие (не менее отдельные от лиц) выражения! Одно за другим, подобно калейдоскопической смене трагедийных греческих масок.

Как бы растерянность, как бы понимание и непонимание, откровенное злорадство и – сразу же демонстративное лукавство! Но как и (не) следовало ожидать, ответ был все же получен.

Кто-то самый бойкий – ещё одной переменой лица (как халдей в ресторации), то есть – подчеркнув неуместность поведения незваного гостя и неопределенность сообщаемых примет (позволявших самые привольные истолкования), скупо сквозь зубы соизволил сообщить:

– Это «Атлантида», наверное. Там еще занимаются этими новомодными восточными драками.

Остальные гавроши с ним тотчас согласились и (объясняя дорогу) наперебой зашелестели указаниями; они даже (хотя с некоторой заминкой) вызывались наглеца проводить (всею дружною группой).

Но Илья сразу же молча прошел меж них (стоявших очень плотно); а ещё – он сразу же (пока они озирались) оказался совсем-совсем далеко, и мимолетная связь Атлантиды и Востока оказалась не проясненной.

Разве что паутинки их взглядов, конечно же, прилипли к его куртке. И даже за ним потянулись (пробуя приобщиться к грядущей над пришлецо’м расправе). И кое-кто в предвкушении сдвинулся с места, сделал шаг или два.

Но Илья не обернулся; вообще – больше он нигде не задерживался и скоро с проспекта свернул (на одну из параллельных проспекту улиц), потом прошёл и далее: во двор и мимо рядами выстроившихся автомобилей – прямо к металлической двери в полуподвал. Над оными вратами скромным шедевром каллиграфии сияло неоновое имя затонувшего материка.

Разумеется, дверь оказалась не заперта. Он шагнул к ней и вошёл, и – встретила его тишина.

Которая тишина (персонифицированно) оказывалась этой дверью (персонифицированно) отделена и от гула сердечного (персонифицированного), и даже от здешнего яркого (почти что ультрафиолетового) освещения; потому что – и сама тишина оказалась повсеместна и отдельна (и – ослепительна).

Разумеется, тишина (даже такой – ослепляющей) с очами пседо-Илии совладать не смогла бы; но и сами по себе глаза Ильи могли не только различать – а ещё и услышать могли, и обонять, и осязать (на сырости бетонных стен) все до единой высохшие дождевые слезинки; причём – каждую по индивидуальной отдельности.

Причём – взглядом пройдясь и вглубь, и вкось. Словно бы лучиками расширяясь и (одновременно) одушевляясь. Словно бы распадаясь (хотя и пребывая в удивительном единении) – совсем как спектр великого Исаака Ньютона! Но ведь и речи пока нет о его третьем законе.

Итак, Илья вполне себе мог видеть, причём – всё и сразу: перед ним легко открылась короткая (по дантовски винтовая) лесенка, шелковым полукругом сбегавшая вниз. Илья шагнул по ней (и только тогда дверь масляно запахнулась за ним – как драконьи челюсти с мягкой резиной в зубах).

Илья необратимо покатился по спиральному горлу этой лестницы вниз (как в горле пустыни синайской последний глоточек воды). По прежнему глядя лишь под ноги. Но как будто заранее зная, что сейчас же увидит.

Эти стены, что от пола и до потолка затянуты самой настоящей свиной кожей яркого и кровавого цвета. Эта кожа, что вполне бы могла быть даже и человечьей; почему бы и нет? Причём – не только после всем известной преисподней Освенцима, а и более ранних (допотопных и райских) островов Океании.

Точно так же не мог он избегнуть выстланного зеркалом потолка (что вверху, то и внизу). Потому что – драгоценный паркет под ногами и сам почти что зеркален от знойного воска (словно бы лёд под ногами).

Раздевалка и душ – это слева. Сам спортзал и ещё какие-то стандартные двери – это справа. Воздух прохладен и аристократичен, ни малейших запахов пота и плоти – и нигде никого из людей (как немота простора перед близкою бурей) или – даже уже нелюдей (ибо буря изнутри происходит человечьей природы).

И вот – уже видится, как грядёт (изнутри) эта буря! Уже видится, как буря закогтит всё нутро человечка. Который – не схлопнется, а подхватится через годы и вёрсты (и сквозь мышцы и кости) – прямиком в поджелудочек мира; буре только бы не проломит этот лёд Атлантиды (ни вверху, ни внизу).

Потому – (как по тонкому льду) он ступил по паркету. Потому – понимал иллюзорность такой переправы. Лишь шагнул, и (из внутренней жизни вселенной) явилася первая буря: распахнулась одна из дверей, из проёма которой (отделяя от голоса голос – как от волоса волос) словно бы донеслись до него шевелюры волос-голосов.

Ещё сделал шаг – тотчас из распахнутой бездны дверей показались компактно сплочённые люди (что тотчас принялись распадаться на отдельности взглядов и чувств). Эти люди (почти не касаясь паркета и следуя следом за голосами – при этом чуть-чуть отставая) заклубились как атомы или полёты зрачков.

Они – сразу же переполнили полуграалеву чашу событий. Тотчас третья буря явилась: при виде Ильи разговор не прервался (много чести незваному гостю!), но стал как по люду тормозиться; потом – (через одно или два сердцебиения) шесть пар глаз обратились-таки персонально к неуместному здесь пришельцу (словно бы веки вдруг сузились у каменных глыб Стоунхенджа).

Как будто бы – некая особливая вечность взглянула на другую, отличную вечность.

Казалось бы – таких различений не бывает в реальности мира (хотя – в остальном мироздании такие и доже большие разделения на вечность и вечность случаются); потом – прямо-таки наяву (понимай, настоящее чудо) у явившихся нам аборигенов на их бугристых и глыбистых лбах принялись прирастать и копиться морщины (что отчасти напомнило историю теней от Чёрного Солнца).

Словно бы (в каждой морщине) кричала душа каждой мысли. И от этого крика рождалось подобие каждого возможного и невозможного эха, причём – весьма неприятного свойства: персонифицируясь, эхо тотчас зазмеилось по коридору, прямиком направляясь к Илье.

– Кто такой? Как посмел и сумел? – прозвучало не слышно и даже без слов; но услышали все.

А Илья – всё услышал (ещё до «прозвучания»). Потому и ответил (точно так же, в словах не нуждаясь) почти в унисон:

– Дверь не заперта.

А после легко усмехнулся и отметил их колючие взгляды, причем – уже друг на друга: небрежение, вестимо! Кто виновен?

И привиделся взлет капюшонов змеиных, и даже горькое ядоплевание привиделось; запредельно был ясен их искренние страх с угрызением: о небрежении учителю станет известно, и всем здешним адептам непременно придется наяву погибать от стыда!

Учитель? Да ещё и у этаких гордецов первобытных? Очевидно (пока только лишь очами пророка), что Илья здесь ни в чем не ошибся. Причём – не потому, что не только вчера или завтра, а все тысячелетия вокруг у него не было сил ошибаться.

Да и времени не было; всему миру (быть может) ещё только предстоит перестать, а времени уже нет вообще.

Наконец – легко отделившись от группы, к Илье подлетел (как бы оседлав крылья змеиного эха) человек особенной внешности: коротконогий и по-обезьяньи рукастый, и торсом гранитным вполне мускулистый; причём – в прошлой своей ипостаси явно умелый спортсмен.

Причём – явно из тех, что (в тогдашние годы, карьеру свою завершая) колобками докатились до успешного бандитизма.

Вместе с тем – очевидно, что коротконогий ещё не совсем оскоти’лся (они даже бывают умны); очевидно – что был он (как галька морская) весьма пообтёсан в очень подвижной среде; но – всё равно всё более и более округляется от радостей жизни, потребляемых с тщанием (и ведёт это к полному уничтожению).

Вместе с тем – очевидно, что особенным образом этот необратимый распад в данном конкретном субъекте оказался на самом краю «остановлен»; причём – «остановили» его не от нашего края (человеческой) пропасти, а совсем с другой стороны запределья.

Впрочем – в этом раздвоении тонких влияний (с той или другой стороны от погибели) тоже нет ничего необычного: ведь ежели мир наш куда-либо идёт (пусть даже – от конечного бытия к бес-конечному небытию), то и движется он сразу же ото всех сторон Света и Тьмы (что бы под этими понятиями в виду не имелось).

И если «темная» сторона «настоящего» бытия рукастого коротконогого спортсмена была в те годы всем очевидна, что подразумевало не менее очевидным катастрофический финал его жизни! Разве что – в данном случае случилось некое (безразличное и весьма персональное) чудо.

Неизбежную гибель «спортсмена» удалось повернуть, причём – не только лицом к осмысленному и имеющему значение существованию, а ещё и к некоей мыслительной власти над оным (вновь припомнились тени: их осмысленные прирастание и убытие) К тому же (благодаря такому «регрессу» – от конечной смерти к начальной жизни) сейчас человек выглядел выделенным (или даже выделанным – ибо спортсмен) из глади повсеместного проживания.

Он словно бы продавливал плоскость реальности. Или даже оказывался совладельцем незримых объёмов «той стороны» невидимого, которая была «на его стороне». Отсюда и великолепное уродство рукастого.

Если (бы) совершенная красота могла (бы) воскрешать из мёртвых, то и совершенное уродство несомненно (и без всякого «бы») могло делать мёртвое живым. Разница здесь в некоторой тонкости произнесения (как, например, вещ-щ-щь и вещ-щ-е-е). А так же в том, что стило-стилет (для написания Слова или убийства оного) и инструмент (для делания Вавилонской башни) берут именно в руки.

Эта тонкая разница не была различием добра и зла. Но оказывалась их единством (и даже кровным) родством; таким – неуловимым (сущим в невидимом мире); причём – нерушимым, как скала Прометея! Таким, как тонкости различения людей и «всё ещё людей» (механистически вышедших в свехлюди, демоны или боги).

Представший перед Ильёй человек (ото всех отдельный и со всеми схожий) оказывался со всеми людьми именно в таком (странном – ненастоящем, но несомненном) родстве.

Родстве не то чтобы крови (и не то чтобы духа), а некоего понимания сути понятия homo sum. Это было неправильно – с точки зрения человека как животного с рассудком и душой; с точки зрения человека как недо-бога состояние это было желанным.

Такой экзи’станс предполагал количественное изменение всех качеств и сил человеческих – вместо того чтобы стать даже не единственными качеством и силой, а естественным единством (стать Первородством) всего и вся.

Бытие рукастого бандита виделось псевдо-Илии именно что неправильным псевдо-бытием; разве что – находилось в родстве с недостижимой правотой настоящего бытия.

Казалось – подобное родство должно быть у нас (у людей) только с Адамом и Евой; казалось – лишь благодаря такому родству «все мы» – тоже «всё ещё люди» (в какой-то своей частице), бесконечно стремящиеся к своему Первородству.

Но о главаре бандитов нельзя было с уверенностью сказать, что он «всё ещё человек» – какой-то частью он остался в миру; нечто от deus ex machina в нём неизбежно было (впрочем, как и в любом человеке) – но и от человека в нём осталось одно уникальное качество! Он – «был таков».

А ещё – «не был не таков» (стихийная воля к власти не стала ему взамен всего остального – отсюда, кстати, и некоторая перекормленность); казалось – ещё немного, и он бы вообще из своего тела вышел и ушёл (кстати, не обязательно в ту сторону, которая его на свете держит).

Таким образом он оказывался и больше человека, и меньше. А уродливым он виделся потому, что полностью «ветхим Адамом» уже не был; но (как тень от светила) стремился к нему прирасти – приобретя свойства Первоматерии: согласитесь, что может быть желанней для deus ex machina, нежели довести возможности версификации своей реальности до бесконечности?

Но для этого следует отказаться от очевидности: ведь бесконечность – тоже число (количество, а не качество).

И если Адама (или Еву) взять точкой отсчёта, тогда они – падшие в количественный мир бесконечности Перволюди (сущности неизмеримого качества), а мы так и не нашедшие мира дети их не нашедших мира детей.

Генетически или кровно мы способны заглядывать дальше жизни и жить дольше смерти (отчасти и об этом вся наша история); это наши способы бытия.

Избери первое, и станешь совершенно красив. Рукастый предводитель бандитов избрал второе (и хорошо это понимал). А вот в каком качестве здесь пребывает Илья, понять рукастому не удавалось.

Впрочем, об этом «спортсмене из людей» (в чём-то даже не deus ex maxhine, а machine ex homo) сразу можно было сказать что-то определённое: перед нами один из тех, кто не просто претендует быть больше себя (в видимом), но и реально чего-то достиг (в невидимом).

Сейчас перед Ильей стоял человек жизни «с другой стороны»: не ставший так называемым добром, но и не оказавшийся так называемым злом. Он был горд и уверен, что всегда может пройти посреди зла и добра. Используя те или иные возможности и избегая тех или иных последствий.

Человек был лют и радостен в своей наивности.

– А кто не наивен? – сказал о себе Илья.

Говорил он о себе (и только себе), и слышал себя – только он сам. Никому из людей (или всё ещё людей) услышать его было бы невозможно. Ведь он, отведавший зла и добра и прекрасно осведомлённый о последствиях любого с ними двурушничества, видел сейчас перед собой именно что двурушника: говорить с ним было не о чем.

Хотя он (псевдо-Илия) и сам собирался проделать то, что совершить невозможно. Потому напрасно он видел перед собой всего лишь бандита. Пусть и полагающего возможным искупить не искупаемое. Для чего положившего себе стать инструментом для извлечения из человеческой мякоти нужного ему миропорядка.

Принявшего на себя только те железные правила, что придавали всему его бытию некую форму резца. Для него бытие означало: ему можно всё! На что хватит сил у того, кто направляет резец. Резчик за всё и ответит (насколько на ответ у него сил хватит). Ничего нового под луной.

Прекрасно понимая напрасность своего мнения, Илья повторил для себя:

– Я видел ангела в куске мрамора и резал камень, пока не освободил его, – процитировал он слова Микеланджело. – Даже если бы я захотел стать таким резчиком (и готов был за всё отвечать), где мне найти инструмент для удаления лишнего?

Сказал и улыбнулся своей заведомой глупости.

А потом на эту заведомую глупость пришёл не менее заведомый ответ (тоже никем из людей неслышимый).

– А захочешь ли подвергать себе вивисекции? Инструментом для которой можешь быть только ты сам.

– Не могу. Я смертен.

С кем он говорил? Глыбообразный главарь (сам казавшийся неоконченной скульптурой того же Буонарроти) вряд ли смог участвовать в подобном дискурсе. Очевидно, что ещё не все действующие лица были предъявлены.

Так же очевидно, что ни содержание, ни форма дискурса не зависят ни от местоположения его участников, ни от времени их жизни и смерти.

– Ты смертен, потому что так решил.

– Выходи, – сказал Илья.

– Перед тобой и так выходец из людей, – невидимый говорун имел в виду рукастого, – А сам я выйду, когда меня позовут люди.

Невидимый собеседник заведомо исключал Илью из числа людей.

– Я человек.

– Ты сказал!

Невидимый повторил слова Христа (по одной версии перед Синедрионом, по другой – перед Пилатом; третьей – самой доподлинной – версией было молчание). После чего подвёл некий итог дискурса:

– Если ты человек и не хочешь быть резцом самого себя, тогда твоя смертоносная возлюбленная есть средство, чтобы удалить с тебя лишний мрамор.

– И это тоже, – ответил Илья населянту невидимого мира.

Что есть этот мир невидимый? Чтобы объяснить его, придётся обратиться к образам банальным и поэтическим: например, к образу весны. О которой можно сказать всё что угодно, кроме одного: что её нет на свете.

А меж тем это именно так! Она настолько повсеместна, что присутствует всюду и является нормой, и (словно бы) перестает быть тем, чем должна быть: воскресением воскресения и смертью смерти. Если всё вокруг становится вершинами и глубинами, перед нами составленная из них гладкость.

Так можно сказать о воздухе: его нет, поскольку он везде.

Настоящая весна (и настоящий воздух) повсеместны, а преходящая весна (время года) – краткая иллюзия повсеместности; точно так и санкт-петербургским Атлантам на улице Миллионной можно сказать: конкретного небесного свода нет просто потому, что вы его везде (а не только на улице Миллионной) держите.

И воздуха нигде нет – именно потому, что вы везде им дышите.

Но всё это не относилось к рукастому бандиту, что стоял перед Ильей. Впрочем, и на него распространялась невидимая повсеместность: стоявший перед Ильей головорез не задохнулся бы и в космосе (как в иллюзии безвоздушного).

Но не потому, что сам обернулся изменением неизменного. Да и не им были произнесены слова о резце.

Просто и у коротконогого бандита был свой учитель. Открывший ему бытие там, где нет смерти (просто потому, что она повсеместна) и где нет жизни (просто потому, что не смертному её отнимать); в чём-то этот учитель сделал своего ученика неуязвимым, а в чём-то ненастоящим.

Или сам ученик смог стать только тем, кем стал.

Что есть настоящее? То, что изначально. А ненастоящее есть отпадшее от настоящего. Падшая сущность, сохранившая память о должном и (благодаря этой памяти) обретшая некие ограниченные возможности в невидимом.

Но как настоящее, так и ненастоящее – сродни всему и (потому) они неистребимо повсеместны; ни от того, ни от другого нельзя уйти. Да и никто не пытается со времён (пожалуй) ноевых.

Потому – не будем от времён ноевых уходить, а раз и навсегда утвердим: ни одно имя здесь не произносится впустую.

«Ной был человек праведный и непорочный в роде своем; Ной ходил пред Богом.» (Быт. 6:9). Здесь говорится о его праведности, но умалчивается о внешности; и это всё тогда, когда поверхность и есть почти всё, что необходимо для выживания в мире.

А ведь Ной тоже вполне мог бы оказаться столь же красив или столь же уродлив – ненастоящими красотой и уродством (красотою или уродством поверхности: видимости лишь «для рода его»); точно так же «спортсмен» был (или – мог быть) праведен в лишь своих глубинах, если можно так сказать.

Но что нам до такой праведности (и до его глубин)? У нас есть своё.

К тому же – пора отделываться от слова «спортсмен»: оно лжёт. Не разъясняет – за какие-такие пределы (уже в этом мире) возможно человеку «шагнуть» не только душою, а ещё и телом; например – тот же самый предъявленный нам «спортсмен» уже более чем пограничен в этом миру, нежели нам, здешним аборигенам, возможно!

Рукастый и мышцами, и волей продавливает себя в невидимое. Навязывает себя невидимому. И ведь он прав в своём праве – невидимому следует докучать. Иначе – оно «не замечает».

Что-то в этом есть допотопное: строить свой Ковчег, городить свою «диогенову» бочку тела. Потому какое-то время «спортсмена» я иногда буду величать пседо-Ноем. Хотя – до Ноя ему столь же далеко, как мне до Сергия Радонежского (тоже, не в меньших масштабах, прародителя моего этноса).

Потому я так же буду называть его рукастым (тоже хорошее определение).

Итак, псевдо-Ной – весь в «роде своём» и в своём (и для себя) совершенном уродстве, а так же – в своем (и для себя) понимаем будущем: каждое его движение имело своим продолжением недостижимое совершенство несовершенного (такой вот внутренний абсурд и внутреннее единство); назовём это качество великим недотворением или недостижением.

Прямо ведущем к выводу: наш мир не-до-творён!

И хорошо, что не получалось у него посмотреть на Илью так, как одна горная вершина взглядывает на другу. Тем более что вершины лишь мнятся (себе и друг другу) отдельными. Между вершинами всегда есть связующее их пространство, особое и тонкое, в которое умелый человек способен себя поместить.

А зачем ввидимому человеку помещать себя помещать в невидимое пространство? А затем, что только там изменяются сами перемены. То есть – всё только для-ради невидимой власти над видимым миром (и для тонких влияний на внешность реальности).

В этом пространстве нет измены себе и другим (мечта всех иуд). В этом пространстве изменения повсеместны настолько, что бесчисленность версификаций какой-либо архимедовой точки опоры приводит к отсутствию всех точек опор: здесь возможно жить немного более жизни.

Или умирать лишь затем, чтобы стать мёртвым – немного более смерти.

Подошедший к Илье псевдо-Ной не оказывался непредставимо уродлив. Не оказывался и совершенен в несовершенстве. Ведь его несомненное (но не запредельное) уродство оказывалось столь же не завершено, как и любая весна.

Этому его уродству не приходилось себя ни утверждать, ни оправдывать. Будучи жив или мёртв, этот уродец всегда оставался ни жив и ни мёртв: он всегда был более (или менее) конкретного определения. Если человек этот хотел быть живым, он жил немного более жизни.

А если умирал, то немного более смерти.

Разумеется, при всём при том был он живым и в самом обычном смысле; но смысл всей этой истории в том, что есть еще и самые древние смыслы. Пора было их переводить на современный язык. И в то же самое время пора было заканчивать длинный экскурс в прошлые подоплёки нынешнего бытия.

Что человек и проделал, задав законный вопрос:

– Вы к кому? – прогремел человек.

Причём – так прогромыхал, что совсем невозможно было различить: сам он владеет громами, или – им громы владеют. Ведь каждая жизнь (или та, или эта) должна настолько полностью в саму себя воплотиться – чтобы ничего, кроме целостной сути, в жизни совсем не осталось.

Чтобы суть и вобрала (в себя), и пропитала любые возможные жизни, сбывшиеся или не сбывшиеся.

А вот за какой своей сутью явился в Атлантиду Илья, наглядней станет, если я опять назову его псевдо-Илия! Который в Атлантиду и явился, пребывая (ни много, ни мало) в облике «новозаветного» Ильи-Иоанна (доступного смерти).

Который облик, в свой черёд, и сам является сутью любой сути и душою души; что он делает делает здесь в день (и миг, и эпоху) восхода Чёрного Солнца? А ведь он уже дал ответ: ищет женщину!

Но зачем человеку женщина? А (меж тем) ведь это ключевой вопрос мироздания! Вспомним древние мифы: в мироздании жизни бывает живой либо мёртвой. Вдаваться в их наглядное различие сам я не буду, лишь напомню общеизвестные факты. Если жизнь есть вещь – это мёртвая жизнь. Если жизнь есть вещее – это живая жизнь.

То есть к телу добавлена душа. А к мёртвому миру – Вечная Женственность.

Причём – всё это имеет очень реальные проявления. Ведь и мёртвая жизнь, и живая могут быть волшебны (продвинуты в невидимое, об этом сказано выше); но – жизнь волшебная остаётся живой, доколе способна исполнять свою суть.

Сирены (к примеру) должны завлекать моряков, а ужасные Сцилла с Харибдой должны сокрушать корабли.

А вот ежели кто из волшебного мира своей сути хоть единожды да не исполнит, перейдет из жизни живой в жизнь мертвую. И произойдут с ним при этом необратимые изменения облика: волшебная красота станет волшебным уродством (сродни тому уродству, которое продемонстрировал к Илье подошедший рукастый).

И нет в этом никакого чуда. Что (само по себе) является доподлинным чудом. Которое – умом понять невозможно. Зато его причину всегда можно (но лишь самому себе) объяснить на пальцах.

Просто: раз уж человеку дарован мировой посыл – стать изменением мира (его повсеместной весной), именно такое происшествие с ним (не делая его мифическим богом) переводит его в категорию сотворителя мифа.

Наделяет способностью неуловимого над-чувства.

Которым сверхчувством человек (или – всё ещё человек, или – не человек) оказывается сопряжён с незримым миропорядком, в котором сильны лишь души. А тела не имеют такого значения или самосознания, каким (персонифицируясь в каждом своём прожилке) хотели бы обладать «боги из машин».

А если человек (или ещё какое создание) вдруг окажется лишён таких сопряжений (по причине неисполнения предназначения), с ним просто-напросто обязаны произойти необратимые перемены (просто: перейдёт из жизни живой в жизнь мёртвую).

Вспомним участь неких скал, громогласных и гордых: Одиссей миновал их, с той поры скалы недвижны.

Точно так же Сирены: их необратимо услышав, всё ещё жив Одиссей. Сирены, однако, не умерли; но! Лишились волшебного голоса, стали всего лишь визгливо-навязчивы. Хотя некую власть над людьми сохранили: отсюда так много в миру лжепророков и прочих бесноватых вождей мирных стад.

А так же помянутый выше учитель бандитов; кстати, не его ли был голос в невидимом мире? Если так, то в реальное наше пространство проскользнула сама ирреальность (существо сновидений); очевидно, что этим существом никак не мог быть зримо явленный нам харизматичный псевдо-Ной.

Но нет, не его был голос. Более того, не удивлюсь, если смысл явления псевдо-Ноя заключается лишь в напоминании о «праведности в роде своём». И что большего смысла во всей этой истории (а так же в истории мира, которая «яз есмь альфа и омега, первый и последний») у него нет совсем.

Конечно, он гордо предстоит перед Ильёй; конечно, он смеет властно псевдо-Илию вопрошать; ну и что? Конечно, псевдо-Ной двулик бесконечно; ну и что?

А вот что: корни предъявленной нам псевдо-аттической трагифантазии (сновидения или реального кошмара) глубоко погружены в День (Сотворения) Первый, а рассказывать ее мне приходится на языке Дня (продолжения) Восьмого; и язык мой не окончателен (не красив и не уродлив), хотя и продавлен в невидимое (как и все здесь собравшиеся)!

Но прежде чем в мире новых смыслов «окончательно» распрощаться с псевдо-Ноем, поговорим и о нём (дабы не ныл о том, что «сиюминутная» человеческая истина авторитарна – он ведь прав: «настоящая» истины не только есть автор, но она ещё и «анонимна» – и понимайте как хотите); итак, псевдо-Ной!

Человек он был умелый (интересная аллюзия: homo habilis); если и был он настолько умел, чтобы быть и казаться – везде (и – на дне ледяном Атлантиды, и – на тонком паркете спортклуба), то ещё и совмещал в своей внешности несколько явных нелепостей: виделось – был он одновременно и коротконог, и высок.

Гранитоподобные плечи его увенчивала (поскольку почти что без шеи) округлая небольшая башка (виделось – головой называться ещё не доросшая).

Виделось – его бёдра вдавились в голени: уж очень его сытый и – многомерный торс был неподъёмен и оказывался чуть ли не вдвое длиннее его ног (или ноги являли лишь видимую часть – остальное сокрылось в ирреальном); а уж рукаст он был словно бы какой-никакой человекоподобный «обезья’н» (только-только из глины вылезший).

И хотя униформой (то есть – дорогим спортивным тряпьем и обувью для тренировки) от прочих аборигенов не отличался, на его граненом челе явственно проступала каинова печать маленькой власти.

Которую он не скрывал. Которую и проявил. Но только тогда, когда ещё двое не менее гранитообразных выдвинулись следом за ним и замерли за спиной рукастого (готовые не рассуждать), человек свой вопрос заретушировал безразличным и утвердительным пояснением:

– Вы к кому? Я вас слушаю, – вот так это (с не произнесённой добавкою «очень внимательно») было выговорено. Причем не то чтобы сразу иссечено из гранита; просто сказано с изначальной претензией быть всему неизгладимою мерой; вопрос был вот о чем: что(!) ты есть и что(!) я смогу в твоей душе почерпнуть.

– У вас в клубе занимаются женщины?

– Да. Шейпинг. Кто конкретно вас интересует?

– Имя женщины Яна, и шейпинг не ее профиль.

– И?

В ответ Илья улыбнулся. Тогда – в ответ на улыбку псевдо-Ной от Ильи отвернулся! Причём (словно бы) не демонстративно и (как бы) не без причины: над было дать какие-то указания подчинённым; конечно не имя Яна тому прямой причиной.

Но замечу, что имя женщины псевдо-Илия тоже произнёс «с некоей не определяемой добавкой»: дескать, имя её перемены, и (быть может) в этой своей ипостаси захотела она мишуры в виде шейпинга; сам, впрочем, ни на йоту не верил в пустые хотелки.

– И? – безо всякого выражения повторил псевдо-Ной.

– Каждую среду и пятницу она посвящает боевым упражнениям. Не нуждаясь ни в каких упражнениях, но по давнему своему обычаю.

– …?

Илья приподнял бровь. На этот раз вопрос прозвучал без слов.

– Ристания эти всегда переходят в доброе застолье, причем в самом широком понимании этого слова, – вслух произнёс Илья. А не для себя (но словно бы urbi et orbi) молча постановил, что природе псевдо-Ноя всё же ближе определение «рукастый».

– …?

– На вид ей лет тридцать. Она очень быстра. Вам есть что сказать мне?

«Новоназванный» рукастый сделал движенье губами. Как бы отвечая на улыбку Ильи. Но так, словно бы приноравливался сплюнуть, а потом растянул рот. Которая улыбка давалась его губам с таким явным усилием, что становилось очевидно:

Он оттягивал само время ответа.

– Говорите, очень быстра? – вопрос не имел наполнения.

– Пустотой не отодвинуть сроки, – мог бы на это ответить Илья; или всё же – так бы ответил псевдо-Илия?

Персонификации касаются не только атомизированных вещей, но и глобальных сущностей. Но пустотой не отодвинуть сроки: «тянуть время» есть дело пустое. Пустота возможет прикоснуться только к тому, что не сущностно в вечности.

Но Илья опять (даже в молчании – более чем немо) улыбнулся. Улыбка была выделана – якобы отстраненной и вежливой. А на деле – его губы сжимались, как перед бешеной скачкой! Не имевшей отношения к предъявленным ему (ситуативно) персоналия.

Однако же здешние аборигены (и особенно псевдо-Ной – не заметивший неуловимого возбуждения незваного гостя) продолжали глыбиться перед ним. Продолжали надвигаться и обступать. Все они были таковы и вели именно себя так неоспоримо, когда бы право имели жестокую цену назначить за свой ответ.

Никакого отличия от полузабытых гаврошей!

– Очень быстра, – подтвердил Илья.

– Среда – это завтра?

– Да.

Рукастый молчал. Его молчанье стало иным. Хотя всё ещё тянулось и тянулась. На сей раз без малейших усилий с его стороны. А вот те его сподвижники (или свита), что за его спиной приращивали собой пространство (словно бы атомизируя его) – этим самым пространством сейчас словно переглянулись.

Тишина и неподвижность как-то сразу (словно некие ограниченные ёмкости) оказались переполнены невидимым действием. Ирреальность происходящего оказалась настолько безмерна и настолько реальна, что дышать стало сладко и странно.

Так бывает подле электростатического разряда. Которого – не было, но – заместо него послышалось некое не произнесенное имя (звуки составились во что-то вроде Станислава); к чему бы?

Должно быть, к грядущему. Поэтому (для-ради грядущего) – сердцебиения ускорились, и всё-всё цвета и все оттенки приобрели особую терпкость. Как если бы их вновь протерли слезами; не за этим ли давеча на проспекте прошел серенький дождик?

– Завтра здесь женщин не будет, – несущественно ответил (уже не существующий как ветхозаветный персонаж, но об этом не оповещённый) псевдо-Ной.

Вы уверены? – незваный гость не скрывал скепсиса.

Рукастый сделал над собой усилие. И опять ничего не почувствовал в госте, и почти испугался. Устранить проблему возможно было двумя способами. Он решил начать с первого:

– Да, уверен. Ищите женщину сами.

– И всё же я пришёл к вам.

Тогда рукастый (гримасой) дал понять, что оценил настойчивость Ильи. После чего, собравши все свои нездешние волю и власть (о которых я совсем не случайно говорил столь подробно), он снова и прямо-таки по волчьи попытался к Илье принюхаться; разве что делал это не ноздрями, а душой.

Поступал псевдо-Ной как вожак перед большим гоном. Разве что в невидимом мире это выглядело беспомощно и комично. Но Илья не стал хохотать, хотя и произнес подчёркнуто вслух:

– Очень жаль. Наверное, я заплутал. Извините за беспокойство.

Своими словами он более не оставлял рукастому выбора. Более того, ничуть не сочувствуя волчьим усилиям рукастого (которые, не смотря на всю свою нездешность, оказались ничтожны), Илья кивнул и отвернулся, и двинулся прочь.

Все присутствующие накрепко при этом понимали, что никуда он не уйдёт (да и кто ему даст, если бы захотел?). Ведь уход из волшебства (коли ты в нём оказался) происходит иначе: ты всё равно остаёшься посреди волшебства, но – без своего волшебства.

Тем более здесь и сейчас. Когда всё накрепко привязано к прошлому и будущему мира. У которого всё ещё нет (и никогда не было) «настоящего» настоящего.

Искомой Яны в Атлантиде – нет (да и быть никогда не могло – иначе на месте Атлантиды была бы не иллюзия, как сейчас, а реальная Чёрная дыра); но лишь отсюда к ней (столь допотопной, что даже ветхозаветность ей – новодел, а Атлантида – чуть более предпочтительна) возможно увидеть тропу к ней – имеющий душу да слышит: поведёт эта тропка по ломкому льду над студёною бездной.

Почему лишь отсюда? Потому что Илья (при всей своей претензии на первородство) всё ещё человек, и возможности его (пусть даже изначально превзошедшие волшебство) лежат в совершенно другом измерении меры и правды; а вот то, что волшебные сущности осведомлены друг о друге, каждая из «сущностей» знает.

А Илья (между тем) уходил. Псевдо-Ной (не я его зову так: теперь – это его личная самоирония), напряжённо смотрел ему вслед: что вверху, то и внизу! Об этом «равноправии» знает «верх», знает «низ», знает и горизонт «посреди».

И есть вещи, в которых волшебная жизнь не вправе лукавить. Разве что возможно её представителям за услуги свои назначать соразмерную цену.

Псевдо-Ной напряжённо молчал.

А Илья (между тем) уходил. Так уходит молчание (за мгновение перед словом). Впрочем, сейчас это молчание откровенно вопило: что же вы, костоломы, начинайте скорей! И, когда наконец они начали (и при этом покачнулись начала начал), показалось, что весь этот мир был готов еще раз народиться.

А нательный серебряный крестик на груди Ильи (при этом) просто-напросто просыплется светом Первого Дня Творения. Потому ведь, что в новорождённом мире опять и опять не будет греха (чтобы крестом искупать).

Показалось, что псевдо-Ной только этого и добивался (чтобы мир оказался «в своём роде» очищен); но нет! Добиваться-то он мог, разве что – в происходящем значения уже не имел. Потому псевдо-Ной ничего не добился.

А вот от его менее продвинутых сподвижников прозвучало некое возражение (ирреальности):

– Олег! Да что такое с тобой? Уйдет ведь! – именно так, почти что дословно повторив Иванушку на Патриарших, кто-то из глыбообразных проявил расторопность. Словно бы мысленно наперёд забежал и путь Илье заступил, и растопырился.

Илья, услышав произнесённое имя, шага своего не замедлил.

– Олег! – крикнул самый ретивый из бандитов главарю.

Илья, меж тем, уже и ногу занес над первой ступенькою наверх. Показалось, что свита помянутого Олега (так вот как в миру звали рукастого псеводо-Ноя) никак не связывала древнее вещее имя с ныне происходящим; не так обстояло у Ильи. Ещё чуть-чуть, и ему пришлось бы (в невидимом мироформитровании своём) наступать не на ступень, а прямиком Олегу на череп; зачем?

А чтобы откровенностью прямо-таки хрустнуло! Чтобы (оттуда) змея показалась!

Но тогда волшебная цепь была бы разорвана ещё на догадке, на предчувствии мировой катастрофы. Разумеется, этого быть не могло. Однако бесполезный вожак бандитов попробовал (бесполезно) возразить должному:

– Что нам с него?

А сам уже почти понимал, что волшебную цепь (о которой понятия не имеет) не прервать никому.

А Илья наступил на ступеньку; показалось, что какую-то гадину из окружающих его змей раздавил (вместе с черепом; показалось – под ступнёй-таки захрустело). Рукастый прочувствовал и вздрогнул, как от умелой пощёчины.

– Что нам с него, сам знаешь! – ретивый подчиненный продолжал горячиться и не захотел униматься, поэтому оказался одёрнут (как верблюдом пустыни оплеван):

– Помолчи!

Скрипя нервами, ему подчинились (свои рты замолчав); но – и это молчанье тянулось-тянулось-тянулось (как вульгарный эспандер). Так могло бы само время тянуться (причём – как вульгарные руки, что с намёком протянуты к женской груди).

Но дотягиваться до чего-либо – времени в (этом) мироздании не было (от слова «совсем»), а Илья продолжал подниматься.

Вторая и третья ступень, четвертая, пятая. И уже он почти что достиг (словно Чёрное Солнце зенита) бронированной двери наружу.

– Ладно, парень, постой! – очень тихо бросил ему в спину рукастый.

Показалось, что именно бросился (слюняво сжимая на загривке на загривке незваного гостя свои челюсти); причем факт, что бросаться пришлось без охоты и очень по обязанности, не отменило смертоносности нападения.

В этот миг для Ильи целый мир повернулся обратно. И вот уже он (псевдо-Илия) словно бы никогда не пытался из клуба псевдо-сбежать. Словно бы никогда-никогда ступнёй не давил своею ступнёй змею на ступени лестницы; всё вернулось на круги своя – а псевдо-Илия замер на месте.

– Как ты нас отыскал? – (бессмысленно) заорал ему в спину рукастый.

Псевдо-Илия молча взглянул (через плечо) и молча спросил (через тысячи лет):

– Что вам угодно.

– Изволь-ка, приятель, обратно.

– Пусть сначала расскажет, как он нас отыскал, – сказал кто-то из свиты.

Здесь Илья наконец обернулся. Причем (не смотря на немалый свой рост) оказался он на диво стремителен. Причем был и неуловимо легок, и как бы при этом нетороплив. Словно подхваченный ветром лист октября.

Рукастый Олег, увидав эту опасную легкость, вполне мог бы опять начать (бесполезно) рычать, но всего лишь с нажимом спросил:

– Что молчишь? Когда спрашивают, отвечай.

– Зачем вам это знать? – удивился незваный гость.

Однако же обежал всех глазами. И покивал благосклонно, давая понять: он сейчас к ним непременно вернётся! И действительно, он стал возвращаться. Под ноги себе он уже не смотрел. Неинтересны ему стали простые предметы, пришло время других ответов; вот, к примеру:

– Спрашиваем, стало быть, есть причина, – объявил рукастый.

Казалось бы, бесполезный ответ на бесполезный вопрос. Да и произнёс его рукастый как бы даже и негромко. Но мир вокруг (и внутри) исказился гримасой. Все обитатели клуба (по виду оставшись на месте) разом перемешались и передвинулись.

Почти точно так, как давешние гавроши проспекта (но много ловчей), все бандиты в едином порыве окружили Илью.

Свет (от света) – исчез, и из призрачной ночи полыхнули глаза (тьмы). Но гость, по виду совершенно безразличный и любезный, словно бы не замечал обступившего дикого леса (и волчьи метки на замшелых стволах откровенно не желал обнюхивать, и не признавал территорий), поэтому только кивнул:

– Если есть причина спрашивать, отвечаю – тоже с причиной. Справился о дороге у первых встречных. Эти добрые люди вас мне и присоветовали.

– Спасибо за откровенность, – со значением произнес вожак Илье. После чего указал подчинённым:

– И чтобы никаких внешних увечий, затейники. Не то чтобы это было важным, но порядка для.

– Олег, ну что ты! Мы приличия понимаем.

Тотчас – студенистыми сквозняками на их лицах (и – сквозь) образовались улыбки; да и рукастый теперь тоже стал на гостя иначе взглядывать: и взглядом его оглаживал, и в глаза залезал, и души попытался коснуться (как бы пальцами влезть); и не вышло, понятно!

Впрочем, (даже) не то чтобы просто не вышло: получилось позорнейшее фиаско. Рукастый, когда прямо в глаза заглянул, словно бы влез с разбега в озеро жаркого олова. И отдёрнулся – весь, словно пальцы спасая. И долго-долго глазами отряхивался. А душа Ильи так и осталась там, где никто и ничто не коснется.

И опять – произошло так, как давеча с высохшими слезами дождика на бетонной стене: всё стало отдельно и персонально(кому, что и зачем). Всё на свете переменилось и словно бы перекинулось (из низкого мира в мир высший). И теперь уже Илья словно бы возвышался над ними.

И словно бы невидимые расстояния отделили его от аборигенов (и вглубь, и вширь); хотя – он по прежнему ничем не демонстрировал им своего неоспоримого превосходства. Впрочем, кроме рукастого, и этих перемен никто не приметил.

Местные костоломы, каменно улыбаясь, упоённо продолжали (в воображении своём) кошачьи забавы с обреченным мышом.

А вот рукастому их предводителю стало не до пустых забав: всё его зрение (представьте на миг, что вы видите всем телом) оказалось и люто обожжено; и что ни говори, мгновение было подлинным и волшебным! Волшебство проявлялось очень исподволь – как бы не торопясь (как все мы проявляемся со своего негатива).

Как бы – связуя времена. Как бы – времена осязая. Как бы – со-вкушая сладчайшую сладость одного лишь предчувствия таких осязаний.

Показалось – опять и опять на волю в своём сумасшествии (как и тысячеллетия назад) вырвались фурии; показалось – вышли на улице полузабытой Эллады нагие менады, чтобы рвать мужские тела и повсюду метать их ошметки.

Менады Эллады? Откуда?

Но – уже совсем не казалось (а всё прочней утверждалось в реальности), что эти нагие и сумасшедшие вновь готовы начать лютую охоту на прославленного Орфея (Орфей? А откуда бы он в «Атлантиде»?); уже – не казалось, а действительно стали слышны (словно эхо меж стен и висков в черепах) эти дикие звоны и пляски человеческих мыслей.

Как песчинки в песочных часах (в свой кошмар) просыпаются пульсы! Само сердце – как бубен шаманский! И – нервы как струны (так и стонут: не рви нас!) прекрасных серебряных арф. Что цыганщина с дионисийством? Пустое!

Тот, кто здесь верховодит, гораздо древней Дионса; кто конкретно? Сам ли Хаос? Пустое!

Приступайте! – молча крикнул рукастый, и – тотчас его стая ко всему (что вверху и внизу) приступила и в полшага накатилась на гостя, собираясь плечами сдавить; и – не вышло у них!

Впрочем, они и не могли преуспеть. Илья поднял руку, ладонью от себя, и остановил безобразие:

– Я сам пойду с вами. На простую разминку.

– На простую?!

– Чего же больше? Ведь это же спорт, а вы – спортсмены, нет? – теперь уже он отыскал глаза рукастого и принялся совершенно беспардонно и вглубь разглядывать его душу; делал это не неприкрытой иронией, легко уклоняясь от завилявших охвостками мыслей зрачков.

– Ты это зачем?!!! – неслышно заорал псевдо-Ной.

Илья как и не слышал. Но (сам по себе) прямиком пошёл на рукастого со товарищи и – легко прошёл меж них (сгрудившихся очень плотно), и никого даже плечом не задел.

– Идемте же, – словно бы через плечо швырнул им огрызок кости.

На что псевдо-Ной неслышно заявил:

– Рассчитываешь себя отдать на растерзание? В мученики метишь?

– Нет, – просто ответил Илья. – Я всего лишь не подличаю. Лишь обезумевшие ездоки ездоки сбрасывают с кармических саней слабейшего, чтобы на себя отвлёк настигающих волков.

– Ты хочешь сказать, ты сильнейших ездок? – молча переспросил псевдо-Ной.

– Да.

– Это вселенских масштабов претензия! – не менее молча возопил рукастый.

Илья (не менее молча) согласился:

– Да, – и ничего не прибавил более. И что (или кого) именно он сбрасывал с саней, опять – как давеча связь Чёрного Солнца и Атлантиды, осталось не проясненным.

После чего Илья полетел в глубь клуба – ни на кого не глядя и широкими шагами. Причём – даже Рукастый сразу его из виду потерял:

– Стой! Погоди! – псевдо-Ной принялся озираться.

– Что-нибудь ещё? – сказал псевдо-Илия из своего (казалось бы, близкого-близкого) далека’.

– Да. Ещё много «чего-нибудь ещё». Сначала поясни, отчего ты так спокоен?

– Я ничуть не упокоен, – честно и вслух ответил гость.

Он ни на миг не задержался. Миновал застывшую в отдалении группку громил. Даже мельком их не оглядел. А потом еще прошел мимо нескольких плотно прикрытых дверей. Тем самым к спортзалу вплотную приблизился.

– Да постой же! Верхнюю одежду оставь в раздевалке.

Он уже миновал несколько запертых дверей. Но пришлось вернуться (опять минуя громил). И свернуть, куда ему указали.

В раздевалке (вот странность) – он действительно принялся раздеваться. Причём – словно бы сдерживался, дабы вместе с одеждою и обувью, и головным убором не сорвать с себя всю прочую внешность (я мог бы сказать «кожу», но речь не только о человеческой оболочке).

А потом – из раздевалки он вылетел прочь, к ожидающей его Дикой Охоте (запомним это определение). А потом – он устремился к спортзалу; только там он позволил времени замереть (вослед шагам ног и шагам души); он не то чтоб боялся каких-то решений!

Он, скорее, ещё не (поностью) определил, на череп какого-такого мифического существа ему предстоит наступить (если череп Олега оставил «почти» нетронутым); зато рукастый Олег (у которого в самом имени его бывали перипетии с черепами, то ли своим, то ли конским), вовремя вспомнил значение странного (неведомо как ему в мозг засланного) слова:

Значение слова «перипетия» (греч. Περιπέτεια) – в античной мифологии внезапное исчезновение удачи в делах, возникающее как реакция богов на излишне самоуверенное поведение героя.

В дальнейшем приводит к божественному возмездию – немезису (др. – греч. Νέμεσις); впрочем, что нам с того? А пока ничего лишнего. Только личное: стали понятны границы, которые установлены псевдо-Ною.

И только теперь полу-вещий Олег заподозрил, что ни на что из того, что больше жизни, не пригоден (отныне и до века). А ведь до сих пор он, гордый псевдо-Ной, обязательно себя числил среди судей и фурий.

И вот он уже никак не мог рассудить, как наказывать гостя за претензии. Ему не была доступна их обоснованность (или необоснованность). Потому – переложив решение на время (которого нет: вчера и завтра – это разные имена сейчас) и на случай (который закономерен), он ловкой трусцой настиг пришлеца’, замершего у входа в спортзал.

А в спортзале – Илье открывались совсем другие виды, нежели в коридоре. В коридоре – заместо тверди земной явились янтарь и прозрачность. Вместо небесного склона было явлено зеркало. Вместо стен (просто стен), как уже сообщалось, были явлены изыски Освенцима: человеческою кожей покрытые параллельные поверхности.

А в спортзале – паркет оказался настолько затёрт, что выглядел словно бы весенним ледком на реке, перед самым паводком; даже легкие звери лесные не стали бы ступать на подобную переправу.

И все же Илья наступил на эту весеннюю бездну.

Почудилось, что босые его ступни по щиколотку погрузились в талую воду.

Но потом тонкий паркет (поначалу как вода расступившись и до самого дна прогибаясь) обернулся вдруг твёрдостью камня: сохранив свою текучую суть, перестал отступать в глубину, стал держать на весу.

А ещё и открылся (весь!) спортзал.

Стало видно: потолок безыскусно побелен. Стены же полностью оказались в зеркалах. И нигде никакой человеческой кожи, но (на всех) одна общая диогенова бочка: каждый сам за себя. Причём – лишь в себе самом.

Здесь – чтобы (из безысходности) выйти обратно (к истокам своего бытия), надлежало не только из себя выйти, но ещё и сказать:

– Смерть! Где твоё жало? Ад! Где твоя сила?

Впрочем, ответ не замедлил бы: рукастый сразу же зашёл следом. И даже совсем было собрался похлопать ладонью по плечу псевдо-Илии; когда бы между ними не лежали пространства и бездны времён, он бы смог дотянуться и даже сказать:

– Не боись, может, ещё и обойдется! – в его голосе слышалась бы нарочитость опрощения (и опошления) не постижимой сложности происходящего; об этом можно было судить и по тому, как за ним (громокипящим потоком и облизываясь вполне плотоядно) ввались все остальные.

Всё оказывалось уничижительно пошлым. И если бы не были вокруг разлиты волшебства, все происходящее предстало бы очень банальной (хотя – во все времена злободневной) историей: перед нами не более чем полоумные развлеченьица безнаказанных головорезов; где же здесь пограничье?

Восход Чёрного Солнца над Санкт-Петербургом (не ставшим Чёрной дырой), разве что.

А ещё – сами пространство и время, что могли быть отдельными сущностями. Отдельными персонами действа, соглашаясь или возражая происходящему. Потому словно лучик от самого что ни на есть настоящего Черного Солнца мечется от зеркала к зеркалу неслышное эхо мыслей.

– Не боись, всё будет путём!

– Конечно, – согласился Илья. – Всё обойдётся.

Что именно он имел в виду, Илья не растолковал. Разве что, представ обнажённым по пояс и босым, он не продемонстрировал душераздирающей (как у здешних аборигенов) мускулатуры. Зато явил гибкую сухость совершенного торса и жестокую скупость движений, и явил он спокойствие.

Такое, что сродни безразличию к жизни и жизням, своей и чужим. Словно жизни эти (своя и чужие) – сродни талой воде: она и под ногами, и в воздухе растворена эфиром, и всегда отдельна от водопроводной или речной.

По ним можно ступать, но наступить на эти «эфирные» воды нельзя. Просто-напросто – это такая талая вода, что отдельна даже сама от себя. Просто-напросто такой псевдо-Илия, сказавший нечестивому царь своё «Бог жив!», тоже отделён от всего.

А ещё – и все отделены от него. Рукастому на миг показалось, что незваный гость (здесь) – дома, а посторонний (здесь) – он, псевдо-Ной; продлевать и терпеть это чувство было никак нельзя.

– Позовите учителя! – крикнул бандит.

Вопль его ничем не напомнил о крике гоголевской панночки. Однако – нечистая мелочь обрадовалась:

– Давно бы так! – подумал кто-то из стаи (или все в унисон).

И действительно, кто-то из зала шагнул (словно бы в никуда) и (почти не промедлив) вернулся обратно, уже не один; и тогда весь мир опять (словно оборотень) перекинулся: стал ещё более честен и лют, нежели до сих пор; казалось бы, сие невозможно, но поди ж ты!

Учитель бандитов был внешне невзрачен. Он совсем не напоминал страшного Вия. Был он ниже самого среднего роста. Облачён (отлично от своих учеников) в старое советское трико с растянутыми коленями (мало кто такие нынче помнит) и линялую футболку-хаки. К тому же, как и псевдо-Илия, оказался он бос.

Был он круглолиц и курнос, рыжебород и весь в веснушках. Борода, неаккуратно подстриженная ножницами, прямо-таки полыхала. Да и в глазах рыжебородого, от рождения карих, прямо-таки с цыганским притопом выплясывали громами уверенные зарницы (никого ещё, впрочем, не испепелив).

Тотчас псевдо-Ной перестал выделяться из аборигенов; все стали равны и перестали Илью обступать, и перед учителем построились.

Итак, учитель. Который оглядел Илью – точно так же, как его оглядел Илья: внешне даже зрачком не поведя в его сторону! Но сразу спросил:

– Новичок? – причём его голос, конечно же, не был подобен грозовому раскату; но – все отражения в зеркалах (прежде лишь удваивавшие число присутствующих) сделали шаг вперед, показалось, представая ближе к живым.

– Что вы, учитель! – бормотнул кто-то из рядовых аборигенов (жестоко при этом вертя головой и от Ильи отрекаясь почти что громогласно), но рукастый эту несдержанность сразу же молча пресек (свой взгляд, словно камень Давида, метнувши): и от этого взгляда, и от сплошных зеркал словно бы эхо произошло.

И лишь тогда (именно что посреди эха) рукастый шёпотом отрапортовал:

– Учитель, это невесть кто. Незваный гость.

– Почему ты его так называешь?

– Потому что искал некую женщину по имени Яна. Может быть, ту самую невесту (невесть откуда пришедшую), о которой нас предупредили.

И вот здесь новый человек впервые на Илью посмотрел. Прямо, упёрши зрачки, не прибегая к свехчувствам. Поначалу в его глазах не было интереса; да и потом интереса (когда уже развернулись события, когда стали происходить волшебства) не прибавилось: ему словно бы всё было известно заранее (как слово цепляется за слово в дискурсе).

Но вот только с этого момента он уже словно бы взгляда с Ильи не сводил. Даже тогда, когда когда не смотрел в его сторону. Более того, сквозь его карие глаза откровенно взблескивала сталь, и сталь эта могла поразить отовсюду. Тропиночка к Яне (что ещё мгновенье назад казалась почти безопасною гатью по-над безопасною бездной) вдруг оказалась млечною россыпью алых углей (иди же, босой, коли сумеешь).

– Эту женщину многие ищут.

– Учитель! Многие ищут, но пришел к нам он.

– Сам пришел?

– Говорит, указали дорогу добрые люди.

– Хороша доброта! – мог (бы) молча сказать рыжебородый.

А псевдо-Илия с ним не менее молча согласился (бы). Разве что псевдо-Ной этого диалога не услышал (бы). А если (бы) и угадал о его наличии, не осознал (бы) его содержания. Таковы они все, люди праведные в своём роде.

А меж тем именно в этом настоящая доброта: сказать посредственности, что он как бы социально (и даже интеллектуально: ум рассудка далёк настоящим вершинам) он не возвысился – в настоящей реальности он был и есть «никто и никогда»; сказать гению или святому, что в любом своём бытии он неизбежно окажется «всем и всегда»; назвать каждому его настоящую цену.

Правда в том, что любой человек (кем бы он не казался себе) обречён на ничтожество не-достижения. Что даже (предположим) многогранный титан Возрождения – не более чем полуфабрикат себя. А ведь для того, чтобы воплощать (весь) смысл бытия, «вам пришлось стать вне и глубже смысла, а ваша жажда оправдания – сама оправданию не подлежит.» (Николай Бахтин)

– Я не оправдываюсь, – мог бы сейчас завопить псевдо-Ной.

– Да, – легко согласился бы псевдо-Илия. – Ты зовёшь учителя, чтобы он тебя оправдал.

Хороша доброта: знать, что в недотворённом мире все его вершины и низины суть пологи. Добрей разве что сказочный камень на развилке дорог: дескать, направо пойдешь или (даже) налево; или (ежели хочешь) упрямо и прямо, всё равно никуда не придёшь.

А коня потеряешь при этом или голову, не суть важно.

Хорошо, что псевдо-Ной этого диалога не услышал (бы), даже если (бы) такой диалог (наяву, а не в мареве снов допотопных) состоялся-таки; хорошо, что в клуб «Атлантида» пришёл именно что псевдо-Илия, дабы встретить там псевдо-Ноя; но зачем?

А затем, чтобы (сам, из-за бес-силия своего) псевдо-Ной позвал учителя; то есть – чтобы именно рукастый передал Илью с рук на руки; но – кому? Если под личиной бандита скрывается прародитель послепотопного человечества (праведный в своём роде), а под личиной незваного гостя скрыт пророк, то кто есть рыжебородый?

И (главное) какую роль играют во всём зеркала?

Ответ, несомненно, будет. Ведь псевдо-Илия пришёл сюда (именно сейчас), ища себе выхода из бездны повторений; то есть – сюда пришел именно тот, кто был бы взят на небо живым и (не будь он эрзацем); действительно мог бы сказать: Бог жив! Просто потому что живой видит Живого.

Пожалуй, ещё только несколько человек мог сказать подобное: это те непосредственные (так сказать) очевидцы Творения! То есть – самые Первые, в кого Бог (напрямую) вдохнул душу живую: Первомужчина и Первоженщина (и та, что была прежде Евы).

История, как видим, уводит нас всё глубже и глубже – последуем за ней; хотя – вовсе не обязательно узнаем, кто же таков рыжебородый! А пока что рыжебородый легко прошёлся вдоль строя своих «спортивных гаврошей» и раздумчиво вопросил:

– Как вы хотите, чтобы я с ним поступил?

– Испытайте его, учитель. Что-нибудь совсем простое, но из вашего (запредельного), а не нашего (повседневного) арсенала.

– Но (если браться по моему), как потом поступить мне – уже не с ним, а с вами?

Они (бы никогда) не ответили. Даже если (бы) поняли и расслышали.

– Встаньте в круг, – сказал учитель бандитов.

Показалось – ещё ничего не совершив, рыжебородый уже совершал. То есть – одновременно с движением его губ костоломы заволновались и задвигались. Молча (но как бы о чём-то говоря с зеркалами) они стали обступать учителя и становиться к зеркалам спинами (разве что их отражения в зеркалах немного промедлили).

Но и они (сами) – сопротивлялись судьбе не более удара сердца, после чего – были с мест своих изгнаны и последовали за оригиналами. Там и там (наяву и во сне) тела и их отражения образовали некое подобие окружности.

Которая (там и там) оказалась не завершена. Илья их примеру не последовал. Чем рыжебородого не удивил:

– Ну а ты? Приглашения ждешь? – как-то очень утвердительно спросил он и улыбнулся. И продолжал улыбаться. И не перестал улыбаться, когда Илья ему (без со-участия губ) ответил:

– Объяснитесь.

– Хочу на тебя посмотреть, – пояснил рыжебородый очевидное им обоим; но! Настоящие свои разъяснения он давал Илье уже иначе – тоже молча: разумей, что глумливое действо не только на потребу гаврошам! И вовсе не значит, что дорогу тебе не укажем; напротив!

Разумей – сам факт глумление есть указание.

– А где ваш интерес?

– Заставляем тебя «разуметь». Жить мозгом желудка. Но удиви нас и захоти обойтись без наших подсказок; что, не можешь? Или всяк на земле выживает не только душой? Тогда ты обречён ничего не найти.

Псевдо-Илия ничего не ответил. А псевдо-Ной теперь даже и внешне стушевался: и названные, и самоназванные имена обретали окончательное воплощение. И прежняя функция псевдо-Ноя оказывалась исполнена: более указаний дороги (в виде Потопа) не будет. Разве что рыжебородый продолжил Илью искушать:

– Перестань убегать от своей любви (но – посредством своей же любви). Перестань быть правым всегда (но – посредством своей же правды). Ведь и зло, и добро – только средство любви, приворотное зелье для той, кого ищешь.

Псевдо-Илия ничего не ответил. А рыжебородый, меж тем, изрекал чистейшую правду:

– Отвернись от неё и пойми: (такой) отказ от (такой) любви превосходит земные любови. Что подобную тонкость в любви человекам дано обрести, только лишь от любви отказавшись. Ведь и плотью душа не осязает (почти) никогда; но – об утрате души человек узнаёт по чувству необратимой потери.

– А вот здесь ты солгал, – мог бы сказать псевдо-Илия.

Но рыжебородый солгал – (почти) не солгав. Потому – Илья сказал о другом:

– Смотрите. Я ничего не скрываю, – молча ответил Илья, хорошо понимая, что именно здесь и сейчас пришло время этого самого «(почти) никогда».

– Тогда именно там твое место!

Рыжебородый, указывая на незавершенность обступившего его круга соратников, повел подбородком: показалось, послушный лесной пожар метнул по ветру искры! И тотчас же рыжебородый продолжил указывать:

– Становись, – но имел ли он в виду простое «стань собой», осталось не прояснённым: Илья дискурса не поддержал и встал рядом с другими (тем завершил круг-утробу, где зародышем рыжего вихря улыбался учитель бандитов).

Названным именам уже не доставало предвосхищать (желаемое) содержание жизни носителя имени. Сами имена начинали рождаться (почти во плоти).

– Очень хорошо! – рыжебородый (уже вполне вслух и для всех) улыбнулся.

Эта его особенная улыбка (как и он сам) была персонально неподвижной. Потом – ни на йоту не сдвинувшись, совершенно чеширски перетекла в никуда. А он сам так и остался прометеевым камнем, из которого вдруг выметнулись нечеловеческой всеохватности руки. И потекла по ним, подобно гневливой волне перед закованным в гранит берегом, совершенно нездешняя мощь.

Мощь эта (что было и ощущаемо зрением, и почти физически осязаемо), народившись вот здесь и сейчас, принялась нарастать и продолжаться, и переходить любые границы; и везде (и едва ли не всюду) она была смертоносна; быть может – она достигала и той некасаемой дали, где находилась душа Ильи.

То есть – мощь рыжебородого почти настигла Илью и превзошла его неуязвимость.

А потом – рыжебородый (причем именно вот здесь и вот сейчас находясь) это свое превосходство продолжил (причем не как кость, что торчит из обрубка руки, а как душу руки); а потом – эта мощь (персонально) перешла все мыслимые здесь и сейчас границы, и явила своё волшебство.

Подобно волшебству камнепада, что на склоне лишь полувыдохнул: и не стало цветущей долины.

А потом – рыжебородый, поднявши необоримые свои руки, согнул и сцепил их на затылке, причём: могло показаться, что гранитными своими пальцами даже вцепился в затылок! Причём: могло показаться, что уподобясь некоему барону, учитель бандитов сейчас вытащит и себя, и весь окружающий Санкт-Петербург из болота.

А потом – он принялся ручищи свои распрямлять. Но он всего лишь стянул с себя футболку. Причём – торс его оказался как бы сам по себе и не велик (даже и в невидимом). Но был он словно бы изящно вырублен из гранитной (неподъемной и рваной) скалы. Причём все эти его рваные грани тоже сами по себе проникали за любые границы.

А потом – (но не сразу, а несколько позже) на этом громоздящемся торсе (опять же – как древний Прометей на не менее древней скале) открылась изощреннейшая татуировка растопырившего крылья дракона, грозная и двухцветная.

А потом – стало ясно (но словно приснилось), что этот пернатый змей неутолимо голоден.

Что торс рыжебородого – только фарс, только скала, к которой прикован светоносный титан (иначе – дракон Иоанна Богослова); что же, сфинксов в Санкт-Петербурге – многие видали! А когда видели наяву Прометея?

Очевидно, что именно сейчас наново рождалось это имя. Что невысокий рыжебородый претендовал на роль титана не без оснований.

Потому – единым движеньем (более быстрым, чем ласточка) этот учитель бандитов смял футболку в кулаке и зашвырнул в дальний угол зеркал. Чтобы уже там она (то ли до, то ли уже за гранью стекла) мягко прилегла на паркете, притаившись в ничтожный комочек. Причём – при движении руки змеечудище татуировки словно ожило и изогнулось, и сдвинуло кольца.

Причём – два цвета его оперения, красный и синий, столкнулись и породили еще один цвет: ослепительно черный, острием своей черноты способный зрачки выжигать.

Илья (неизбежно) взглянул. Его зрачки (неизбежно) испытали негромкую боль. Почти уподобившись пальцами, выбитым из суставов. Так трагедией (неизбежно) повторилась комедия, когда рукастый вознамерился с Ильею померится душами.

– Я совсем несильно, – улыбчиво и чуть смущенно пообещал рыжебородый.

При этом даже не шевельнув бровью. Просто взглянул, и ближайший к нему ученик послушливо вытек из зала (показалось, в чахлую и скупую пустыню, за её ядом). Но вернулся он всего лишь с парой боксерских перчаток и их учителю преподнес.

Но учитель не принял:

– Только одну, правую, – и протянул руку, дабы перчатка была надета и почтительнейше зашнурована; и всё та же узнаваемая бессмертная смертоносная незавершенность прозвучала в его безразличном предупреждении:

– Начали.

Но (оказалось) – это вовсе не начало, а (уже) его продолжение, о чём сразу же рассказал взгляд учителя бандитов. Который – словно ласточка (миновав нательный крестик Ильи, серебряный и исчезающе тонкий) прочертил по спортзалу и даже не коснулся услужливого ученика.

Показалось – ни рукой, ни даже пальцем учитель его не ударил.

Показалось – едва-едва успевшая быть зашнурованной перчатка (отдельно от всей реальности, то есть – когда-то в прошлом или где-то в будущем) сама «выступила» вперёд; показалось: она или полетела, или поплыла (в зависимости от какой Стихии становясь сущей); она выдвинулась вперед совершенно не торопясь.

И даже не стала (благодаря своей скорости) полупрозрачной; но – вплотную к этому приблизилась.

А когда произошло долгожданное (а на деле – в тот самый миг, как пошла или даже раньше) соприкосновение с желудочным прессом ученика, то и оно оказалось совершенно беззвучным, поскольку – медленный звук запаздывал.

Потом – точно так же стало казаться, что перчатка (как бы сама по себе) вернулась на место; показалось, замерла. Показалось – она позабыла о человечке, из которого вот только что вышибла душу (то ли грешную, то ли бессмертную – то ли всё это сразу).

Но смертоубийства не вышло, в известном смысле. Ученик лишь обрушился. Поначалу на одно колено, потом на другое.

Илья увидел (даже не зрением, а каким-то осязанием зренья), что душа ученика была выбита напрочь. И что на антрацитово-пустое место изгнанницы немедленно протиснулась иная жизнь (словно тень Черное Солнце, обыденной тени взамен) – оттого оболочка и уцелела (а потом – уже и ученик потянул в себя воздух).

А потом – даже и принялся, как наполняемый аэростат, приподниматься.

Илья оказался по очереди следующим, и рыжебородый к нему очень мягко полуобернулся:

– Вижу, ты носишь металл, – он явно имел в виду нательный крестик.

– Да.

– В бою он может поранить. Поверь моему опыту.

– Твоему опыту верю, и поранит он обязательно.

Всё это произносилось без слов. Но учитель бандитов всё равно (как и не слыша негромкого предупреждения) Илью словно бы перебил: он заспешил и (чтобы дальше не слышать) ударил незваного гостя. И (само же собой!) удар получался иным, нежели предыдущий.

Хотя – внешне был столь же безобиден, как давешняя оплеуха ученику.

Илья видел – умерло время: медлительна стала жизнь и медлительна стала смерть. Перчатка рыжебородого (по мере устремления своего – ни куда-нибудь! – к самому сердцу незваного гостя) прямо-таки принялась разбухать от незримого яда. За которым – и в пустыню гонца не стоило отряжать.

Которого столько разлито по всей истории человека.

– По всей вашей культуре, которая единственно ложью и может противостоять человеческой неполноценности, – словно бы вторил его ви’дению рыжебородый; и всё это – пока его же перчатка к его же словам (словно бы) ещё и прибавляла:

– Ах этот правдивейший лжец Соломон, тоже Царь Иудейский: Положи меня на сердце как печаль умирания! – а рыжебородый (от перчатки отдельный) даже и покивал, с этой ветхозаветностью соглашаясь.

И как же было не согласиться с особенной прелестью яда этих убийственных слов? Но Илья от них лишь отмахнулся:

– Я не Царь Иудейский, – но и он видел, как уже само продвижение перчатки (от самой перчатки став совершенно отдельным) его словно бы вопрошает (а так же – его осуждает! А так же – его восхваляет! Словно бы отделяя его – от него же: баш на баш разделись, человечек! Перестань целокупным себя представлять).

Илья видел: перчатка всё ближе.

– Чем ты меришь себя, человечек? Чем ты смеешь себя измерять?

Илья видел: перчатка всё строже.

– Поместишь ли в себя окоём мировых катастроф и рождений богов и героев?

– Нет, конечно.

Именно так гость незваный ответил (бы) перчатке! А за этим ответом свысока наблюдал (бы) владелец ядовитой перчатки (почти Прометей – почти приковавший сам себе к сердцу Ильи).

Илья видел: перчатка всё ближе и ближе (и всё гаже и гаже)! Что уже она (даже!) не принадлежность руки огненосца-титана, а приблизилась к яблоку евину (и не Анчар ли то дерево Зла и Добра – с коего плод искусил человечка?); Илья видел: что смыслы всё ниже и ниже; решалось сейчас: просто ли выжить или – непросто погибнуть.

– Ты хочешь сказать, что ты избегаешь любых катастроф, ибо – попросту старше и прошлых рождений, и будущих перерождений?

Илья видел: слова рыжебородого не имели никакого значения (хотя – имели другое значение). Ведь перчатка стремилась-стремилась-стремилась и уже становилась от скорости полупрозрачной (сколь медлительна скорость!) вовсе не для того, чтобы что-то (для рыжебородого) решить или даже убить (той смертью, которой нет).

Илья видел: сама смерть словно бы убивать только лишь собиралась (составлялась из множества разных и частных смертей). Илья видел: его согласие с тем, что он больше чего-либо (или равен чему-либо, или меньше – это ведь всё равно) станет вкушением плода с этого самого (пусть даже пушкинского, из стихотворения) «одного на всю вселенную» Анчара.

– Человечек! Ты хочешь отринуть всю вашу культуру? Всё ваше познание? То есть «всю природу жаждущих степей»?

Кто об этом спросил? Не рыжебородый титан, не перчатка (своей сутью ведя родословную адамова яблоко рыжебородого), и даже не ставший полным ничтожеством пседо-Ной; спросил об этом (сам себя) псевдо-Илия:

– Ты ведь знаешь себя: коли пуст человечек, хоть душою его одари, от души он и лопнет!

Илья видел: никакие слова не имели значения (хотя – имели другое значение). Ведь перчатка стремилась-стремилась-стремилась и – уже становилась от скорости полупрозрачной (сколь медлительна скорость) вовсе не для того, чтобы что-либо (для рыжебородого псевдо-Прометея или сероглазого псевдо-Илии) решить; или – даже кого-либо убить (той смертью, которой нет).

Илья видел и – даже предвидел: сама смерть словно бы убивать (выбирать) только лишь собиралась (из ничтожества множеств смертей). Илья видел: смерть всего лишь хотела согласия, что именно она есть мера всего (сколь медлительна мера сия); а перчатка стремилась-стремилась-стремилась (никогда ни к чему не стремясь).

Илья видел: смерть пыталась согласие его предуслышать (от предчувствовать); но – эта смерть словно ставила рамки, причём – не только его бытию, а и сердцу самого рыжебородого Прометея; поэтому – уже сердце самого Ильи (тоже став персоной событий) тоже сделало шаг (словно бы) из груди и перешагнуло медлительность жизни; но – медленно двинулось сердце, дивно медленно!

Порою даже казалось, что (снова и снова) сердечная мышца оказывалась кавказской скалой Прометея. Что (при этом) никакие-такие сыны Зевса не предвиделись освобождать прикованного ко всем сердцам мира титана (а на деле – ещё одного светоносного обольстителя; впрочем, об этом не время сейчас)

Стало ясно, что сердцу (вот только чьему?) самому предстоит – не убить Прометея (или таки псевдо-Илию); и будет ли засчитан псевдо-Прометею суицид, если собственное сердце его порешит?

– Вижу, тебе нравится сложность своей собственной простоты, – сказал рыжебородый учитель бандитов. – Ты и сам понимаешь – это тупая гордыня.

Псевдо-Илия всё понимал. Понимал, что пульс может быть тупым или острым. Понимал, что любой из этих (как былинка легчайших) межзвёздных пульсаций возможно и скалы Кавказа подвинуть, и даже прорости в бесконечность (чтоб стать человеком, способным миры созерцать, сущие до сотворения мира).

Всё окружающее (как телеизображение, что попадает в фокус) приблизилось и укрупнилось, даже воздух (как бы сам по себе) приблизился и укрупнился, и стал видеться серою пылью (мелких атомов, претендующих на индивидуальность); причём – каждая пылинка оказывалась гордой и неподатливой.

Той же перчатке (адамову яблоку зла и добра) оказывалось очень трудно её раздвинуть (или просто отодвинуть). Но Илья видел: рыжебородый умел и раздвигать, и отодвигать всё то, что возомнило себя отдельным и значимым.

Перчатка, впрочем, в помощи не нуждалась. Будучи вызовом гордыне, она гордынею и питалась (это и был её яд; тот самый, которого – как таблетки от жадности – не может быть много).

Перчатка, меж тем, подплывала к незваному гостю: причём – вся в переплетении крыльев трепещущей пыли атомизированных личностей!

Причём – вся состояла из вопля и переплетения вопящих вопросов бытия! Причём – вопрос был убийственно прост:

– Скажи мне, что теперь для тебя наилучшее? – могло показаться, что это перчатка вопрошает у воздуха (у каждой личности воздуха, у каждого вдоха и выдоха каждого атома); казалось бы, кто может услышать движение? Особенно если скорость его бесконечна настолько, что совсем неподвижна.

Атомы воздуха (выдохи их и вдохи) могли позволить себе промолчать. Илья не мог этого сделать, поэтому тотчас (то есть молча) ответил:

– Наилучшее мне недоступно, поскольку люблю.

Так сказал он (ничего не сказав); и – прозвеневшая тонкость (отделяя нелюбовь от любви), что вместо него произнесла эти слова и преподнесла эти слова, именно ими себя оправдала (раб лукавый и прелюбодейный оправдания ищет, и не дастся ему!); так можно ответить на что угодно: сказать, ничего не сказав.

– Такова твоя тонкость. – сказал ему на это татуированный рыжебородый Прометей, выступая из своей азиатской (совсем не эллинской) внешности. – Такова твоя грань между смыслом и мыслью: она объясняет, не объясняя.

Итак – произнесено. Прометей, языческий архангел света. Сказавший не ильево «Бог жив», но – сделавший предложение, от которого нельзя отказаться: будьте как боги!

Но – псевдо-Илия на это лишь кивнул.

Они ведь (и ветхозаветный пророк, и мифический светоносец-титан) были почти современниками. Они оба (в сравнении с вечностью) оказывались не столь изначальны. Ведь даже стушевавшийся в громокипении их противостояния псевдо-Ной, был (бы) их обоих древнее; будь Илья – только псевдо-Илией, строитель ковчега обязательно был (бы) древней и мудрей.

И значил (бы) в этой истории больше – не будь праведен в своём роде. А так он (до и после-потопный) растерял своё время и уступил своё место. И на это соображение (о временах и местах) псевдо-Илия согласно кивнул (да и рыжебородый не возразил).

И распахнулись пространства: показалось, что где-то в бездне времён опять расступились перед древними иудеями мертвые хляби Мертвого моря; а здесь и сейчас опять показалось, что в язычески роскошном и (одновременно) шаманистски-фредистском пространстве спортзала словно бы зазвенели кимвалы!

Словно бы от страсти натужной. Сходной со священной проституцией в в храмах Месопотамии; впрочем, и безо всякой натуги любовной давно было ясно и видно, что ничего наилучшего (никому – никем) не определяется: каждый сам за себя!

– Скажи тогда, что наилучшее для меня? – сказал рыжебородый совершенно вслух.

Он словно бы фиксировал произношением безальтернативность своего вопроса (и нивелировал тот вопрос, что был только что задан перчаткой – которая, кстати, всё ещё устремлялась в стороны незваного гостя).

Как не стало вопроса – что здесь лучше (или хуже) для незваного гостя;

А что вопросом своим он лишь цитировал из ницшеанского рождение трагедии (из воздуха музыки: от альфы до омеги) – так чего ещё ждать от прародителя сверхчеловеков и учителя бандитов? Понятно, псевдо-Ной – изначальней: пусть и стушевался сейчас, но – когда-то именно он (из всего своего рода) услышал призыв строить Ковчег.

Хотя – просто те, кто в роде его, были ещё хуже, и не из кого было выбирать строителя.

Илья знал об этом. Но знал и рыжебородый, который повторил вопрос:

– Что наилучшее мне? Только мне? Всё другое не суть.

– Наилучшее тебе недоступно. Ты не можешь не быть вовсе, не существовать, быть никем, – Илия отвечал в заданной традиции ницшеанства.

Рыжебородый тоже эха традиции не оставил (отразился от собеседника вполне в русле):

– Ты всегда есть большее, нежели просто ты; ты есть само мироздание, порою разделённое на эго и альтер-эго (и на атомы и того, и другого), – сказав правду, он хотел ответной похвалы, но не дождался.

– А наиболее предпочтительное для тебя: как можно скорее умереть, – продолжил Илья, ничтоже сумняшеся.

Рыжебородый эхом отразил эхо – попытавшись всё свести к хамству:

– А для тебя наилучшее? Или ты слаб умереть? Тогда убивай! Ты умел, и тебя хорошо обучали, – он имел в виду искомую Яну.

Кто ещё, кроме единственной женщины, мог бы обучать Первородного? Вопрос риторический, оставшийся без ответа.

Илья видел: перчатка стремилась к его груди. Илья видел: так его вопрошает даже не смерть (распадаясь на ин и янь), а лишь персонифицированное «продвижение смерти» – прямиком к его сердцу. А что до сих пор вопрошание было взаимным, то на на этот раз Илья промолчал.

И лишь его сердце (словно бы отдельно живя), всё продолжало и продолжало движение навстречу перчатке. На что рыжебородый вылепил губами насмешку. Дескать, много чести себе возомнил, гость незваный: удар был направлен в живот.

Когда время удару ударить пришло, туда он и ударил – такое высокое косноязычие в описании процесса убийства (так примитивные бомба падает, кувыркаясь в потоках).

Удар был совершенен. И беззвучен, и безболезненен (не только потому, что звуки и боли запаздывали: пусть смертельно больные сами погребают свои болезни и вопли). И лишь многожды позже Илья осознал себя павшим на оба колена.

А ещё многожды позже (и – чуть погодя) он склонился и звонко (почти прошибая истёртые дощечки) опёрся лбом о паркет. А ещё почти сразу (но – чуть погодя) он не смог определить: его вот-вот вытошнит сердцем или сердцем втошнит (вовнутрь самого себя). Потому определять они ничего не стал, а просто ответил:

– Но не ты обучал, – так ответил он (но лишь на упоминание, что его хорошо убивать обучали).

Рыжебородый ответ игнорировал. Ведь он бил следующего ученика. Потом следующего и следующего. И уже опять приближался к коленопреклоненному Илье. Ничуть ему не говоря (даже молча): дескать, у тебя есть металл на груди? Так воскресни-ха-ха!

И ведь всё равно (что вверху, то внизу) предстояло незваному гостю подниматься с колен.

Вновь и вновь подниматься и – заполнять собой разрыв в круге (утробе – круговороте смертей и рождений; кто знает?); незваному гостю (быть незваным или быть всегда лишним; везде и всегда оказываться малым добавлением в первобытный бульон, чтобы возникла первая клетка) предлагалось всего лишь подняться и опять предоставить себя убивать.

Но – когда Илья встал на ноги и утвердился на них, оказалось, что этой своей неистребимостью рыжебородого нимало не удивил.

– Здесь у кого-то возникали сомнения? Так их уже нет: это тот, кто нам чужд! Даже более чужд, нежели (предположим) иудаизм христианству (при всём нашем теснейшем с этим пришельцем родстве), – так мог бы сказать (именно что) Прометей. Именно что бессмертный титан, принесший людям совсем не огонь!

Огня (Воды, Земли, Воздуха) полно кругом, зачем его носить, если он всегда есть? Прометей суть лукавый (иначе, змей), принесший Напрасные Надежды: что не предаст любовь, что вечна юность, и никогда не обратятся в старух жены (и в стариков мужья), что не горят рукописи и холсты, и вечно искусство.

– Да, я (почти) Прометей, – мог бы сразу сказать своё имя рыжебородый. – Аз есмь (почти) светоносный и лукавый титан. Но (такого) он не стал бы говорить даже молча. И не потому, что его не интересовала очевидность.

Илью он спросил о другом:

– А вот что теперь для тебя предпочтительное?

И опять (не промедлив) ударил. И (не медля) опять пришёл за Ильей ураган. Распахнул свои пыльные (составные из личностных атомов) совиные крылья. А Илья опять умер, едва лишь перчатка к нему прикоснулась.

Он был псевдо-Илия и не мог сказать встреченному им псевдо-Прометею (словно царю нечестивому): Бог жив! Но он мог (опять и опять) псевдо-воскреснуть (быть живым взяту на небо).

Едва лишь перчатка к нему прикоснулась, он умер, и его мёртвое тело унесло как пушинку на два шага назад. Он почти что коснулся обнажённой спиной того самого зеркала, что покрывало всю стену спортзала (как в в 41-м лопатками нам всем довелось прикасаться лопатками к Волге-реке).

Но не коснулся. Одного малого биения сердца не хватило.

От удара он умер, и – сердце уже не билось. Не стало сердцебиений; но – он (взамен) ощутил серебряное дуновение: именно что отсутствия смерти. Поскольку – лишь благодаря очередной смерти сердце осталось в Илье.

То есть – погрузилось в глубины зеркал. А потом – Илья выпрямился и стал как душа. А потом и его сердце выпрямилось и перестало быть мышцей тела: мышца умерла, но душа стала биться взамен.

Рыжебородый, меж тем, лупил и лупил послушливых учеников. Проделывал он сию экзекуцию «убиваний и воскрешений» (затем и чрево вокруг него строилось) всё так же размеренно и бесстрастно: с каждым ударом чрево выпячивалось изнутри и наружу (к зеркалам), не разрывалось и не взрывалось.

На сей раз Илья остался около зеркала и – не поспешил (по примеру учеников) возвращаться на место (а потом и продолжить эти мёртвые роды). Тогда сам учитель бандитов остановился перед ним и вслух, уже безразличный к приличиям, произнес:

– Как был ты, Адам, сплошною глиной, так ей и остался.

Теперь и это имя (окончательно) прозвучало. И ничего не произошло. Псевдо-Илия действительно оказывался не пророком Илией. И только псевдо-титан оставался именно что великий гуманист Прометей (какая разница, мал или велик светоносец, суть одна: распадаться на атомы сутей).

Потом – поскольку незваный гость никак (даже и вслух) не стал отвечать на глумление, рыжебородый продолжил:

– Женщину ищешь? И при этом смеешь носишь то, чего в тебе нет: металл! Налагая его на себя как клеймо Дня Восьмого.

– Да, – ответил Илья. – Налагаю. Клеймо как клеймо: несмываемое.

Внешне в этих двух фразах ничего не было. Человек со стороны остался бы убеждён в очевидном: незваному гостю ещё раз указали, что он мягкотел.

Но нашему незваному гостю (пришельцу со всех сторон Света) слова эти были наполнены светом даже не самого Первого Дня (или даже пусть Дня Шестого!); грянул Свет во все стороны, и время пришло Дня Восьмого.

Предположим, что недотворение мира произносилось на языке до-Вавиланском (первоначальной немоты, для которой любой алфавит просто-напросто тесен. И продолжим произнесение мироздания в мир: никому не известно, на каком языке будет произнесено до-Творение (доведение до совершенства) мира, который не-дотва’рен (см. тварь – человек: аз есмь альфа и омега, первый и последний).

Чем тогда окажется мир для человека-омеги? Опять-таки произнести это возможно лишь на языке первоначальной немоты.

Известно лишь – старого мира не станет. Поэтому – Илья молча шагнул к рыжебородому и – прочь от зеркала (которого так и не коснулся; хотя и мог бы – крылами); и тотчас (и это увидели все!) по серебряной глади зеркальной стены зазмеились трещинки и паутинки; поначалу медленные, они вдруг набухли и обернулись ручьями!

И уже все зеркало с шелестом потекло на паркет и осыпалось полностью.

Тогда рыжебородый с Ильей посмотрели друг другу в глаза: Опять ошпарило веки, причем на этот раз обоим; но! Они оба взглядов не отвели; и тогда Илья (одной лишь мыслью) кивнул, разрешая:

– Говори!

И рыжебородый (по прежнему – вполне светоносно) заговорил:

– Стремишься ее познать?

– Я её знаю. У тебя лишь хочу узнать о ней; а то, о чем ты глумишься – было, есть и будет.

– Разумеется! Ты её ученик.

– Нет, я только учусь у неё.

И пока это всё говорилось (молчалось, кричалось), а зеркало всё осыпалось и осыпалось, была вокруг тишина: ничего, кроме чистого шелеста серебра и осколков. И открывался настоящий цвет зеркала: оказался он иссеня-чёрным, словно ворОнье крыло на пОле павших пОсле сечи. НастОлько настоящий цвет, что приОткрылся истинный алфавит мирОпОрядка.

Совсем рядом стояли друг к другу настоящая жизнь и настоящая смерть. Настолько рядом, что и жизнь, и смерть оказались (или только казались, кто знает?) одним и тем же. Точно так же стояли друг против друга Илья и рыжебородой.

Но бесконечно так продолжаться, конечно же, не могло.

Казалось бы, они сами решали, как и о чём говорить (или молчать, или кричать); казалось бы, совершенно несущественны стали сейчас обрядовость отношения к жизни, а так же быстрота или медлительность смерти; казалось бы!

Но их, конечно, прервали:

– И что нам теперь с ним делать? – откуда-то из невеликого своего далека ласково прорычал совершенно забытый (но всецело осознающий свою – здесь! – не-обходимость) рукастый бандит.

Не то чтобы удобный его разумению гнев за разбитое зеркало помутил его невеликий рассудок. Не то чтобы в глазах заклубились, звеня, кровавые бубны, что заставили о субординации позабыть. Просто – он был и остался в своём роде псевдо-Ной, который не понимал (и в своём роде был прав), что сейчас не до него.

Рыжебородый попросту оторопел. А Илья (зная, о чём хлопочем рукастый бандит), просто сказал:

– Назовите цену зеркалу, я оплачу.

– Конечно, оплатишь-шь… ха-кха… – это рукастый заперхал и принялся давиться собственным языком! Рыжебородый, вновь бросив взгляд, заткнул его горло.

– Вот так. Помолчи.

Рукастого чуть отпустило. А рыжебородого (после происшествия с зеркалом) Илья словно бы перестал интересовать. Да и прежде интересовал всего лишь миг, когда не хотел замыкать круг утробы.

Кажется, теперь он захотел незваного гостя побыстрее спровадить:

– О той Яне я многое слышал.

Илья мог бы усмехнуться:

– Вижу, что всего лишь слышал. Раз до сих пор здоров и даже мнишь, что процветаешь, дороги ваши не пересекались.

– Отчего же? – мог бы спокойно ответить рыжебородый; но он знал своё место и (не менее спокойно) признал:

– Мне подобных она не выносит.

На миг показалось, рыжебородый сказал: что из пропасти некая женщина (как птица Симург) на плечах выносит только лишь несомненных героев (остальных не заметив); показалось; а сам рыжебородый титан-светоносец словно бы признавался, что он (хоть едва не бессмертен) совсем не герой.

Так и было бы, если бы он не продолжил:

– Но всё верно, что ты сам к нам пришёл. Что вверху, то внизу.

– Ты сказал.

– Да, я сказал, – подтвердил рыжебородый и опять улыбнулся (одной лишь мыслью, говорящей незваному гостю: Теперь твой черед отвечать).

– Спросив цену зеркала, я спросил твою цену, – ответил Илья.

– Я знаю. Но за спрос, как известно, карман не ломают.

Рыжебородый опять мог бы (по доброму) улыбнуться своей лютой улыбкой. А что лютость такой доброты – в предъявлении меры тому, кто меры не знает, так это и есть это мудрость любого Прокруста!

Пусть тот, кто сам мера всему, себе положит предел.

Рыжебородый был беспощадно прав: не имеет значения, зло или добро изрекают истину; истина анонимна, а что вверху, то и внизу.

Интереснейший оборот принимала беседа. Хорошо бы мне слышать её и дальше (пусть даже она продукт моей головы); но – не тут-то было: опять колыхнулись и вспучились самомнением рядовые громилы.

Их внутренний миропорядок подразумевал, что нельзя им плыть по реке, пока мудрец наблюдает за их телодвижениями с берега. Но никаких (даже мысленных) телодвижений они совершить не успели, конечно.

– Не трудитесь! – сказал рыжебородый. – Да и я не буду. Он сам отыщет на себя управу.

После чего отвернулся от Ильи (который, услыхав его приговор, не удивился). И легла между ним и Ильёй нестерпимая даль. И что об этой дали’ было сказано, и что осталось не досказано – всё оказывалось несказа’нным.

Стороннему наблюдателю: живому душой; но – не затронутому катаклизмом (буде такой человек в мироздании возможен) стали бы видны тектонические подвижки в дощечках паркета, и слышны стали бы магматические пульсы каждого присутствующего.

Словно бы даже их дыхание могло стать причиной локального землетрясения где-нибудь в Гондурасе. Но главным было другое: с этого момента клуб начал тяготить Илью, поскольку уже отдал все то немногое, чем обладал – причем тяготить нестерпимо!

– Итак, о твоей цене.

Илья говорил вслух. Разве что от рыжебородого чуть отвернувшись. Исподволь взглядывая на зеркало и (благодаря зеркалу) становясь как бы везде Чтобы стать этим «везде», никаких телодвижений не требовалось: зеркало словно бы сбросило с себя осколки телодвижений и (это разные вещи) осколки личностей.

Говоря, Илья словно бы поднимал непомерную тяжесть: знание того, почему серебряная стена почернела. Поднимать эту тяжесть (и говорить о ней) не было никакой нужды, но и не делать этого не получалось.

– Ты захотел дать мне смерть, небольшую и робкую.

– Робкую? – рыжебородый обиделся – Я убил тебя дважды! Почему ты (пока что) не умер?

– Я не принимаю подарков. Я всё беру даром, – ответил псевдо-Илия.

После чего безразлично предложил:

– А ещё я меняю одно на другое. Но тоже даром. Поэтому предлагаю тебе обмен, – казалось бы, безразличие Ильи к тому, что какая-то смерть негаданно удвоилась, объяснялось тем, что лицо его стало прямо-таки космически нагим и – прямо-таки незыблемым в ледяном астрале азбучных истин.

– Какой обмен? У тебя ничего нет.

– Не совсем так. До прихода сюда у меня действительно ничего не было. А вот теперь уже есть твоя смерть, – здесь он не стал улыбаться, просто подытожил:

– Это – либо одна твоя смерть, либо – две и более смерти; сколько их у тебя – всё равно: что вверху, то и внизу.

Рыжебородый молчал.

– Это – не мои смерти, и – не они мне нужны. Укажи мне мою единственную жизнь, и за это я напомню тебе твою лютую цену.

Рыжебородый – не поверил. Или – принял такой вид: вестимо, и бесы веруют, но трепещут.

– Неужели ты, глина, укажешь, что для меня наилучшее?

– Наилучшее для тебя вполне недостижимо: не родиться, не быть вовсе, быть никем. А второе по достоинству для тебя (ведь и у тебя есть достоинства), то есть – для тебя наиболее предпочтительное: скоро умереть.

Эти (обрекающие) слова Илия взял из книги «сверхчеловека» Ницше. Услышав, Рыжебородый – побледнел смертельно! Даже яркие веснушки на его щеках (известно, в мире нет весны – ведь она постоянна) сделались почти невидимы. Стали казаться пятнами весенней грязи.

Тишина, подобно зимнему пушистому и доброму тигру, вошла в зал и осталась. Рыжебородый стоял посреди тишины, показалось, он тоже стал некасаем! Как булатный клинок для опускающегося на него лоскута (которому – не бывать рассечённым).

– Я никогда не соглашусь с этим.

– Ну и что? Твои слова пусты, как и твоя титаническая слава. Теперь укажи дорогу.

– Хорошо, – молча произнес рыжебородый; впрочем, и это слово было пустым и совсем лишним – ибо в это мгновение иссякало сегодняшнее бессмертие Ильи; конечно же, и оно могло бы иссякать бесконечно; но – сейчас иссякла и нужда в бесконечности.

Впрочем, обоим сие было ведомо.

– Пусть он свободно уйдет.

– Но учитель! Пусть хоть зеркало оплатит, – бормотнул рукастый.

И тогда Илья просто вымолвил:

– Сколько?

Он вышел под дождь. Вечер уже завершался, наступала ночь. Тьма и дождь были повсюду.

Капли рождались, могло показаться, из самой тьмы: как пыль мировой энтропии, гонимая ветром! Капли зависали и плыли, ими (каждой отдельно) приходилось дышать. И очень скоро губы Ильи оказались смазаны пустой влагой. Как губы пустого идола во время кровавого и бесполезного подношения.

Но на следующий день, то есть в среду, дождя не было. Не было нужды проходить между порассыпанной повсюду Летой или переправляться через Стикс: персонификация каждой (насмерть разящей) капли достигла своего экзи’станса! Да и смерть обрела себя и стала участвовать в событиях лично.

Илья опять поднялся из подземелий метро. Он опять свернул к каналу и широкими шагами пересек его. Толпа вокруг него опять была бурливой и пенной; к тому же сегодня была среда.

И она (и как день недели, и как ареал обитания) близилась к своему вечеру.

После моста он свернул на набережную и пошел вдоль воды и руин давешнего (вавилонского) универмага: их и на этот раз ему пришлось миновать, вот разве что с другой стороны. Но не только это оказалось сегодня иным.

Теперь он шел не один, и число теней от Чёрного Солнца выросло.

Сейчас рядом с ним (и почти невидимой всем) шла тень всех его теней, прошлых и будущих – сейчас рядом с ним шла его личная смерть! Она, как известно, женщина и желает сочетаться или даже повенчанной быть с живым человеческим сердцем.

Как и любовь, смерть способна меняться и стать взрослой. А потом и превысить себя. Как и любовь, смерть способна быть безответной. Как и любовь, смерть может казаться наивозможной из жизней. Как и любовь, смерть способна изменить всё и всем.

Он шёл к неприметному зданию, расположенному около автомобильной стоянки.

Прихожая, где он оказался, была высока и просторна, и несколько неряшлива: совсем как прихожие заброшенных петербургских дворцов, в которые так легко, казалось бы, войти и откуда ничуть не труднее, казалось бы, выйти; вот только цель своего прихода объяснить далеко не так просто.

Разве что взгляд оттолкнется от зыбкой штукатурки стен, и взлетевшее сердце не будет рассечено этим взлетевшим взглядом.

Приходить сюда не возбранялось никому (казалось бы). Оттого в прихожей всегда было людно; или только казалось, что людно, ибо не было пусто. Молодые мужчины и женщины входили и выходили, говорили и смеялись, и не молчали.

А даже если молчали, имеющий душу да слышит!

Порою они понимали друг друга с полуслова, порою понимали даже непониманием: всё в них говорило, и сами они говорили – всем; и то, и другое, казалось бы, никому не мешало и – происходило стремительно, и ощущалось физически, как воздух высокогорий.

Благодаря этой стремительности возраст людей как бы терялся и не давал себя определить, становился чем-то несущественным; если очень упорно вглядываться, чаще всего лет им оказывалось около или немного за тридцать; любые их движения (причем не только метаморфозы внешности) оказывались скупы и невесомы.

Сам Илья, после вчерашних с ним приключений, (казалось бы) совершенно не изменился: рядом с ним (немного невидимо) так и остался вчерашний незатейливый (летейский) дождик, обернувшись каплями холодного пота, на лице почти незаметными.

Смерть дивилась его упорству и презирала упорство окружающих. Он ничем ей не отвечал. Потом его отвлекли.

– Вы кого-нибудь ищете? – девчушка, что к нему подошла, была мила и спокойна и словно бы безопасна (именно что – подошла без опаски).

Гладкое личико (как вечно юная галька морская), стройные ножки, тонкие запястья, нежные ступни; как нежна она и как не правдива! Казалось – подобная гладкость покрывает лишь бездумную юность – но псевдо-Илия смог, взглядом чуть прикоснувшись к покрывалу внешности, прикоснулся и к бесчисленности тысячелетий.

Он смотрел на неё. Видел века, что так и не миновали. Да и с гладью её юного лица ничего поделать не смогли (она была необходима именно такой). А его мир опять изменился: никто и ничто не сдвинулось с места; но само место словно бы сдвинулось.

Взгляды нескольких людей (он не обратил бы внимания, но – эти люди словно бы выступали из плоской реальности) неощутимо коснулись его, и – вокруг него тотчас заклубилась несуществующая метель, и (из якобы несуществующей тьмы) полыхнули волчьи глаза; беспощадно!

– Ищу. Яну, – он скупо и невесомо ей кивнул. Точно так же (невесомо) коснувшись ее негромкой и прекрасно себя ощущавшей души.

Прикосновение длилось меньше удара сердца; но – она почувствовала, её ресницы затрепетали; её сердце ударило: она захотела освободиться. Сначала он не позволил; потом, помедлив, отпустил её.

А она сочла его позволение слабостью.

– Неужели Яну? Вы? – она разрешила бы себе усмешку (если бы снизошла до усмешки), но ее охранители – те не просто снизошли, а прямо-таки обрушились любезными оскалами.

Он (в ответ) опять скупо кивнул. Она могла быть заинтригована его спокойствием; но – её (саму) немедля настигло эхо собственного сердца, и – она полыхнула гневом, объяснить который она не могла; потом – она успела опомниться. Это заняло меньше удара сердца, и – она успела удержать от рокового броска самого ретивого своего охранителя.

– Ну, ждите-ждите! Вы дождетесь, скорее всего, – в её рыжих глазах (как и в глазах молодых волков, не теряющих к происходящему плотоядный интерес) мелькнуло стальное и веселое понимание.

Помедлив, девчушка от него отошла. Тогда и остальные (почти) отвернулись.

Он нашел свободное место на скамье у стены. Сел и приготовился к ожиданию. Он умел готовить себя к волшебству Потому – даже смерти разрешил он присесть с ним рядом. Смерть, кстати, не приняла облика той смертоносной девчушки с рыжими глазами. Но лишь по одной причине: и так (почти отражеием в зеркале) очень на неё походила.

Впрочем – не внешностями они (со смертью) здесь были заняты: им было чем себя занять. Они вспоминали день прошедший и завтрашний день они иногда вспоминали; впрочем, любые дни (минули они или ещё предстоят) заключены в скорлупу нетерпения и ложного выбора; кто посмеет разбить скорлупу?

– Если поставить перед собою задачу уничтожения смерти (а есть ли в мире уничтожение?), разве она стала бы менее выполнима? – спросила сама себя смерть – или могла бы спросить.

– Разве культурный прогресс (а был ли в мире прогресс?) ставит такие задачи? – вопросом на свой вопрос ответила смерть – по своему обыкновению она именно с примирением себя и равняла.

По своему обыкновению она (специально для него – и ни для кого более) не полностью приняла внешний вид той девчушки с рыжим и радостным взглядом; тем более – смерть не полностью приняла её внутренний вид; ведь даже персонифицированные атомы, полностью тождественный, разнятся в оттенках своего эго.

– Разумеется, ставит; но – примитивно и плоско (как deus ex machina). Доводя до совершенства какую-нибудь нанорегенерацию или ещё что-либо (количественное, а не качественное), – ответом на вопрос ответила смерть (и в этом для смерти нет ничего необычного).

Интересный получился моно-диалог. Все человеческие диалоги с миром (смерти) – на вес суть монологи или сны! Все человеческие (обыкновенные или необыкновенные) утверждения суть вопросы и – всегда утверждают только одно: красивой или некрасивой буду я (твоя смерть) – решать только тебе (мне незачем).

Здесь она опять ответила (на всё) – вопросом.

– Да, конечно, – опять спросила она. – Ваш культурный (а была ли культура?) прогресс меня (настоящей смерти) просто не знает, потому и его самого высоко ставить нельзя; человеческая культура основана на дарах Прометея: что не изменит любовь, что вечна юность, и не горят рукописи и холсты.

Илья слушал. Ведь его суженая-ряженая собеседница говорила, конечно же, не о прогрессе и даже не о Прометее (псевдо-лукавом титане, оставленном в Атлантиде), а о самом Илье; то, что говорила она о нём в третьем лице (называя его внутренний мир культурным прогрессом), давало ей возможность как бы привлечь его самого ко потустороннему взгляду на самого себя.

То есть посмотреть на живого себя из смерти. На его ветхозветное «я» и на его новозаветное «я», и на любую тщету любых его самоутверждений, и на любые самоутверждения его тщеты.

И пусть она с ним говорила не гордо (но и – прегордо), она при этом оказывалась многократно мудрее гордыни. А ведь (как уже говорилось) – коли увяз коготок, то и дискурс бессмыслен.

Впрочем его суженая уверенно продолжала:

– Ваш культурный прогресс! – она почти улыбнулась. – Если подвергать сомнению только два понятия из трех, остается бессмысленное слово «ваш»! Санитария, гигиена и полеты искусств, казалось бы, несомненны, но всё уравновешивается несомненным прогрессом унификации душевных патологий.

Она опять (почти) улыбнулась Она опять (почти) опережала его возможные возражения. Она опять (почти) опровергла бы их – когда бы он стал возражать; не дождавшись, она стала стремительней, нежели половинка пульса!

– Любовь моя, ты не согласен? Или – мне повторить имена человеческого вырождения? Персональные имена каждого атома?

– Нет, просто повтори имена, – он мог бы ответить, что имена вырождения – в иллюзии из них выбора (а выбор есть суть человеческой нормы); но он опять ничего не ответил, зачем?

Она почти не лгала.

– Хорошо, я сама повторю имена, – сказала смерть своему самому первому (доставшемуся ей) человеку – и опять он ей ничего не ответил, зачем?

Ведь (отвечая смерти) он много раз был не прав. Но (не отвечая смерти) он тоже много раз был не прав. Поскольку вся эта история – летопись не только одного реального мира, но и прочих миров человека (находящего себя в лабиринте); кроме того – это всё та же (и всегда – вечно другая) история о Перевозчике через Забвение.

А так же и о всех остальных перевозчиках через Лету.

Эта летопись ни в коем случае не затрагивает каких-то глубин или вершин, выступивших из повседневности – напротив: вглядитесь (или – даже не приглядывайтесь): ведь сейчас перед нами именно что повседневность.

Разве что в данных нам месте и времени (почти не отличном от Санкт-Петербурга, а так же видимого нам Ильи и пока что невидимой нам Яны) этого человека называли Хозяин Лесной Заставы!

Но даже услышав это необычное имя, Яна своего ратоборства в спортзале так и не прервала.

Вышеизложенный текст можно было (бы) произносить хоть на языке до-вавилонском, хоть на язы’ках первоначальной немоты. Всё равно человеческое косноязычие (даже если не поминать всуе уродливость рукастого псевдо-Ноя или скромную прелесть светоносного учителя бандитов Прометея) остановится на нижеследующем и главном для себя: на выживании и цене за него.

И мало кто поймет, что человек выживает независимо от того, умрёт он или нет. Потому от вещей более-менее обобщающих я перехожу к вещам гораздо менее вещим! Но несколько более прикладным (даже в невидимом).

Простите меня.

В полном соответствии седым варяжским рунам или славянским резам у подножия не менее седого и увенчанного капищем кургана (что невеликим величием своим бесчисленно уступал маленькому набату мальчишеского сердца) маленький стрелок из лука Павол по прозвищу Гвездослав молил бога, любого из своих неочерствелых ушами богов, чтобы тот даровал ему сновидение.

Он ещё не знал, что через сотни лет его нынешнее имя будет отдано одному из малоизвестных славянских поэтов. Он ещё не знал и никогда наяву не узнает (причём не через сотни лет, а именно здесь и сейчас) своего настоящего имени.

Но полную о себе правду он желал (бы) узнать немедля; и одним из двух известных этому способов был вещий сон. Тот самый, младший брат вещей смерти (то есть первого и окончательного способа); второй способ – сама (большая) смерть.

Но до сих пор никакой (ни большой, ни малый) сон к нему вообще не приходил. Словно бы наяву оказывался Павол повенчан с младшей сестрой бес-смертия (такая вот асcиметрия).

Близился вечер. Мальчик видел, как облитая вечерними лучами, притаилась в траве паучиха. Видел, как прямо в центр большой ромашки упала пчела. Он слышал, как в тяжелом от накопившегося зноя воздухе вязло, затухая, её жужжание (но это была чужая история чужих сновидений).

Он не улыбнулся, когда посреди мучительной тишины паучиха-смерть поползла вверх. Он не стал ей мешать; хотя он вовсе не предвидел псевдо-Илию (который сейчас тоже собеседует со своей смертью в предбаннике некого спортзала в Санкт-Петербурге); он даже не знал о том, что в человеческом роде каждый Адам может сказать своё «Бог жив».

Он даже не верил (откровенный язычник), что от смерти можно уйти только вверх (не остаться в её плоском миропорядке); здесь он был бы солидарен с неким неведомым ему Гильгамешем, могучим героем.

А вот то, что образом псевдо-Илии (растиражированного, аки книга, пророка) может оказаться каждый настоящий мужчина, Паволу предстояло увидеть во сне (которого он у подножия холма не получит). Сейчас (в небольшом своём здесь и сейчас) Павол Гвездослав повернулся на спину, положил под голову руки и зажмурил глаза.

Ни о паучихе, ни о пчеле он больше не думал. Как не думал (ибо не знал таких отвлеченных символов) ни о перевозчиках, ни о тех, кого перевозят. Но его сокровенное уже приходило к нему: паучихой или пчелой.

Его сокровенное готовилось еще раз посетить его. Ибо в самые разные эпохи именно из таких, как он, вырастали великие мистики и великие полководцы; и только поэтом он ещё никогда не был (или мог бы подумать, что не был).

Вчера, на стрельбище, он впервые удержал в воздухе пять точных стрел. В то время как шестая (уже за две сотни шагов!) била мишень точно в голову.

Тогда-то и стал он по настоящему одинок. Хотя не достиг и двенадцати весен. Хотя (по сути) был плотью от плоти и кровью от крови подобных себе. Но у возраста бессмертия (а не как у любого персонифицированного атома в этом сыпучем миропорядке) есть личное и единственное имя.

Расцветая по весне (или воскресая из маленькой смерти) на какое-то время в каких-то месте и времени все так или иначе имя своё узнают; впрочем, для таких, как он, весна была постоянна и повсеместна.

А раз так, то и малого воскресения весны для Павола словно бы нет: он сам себе изменение своего мира.

Но до сих пор он был прост и жил на самой поверхности чувств. Луч солнца на коже, ветер касается волос, дыхание дышит воздухом и душой. И вот теперь он, прообраз будущего малоизвестного поэта, лежит у подножья (якобы) седого кургана. Теперь он молится, чтобы боги простерли над ним свою длань.

Более того: он пришел заявить на их длань свое гордое право.

Известно, что (чаще всего) именно в сновидениях является людям их бессмертие (понимай, не сами бессмертные); известно, что и что человеку без таких сновидений и без признания богов обойтись достаточно просто (всего лишь понимай свое место!); не менее общеизвестно, что и до Павола и после него без такого (признанного богами) бессмертия обходились многие.

У слова «многие» есть ещё одно имя, означающее простую вещь: практически все. Таких «многих» для простоты называли простецами – что совсем не обидно: есть в простоте исконная мудрость.

А вот коли боги простерли-таки над тобой свою длань, вот тогда – хорошо понимай, что ты не станешь умнее и не станешь глупее! Но весь этот плоский мир (вместе с твоею природой) для тебе перекинется из одного (твоего) во всё (опять же – твои) миропорядки; причём – все они и так были (до тебя) в тебе и будут (после тебя) в тебе самом.

Не правда ли – не просто просто, а ещё проще: ты (поимённо и всегда конкретно – ты) не станешь линейно бессмертен! Зато – ты почти навсегда перестанешь быть смертным.

Весь твой мир станет для тебя преходящим (то есть – станет приходить к тебе сам); отныне – не единственный и неповторимый ты (из всего невообразимо объёмного мира) сам себе выбираешь по силам трепетные (на солнечном ветру) пелёнки мирков, а он (тоже сам) уже выбрал единственного тебя из множества – тебе и себе (то есть целокупному миру) подобных.

И всё это по одной очень простой причине: именно ты стал его изменением. Перестал – быть, но настал – повсеместен.

А если боги и не даруют тебе вещего сна, ничего не изменится в сути твоего бытия: боги всё равно назначат тебе твою лютую цену. А пока что смирись, наивный и дерзновенный, и бес-сонный Павол: всё ещё впереди. На то и даны людям перевозчики и привратники (иначе, лукавые и светоносные демоны Максвелла).

Во времена Павола Гвездослава (то есть здесь и сейчас, а не где-то там в первобытных табу и тотемах) именно для этого и предназначалась Лесная Застава. У светоносного Хозяина которой во все времена имелось много обличий, но – только одно на всех послушание.

Ведь и Прометей обучить может не только предков бандитов-данайцев (дары приносящих) или бандитов-данайцев годов девяностых (даров возжелавших); способен лукавый титан дороги указывать (даже) славянским отрокам невесть какого столетия.

Каждый отрок, сумевший удержать в воздухе шесть точных стрел (даже ежели сны не являлись), уходил к Хозяину Лесной Заставы и узнавал себе цену, и становился способен занять только свое неоспоримое место: всего-то и надобно было вернуться из леса живым.

Возвращались не все, но все становились разными.

После возвращения они (кто на деле постиг невидимые основы видимого человеческого неравенства) никогда не поминали о Заставе всуе. Даже те из них, которые стали признанными сновидцами – духовными вождями народа, предлагавшими ему то или иное будущее (а так же настоящее и прошлое).

Так или иначе, все вернувшиеся (с другого берега Леты) оказывались более чем достойными членами общины; (опять-таки) даже те из них, которые стали признанными сновидцами – хотя им приходилось тяжелей всех: каково это, вы только представьте! Каждый день выслушивать одни и те же унылые разговоры об одних и тех же унылых ошибках.

Но Лесная Застава хорошо выбивала гордыню из маленьких сверхчеловеков, учила сдержанности и самодисциплине; хотя – сложно даже представить, каково это: видеть невидимое и изменять видимое, и всё равно знать, что всё и всегда – возвращается на круги своя.

Конечно же, эти вещие (коли они возвращались из леса живыми) становились самой гордой элитой народа; но – только Перевозчик владел коммуникацией через Лету, и только Хозяин Лесной заставы возвращал выживших в мир живых.

Казалось бы – он вовсе не забирал души из мира; напротив – какие-то души насильно возвращал в мир; разве что каждой указывая (каждой душе) её неизбежное место в готическом своде кристалла, где каждой атомизированной персоне отыскивается инструмент – звучать до-ре-си: любой версификацией альфы; но – и никоим образом не омегой.

А вот был ли сам Перевозчик (на деле) лукавым титанам? Или был всего лишь человеком, которому оказалось возможным произносить приговоры другим людям? Не знаю и знать не хочу; но незавидна его участь – она не для людей, познавших, что возможно невозможное: не судить.

Потому – и не мне рассуждать о природе любых учителей для (прошлых и будущих) дарами богатых данайцев (прогрессивных бандитов).

А пока что Павол ожидал и молился. Он всё ещё был прост и всё ещё не знал сути вещего: не оно распределяет души людей в пирамиде созвездий! Зато сами люди судят о вещем (бессмысленно), но становятся (осмысленной) вещью.

А пока что Павол просил себе вещего сна. Но хоть и молился он истово, и (временами) накрепко зажмуривал глаза, сон никак не шел к нему – не хотел или не мог прийти! Быть может, это боги являли свою дальнозоркость и хорошо эту малую глину разглядели (причем – не только и не столько вширь и вглубь, и ввысь).

Меж тем время, отпущенное ему (и богам – о чем боги предпочитали не всегда вспоминать), стремительно истекало; и вот здесь первая сложность: иссякает родник, истекает кровь из раны, остывает раскаленное добела железо; но – то ничтожное время, что отпущено нам на так называемый выбор, окончательно иссякнет лишь, когда полностью (в каждой кровяной капле из песочных часов) персонифицируется.

В каждом своём кванте света и тьмы – преодолеет даже себя; и вот здесь-то сложность вторая: прозрение, приходя к человеку, который к нему не готов, перестает быть прозрением и становится так называемым отсутствием выбора.

Человек (слепо) прозревший – лишён свободы; он не ищет, но знает.

Каждый из нас тороплив в выборе. Оттого единственный призыв к человеку, взыскующему прозрения: не выбирай! Если лукавый светоносец протягивает тебе два сжатых кулака и предлагает выбрать, не выбирай.

Ибо ведомо: любые нетерпение и торопливость ни к чему привести не могут (ни к хорошему, ни к плохому – таких понятий в прозрении нет совсем); что любые попытки переступить через голову ожидания (посредством бешеного адреналина или скверного алкоголя, или еще какую похоть) есть не более чем «просыпание»-«досыпание» кровяных песчинок в песочных часах.

Не более чем написание великой книги по имени Многоточие.

Хотя поначалу (поставив свою первую точку) может даже показаться, что каждая такая просыпанная (или добавленная) песчинка песочных часов отодвигает нам сроки завершения этой великий (не знающей завершения) книги. Вот и Паволу (всего лишь) кажется, что к его нынешнему (реальному) сновидению возможно добавить и сам вещий сон (каким бы он ни был).

Что всего-то лишь ещё одна добавленная точка завершит плоское прошлое и начнёт объёмное будущее; что объём тоже точка (причём – не первая и не последняя, и не посередине, а просто невесть какая) – знание об этом придёт (если придёт) только тогда, когда отпадёт нужда в завершениях.

А пока что Паволу снится, что он насильно ото сна отлучён.

Потому – даже когда он распахивал зажмуренные веки, то (всего лишь) ещё одну песчинку просыпал из часов; потому – когда зажмуривал глаза снова, досыпал в часы ещё одну песчинку: от его желаний и не-желаний ничего не зависело.

Он всего лишь проявлял нетерпение, которое ни к чему не вело.

Так быть было до’лжно; однако всё оказалось не совсем так: посреди многоточия реальности Павол негаданно распахнул глаза удивительно вовремя; и – особенно выделило эту своевременную песчинку часов его (Павола Гвездослава) сердцебиение.

Во время – чтобы увидеть временное: эту архимедову точку опоры словно бы поместилось всё его сердце, причём с удвоенной силой.

А так же – (наконец-то) увидеть тех, кто направлялся к нему решить его становление. (наяву, не в сновидении). Не боги, но люди богов (числом трое). Они – вышли из капища; а марево лета – дышало духом: лето переходило в Лету, и чтобы быть через неё переправленным, требовался помянутый выше титан-Перевозчик.

Но перевозчика (ещё словно бы) не было среди этой троицы. Перевозчиком не являются – всегда, им становятся (когда надо).

Здесь – происходила некоторая смысловая путаница: переправлялись через Стикс, а пили воду забвения из Леты!

Одновременно – никакой путаницы не было, ведь перетекание из природы в природу сопровождается уничтожением персонификаций (всё может стать всем); но – только для тех, кто сам стал изменением мира. И только на бесконечный и краткий (как бессмертие) миг.

А потом мальчик сам вскочил на ноги (вослед сердцу) и – стал глазами пожирать тех, кто вышел к нему: они шли, сминая траву! Они надвигались, как гонимые ветром облака, и мягкое утреннее солнце стлалось им под ноги.

Первым, разумеется, шёл и надвигался сам Храбр; показалось, что вместе с утренним солнцем на мальчика надвигались и косая сажень в плечах, и многие шрамы на теле, и многая слава, и многие страны, в которые и на которые важивал он дружину либо торговых людей.

Но (самое главное) – вместе с ним надвигалась его ошеломляющая молодость, невиданная и завлекающая. И как бы оправдывающая любые твои (мои или чьи-либо) нетерпения: поторопись ему уподобиться! Стань телодвижением тела – а умножением души станут его спутники, два дряхлых волхва, что едва поспевали за Храбром.

Разумеется – Павол Гвездослав был завлечён. Совращён и ослеплён лживым обилием зрения; казалось, ему давался шанс себя оправдать (за то, что невидимый мир обошёл его стороной); разумеется – Павол вполне закономерно оправдал себя, потому – на ступавших следом за воеводой волхвов (седобородые, руки как плети) он почти не глядел.

И не видел, как вязко густеет позади них звонкий утренний воздух. Не видел невидимого: что негромкою была их совокупная воля, но почти всесильной; даже могучий Храбр сейчас оказывался и был не более, чем ее острием.

А то, что пока лишь одного воеводу и торгаша поедал глазами Гвездослав, в его природе его ничего не изменило. Ведь Павола, как и любого юнца, всего лишь принуждали (или убеждали, не всё ли равно) смириться с бесплодием даже не отдельных «тела» или «души», но «души над душой».

Они и вышли к юнцу – лишь когда решили, что юнец с бесплодием своим примирился. Тогда как он всего лишь отвлёкся. А наивные (во многом очерствении мудрости и преумножении печали) волхвы в его смирение поверили.

В их оправдание (ведь у каждого свои оправдания) можно сказать, что даже их заблуждения не имели определяющего значения (о чём они ведали). На первый да и на второй взгляд (каждый день – новый день; но у каждого дня одни и те же вечер и ночь) основания доверять своим взглядам у них были.

Они подошли – казалось, они шли очень долго! Да и потом – продолжало казаться, что они всё идут и идут; даже когда они остановились перед ним и – какое-то время стояли (как курганы над ним возвышаясь), их движение к нему не оказывалось завершено.

А ещё какое-то время они в него вглядывались. Но (опять-таки) – ничего в нем не углядели, и – опять пренебрегли им.

Наконец Храбр обернулся к волхвам, и те молча ему кивнули. И тогда воин и торговец поклонился волхвам. Такого же почитания ждали они и от Павола. Но не дождались, мальчик словно бы окаменел.

Тогда – Храбр обернулся к Паволу и положил свою тяжелую ладонь ему на плечо, но – сгибать не стал; незачем! Дескать, совсем уже скоро и сам мальчонка сыщет себе (на себя) управу, а гордыне его на Лесной заставе подберут именно ту узду, которая не сильно будет ему натирать подбородок души.

– Нам пора, – воевода легко, как пушинку, развернул (ах, если бы мироздание так было так легко обустроить) мальчика и повел перед собой (вот как давеча его перед собой погоняли волхвы), продолжая все так же сдавливать его плечико.

Вот так они и пошли вдвоем, сминая траву. Очень скоро, уже через несколько шагов, воевода мальчика отпустил и они пошли быстрее, а потом и еще быстрее. Но ложь, что уже произошла, ничуть не уменьшилась.

Волхвы смотрели им вослед и видели сминаемую траву. Но не видели сминаемых пространства и времени. Они видели в мальчике глину; но – не видели, что именно перед этой глиной всё мироздание готово перековаться в кусок разноцветного детского пластилина. Но волхвы смотрели им вслед и видели только себя.

Прошлых и будущих себя. О настоящих они не имели полного представления. Иссохшие руки как плети, как паутина их бороды. И думы их были как тополиный пух, прозрачный и некасаемый и ничем не напомнивший гонимые бурей грозовые лохмотья; и ничем не напоминавший о бессилии богов, изнемогавших в каменных объятиях Неизменности.

Они стояли – некогда высокие, некогда молодые, некогда очень разные. А теперь – почти потерявшиеся и почти неразличимые в пыльном океане персонификаций; так они стояли посреди (видимых только им, но – совершенно всеобщих) запустения и немощи.

Но только у одного из двоих (кто чуть пониже) под льняною рубашкой и под правою подмышкой скрыто дивное клеймо: два крохотных перекрещенных меча. Нет такого клейма ни у могучего Храбра, ни у вполне бесполезного (хотя – более чем умудрёного в следовании ритуалам) собрата-волхва; у того, кто якобы чуть повыше.

Который в делах ритуала оказывался кем-то вроде достославного Храбра. Получившего в житейских ритуалах практически всё, внешне человеку доступное.

А вот клеймёный волхв был причастен невидимой власти. И знал по себе: когда бы мироздание измеряло жизнь человека только невыносимой пользой, тогда и каждому простецу для оправданий своего бытия хватило бы преумножения печалей.

Так подумалось волхву. Так ломко сформулировал он оболочку мысли. Но смысл был прост: знал он, что даже слепцы иногда предчувствуют свет. Что и простецам случается прозревать.

И что он (клеймёный сновидец, властный и над вещим, и над вещами) внешне столь же однообразен и дрябл, как весь этот утренний (дневной, вечерний, ночной) миропорядок непрерывной весны (которой нет).

Он даже подумал об их, юного Павола и зрелого Храбра, видимом сходстве: юное пламя сродни разгулявшемуся пожару; но – полученная в результате зола отлична от другой золы (которая – от малой лучины) лишь количеством.

И что такое многие пережитые жизни (или – даже одна единственная ещё не прожитая жизнь), коли в них отсутствует чудо?

Волхв смотрел и не видел простого: что на самом деле это его очи присыпаны пеплом! Что и сны его давно ничего ему не обещают; да и приходил ли к нему когда-либо доподлинно вещий сон?

Вот он и смотрел, как прочь от холма идут живые; жив ли он сам? Впрочем – не совсем правы греки, когда говорят, что в миру есть только живые и мертвые, и ещё (особицей) те, кто ходит по морю.

Есть ещё те, кто хоть раз жил живой жизнью в мёртвом сне наяву. В котором мертвы даже живые сновидцы – просто потому, что горды своей властью над невидимым! Просто потому, что сами стали мёртвой пылью (причём – даже не всей пылью, а каждой пылинкой на особицу).

А Павол так и не увидел мёртвого сна. Потому (на самом деле, а не во сне) клеймёный волхв смотрел вослед уходящей от него жизни. Смотрел и надеялся, что когда-нибудь узнает о своей жизни беспощадную и полную правду; когда нибудь, но – сейчас не видел того, кто мог бы ему на жизнь указать.

Он – стоял посреди своей слепоты (почти что осознанной), и – посреди своего осознанного одиночества, и – помнил о том, что жизнь оказалась длинной. Поэтому – так легко он смотрел им вослед: много их, таких вот простецов, уже не раз перед ним проходило (им только и остается, что проходить).

Но те двое, что шли прочь от капища (на самом-то деле расположенного не на вершине кургана, а несколько около), ничего не знали о праздных размышлениях зрячего слепца; они – продолжали жить; они – просто видели, как совсем рядом пасется не стреноженный, (и – не помысливший куда-либо ускакать) жеребец, боевой конь Храбра.

Видели, как с каждым их шагом становится он к ним ближе. Именно к нему вел мальчика воин.

– Садись! – сразу же, когда они подошли, велел Храбр.

Но как только мальчик потянулся к уздечке, конь захрипел и вздыбился. Огромный и черный, как аравийский джин, он восстал на дыбы и прянул на мальчика, этот невесть как попавший в дикие славянские леса арабский злой скакун!

Но – дар отточенных копыт пришёлся в пустоту (и не высек из пустоты искр); удар был славный и (вполне себе) смертельный – вот только мальчика не оказалось на месте; причём – даже Храбр (сжимавший плечо мальчика и одними рефлексами предполагавший вовремя его – всего мальчишку! – вместе с плечом отшвырнуть) просчитался.

Мальчик каким-то неведомым образом неощутимо прошёл меж пальцев и не менее неощутимо отступил в сторону; пустоты при всём при том на его месте не образовалось – мир (непостижимым образом) оказался целостен.

Копыта, бывшие частью мира (вместе со скакуном) просто и мягко ударили оземь.

– Садись! – повторил Храбр (ничего подобного не заметивший); мальчишку он невесть как упустил, а конём продолжил заниматься – и очень скоро скакун оказался усмирён; а мальчик опять не промедлил – приобнял коня и взлетел.

Конь, по обычаю, был лишь для Павола (перевозимого в смерть)! Воин (перевозчик в смерть) остался пешим.

Он повел скакуна в поводу – поначалу медленно, потом все более и более ускоряясь: таким шагом можно загнать в чащобе сохатого, а во чистом поле идти за своими конными днем и ночью и не отстать; особенно той дорогой, которой не единожды хожено.

Очень скоро достигли они окраины леса, и вот здесь стало совершенно понятно то, что было всегда очевидно (а не в этом ли тайна любых инициаций?): что свобода пойти на все четыре стороны света – кажущаяся!

Мальчик – видел, что воин вовсе не сам выбирает (как невод из омута) тропинку сквозь (именно что «сквозь»: то есть в плоскости, а не «через» голову помыслов) этот сразу ставший волшебным лес; чьи лабиринты невидимых троп словно входы будущих мыслей и их будущие выходы.

Это только поначалу Храбр повел мальчика так, что чаща для них оказалась совсем нехоженой: густой кустарник, поваленные гниющие стволы, старые звериные норы; оступись, и легко, как надломленная морковь, хрустнут ступня или голень! А ещё попадались неглубокие овраги, заросшие и почти неразличимые.

Не оступиться была нельзя. Но воин повел мальчика так, как будто перед ним тропинку льняным полотном расстелили – да иначе и быть не могло: не взирая на внешность чащи, перед ними словно бы стелилось чистое поле (единственно приемлемый, кстати, для чужедальнего скакуна путь).

Ничего этого, разумеется, не было. Но они на диво легко продвигались. Казалось, они сами по себе стали легки и подвижны. И даже боги сейчас не надзирали за ними; не было в том нужды.

Да и воин почти не таил, что ему наперед все известно, и что единственный груз, обременяющий сейчас его храброе сердце – это недостаток терпенья; действительно, на их пути ничего не случалось, и когда подступила лесная (ветви тьмы и провалы пространства) ночь, никто не поспешил из нее взглянуть; ничьи глаза не зажглись.

Один Храбр на мальчика время от времени взглядывал, да и то по обязанности; о чем думает он, когда эти взгляды бросает?

Конечно же, не о добре или зле, или предопределении: для торговца и воина они слишком определенны и как вещи предъявлены. И не об именах «зла» и «добра», или (даже) чести или долга – это тоже филология (физиология имени); Храбр думает о том, отчего боги не надзирают за исполнением их воли.

Да и то: достаточно праздно думает.

Когда-то служил он в наемниках и был телохранителем у греческого басилевса; там он узнал и о древних эллинах, и о том, как они умирали. Всем умершим (без исключения) давалась одна лютая цена в виде вложенной в рот монеты; причем – именно этой (одной на всех) монетой платили они Перевозчику.

Храбр думает сейчас и о том, что когда переплывут они с мальчиком через лесную чащобу Забвения, то (по горькому праву перевозимого) сможет изменившийся мальчик Павол произнести ему (гордому воину) новое беспощадное имя.

В те времена в той местности не могли бы знать о приставке «псевдо» (вспомним псевдо-Ноя и псевдо-Илию), но смысл словоопределения псевдо-Храбр от перемен места и времени не поменяется.

Волхвы, конечно же, всегда обещают опасность сию отвести. Но волхвы всегда обещают (произносят обещание). И всегда исполняют произнесённое (разве что иногда буквально, а иногда многотолкуемо). А если именно этот мальчик не отдаст им свою по праву обретенную силу (не откажется от именования)?

Но(!) пока воин и торговец мыслил и взглядывал, свершилось нечто вполне ожидаемое и всегда неожиданное: Павол наконец задремал.

Гордый Храбр эту пришедшую некстати (прозрения, как и любовь, всегда бывают не ко времени) докуку увидел, но – будить его (и лишать навсегда опоздавшей надежды) не стал: пусть и скудоумное, и вполне человеческое ожидало мальчика будущее; ну так и что? Пусть поспит и потешится снами.

Храбр – не мог знать, что этот мальчик видит сны с открытыми глазами. Видит не только бывшее с ним самим или даже рождённое здесь (без него), в лабиринте деревьев; видит он предстоящее или прошедшее (причём даже не с ним); богам (буде они надзирали) могло показаться, что мальчик не вполне человек (или более чем человек).

Что поделать, ведь и все прочие люди – иногда люди не совсем и не всегда только люди.

А вот то, что Хозяин Лесной Заставы не вполне человечен (согласитесь, это другое), воину было известно; как и то, что сам по себе мальчик – пока что отдан ему, а не Хозяину; и что с ним происходит в пути по псевдо-лабиринту леса, имеет отношение и к нему, псевдо-Храбру.

Очевидно ведь – уснув сейчас, он (словно бы напоследок) вышел из приуготовленной ему скудоумной реальности человеческих инициаций; после которых инициаций он должен был стать (или его должны были сделать) вовсе не тем, кем он изначально является.

Дивно пылала его душа. И не только пылала. Она способна была переплывать через Забвение; причем – и туда, и обратно. И то, как его сейчас везли (так или иначе) убивать – чтобы потом (так или иначе) воскресить, не имело для него никакого значения; хотя – конечно же, все эти доблести и геройства, на которые его могла бы подвигнуть судьба (прежде чем так или иначе убить), они могли представиться даже прекрасны.

То есть – вполне по человечески полны. А вот те его возможные в лабиринте заблуждения (от которых его собираются уберечь – посредством введения в русло) вполне низменны и ни к чему не ведут; но – дивно пылала его душа, поскольку был дивен огонь.

Благодаря его зарницам лесная тьма не то чтобы отступила, но стала как-то пожиже; и не то, чтобы сама по себе засветилась какими-нибудь гнилушками или светляками; нет! Но она изменила природу – становилась вровень со зрением; которое зрение – тоже поменяло природу зрячести на природу прозрения.

Исчезала сама нужда себя (и кого-либо) измерять и судить.

А ведь маленький бог «из людей» – это всего лишь тот, кто всё измеряет высочайшею мерой; но – сам при этом вынужден кичиться достигнутой персонификацией: какой-либо (или – каждой) своей функции (сам при этом становясь функцией), доведённой до экзи’станса.

То есть – боги не могут без нужды в себе. Не могут не дробить стихийный миропорядок и наново калейдоскопически складываться в отдельные Воду, Землю, Огонь и Воздух (обычное дело); а вот с перевозимым из смерти в смерть Паволом сейчас приключилось нечто на особицу.

Благодаря тому, что даже не зарницами в душе Павола, а всего лишь – их отблесками тьма перестала мерить по себе человека (или по человеку себя), она обособилась и – стала «становиться»! Стала присутствовать и рассветать тьмой.

Стала не то чтобы жиже или живей, но – пристрастней.

Если бы у тьмы была душа, можно было бы сказать, что душа тьмы сделала некое телодвижение; или нет, иначе: боги (не темные или светлые, но – из тьмы) взглянули на путников; они оказались затронуты в самом своём существе.

Тогда как быть богом – быть безучастным перед частностями (сами оказываясь вершиной своей части света или тьмы); но – в божественности богов (в доведении до стихийности их персонификации) никто не соучастен, тогда как они могут сколь угодно долго пребывать в своей участи.

А вот если богов заинтересовала чья-либо участь, это может означать только одно: самый смысл их существования поставлен под сомнение (кем-то, кто со-участнен этой их участи)

Боги не глупцы, понимают: став бессмысленным, перестаёшь быть в настоящем; перестав быть настоящим – очень трудно различать тонкости этого самого настоящего. Потому – боги пока что лишь взглянули на путников; точнее, какая-то часть их божественности на путников уставилась.

Пока – быть может, безо всякого себя выражения; причем – (очень может быть) часть эта была совершенно не божеской: должно быть, потому и приблазнилось, что волчьи глаза полыхнули из чащи! А у Павола (с Храбром ли, без Храбра) осталась возможность до Лесной заставы доехать.

Причём – даже Храбр их (волчьи глаза) увидел; более того, углядев что-то вполне ощутительное, тотчас себя совершенно обрел. Храбр привычно потянулся к оружию и позабыл о незавидной своей роли, на которую его обрекал человеческий долг.

Более ничего не случилось – на этот раз боги (не) проявляли свою (очередную) бесконечность (не)терпенья.

Храбр – убрал руку от оружия и открыто (сразу всем Стихиям Света и Тьмы) улыбнулся. Возможная схватка с волками (даже только возможностью своей) поставила его вровень с очередным (и – как у мелких богов, всегда частичным) возмужанием: на миг он становился вровень самому себе, доведённому до уровня Стихии.

Был он язычник, и его хорошо обучали. Он знал, что люты и радостны боги – только лишь потому, что почти безродны и (на самом деле) никому до конца не нужны. Ведь происходить от «начала» Стихий означает ничего не ценить (кроме каких-то «начал»); все они не сродни человечьей душе, что является в мир посредством мучительных родов.

Что он знал о мучении рождения? Что сначала (и – не только от начала начал) рождается человеческое имя. Потом – это в муках рожденное имя произносится в Свет (не только Свет во тьме светит, но и произнесенное Имя); и тогда весь этот Свет – изменяется и становится миром, безучастным ко злу и добру.

И до тех пор, пока сам этот мир не проявит своего к человеку участия (просто взглянув на него).

Тогда носитель рождённого имени примиряется с миром, который он уже изменил. То есть судить о мире по тому, как мир относится к тебе – это только первый шаг доподлинного язычества; судить о себе (то есть произносить себя) по всем изменениям мира – я мог бы сказать, что это шаг второй (помните, как Илья наступил на бездну спортивного клуба?) или даже половина второго шага.

Храбр, меж тем, продолжал улыбаться! Гордый Храбр позабыл о Перевозчике и возомнил о человеческой власти; понимаете ли, такое с ним часто случалось и не раз такое ещё будет получаться со всеми прочими псевдо-«храбрами» (ничуть не дискриминируя: с псевдо-«илиями», «ноями» и даже «прометеями»).

Находясь «вдали» от сновидцев-волхвов, избавленные (как им мнится) от власти невидимого, эти вполне достойные людям часто полагают, что они свободны – в полёте мысли (пусть даже ценою падения); потому забудем – о Храбре, но порадуемся его улыбке.

Порою Храбр (своим мнением о себе) успевал побывать высоко; просто – он не удосуживался понять, где именно находится (в каком качестве своего имени: псевдо – в невидимом, а Храбр – в материальном); пока мальчик пылал в своем полусне, Храбр всего лишь объединял телодвижения (и все эти якобы продвижения по темному лесу собственного черепа) с совершениями волшебства и прочими полуизменениями мира.

Он не раз и не два (вот и сейчас) убеждался в бесполезности любого движения; этим он (в очередной раз) подменял собой весь этот мир. Потому что распространил свою неосознанность на его недосказанность.

Но худо или бедно – шли они долго (и даже ещё дольше): выступили утром, шли весь день и всю ночь. То есть – были в пути ровно до тех пор, пока Павол не отогнал от глаз паутину чуждой его природе дрёмы; тогда и пробился сквозь покров листвы рассвет, и словно бы даже (как значимая персона) пошёл с ними рядом.

Видимым «это» – быть (бы) не могло. Более того – по прежнему могло показаться, что (даже вне леса, при полной открытости) рассвета всё ещё нет. А здесь, у самых корней подземелья, ночь всё ещё была безраздельна.

Но оба путника ощутили её смутную неуверенность (и вот только тогда они вышли из леса).

Тогда (со всей своей очевидностью) открылась перед ними очень большая поляна; поначалу её ещё сдавливали со всех сторон узловатые ребра стволов, но потом их общее сердце (словно бы на этом пути и мальчик, и воин, и лес стали единая плоть) получило возможность выдохнуть душу; их общее сердце немедля этим воспользовалось.

Ведь именно как сердцебиение в самом центре поляны возвышался терем.

Он не был окружен частоколом; более того, около него не оказалось даже какой-либо ничтожной, наведенной на плетень тенью плетня (пусть даже воображенной из переплетений пространств); и даже ещё более того: ни над дверью его, ни на маковке над крыльцом, ни вообще нигде не было видно обязательных оберегов жилища.

Либо – силы нечеловеческие свободно бывали сюда допускаемы. Либо – они сами когда-то бежали отсюда и (с тех пор) за сто верст с тех пор обходили, потому – не было нужды их отпугивать. А что до сил человеческих – именно здесь было их средоточие. Именно сюда силы человеческие приходили о себе вопрошать.

Терем – высился. Был одинок и свободен. Терем казался отечеством всем просветляемым душам; и ещё – он казался пустым.

Храбр направился прямо к крыльцу и перед ступенями замер (всё это время терем продолжал казаться пустым); и (перед самым замиранием) Храбру опять пришлось усмирять свои сердце и душу – они, как и терем с его пустотой, существовали раздельно; потому – о Паволе он вспомнил не сразу, а лишь после того как к нему (двери памяти не распахнувши) тихо вышли из тихого терема молчаливые тени тех, кого он когда-либо сюда приводил.

Потому – о Паволе он вспомнил не сразу, но вспомнил:

– Что же ты ждешь? Слезай, – произнес он, почти не прибегнув к губам.

Мальчик – не сразу услышал. Сейчас – он видел перед собой не терем (отдельно) с отдельной его пустотой, а поимённо – разделенность своего существования (вот сам он как есть! А вот он тот, которому быть надлежит, то есть еще не бывавший!); потому – на пути своем от его ушей к его душе голос приведшего его к терему воина несколько задержался.

Но услышал-таки и подчинился. Миг – и он на земле. Земля – люто ударила о его ступни. Показалось – он упал с нечаянной высоты (показалось – подвели затекшие за ночь ноги); причём – даже не сами ноги подломились! А весь он, Павол Гвездослав, по маковку погрузился в утрамбованность почвы двора.

Именно в этом проявилась первая странность Лесной Заставы: в этой инаковости, в возможности бытия между мирами. Пребывать – не «здесь» и «сейчас», а в той тонкости, через которую эти «здесь» и «сейчас» меняют места.

Храбр (понятно) успел мальчика подхватить. Потом – дверь как сама по себе отворилась, и из пустоты терема (то есть именно из этой тонкости) вышел на крыльцо человек.

Человек был по виду не волхв и не воин, просто среднего роста.

Лицо его было просто лицом человека, пожившего и повидавшего на своем веку не мало, но и не много; и телом он обладал ладным (но в меру), причём – не из тех пустых и переполненных лишь возрастом (как врастанием в смерть) оболочек, что столь же оформлены, как и песок в часах

Почему-то казалось – он именно что из тех, для кого все течет мимо; а когда он якобы плывет мимо тебя по течению – всегда оказывается: течение уносит твоё тело! Это ты (однодневка) следишь за недвижимым в вечности.

А ещё – были у него на лице русая невеликая бородка и пронзительные глаза (пронзающие – чтобы стать осью души), причём – цвета совершенно изменчивого: такого, каким бывает посреди лета студеный рассвет.

А ещё – вокруг этого человека (совершенно иначе, нежели вокруг Храбра с Паволом) стелилась мякоть рассвета; и точно такими же стелющимися были движения Хозяина Лесной Заставы; в очертаниях этой мякоти сами собой ткались плечи и руки человека много и трудно работавшего с веслом или плугом, и босые его ноги как-то сами собой выткали шаг и ещё шаг, и ещё; в то самое время, как губы ткали слова:

– Здравы будьте! Хорошо ли добрались?

– У меня всегда хорошо, – по утреннему охрипло сказал (всю дорогу глаз не сомкнувший) Храбр; сейчас он был (бы) победителем ночных миражей, но – мягкое перетекание человека в пространство и обратно (причем – прямо на глазах, причем – отдалённо от окружающего) вернуло его во власть миражей.

Потому так неудобно (как в голодные годы полову) перемалывали его скулы неудобно произносимый титул:

– Хозяин… – при этом, как и долженствовало, Храбр поклонился; но – несколько менее вежества.

При этом – Хозяин мелком на него глянул, причём – безо всякой обиды; причём – сердце Павола, распрямляясь после своего поклона, точно так же мельком о его необиду споткнулось.

А потом – точно так же споткнулось оно о тишину слов, что прозвучали вослед тихой и приветливой улыбке этого человека:

– Я назвал тебя, помнится, Храбром?

– Да, Хозяин, – сказал воин, потупившись взором (и состарившись сердцем, на которое Хозяин мельком взглянул).

– Я (перед нашим прошлым прощаньем) рассказал тебе притчу о Дикой Охоте; ты помнишь ли ее?

– Да… Я вспомнил её, Хозяин! Ты, верно, и ему в свое время расскажешь? – воин кивнул было на мальчика, мельком при этом взглянув (как мёртвою водою плеснув); его взгляд, как о каменную поверхность ударив, разбрызгался. Потому что мальчик (лишь услышав о Дикой Охоте) как в столб соляной обратился.

– Не за этим ли приходите все вы ко мне? Но в здравом ли ты уме, воин, что слова говоришь и вопросы задаешь – когда не тебе это место и это время? Тем более что слова твои как о стену горох.

– Прости, Хозяин, – воин опять поклонился человеку, причём – в самом что ни на есть буквальном смысле: он одновременно поклонился человеку в самом себе! Он знал, что не был унижен.

Ему просто-напросто ещё раз напомнили, что каждому дается ноша вровень его силам. Что сколь бы себя не жалел человек, главное, чтобы – он сам себя возжелал настоящего себя (который вне времени).

Псевдо-Храбр, воин и водитель человеческих тел, мог бы с сочувствием отнесись к атлантовой ноше Хозяина (то есть – не к нему самому, а к его лютой роли): быть даже не судьей или определением судеб (вовсе нет!), а всего лишь разделителем и сортировщиком душ.

Поразмыслив – Храбр протянул руку и переворошил волосы мальчика. Причём – Павол очень этому удивился (уже чувствовал себя отдельно от воина); маленький стрелок из лука уже позабыл и дорогу через лес, и дорогу сквозь свои сны.

Отчего-то (не от его ли удивления?) – Храбр руку сразу же отдернул, а Хозяин усмехнулся в бороду; тогда – мальчик спросил:

– Когда я услышу последнюю притчу? – и вопрос этот не был вопросом сомнамбулы: что вы (мне) дадите узнать?

И была тишина. Храбр – не выказал ни негодования, ни ужаса. Хотя – испытуемый должен (как ему многократно твердили) молчать и слушать; впрочем – на Лесной Заставе порой не было различий между молчанием и делом.

Причём – о Слове и речь не шла: только Дело осознания ведомым собственных вершин (или низин – не было различий здесь, на Лесной Заставе); причём – руку воевода Храбр отдёрнул, поглядев на лицо мальчика: белей белого (аки мрамор Буонарроти тончайшей резьбы).

Хозяин – усмехнулся (на этот раз вслух):

– Которую из самых последних? Я имею в виду: по счету? Впрочем, ты все их увидишь (быть может, у твоего зрения имеется слух или осязание, или даже чувство, которое много позже наименуют шестым); ты их даже (если выживешь) – сам и наяву проживешь! Разве что о Дикой Охоте я расскажу тебе перед нашим с тобой расставанием; если оно состоится, и ты не захочешь остаться на моем личном погосте.

– А которое (из последних) расставание? Я имею в виду: по счету? – спросил было (или мог бы ещё и это спросить) у Хозяина мальчик; но – это было бы неоправданным озорством.

Не сказал. Ибо видел: то ли Храбра не хотел еще более обеспокоить Хозяина (а что есть его беспокойство?), то ли сам еще не понимал своих собственных слов! Поэтому мальчик проявил негаданную чуткость, потому (попросту) – сказал о главном:

– Всё, причём – сразу! Расскажешь, даже если я останусь.

– Хорошо. Расскажу, что бы с тобой не сталось, – подумал Хозяин.

– Ты сказал! А я напомню тебе, чтобы исполнил, – подумал (ответно) мальчик.

Хозяин кощунственных мыслей как не расслышал. Поскольку – не нужны были Хозяину слова. Да и мальчику (уже) не всегда были нужны. А ушей Храбра, воина и торговца, слова не коснулись: он стал не нужен здесь(даже себе).

А ведь это большой вопрос: нужен ли хоть кто-то – здесь?

Ибо – мальчик видел, как неподвижны сейчас небо и утренний лес, как неподвижны рассвет и поляна с теремом; но – совершенно не нужны. Поскольку где-то совсем рядом есть новый рассвет и новое небо.

А они (все трое) сейчас могли бы оказываться в их собственной новизне. Но в результате ни один из них так «нигде» и не оказался.

– Что же, ладно! – безразлично улыбнулся Хозяин и (посреди молчания и посреди неподвижных рассвета и неба) не менее безразлично продолжил для Храбра:

– По обычаю после дороги положена баня, но ведь ты уже знаешь: тебе здесь не место! Твое время прошло, а его (Хозяин кивнул на мальчика) пришло.

Освобождаемый воин с готовностью закивал:

– Я привёл. Теперь мне, не мешкая, обратно, – и ещё раз чему-то смутился, и ещё раз произнес бесполезные слова, обращаясь к Паволу:

– Будь прилежен и послушен, и поскорей возвращайся.

Разве что волосы ему на этот раз не попробовал ворошить. Да и Хозяин, позабывши все человеческое вежество, принялся совершенно по человечески переминаться босыми ногами: земля с ночи была холодна, ступни мерзли.

– Прощевайте!

– Прощай, – (не) прозвучало в ответ.

Воин знал, что прошедшим (и выжившим после происшедших с ними изменений) возвращаться обратно к людям предстоит самим, потому более ничего не говорил. Он лишь еще раз поклонился обоим и развернулся, и пошагал деревянно; но!

Уже немного отдалившись от Заставы, заметно ожил и возлетел на коня (словно бы оживая все больше и больше); а потом – всё уверенней (и даже словно бы всею душой) устремился, причём – невидимо опережая коня!

И потёк вослед ему копытливый неслышный перестук по траве; псевдо-Храбр успокаивался, опять о себе возомнив.

Он ни разу не оглянулся; и хорошо, что не оглянулся: иначе мог бы навсегда узнать, что новое имя не всегда дается человеку в полный голос.

– Хватит о прошлом. Давай теперь о настоящем, – негромко сказал свою первую притчу Хозяин.

Словно бы знал, что говорит тому самому человеку (или «всё ещё» человеку), для которого настоящее вполне недостижимо: что оно заплутало и в прошлом, и в будущем.

А мальчик поднял на него глаза. Причём – сделал это медленно. Более того, сделал это послушливо: он всё ещё вслушивался в произнесённое «настоящее». Потому и смотрел он как бы многократно.

То есть – на (так называемого) Хозяина Лесной Заставы, потом – сквозь него, потом – опять на него.

Хозяин (именно что хозяин) сказал:

– Давай теперь о тебе. Как тебя до меня называли отец с матерью? – так он мог бы произнести вторую притчу; но – вопрос был бы человеческим.

Хотя – Хозяин полагал о себе, что (почти) весь из людей вышел; но – не только потому, что и у него под мышкою имелись два перекрещенных меча (да и сны его ещё живы); а потому лишь, что был он приобщён к власти над невидимым (ощутимо большей, нежели волхвы капища).

Умел он из нескольких «сегодняшних» завтра выбрать «завтрашнее» завтра. Но даже такую власть он полагал не более чем забавами человеческого детства. И он действительно многое (в отличие многих и многих) мог изменить в калейдоскопе иллюзий, причём – это «многое» для него сосредотачивалось в «немногом»: не вмешиваться и не выбирать.

Потому – ничего не спросил, и заговорил о другом:

– Скажу сразу, что ничего волшебного тебя у меня не ждет. Зато будет много самой простой работы по дому и в огороде. Да и поляну от леса защищать надобно, иначе начнет зарастать, – говорил он привычные слова голосом самым обыденным; и привычно, но словно бы ненароком, касался тяжелого кольца с ключами у себя на поясе; и видел быстрое удивление мальчика: славяне не знали замков.

Происходящее было обычным (как передача смыслов с рук на руки): Хозяин подчеркнуто коснулся кольца, а экзаменуемый мальчик вполне предсказуемо удивился невиданной вещи; происшедшее было настолько обыденным и настолько предсказуемым, что и дальнейшая судьба мальчика была бы предсказуема (если бы не реакция мальчишки на слова о Дикой Охоте).

Не явились мальчишке вещие сны – ничего страшного, изволь себе в простецы, там тоже люди живут; но – слова мальчика были не обыденными, а волшебными (изменяющими и определяющими прошлое и будущее – делая их настоящими); внешне мальчик был так себе человечий детёныш – не более чем песчинка в песочных часах.

Но могло статься и так: что часы, не успев пересыпаться полностью, вдруг окажутся перевёрнуты. Причём – вместо со всем мирозданием.

Потому – оказался Хозяин взволнован. Потому – любые «но»(!) волновали Хозяина; но – не могли волновать бесконечно. Ведь не раз и не два происходили они на его долгом (но не бесконечном) веку.

Потому – он был взволнован недолго, ибо что (и о чём) было думать? Все по полкам разложит сама Неизбежность, у которой Хозяин состоит в услужении Привратником; но – пока что никому (даже самому Хозяину) никакое имя ещё не было произнесено в полный голос.

Работы и в самом деле оказалось много, причём – привычное в ней самым что ни на есть волшебным образом переплеталось с невиданным; причём – и того, и другого оказалось ровно столько, чтобы к вечеру досуха вытянуть из мальчика силы; и вся эта работа лежала (вот как зимний медведь в берлоге) на Хозяине и Паволе.

Поскольку во всем неоглядном тереме они были одни. Более того – терем оказался (кто бы сомневался!) Лабиринтом. Причем – ходы его постоянно менялись местами.

О себе мальчик вполне мог правды не знать (досель), и – никогда не узнать (в дальнейшем); ну и что? К чему, например, знать тому же псевдо-Храбру, как (и почему, и кому) даруются и приходят наяву сновидения? Какое сиюминутное преимущество даст ему это знание в его повседневных делах?

А ведь это совсем другое, нежели разбудить медведя и сделать из него шатуна. Даже – полезного шатуна, такого как псевдо-Храбр или псевдо-Ной; о псевдо-Илии речь впереди.

Если бы Павола не перевез на своем боевом скакуне через лес воин и купец Храбр, и если бы не ожидал его в обители сновидений Привратник (своеобразный демон Максвелла), стали бы в нём (при дальнейшем благополучии простеца) пробуждаться возможности «бога из людей» (этот термин иногда точней deus ex machina), или – он бы вскоре (так или иначе) тихо угас?

Казалось бы, в недотворённом мире – не всё ли равно: разве не на персональной атомизации и последующем иерархировании зиждется человеческая тщета «быть как боги»? Так что о дальнейшем на Лесной Заставе можно сказать: всё, что произошло – произошло просто потому, что ничего не произошло.

Или даже – нечему было происходить и негде. Более того, даже брёвна, из которых был сложен Лабиринт Лесной заставы, были не более реальны, нежели перекрещенные клейма подмышками у посвященных; бревна, вестимо, валили в том же лесу – они тоже оказывались не более чем иллюзией, сном во сне, вековой человеческой забавой; потому – поначалу позабавимся и (пядь за пядью) пройдем «несуществующий» лабиринт.

Всё же бревна (при всей своей ирреальности) были реальны и ощутимы – казалось, никак они не могли ни во что волшебное перекинуться; разве что – человечий детеныш сам собой (лишь ступив под своды терема) перекидывался; будучи перевезён через Лету, в тот же миг он становился на границу самого себя (и мог за нее выйти).

Терем был лабиринтом, и множество переходов снизу до верху пронзали его, и множество комнат наполняли его; и вверх, и вниз велись и переплетались его кармические переходы; и не было в тереме четкого разделения на этажи: везде была неторопливая плавность осознания.

Тогда как очевидной (и практически невыполнимой) задачей Лабиринта являлось прозрение.

Сами комнаты Лабиринта (кармические ниши его) могли быть большими или малыми, но – глазам открывались они как бы брошенными горстью (без видимого умысла) разномастными камушками; причём – были все они переполнены диковинами из близких и далеких (даже и заморских) земель.

А так же (быть может) и из тех, что за Стиксом или – где Лета раскинулась; согласитесь, на что ещё путь через такой лес?

Но и здесь – у каждой комнаты была своя дверь! В каждую дверь был врезан замок – который был накрепко заперт; что тут сказать?

Выполняя работы по дому, следя или прибирая, Павол был принужден каждый раз обращаться к Хозяину за разрешениями и (если у мальчика в душе сыскивалось желание задаться вопросом) разъяснениями; но – даже если желания не было, работа должна быть исполнена.

Хозяин – подводил мальчика к двери и наказывал, что за данной дверью работнику надобно сделать (а потом требовал повторить слово в слово); а потом – Хозяин бесконечно неторопливо нашаривал у себя на поясе кольцо с множеством ключей; а потом – наступало это «потом»!

Мир невидимо (но! Уже не только невидимо) изменялся. Чтобы (в свой черёд) ненамного поменять сознание мальчика; а потом – (в свой черёд) сознание мальчика несколько изменялось. Затем, чтобы ещё на пядь изменить мир; то есть – уже следующий за следующим мир, которому предстоит продолжать менять его сознание.

Вот так реальные бревна терема перекидывались в ирреальность. Так (бы) изо дня в день всё и шло; но Павол (весьма скоро) уже побывал во «всех» комнатах перерождений и если и не исходил «все» кармические тропы, то уже мог убедиться в их неизбежной внутренней идентичности.

Это самое «всё» было крайне скудным и оказалось ничуть не больше так называемой «свободы»; но – Павол побывал во всех комнатах, кроме одной, хорошо укрепленной холодным железом; и только тогда пришла пора Хозяину отлучиться на далекую заимку.

Хозяин седлал коня сам, неторопливо и обстоятельно: точно так, как он делал всё и всегда (если, конечно, для него имели значение эти самые «всё» и «всегда»); но – отчего-то именно сегодня конь пугался Хозяина, что-то чувствовал и дико косился, всхрапывая; отшатываться, впрочем, не смел.

Павол давно обратил (бы) внимание (если бы внимание вещей к малейшей воле Хозяина само не бросалось в глаза), как всё у Хозяина ладится, как слушаются его вещи простые и вещи одушевленные: кони и люди, посевы и земля под ногами; пожалуй, захоти он, и земля сама носила бы его на себе.

Или (ты только захоти!) замирала бы, причём – почти без принуждения; но – Павол обратил всё свое внимание на то, что Хозяин ничего не хотел. Даже внимания того единственного (кроме богов) человека, который мог это внимание выказать: маленького стрелка из лука.

Потому – не обращался и сам Павол Гвездослав (к власти над вещами). Просто – во всём происходящем особенным было только одно: само «обращение» (перекидывание из природы в природу) любой вещи – когда сама «вещь» (как избушка на куриных ногах) отворачивается от тебя «вещностью» (обернувшись своим вещим).

До сих пор мальчик видел лишь сторонние проявления этой власти (естественно, он то ли сторонился Хозяина, то ли робел становиться Хозяином), да и сам Хозяин ему до сих пор ни разу не давал ему прямых (как с рук на руки) указаний; кроме неизбежных разъяснений по дому.

Так было до самого момента отъезда; но – закончив с конем, Хозяин окликнул Павола и повелел:

– Смотри. Запоминай. Повторять не буду, – он поднял всю тяжесть ключей на ладонь и неслышно (ладонь, одушевленная, не могла от них, одушевляемых ею, оторваться) встряхнул; а потом подкинул, дабы они сами по себе прозвенели.

Потом – долго молчал, нарочито давая понять, что передача ключей дается ему с превеликой неохотой; то есть подчеркивал исполнение долга. И с особым значением указал на особенный, приметных размеров и фигурной формы:

– Кольца не разъединить; поэтому – ты получишь все ключи. До сих пор я был неподалёку. Теперь ты сможешь ходить везде (сам) и всё видеть (сам).

Павол – слушал (почти не дыша). Хозяин сказал (с пониманием):

– Помню, сам когда-то задохнулся (и словно бы до сих пор держу в легких приоткрытый мне Космос).

Павол – промолчал о Космосе (почти не дыша). Хозяин сказал (опять с пониманием):

– Поначалу – ты ничего не поймёшь; да и потом – поймёшь ещё меньше: кроме одного! Что ты можешь быть везде. Кроме одной комнаты за железной дверью. Вот ключ от этой комнаты (я даю тебе все ключи). Но за железную дверь хода тебе нет.

– Почему?

– Слова говоришь. Вопросы задаешь. Пусть. Ослушаешься меня, и – боги тебя накажут, причём немедля, – так, впервые при Паволе помянувши богов, Хозяин передал ему ключи и уехал.

И начался для мальчишки день первый. Ни в коем случае не путать с самым Первым Днем Творения. Впрочем – в этот день дверь для Павола так и осталась заперта.

Потом – сразу наступил день второй. Который – тоже сразу же покатился к закату: мальчик так умаялся за день, что о запертой двери не даже думал (разве что болезненно помнил); и продолжал не думать даже во сне; и продолжал не думать на рассвете; а на третий день на Лесную Заставу вернулся Хозяин.

Заприметив его еще на опушке, Павол вышел и уверенно спустился с крыльца, и Хозяину низко поклонился. Хозяин – на поклон не ответил, лишь взглянул и ничего не сказал: мальчик оказывался излишне послушлив. Хороший мальчик и хороший работник (почти раб); впрочем – ещё ничего не решилось.

Опять день за днем потянулась работа, и можно было лишь бесплодно гадать: как надолго могли покидать свое племя юные работники (пусть даже для обряда инициации)? Только тот, кому неведома переменчивая природа бревен терема, мог бы задаваться подобным пустым вопросом.

В ирреальности тоже есть своя иерархия, для которой не существенны простые течения пространства и времени – важны только их пересечения; а в точке этих пересечений человек узнавал себе лютую цену.

А потом – этой ценой оплачивал все затраты на себя.

Так что, на деле, на Лесную Заставу мальчик в сопровождении Храбра (а был ли Храбр? Отсюда и происходят разнообразные «псевдо») то ли ещё не приехал (и все комнаты с чудесами суть ещё недосмотрены), то ли – уже покинул её не изменившимся: ему самому предстояло выбирать из этих псевдо-существований своё собственное.

Но он видел: Хозяин Лесной Заставы не выбирал. Более того – даже не принуждал кого-либо это делать: сами придут и сами всё предложат.

А то, что этот мальчик негаданно оказался из Перворождённых (если и не псевдо-Адам, то псевдо-Илия или ещё кто из отражений в зеркалах «Атлантиды»), никто (бы) не мог даже представить – разве что Хозяин несколько был удивлён первыми словами пришельца из леса; к тому же – не было у этого мальчишки никакого чувства неоспоримого превосходства над видимым миром; одна неисправимая искренность.

Оказалось – её одной более чем достало, чтобы не выучкой, а неистребимым своим естеством мальчик тоже – не выбирал(!) из двух зол: прозревающие лишены выбора.

Но всё эти вещи прижившемуся на Лесной Заставе волхву не были важны: ему важен был только результат: что человек (homo sum) есть лишь вещая вещь.

А пока день за днём (а были ли дни?) работы становилось всё больше (привыкай, послушливый); несуществующие дни сменялись несуществующими ночами (как бы иллюстрируя: и это пройдёт); но – день проходил, мальчик падал на лавку и засыпал в своем «сне наяву».

А во сне – не являлись ему сны! Ибо – зачем? А нет такого вопроса. Зато есть такой ответ.

А потом – опять порешил Хозяин уехать, и все небывалое повторилось: передача всех ключей и запрет на единственный.

А потом – целый день мимо запертой двери (туда и обратно) ходил мальчик по самым обычным делам, неотложно наказанным Хозяином; и сам того не заметив (едва лишь стемнело) оказался перед своей лавкой, чтобы упасть на нее и уснуть; но – не упал на нее, а замер (перед лавкой).

Он стал вспоминать все диковины терема: к ним дозволялось прикасаться, не возбранялось и спрашивать; но – отчего-то Павол ни о чем никогда не спрашивал; должно быть, откуда-то знал, что узнавать можно иначе.

И вот теперь Хозяина рядом не было: затем, быть может, чтобы даже искуса не было спрашивать – о неживом!

Да, огромен был лабиринт; и не было в нем минотавров (казалось бы), и многие мёртвые вещи становились Паволу доступны, а некоторые – даже казались подвластны; потому – стал он (на этот раз совершенно праздно) бродить и смотреть.

Дивны были диковины! Как бусины четок, долго мог бы он их перебирать: пока не возник бы у него искус узнать, что такое есть (такая – без молитвы) бусина?

Почти до самого рассвета бродил он: смотрел и забывал (ибо взгляды его были как о стену горох); и запертую дверь оставлял он нетронутой. А перед самым рассветом опять (уже окончательно) подошел он к своей лавке; а потом – даже лег на нее и вытянулся, и закинул (как когда-то перед курганом) руки за голову.

Но опять (как когда-то перед курганом) не пришло к нему забвение; и опять не пришло, и опять! Как бы не зажмуривал он глаза.

И тогда (в своём невидимом) заворочались боги, не на шутку обеспокоенные.

Ибо – дивны были диковины, но – не видел в них мальчик настоящего дива; потому (против воли) пробудились боги и заворочались; выходя из неощутимости в реальность и сотрясая ее, они готовились потрясти мальчишку именно что осознанием: мышь в Лабиринте и есть deus ex machina; мир и есть Лабиринт, а больше ничего нет.

Именно «поэтому» – не судил Хозяин; а вот сумеет ли мальчик не судить «по другому», решиться должно было вот-вот (только это и волновало богов, которых ничто не могло волновать).

А пока перед Паволом трясли детской погремушкой: огромен был Лабиринт (истинная игрушка богам); многим играм можно было бы в нём научиться; или даже самому перекинуться в мелкие боги-перевозчики (самая незначительная функция прометеева лукавства) и заиграться в своих сновидениях наяву.

Но – мальчик то ли не хотел, то ли изначально не мог стать ни рабом, ни богом (просто-напросто не мог восстать из иллюзий кем-то меньшим, нежели уже был), то ли сам по себе был лишь иллюзией всем прометеям и ноям, пустотой из пустот порождённой, иллюстрацией бессмысленности; потому – заворочались боги!

Не могли не выйти в реальность. Огромен был Лабиринт. Но – у этого маленького стрелка из лука не то чтобы не осталось вопросов о мёртвой жизни; у него их изначально и не было.

Человек в Лабиринте был для богов необожженною глиной, и только; и постольку-поскольку он был человек (то есть и породитель, и питатель богов), то он просто не мог не то чтобы простым фактом своего существования (не) отказаться их порождать и питать, а вообще – (не) существовать в мире без этой (и прочих) нужды.

Но всё это дело – не homo sum, а только богов; дело в том и состояло, что мальчик не засыпал оттого, что прозрел: потому – на этот раз ещё одной ночи у него не будет! Что с рассветом вернётся Хозяин, повернув с полдороги, и никуда больше не уедет; а вскоре и отправит обратно, дав ему какое-нибудь новое имя (и душу живую забрав).

Ведь даже в сказках герою не дают бесконечно всё новые и новые попытки воскреснуть.

Рассвет, между тем, почти наступил; то есть! Вот-вот – и уже само будущее будет готово чугунной пятой наступить на его мироздание и навеки его (многомерную) душу (до плоской) расплющить; рассвет, меж тем, уже почти наступал! И тогда мальчик вьюном выскользнул из-под рушащегося на него апокалипсиса.

То есть – он попросту встал с лавки; а что вместе с ним встала и его усталость (от прошлых и будущих жизней), так вместе с ней он и вышел во двор и глянул на небо; он словно бы видел, как прямо-таки со своего близкого неба (прямо-таки плетьми) погоняют Хозяина растревоженные боги; кто станет говорить о (всего лишь) лохматых бородах туч? Нет таких дураков.

Он долго-долго ополаскивал лицо дождевой водой из бочки (ах как он не торопился!); но – только так он перестал медлить: становился совершенно ясен себе! Он вернулся в терем и сразу же направил свой шаг в сторону железной двери.

И подбежал к ней, совершенно уже задыхаясь.

Запретный ключ, приметный и неудобный, сам попросился в ладошку; Павол не задумался, положив в замочную скважину, его повернуть. И тотчас оцарапался о хитроумную зазубрину.

Свежий яд, которым она была смазана, подействовал почти сразу.

Времени в этом «почти сразу» оказалось более чем довольно, чтобы распахнуть окованную железом дверь и шагнуть за порог; и сразу же тяжелые молоты стали крушить его лоб и виски.

Словно бы – выковывая из каждого мгновения его смерти отдельную (осознающую себя как непреходящая ценность) личность: словно бы – и сомкнулась над ним тишина, и боги сна принялись изменять его плоть и его скелет (почти Редьярд Киплинг, последний поэт английского империализма); и мир вокруг него принялся изменяться (не как в тереме, то есть шаг вперед, два назад, а кошачьим прыжком); и он даже стал падать; но!

Стал словно бы невесом, потому так и не упал.

Опережая падение, ноги сами отнесли его отшатнули от двери (это один шаг); а потом ещё и ещё относили назад, и стена коридора грянула о его спину: он стал как огромное сердце, что уперлось о ребра своего позвоночника!

Он – ни прочь не отпрянул и не прошел сквозь стену (это был бы ещё шаг); он скользнул по стене (или сердце скользнуло) и сел на пол; и он таки не уснул навеки: он лишь закрыл глаза и сразу стал видеть, причем наяву и сквозь плотные веки. Сквозь которые и увидел он год 1328-й от Рождества Христова – что был для Земли Русской не слишком значителен, конечно!

Но – как и все времена вообще, был этот год (уже далёкий от Рождества) к человеческим душам беспощаден и радостен; дабы накрепко помнили те человеки, кто оставлен-таки в живых, лютую цену себе.

А ещё увидел он, как, как в тесной монашеской келье (в которую была превращена затерянная в лесах курная избенка) ее высокий и костлявый хозяин на ощупь затеплил перед темной иконой лампадку.

Потом (по лицу хозяина и – иконе лишь вослед) разглядел он в почти невидимом свете лампады единственную в келье лавку и на ней – слабого отрока (что под кучей тряпья пылал в бреду болезни, от которой не выздоравливают); а ещё он увидел то, чего в монашеской келье просто не может быть.

Русую голову отрока держала у себя на коленях невероятно юная женщина, прекрасная и светоносно-обнажённая. Казалось – её первородная нагота была явлена зрению мира много прежде, чем ее осветила лампадка. Казалось – как только Павол стал это всё видеть, светоносная её нагота (как давеча – тень от другого светила) попросту прянула во все стороны (прибирая себе трепетание слабой лампады).

Оттого – раскалено стало в келье само бытие (как в самый полдень Тьмы Египетской). Оттого – полуослеплённый монах закрестился и затрепетал, и запричитал, и обернулся к тёмному лику Спаса, и стал молиться об избавлении от негаданно обретённых гостей; очевидно, что этой мольбою он окончательно губил свою душу!

Реальность (меж тем) шла вразрез с очевидностью. Это ведь именно монах спас своих незваных гостей от лютой физической смерти; тем самым – (не по душе себе полагая меру) ответственность за эту невероятную пару (как обитатель кельи) он сам на себя возложил: за единственных, кто уцелел из большого обоза, застигнутого в лесу февральской метелью, лютой и нескончаемой.

Тихим утром, у самого порога своего богохранимого обиталища он их и нашел, когда поутру вышел справить малую нужду.

Удивительно тихо было этим утром и удивительно прекрасно: вот как нагота этой бесконечно юной женщины! Мороз был светел и прозрачен, и сосны были светлы; и повсюду: на соснах и на санях, на попонах и на околевших лошадях – везде были иней и снег, снег и безмолвие.

Если касаться – лишь зрением, снег виделся живым и тёплым, казался мягким и бархатистым; потому и нагое женское тело, навзничь павшее между саней и инеем едва припорошенное, виделось даже прозрачным или над коростою снега приподнятым; на беду свою лица женщины монах поначалу не разглядел.

Он лишь перекрестился и (не задумавшись, каким-таким переплетением пространств метель принесла в сердце чащи почти невозможный здесь обоз; это всё потом) попробовал броситься искать выживших; как иначе?

Но – отчего-то он не бросился сразу к женщине; и не потому, быть может, что некогда (не столь уж недавно) именно она наполняла его сны (но невозвратно оставила их): ведь он ещё не видел ее лица!

Иначе – он бросился бы в лес, догонять улетевшую метель. Быть может, женщина даже отпустила бы его; зачем он ей такой? Прав или не прав он (бы) оказывался в этом гипотетическом бегстве; но – он (бы) мог встретить тех, кто действительно нуждался в спасении; он (православный христианин) полагал, что в спасении возможно нуждаться, даже будучи мёртвым.

Даже мёртвого возможно вымолить у окончательной смерти души! Но всё своих незваных гостей спасти по христиански он был не в силах. Хотя относительно отрока (чья голова – на коленях у нагой красавицы) всё было не столь окончательно; но – не потому монах не сбежал (и – не заперся в келье).

Просто (и очень своевременно) – на ближайших к нему санях ледяная скорлупа попоны вдруг треснула, и (из её утробы) выполз на свет Божий отрок Василий; ученик иконописца, которому никогда уже не стать мастером.

Более того – который так и не побывал в любом из своих земных воплощении ни воином, ни хлеборобом. Который – с точки зрения богов и людей (то есть именно тех, кто дробит мироздание на множество точек) ещё и не жил совсем.

Ему теперь предстояло – или что-нибудь совершать (хотя бы – попробовать выжить), или – полностью стать несущественным; но – даже то, что он выпал из ледяной утробы (словно бы из круга бандитов не неведомом здесь спортклубе), не значило (бы) вообще ничего; если бы не эта вечно юная женщина на снегу.

И были (в этот вселенский) миг тишина и скорбь, насквозь пронзаемая холодным февральским солнцем; ибо – что умел он, человек, который выполз из скорлупы вселенской утробы? И что он мог?

Разве что грамотен был и в меру своего невеликого возраста ведал о простой жизни буквиц; но – разве ведал он о своём бессмертии и о той тишине, что лежит между буквицами, когда они становятся рядом?

В повседневности мастера ему поручали мыть после них кисти (ах как могли бы ему помниться виноградные кисти и грозди; каждая отдалённая от другой вино-градина); но – краски свои мастера приготовляли сами.

И выстругивать доску могли бы поручить, и прибрать после и печь, и дрова; они вообще многое могли (бы); но – это самое «многое» (или только предпосылки к нему) они всегда делали сами; что ещё?

Ещё он мог видеть, как лики святителей кладутся на доски и – не обретают земного бессмертия; зачем оно им? Они сами давно прошли мимо него; иногда, впрочем, бессмертие к ним всё ещё просилось (как сейчас, например, к их ученику).

Сам Павол – ничего пока что не мог. Сейчас – сам не мог (бы) просто (не) взять и (не) уйти от земного бессмертия, оказавшегося с ним совсем рядом. Здесь, в затерянной в лесах келье, за него все решали другие.

Сам он пылал в бреду болезни; а ведь давеча, аки яичко пасхальное, треснула скорлупа! Из которой и выполз на свет Божий обмороженный отрок, чтобы тоже (монаху вослед) увидеть павшую навзничь (непостижимо прекрасную) женщину; зачем ему было её увидеть?

Оказалось, только лишь затем, чтобы встать на свои мертвые (ах, как хотелось бы сказать, глиняные) ноги, шагнуть ими (прямо-таки осыпающимися) и тотчас поодаль от неё навзничь упасть; но – он всё равно пополз к женщине. По этому самому бархатному снегу. И дополз (благо, было рукой подать), неслышно крича. И, неслышно крича замерзшим своим криком, перевернул ее невесомое тело на спину и ухом припал к ее левой груди; и ничего не услышал, навылет оглохший от собственного немого крика!

Кричи не кричи, бесконечны леса Лабиринта.

Насмерть уснувшие обозные – тоже лежали вокруг. Причём – все они разительно (в сравнении с бессмертною красотой) выглядели неживыми; оттого и почудилось отроку, что отозвалось её сердце.

Впрочем, в происходящем была ещё и третья сторона, то есть инок; даже более чем была! Ведь иноку тоже почудилось живое сердце. Но даже не поэтому он поочередно внес только этих двоих на руках в свою келью: попросту во всем обозе и на этом бархатном снегу не оказалось больше живых.

Конечно, монах ещё бесполезно пометался меж тел и саней, сдирая ледяные покровы и пытаясь до остальных добудиться; и не добудился, и пока что оставил их там, где сковала их погибель; не в обыкновении у русских людей бросать мёртвых без погребения, но и сил никаких не было.

Потому и пришлось (после нескольких попыток хотя бы прикрыть от волков тела) спасение мёртвых пока что отложить.

Обессилев и в келью почти вползая (и лучину – погаснуть успела! – затеплив); потом – уже за пределами сил, даже и печь затопив; лишь тогда монах ещё раз взглянул на наготу женщины и – отшатнулся зрачками; даже затерявшись зрачками в её сиянии, так и не смог перевести дыхания сердечного (которое задохнулось).

Он узнал её. Не мог не узнать. Хотя ни разу не видел наяву. Может, оттого он и затворил себя в пустынь (одна из причин), чтобы никогда с жалкими копиями такого совершенства не знаться; ведь даже и (не)достоверное знание о существовании недостижимого может надломить человека.

Но может и помочь понять: постижимое не есть Бог! Постигнуто – откажись и иди дальше; но – не забирая с собой то, что не есть Бог.

Вот только это «то» (та!) – что присутствовало(а) сейчас в келье, не было(а) Богом (но – не была она и отражением мелких богов); более того! «То» (та!) что присутствовало(а) в келье, не было(а) добром или злом (в прикладном смысле: идущим на пользу или вред конкретному человеку)!

Но «то» (та!) что присутствовало(а), могло(а) дать ответ на неразрешимый вопрос: возможно ли творить добро в мире, в котором над всем властно зло? Под злом понимая не вред или отсутствие пользы для каждого (или – для всех), но нечто более судьбоносное – что лучше всего сформулировано в дискурсе св. Григория Паламы (византийца) с неким римским монахом-эрудитом Варлаамом:

Возможно ли в отданном злу мире какое-либо добро (понимай, целокупность)? И в чём смысл святости, если не в бессмысленном противостоянии дроблению единого смысла на персональные атомы?

Сейчас для монаха весь мир заключился в том, что для этой женщины не существовало не (только) самой постановки такого вопроса – а вообще всех подобных вопросов; и вот теперь они – все втроём (и персонально, но и целокупно – аки апостолы перед сошествием Духа) были вместе – здесь, и были совместны – везде.

И непроглядная тишина за окном, и лампада у темного лика, и лучина в углу, и молящийся перед иконой монах, и беспамятный отрок, в чьих легких клубится мокрая смерть.

А ещё – была (бесконечно не подпадая под бесконечное дробление сущего) эта бесконечно юная женщина, на чьих обнаженных коленях лежала русая голова юного ученика иконописца; но – смотрела она на костлявую спину монаха: ах как славно её взгляд прожигал его сердце!

Всё, что она делала (даже когда не делала ничего) – было славным; всё, что она могла бы делать, могло – не то чтобы стать приподнятым (над плоскость бытия), но – уже испокон таким было (и загодя приподнимало, и задолго).

А сама она была среднего роста и тонка в кости; и весь ее облик был как росчерк искусного каллиграфа; и вся она – была (бытием своего бытия); но – нет на после-вавилонских языках людей (и – среди наименований шести чувственных осязаний телесных) достаточных определений и выражений, чтобы выразить такую сущность присутствия.

Просто потому, что она всё это бытие опережала.

Волосы её были бы огненны – как солнечная корона, если бы не были стрижены коротко; вот так (но – и не только так) возможно было описать её внешность: она не была сиянием, но сияние от неё исходило. Любое к ней прилагательное (прикоснувшееся к ней только тем, что оказалось подле) меняло природу и становилось существительным признака, обретшего огневую плоть.

Здесь и сейчас – никто не мог бы сравнить с ней рыжебородого Прометея из «Атлантиды»; но – его движения (что продолжались в невидимом и именно там убивали живую душу) являлись чем-то родственны ее бесконечной юности: так пляска в петле повешенного народовольца или ещё более образованного декабриста сродни классическому индийскому танцу.

Просто потому, что там, а так же – там и там (да где угодно!) именно для вас смерти нет. Если, конечно, именно вы (независимо от взгляда на сиюминутность) живы душой; и вот здесь в груди обеспамятовавшего отрока Василия, совсем рядом с мокрою смертью, очень сильно и по мужски гулко ударило сердце; Яна сразу отстранила голову отрока и встала.

Причём – ей не надо было вступать в круг света, она сама была свет.

Тесна была келья; но – прозрачная и тонкая как паутинка женщина повела себя в ней так, как поводья ведут арабского скакуна: словно бы сами собой стали растилаться перед ней горизонты! И тотчас вокруг кельи опять настала (ибо везде и со всех сторон света приступила к своему хороводу теней) метель.

Монах услыхал их обеих: и метель, и незваную гостью. Спросил, умной молитвы своей не прервав; но – ликом своим отвернувшись от Спаса:

– Откуда вы? – и как славно в коротком вопросе переплелись слова мирские и не от мира, а так же прошлые и будущие слова.

– Из Ростова. Бежали от московских бояр, – она легко улыбнулась его ещё неосознанному кощунству (ведь она уже узнала его; а все кощунства по сути своей одинаковы), и его сердце поежилось от этой знакомой улыбки.

Монаху – откудова было узнать, что именно из Ростова Великого и именно от московских бояр одновременно бежала и семья будущего св. Сергия, игумена Радонежского и всея земли Русской (а так же последователя помянутого выше св. Григория Паламы): решались совсем другие вопросы, нежели интимные тайны сновидящего инока.

Но монах (безнадежно, хотя – не прерывая молитвы) продолжил игру:

– Вот и добегались… Куда же мне теперь вас?

– Куда? – решила она призадуматься; и – тотчас вся стала как объятая майским ветром береза! Она неслышно рассмеялась:

– Отче! Мне снятся бесконечные сны. Иногда в этих снах я летаю над самой землей, стремительно и опасно. Не хотел бы ты вернуться со мной – в мои сны (из своих), чтобы – самому оказаться самой первой солью земли, наяву увидеть сон её первородной глины?

– С тобой не вернусь, – вслух ей ответил, не прерывая умной молитвы, монах. Он явно хотел (бы) гордо ответить ей. Он явно хотел (бы) усмехнуться брезгливо; но – сама молитва внутри него воспротивилась.

Она заметила все эти его хотения и опять рассмеялась, отчего ему стало обжигающе больно; вздрогнув, он схватился за ребро в боку (так и не исчезнувшее, поблазнилось) и только тогда услыхал ее смех.

Огненными были её волосы. Лишь казалось, что очень коротко они стрижены; казалось – вот-вот их обнимет ветер; казалось – ветер вот-вот перекинет огонь к сердцу; казалось – вот-вот обожжённое сердце сделает шаг и выйдет из плена ребер; но – куда?! Он не хотел представить.

Даже не глядя на нее, он очень хорошо понимал, что никак не могла эта якобы юная женщина коснуться своей несуществующей косы и – распустить её; причём – даже перед тем, как (один раз и навсегда) предложить ему необратимо надкусить пресловутое яблоко.

Но эта женщина! Ничего постижимого она не предлагала. Она лишь требовала от него невозможного: чтобы он – был весь, чтобы – мог всё. Поежившись опять (как от боли), он солгал:

– Холодно у меня. Я, кажется, продрог.

– Святый отче! Быть может, хватит притворяться? – без улыбки спросила она и вернула ему его ребро.

Он выпрямился. Перестал стискивать бок. Он (на миг удаливший от нее лицо свое) опять медленно к ней обернулся.

– Хорошо, вот он я! То есть – всего лишь я. Но как смеешь ты притворяться доступной, когда ты не из ребра?

– Кто мне запретит? Не ты ли, отступник? Или дочери Евы, что беспомощно и людоедски(!) мне подражают (а вовсе не я им)? Но ты другое спроси: зачем я так поступаю? Хотела я знать, у кого ты рожден обучаться. Каков ты, инок – сам по себе, без икон.

– Я не должен и я в праве тебе не ответить.

Да, ты – не должен (и в праве). Но – ты сказал, и я узнала: ты гордишься тем, что слаб. Хочешь отказом от мира миром же и овладеть.

– Ну и что? – беспощадно ответил монах (раб на секунду себя ощутил господином); костлявый как смерть – он от беспомощной своей беспощадности мог бы показаться могучим; а вокруг – (к теплу кельи) отовсюду подступала метель и уменьшала пространство тепла.

А в самой келье (то есть посреди) была тишина; и в этой тишине сгорал как лучина отрок. А так же монах, который (все еще сохраняя в себе молитву) позабыл об иконе; ещё не отвернувшись от неё, уже произносил:

– Мой (не)бывший Учитель.

Она на него посмотрела.

– Да, мой (не)бывший Учитель! Говоришь, кто тебе запретит? Но знаешь прекрасно, как мой (не)бывший Учитель способен тобой помыкать. Когда вожделеет, он владеет тобой как блудницей, – монах отважно (вот так во имя минуты отступают от самого важного) отступил от иконы и заглянул ей в глаза.

Но – он так и не успел торжествующе усмехнуться: обступила его изумрудная (другая, нежели безмолвие в келье) тишина ее глаз; да и когда он это всё он еще говорил, сам по себе его голос уже срывался с вершин торжества.

– Я не понимаю, что такое блудница и блуд, – искренне удивилась она.

– Куда уж тебе до наших малостей, – всё же смог сказать ей монах; ибо – по малости своей имел сокровенное право на малую правду.

И всё это время в келье была тишина Что гнездилась не с ними, но высоко-высоко. И была жизнь мальчика. О которой оба они позабыли; но – его настоящая жизнь была с ними совсем рядом.

Она (именно эта живая жизнь) начиналась не в обучении у мастеров; хотя самая лучшая подготовка – это участие самого ничтожного ученика в работе мастера (Гёте); она (именно эта жизнь) начиналась даже не в колыбели.

Она (именно эта жизнь) была изначально обречена на неудачу, потому что за нее с самого начала взялись неверно. А заканчивалась она (если что-то и может окончиться, так это неверное начало) безоглядным бегством от нахлынувших на Ростов единокровных погромщиков!

Которых навел на подчиняемый им город Великий Князь Московский, тогдашняя надёжа всея Руси.

– Твой учитель? Мне пусто в его обладании! Ведь он мне не нужен, да и ты мне не нужен; мне нужен ваш враг, – теперь она не улыбалась! Зато вся – воссияла и заострилась смыслом.

Она стала как некая ирреальная сталь (причём – острием) у зрачка реальных строителей храма Покрова (якобы ослеплённых). Которых в реальности никто и помыслить не мог увечить: слишком редкостным и бесценным было их умение.

Впрочем, монаху могли бы привидеться ослепляемые мастера: прекрасная демоница стала как бы символом искуса, перед которым столь же немыслимо (как и ослепить мастеров) оказывалось устоять.

Демоница оказалась воплощением того бытия, которое было человеком потеряно.

– Я не хочу понимать, что такое враг и враги, – всё же мог бы (своей неслышной молитве вослед) ответить монах; но – это значило отступить от своих вершин и отплатить ей её же монетой.

А что и сама не приняла бы она такую (откровенно харонову) плату, не имело значения. В этом мире, отданном падшему злу, вообще не должно быть реальных богов или дьяволов: только принявшие их функцию смертные люди.

Все эти псевдо-боги, псевдо-трусы или псевдо-герои: никто из не мог быть полным воплощением; но – монах провидел и знал: она единственная была собой, была собственной (никому иному недостижимой) вершиной.

Но не знал монах, что порою и люди (эти псевдо-герои и псевдо-злодеи) способны на доподлинно титанические зло и добро; ведь (даже и) Куликовская чудо-битва на Непрядве была ещё далеко впереди; да и отроку Варфоломею (чья семья тоже бежала из Ростова от московских бояр) не явился ещё святой старец.

Об одном монах доподлинно знал: что все люди (даже святые, сколь святы бы ни были) в собственной душе всё о себе (насколько они слабы) понимали; понимали – насколько непобедима тьма (даже если на самую малую пять удалось им её осветить).

А от нисходящего (от неё к нему) жара уже принялись скручиваться волосы на его бороденке; и тогда он стал говорить:

– Есть на моей душе тяжесть. Бывали со мной непотребства. Но (теперь!) даже ими я пробую возразить моей собственной тьме, – здесь монах сам не заметил (а молитва внутри не сочла нужным мешать), как сам его язык перекинулся и изменился, и появились в нем интонации вневременные.

– Да, я именно что возражал своей маленькой человеческой участи (человечек частичен, но в каждой частице своей может он стать непреходящ – тогда станет он близок к единству с собой); и не все ли равно мне, в какой облик облекались мои возражения?

Здесь она его монолог (прямиком увлекавший её в монотеизм) легко прервала; причём – безо всяких апокалиптических буйств (или еще каких проявлений её очевидного неудовольствия); и слушатель не пострадал:

– Зачем ты это мне все говоришь?

– Затем, что мой (не)бывший Учитель (как и тот, кого ищешь; как и любой из псевдо-богов и людей) непотребен (и здесь ты права); но – я переступил через него и стал свободен от любой моей смерти, – говорил он сколь возможно спокойно.

Она выказала удивление:

– Ты свободен от смертной участи ветхого Адама?

Потом она выказала безразличие:

– Да и что за слово такое: «свободен»? Среди первых имен не было этого слова! – с непоправимым презрением сказала она несомненную правду, поразив его в самое сердце.

И её оберегание собеседника (от его же собственной лжи) стало еще более яростным: бороденка монаха стала потрескивать и кучерявиться как золотое руно.

– Такова теперь суета преходящего века и, отступник, твоя?

– Не суета сие, а великий труд, – ответил монах.

Женщина на миг замедлилась, но сказала согласно:

– Неподъемный труд, неисполнимый.

– Другого нет ни для кого. Либо продать себя в бесы (иначе, боги), стать на сторону той или иной бесполезной силы, – согласно с ней продолжил монах.

– Есть ещё я, – сказала женщина.

– Но ты – одна такая. Ты вне мира, а я в миру, – сказал монах.

– В миру? – съязвила Великая Блудница.

– Да, но умер для мира.

– И что?

– Стал я свободен от любых ваших поучений и даже от смерти; и даже, о Лилит, от тебя.

Она (при произнесении имени) сделала жест – словно по ветру искры лесного пожара метнулись! Она (при произнесении имени) над собой совершила усилие – и не облеклась в призываемый облик; а потом – она этот облик от себя отстранила, осталась просто не человечески прекрасна.

Монах подавился горячим ветром и послушливо (хотя она всё ещё не повелевала) замолчал; тогда она произнесла приговор:

– Солгала я (хоть – не хочу понимать, что такое есть ложь): среди первых имен есть свобода (разве что она абсолютна и потому непостижима); а для тебя ее абсолютное имя: не быть и не существовать вовсе, быть никем.

– Нет, уже не так, – ответил монах.

На икону он не смотрел: но – икона была. Но и женщина не обратила внимания на его слова: она продолжила говорить правду

– Ты повис в мироздании. Ты (как осёл буриданов) потерялся меж двух равноправных зол. Ты просто-напросто вынужден быть неподвижным; но – ты истово хочешь при этом каким-либо чудом выскрестись (не отсюда ли ваши кресты?) из мёртвого волшебства неподвижности; ты тщишься обрести то, чего нет в буридановом мироздании осла.

Так она говорила, и он почти соглашался (поскольку она была абсолютно права); она говорила, что он отступник судьбы (а ведь это она была его судьбой: в сновидениях своих он не единожды был её мужчиной); но – она даже не поморщилась (бы) брезгливо от его помыслов.

Для нее ни в нём, в близости с ним не было низменного; но – а что нет у него ни единого шанса перекинуть себя в мир горний (где стал бы ей равным и во плоти), понимала только она!

Он – не мог (бы) в свою обречённость поверить; он словно (бы) услышал даже не сами её мысли, а изначальную её убеждённость в человеческой немощи.

– Есть у людей горнее, – сказал монах.

Она не ответила; зачем? Ее торжество ужасало. Привлекала ее красота. Он сумел остаться смиренным.

Она (даже не глядя глаза в глаза) – наблюдала за переменами в нем и тотчас (по своей воле) перестала быть ему нестерпимо желанной. Пошатнувшись от еще одной боли, он крикнул:

– Играешь со мной, как детскою куклой?

– Да, – просто сказала она: он не был для Лилит (полным) человеком. Оставался человеческою заготовкой. Той самой, что начата неудачно и которую невозможно исправить. Если не исправить сами начала (а ведь в начале было Слово).

– Да, у тебя есть душа, – сказала она.

– Ты не можешь этого делать! – возмутился он её игрой слов (для него смертельной). – Ты не можешь играть моими смыслами: ведь ты не из ребра, и у тебя нет надо мной живой власти.

– Неужели? А твой страх перед смертью и не-наслаждение им? Либо ты ищешь вечности (один синоним моего имени) и отсутствия смерти (другой синоним моего имени), либо ты видел в своих снах Еву-из-ребра; а ведь – именно «такой» опыт свидания со смертною женщиной есть опыт свидания с могилой.

Монах молчал.

– Неужели не знал? Так узнай от меня: если дочери Евы и дают всем вам псевдо-жизнь, то сама Ева – подарила лишь псевдо-смерть. Подумай, не об этом ли первые стихи Ветхого (для вас) Завета?

А ещё она могла бы сказать:

– Нет никакого языческого Урана-Хроноса; сами ваши женщины пожирают души своих детей, – но это было (бы) не совсем правдой; точнее, почти что было (бы) совсем неправдой.

А она не умела ни лгать, ни заблуждаться.

И вот здесь вдруг, посреди русского средневековья, Великая Блудница Лилит улыбнулась и процитировала одного из петербургских поэтов нового времени:

– Подумай: если «опыт свидания с женщиной есть опыт свидания с могилой» (поэт Евгений Мякишев) – то и нет вам из могила исхода: воскресай не воскресай – самим своим зачатием вы себя (уже) погребаете.

Так ещё до начала всей этой истории о петербургском псевдо-Илии возникла тема Санкт-Петербурга – вот почему Чёрное Солнце взошло именно над Санкт-Петербургом! Странно переплелись времена и места; впрочем, что этой женщине время и место? Ничто, ровно как и этот (упорный в молитве) монах.

Она подвела свой итог дочерям Евы:

– Они не сами убивают мужчин; но – предъявляя своим мужам недостижимую меру (которой и сами постичь не способны); причём – жены людей всего лишь пытаются мне уподобиться. При этом – не зная толком, что такое быть женою Адама. Вот и получается, что (даже) не из праха в прах, а (всего лишь) из ребра в ребро.

То, о чём рассказала она, вовсе не было «людоедством» (в котором она саркастически обвиняла человеческих жён); но – в недотворении мира именно на взаимных предательстве и измене (романтически называемым «ветром перемен») зиждется весь плоский миропорядок, балансируя как бы на двух китах; третьим (необходимым китом-подпоркою) оказывается смерть (и убийство).

Монах – оторопел. Ему пришло в голову, что она даже не шутит. Она просто доводит человеческую логику до логичного абсурда. Но ведь и монаху (упорному в молитве) тоже удалось ненамного из времени выйти: иначе он наяву никогда бы не встретил Великой Блудницы!

А встретив, не разглядел бы (снись не снись) ни Яны-Лилит, ни отрока Василия – такими, какие они есть.

– Ты не из ребра, – сказал монах. – У тебя нет надо мной живой власти.

– Знаю. И что с того? Куда же ты (такой) теперь денешься, коли меня в живую увидел? Впрочем, о моей «жизни без смерти» с тобой говорить бесполезно: ты выбрал (как презрительно она подарила ему это «выбрал») смирение; теперь ты навсегда выбрался (помните – выскрести из неподвижности) на эту детскую дорогу креста.

– Не мешайте детям приходить ко мне, – мог бы подумать монах (но ему незачем утверждать подобное: он просто знал).

Её было всё равно, что он знает. Стройная, как раскаленный дамасский клинок, стояла она перед ним, и был он ей безразличен. Уже прощаясь с ним, она говорила:

– Отныне и до конца своих дней ты будешь один. Такой – (каков ты есть) ни над красотой, ни надо мной ты не властен; а теперь (полагая, что устоял передо мной) – даже страха перед собственной немощью ты можешь лишиться.

Его словно бы вихрем шатало. Причём – огненным вихрем.

– А сам по себе никому ты не нужен, – завершила она бесполезный (но весьма осмысленный и неизбежный) разговор.

Она вся уже (более чем вселенски) полыхала. Потому – (когда он тщился-таки ей отвечать) слова его вспыхивали, едва сорвавшись с губ:

– Ты слепа, вездесущая и всевидящая! Не только не окаменела моя жизнь (пусть для тебя она не жива и не мертва; но – мы все для тебя таковы!), она способна во всём превзойти любую волшебную жизнь; при этом не сбежав в пограничье, не прячась между мирами во снах сновидцев; но – сотворяя свет в непроглядном, – здесь, в бесконечный миг расставания с нею, он опять и опять говорил на вневременных языках.

А потом его голос полыхнул ослепительней её пламенных отсветов:

– Я никогда не буду один, – он был непобедимо спокоен.

Она, посреди своих огненных вихрей, ледяною улыбкой ему улыбалась. Она лишь следила, как он преодолевает себя: она ему не мешала; зачем?

– Немота вместо бессмертных искусств, – сказала она. – Окаменелая и непреходящая неизбежность вместо опасных полетов. Тоскливая смерть взамен наслаждения ею: того наслаждения, что отодвигает нам сроки. Низкий тебе поклон, отступник, и вечная тебе память обо мне!

Он стал мертвенно бледен и заледенел (а ведь она его живым огнем обжигала!); причём – не от страха или ярости (и не от молитвы, что и сама могла обернуться дамасским клинком), а менно что от бессилия докричаться до нее сквозь её же огонь.

Но через всю бездну, что их разделяла, он (шёпотом) крикнул еще раз:

– Ты не понимаешь. Но ты должна понять. Вам с твоим обречённым наречённым никогда не быть вместе; но – вы тщитесь и тщитесь! Пока что вы бессмертны (в тщете) и пока у что вас (в вашей тщете) «ваше» всё – долж-но(!) получаться; но – не получается. Потому – вы всё можете, но ничего не получаете.

Она – не нуждалась в том, чтобы получать хоть что-то. Она – словно бы уже уходила из приюта монаха (но ещё не ушла). А он – продолжил кричать (и шептать):

– Вы (при этом) не боги; вы всегда вседревнее и всемудрее богов; он – и бессмертен, и смертен, а ты жива – без бессмертия и смерти. То, что всё у вас (не) получается, вас и губит: вы не не-дотворены, но – (при вас) не– дотворены остальные.

Он был прав. Но она как не слышала. Разве что не мешала ему говорить.

– Пока вы столь могучи, человеку не стать человеком, а всегда находиться посреди бесконечной дороги к себе. Ты слепа, вездесущая, но попробуй прозреть.

Но она от него отвернулась и уже забывала о нём (не сразу, конечно: ведь она никуда не торопится); но – уже забывала она и об отроке, что беспомощно догорал (становились понятны семиты, что обвиняли Лилит пустыни в смерти своих новорожденных) подле их с монахом бесплодного спора.

Но и монах позабыл о его маленькой смерти. Они оба решали насущное своего мироздания; и они не решили самого мироздания.

– Мне нужен враг твоего учителя, – сказала она, глядя сквозь монаха своим огненным взглядом пустыни. И не глядя на жалкую лавку; быть может, напрасно.

Когда бы она умела жалеть, то уже многократно она пожалела бы о бесконечных повторах одного и того же круговорота смертей и рождений; но – впереди у нее была вечность. И позади у нее была вечность. И куда-либо направляться и торопиться ей было бессмысленно.

Конечно, Лилит не услышала, как в последнем усилии опомниться губы отрока (так и не ставшего иконописцем) могли бы произнести ее имя. Как и губы Павола, когда его отравленные легкие переводили дух.

Но мальчик никого не просил о помощи, ибо терем был пуст. Никого и ничего (или всегда и везде) в нем не было, кроме мертвых диковин.

Не висели над крыльцом обереги. Не стояли подле терема идолы. Только обеспамятовавший Павол (маленький стрелок из лука) был в тереме. Словно бы и не было в его памяти (в не столь уж отдаленном от него будущем) никакой огненной женщины. И не было никакого (святого для людей) монаха (а для Лилит – отступника), да и ученика иконописца никакого не было.

Была лишь отравленная кровь (не остывая, молотами колотила в висках). А на сердце (как резцом пробежав) остались следы полусна-полуяви, которому через столетия предстоит (им обоим) присниться.

Через время молоты поутихли (исполнили предназначение: пробудили Павола); а ещё через время захотел он открыть глаза (и открыл их)! Так Павол и опомнился. Хватая губами воздух. И не произнося непроизносимое имя.

Но не увидел он, как начинается вокруг него белесый рассвет. И не потому, что всё сно-видение забрало у его жизни лишь одно-два мгновения сердца. Не увидел он, как сквозь узкие окна просачивается рассвет, по одной лишь причине: от яда хитрой заусеницы на ключе Павол ослеп.

Умным был яд на зазубрине ключа, и всё сбылось так, как привычно задумал и исполнил Хозяин; а что не случилось с Паволом беспамятства (напротив, разбудив его в изначальную память) – так кто на Лесной Заставе мог предвидеть такого Павола? Который всё одно был обречен на неизбежность!

Лежали вокруг Заставы леса, которые ослепшему нипочём не одолеть, и помочь ему мог только Хозяин.

Нашарив стену, Павол поднялся на ноги. Следовало выбираться наружу, дабы с достоинством и достойно Хозяина встретить; дабы правдиво ему рассказать о состоянии своей жизни и делах повседневных: так он стал выбираться из терема и его лабиринта.

Но дело не сразу сладилось – поскольку Павол не сразу поверил, что и он может заблудиться в тереме, до зевоты изученном. Однако же – заблудился, и когда шагнул он (почти что не оступившись) с крыльца, диск юного чистого солнца уже восставал над деревьями, ибо рассвет завершился и сияющее утро было в самом разгаре; тогда и вернулся Хозяин.

Увидев Павола, что неловко водил перед собою руками, он улыбнулся; о эта бескорыстная радость мастера! О ваятель человеческих душ, Перевозчик!

Хозяин спрыгнул с коня – сапоги гулко ударили о землю-гу-гу: мальчик даже не дрогнул? Отлично! Не молвив ни слова, Хозяин прошествовал мимо него. Разгорался костер его радости. Сочувствия он не испытывал; зачем?

Он просто сам повел коня в стойло. Павол молча стиснул зубы.

Очень долго Хозяин расседлывал коня. Засыпал овса и заливал воды. Говорил ему ласковые слова. Только потом вышел. Долго молчал, разглядывая почти невозмутимого (после странных видений многое становится малостью) Павола и уже не улыбаясь; хотя еще и не чувствуя грядущей катастрофы.

Казалось бы, что Хозяину переломы судеб (даже необычайных людей)? Неужели они ведь все они для него нечто большее, нежели тени? А то, что именно этому мальчику тенью не быть, Хозяин еще не ведал. Как до поразившего его кровь хозяйского яда не ведал о том и сам Павол.

– Ну… Что с тобой?

– Я ослушался и наказан. Я ослеп. Ты можешь помочь? – и настолько равнодушным был голос Павола, что хозяин жестоко прищурился; но! Тотчас заставил себя быть бесстрастным.

– Я могу помочь. Стой на месте и жди, – и опять он шагнул мимо мальчика и вошел в терем и оттуда, не оборачиваясь, обронил уже лишнее:

– Жди, когда позову, – и сбросил с ног сапоги (чего доселе никогда не делал), и ушел, мягко ступая; тотчас рухнуло на Павола воронье гнездо тишины! И ожидание это продлилось целый день. И лишь поздним вечером распахнулась дверь терема, и (как иначе?) сама судьба позвала:

– Павол! Иди за мной.

Он опять ступил за порог. И почти сразу закат за его спиной завершился. И ночь упала на землю; он не видел ее прихода, но он опять и опять слышал:

– Павол! Иди за мной, – и он шёл, он спускался по лестницам и по лестницам поднимался (что было ему все равно); и это сошествие в безысходный шеол (ад древних семитов, где нет ни богов и ни демонов) длилось вполне бесконечно: так Хозяин помогал ему заблудиться в аду! Чтобы, быть может, потом милость явить и допустить из подземелья в хлев.

То есть на малую пядь (экая милость) приподнять из навоза.

– Павол! Иди за мной, – ибо многое было во власти Хозяина; но – не мог он прерывать самого круговорота смертей и рождений; а что поступь миротворения тяжела и постепенна – так иною она никогда не был (да и впредь ей иною не быти).

Ибо – различия людей от века одинаковы. Потому одинаковые (как песонофицированная пыль атомарная) человеки свою неутолимую жажду вселенского различия утоляют одинаковыми муками (не менее одинаковых) родов; так полагал он (или ему так полагать полагалось), потому привел в конце концов Павола все к той же пресловутой запертой двери, и протянул ему ключ с хитрой заусеницей.

Разве что на этот случай заправленной медленным противоядием.

– Открывай. Твои прощение и исцеление за дверью. Ты пробудешь в этой комнате один час. Помни, здесь ты можешь умереть навсегда; или – ты сумеешь выжить и узнать свое место в миропорядке. Решай сам! – он отдал незрячему мальчику ключ и мягко от него на шаг отступил, и приготовился смотреть.

Не с первой и не со второй попытки отыскал-таки Павол замочную скважину и провернул в ней ключ, опять оцарапав руку; но – на этот раз ничего (очевидного) не произошло. Разве что дверь (на сей раз) отворилась со скрипом: дабы услышал, слепой, своё направление.

– Ступай!

Он вошел. И тотчас стал различать (почти что прозрением) шипение змеиное. И словно бы даже заблистал в его слепоте шелест чешуек на темном и узком теле. А так же еще и услышал нежный звон колокольчика. Змея, к хвосту которой был прикреплен колоколец, была чрезвычайно смертоносна и злобна.

Одно непонятно: откуда взяться (взамен всем понятной гадюки) тропической гадине в славянских лесах? Верно, оттуда же, откуда все диковины терема.

Дверь за ним, привычно оцарапавшись о заусеницу на ключе, затворил сам Привратник; вот и всё! Сам теперь (раз уж переступил и через запрет, и через богов) определяй свое место.

Мальчик – мог бы затаиться и злобу змеи переждать. Мальчик – мог бы позволить себе умереть. И была ещё одна вероятность (ради которой, собственно, всё и затевалось): змею возможно было убить! Так хозяин делил людей на живых и на мёртвых; а что до выбравших третью (то есть волшебную) жизнь – это их несомненное право и обязанность: доказать своё право на особенное бытие.

Ни при чём здесь понятия «нравственно – безнравственно» или «больно – не больно»; но – именно об этом пытался сказать монах: даже не выбирая между двух или более вершин, ты отказываешься от единственной.

Монах – пытался сказать, а единственная женщина (которая и сама презирала слово «выбор») отказалась его услышать.

Заперев за Паволом дверь, Хозяин прошёл к себе. Там он (прекрасно в темноте видевший) затеплил свечу; свеча должна была выгореть за один час! Но он в добавок перевернул и песочные часы; они казались Перевозчику символом человеческого бытия: как песчинка за песчинкой иссякает твоё тело!

Можно было отодвинуть сроки: уронив часы на бок. Но возможно было и дерзнуть: собрать все персонифицированные песчинки бытия и пустить их в обратный путь; для этого всего-то и надо: перевернуть мироздание, счесть себя deus ex machina.

Перевозчик – не думал, почему всё в этом мире – «псевдо»: боги, демоны и даже люди (хотя именно из людей и выходят боги и демоны); Перевозчик – не считал, что живёт в аду (в котором даже какой-нибудь псевдо-Храбр может побывать в перевозчиках): просто – Хозяин Лесной Заставы знал свою функцию.

Знал, что у каждого есть функция. Достойно исполняя её, ты обретаешь псевдо-имя функции.

Как и всегда в таких случаях, он долго следил за бесконечным падением песчинок; потом – ему пришлось ещё дольше следить за грехопадением последней песчинки; потом – псевдо-Хозяин встал и неслышно прошествовал к запертой двери; он словно бы нёс перед собой догоревшую свечу (и даже оберегал ладонью угасший лепесток её пламени).

Отворив запертую дверь, он сразу всё увидел: мальчик убил змею, свернув её мускулистую шею; но – прежде он сам был змеёю укушен и вскорости погиб, так и не возвратив себе зрения.

Что же, боги (в окаменелой своей Неизбежности) могли усмехаться: так взошло над Заставою Черное Солнце!

Глядя на убитую змею, ничего не сказал Хозяин (в окаменелой своей Неизбежности), вместо этого подошел он к Паволу и, подняв бесполезную свечку к самому своему лицу и даже волосы бороды опалив (и от жертвоприношения этого тотчас дрогнули в пыльных углах зоркие тени богов), равнодушно он стал исполнять им обещанное.

Стал рассказывать он Паволу историю Дикой Охоты, пролегшую от Сотворения Мира и до нынешних дней.

– Любовь моя! – сказала Илье его добрая смерть. – Заметь, счастье Хозяина в том, что он пребывает в неведении: полагает, что говорит о Дикой Охоте именно (и только) тому, за кем она мчится. Тогда как самого Хозяина она (не) настигла уже давно.

Она помолчала, затем со значением (незначительные вещи и явления очень любят его себе придавать) продолжила (хотя именно к смерти такое слово не вполне применимо) и сказала:

– Любовь моя! Ты (для неё) тоже будешь отступник, как и давешний (что нам пыль столетий?) монах; так на что надеешься?

– Я пришёл говорить, – он имел в виду: «Во время напастей не ищи помощи человеческой. Не трать драгоценного времени, не истощай сил души твоей на искание этой бессильной помощи. Ожидай помощи от Бога: по Его мановению в свое время придут люди и помогут тебе». (Святитель Игнатий Брянчанинов)

– Как тот робкий поэт на мосту (собравшийся перебегать со своими версиями псевдо-Слова в Москву: дескать, только там его услышат, как в фильме «Волга-Волга»); Мир есть Речь, а вы – единственные и неповторимые версификаторы Мира? Смешно. Говорить, что от сути её обучения ты отошёл; но – убежав от неё в православие, ты взвалил много более тяжкую ношу: теперь весь путь твой – в сторону страха (как будто раньше было иначе); понимаешь, ты пришёл её поучать (православный, ты обязан её обучить: причём – живым примером), и результат твоего визита нам с тобою известен заранее.

Илья повторил:

– Я пришёл говорить.

– Вольно тебе! Сие означает, что ты явился (на овладение ею) права заявить и тем самым исполнить и её, и себя (я сказала бы, что исполнить судьбу, если бы судьба по сравнении с предназначенным вам не казалась пылью на ваших подошвах); но – в любом случае тебе предстоит ей себя предъявить таким, каков ты теперь. Известно, она воспримет это как попытку учить.

– Я пришел говорить не о зле или добре.

– Браво! Ты не пришел человеком: это шаг ей навстречу.

– Поясни! – молча крикнул бледный как смерть Илья (капли дождя на его лице или капли пота, не все ли равно: это капли повсеместно рассыпанной Леты), и его добрая (настоящая доброта состоит в беспощадном говорении правды) и симпатичная (помните ту милейшую девчушку?) смерть охотно его послушалась:

– Вам, людям, свойственно различать добро и зло лишь по отношению к маленькой своей человечности; вы, как бараны, уперлись в это умение различать! Меж тем это умение не пробуждает дух усыпленный; напротив, усыпляет дух бодрствующий, ибо в бесконечно переменчивом (тебе ли не знать) мире реалий это (якобы) умение (якобы) все разъясняет. Ваши боги – как демоны Максвелла (ведом тебе такой термин?), что паразитируют на этом делении, доводя его до наивозможнейшего абсурда; но – лишь в доведении до наивозможнейшего (как явления природы) состояния заключена их божественность.

Прочитав эту снисходительную лекцию, его смерть (умело скрывая корысть, ибо сегодня могла зайти речь о самом ее существовании) заговорила попроще:

– Послушай, чтобы общаться с богами, ты ей не нужен; ваши бесконечные расставания – как сны во сне (друг у друга)! А ей и наяву от богов и людей нет продыха. Ей прекрасно известно (как и мне), что ваши зло и добро лишь потуги рассудка.

– Я пришел.

– Правильный ответ. Повторю: ты явился права заявить и исполнить её и себя, и тебе прекрасно известно, чем на всем протяжении мира завершаются подобные встречи.

– Пусть. Ведь только на личном опыте мы узнаем, что бессмертны.

– Ну так вкуси этой своей (понимай: мимолетной) вечности; но – вспомни: ты говоришь сейчас не с ней, а лишь со мной. Мужайся, дальше будет (если) не хуже, то – ещё дальше, и (опять) ничего не переменится.

Он не ответил. Она была права в своей неправде. Она улыбнулась:

– Впрочем, сейчас твоя женщина выйдет, и все само собой разрешится. В который уж раз (ибо опыт свидания с женщиной есть опыт свидания с могилой).

Он повторил:

– Я пришёл.

Что он ещё мог сказать. В этом мире ничего не надо придумывать – в нём всё есть. Вот и это повествование – о единственной встрече самых первых на свете возлюбленных (а ведь каждая настоящая встреча единственна); и что есть единственная любовь, как не боль? Но только лишь – доколе больно ею.

Впрочем, боль – не определение, а лишь поэтическая метафора, что на всм протяжении мира версифицированно реальна для людей и Стихий (и для тех из них, кому сегодня даны имена Яна и Илья); итак, наш удел – это люди.

Вот-вот закончатся в спортзале ристания и игры. Вот-вот из своего Зазеркалья (помните – как в «Атлантиде) эти самые люди выйдут в свою повседневную жизнь (которая – не только для них – преисполнена различных волшебств).

Но (пока истекает мгновенье) зададимся простым вопросом: что для имеющих душу (и этим включенных в живой процесс миротворения) вся история мира? И в каком отношении к миру находятся все его небольшие истории?

Казалось бы – не более чем повседневность, в которой (каждая) песчинка, просыпавшаяся из (каждых) часов вызывает невидимый камнепад где-то на другом крае миропорядка.

Просто замечу – мы ещё не коснулись начала начал (да и истории Дикой Охоты не случайно пока не расслышали).

Просто замечу – там, в заснеженном Лабиринте русского леса мёртвый Павол Гвездослав не стал эту притчу слушать. Как бы ни тщился Хозяин Лесной заставы её ему рассказать.

Он встал со скамьи. Они выходили из спортзала светлые и свежие (уже после душа), и немного усталые и отстранённые (или остраненые, чуть ирреальные); девчушка, что (столетия наперёд и назад) обращалась с вопросами к Илье, шагнула им навстречу.

Многие (в том числе добровольные охранители придирчивой девчушки) поступили так же. Илья остался на своем месте.

Для Ильи (или – это смерть постаралась, или – в этот волшебный миг мир сам собой поделился на дроби) всё виделось именно дискретным: руки людей совершали рукопожатия. Губы произносили слова. Но (в отличие от Зазеркалья “Атлантиды”) здесь особенная (то есть волшебная) «третья» жизнь протекала не столь вызывающе.

Просто-напросто звучавшие отовсюду голоса были искренними и живыми. Простота и открытость слов, произносимых встречающими, подразумевала такое (не)равенство душ, при котором женщина по имени Яна могла (бы) почувствовать себя с ними на равных.

– Эй, Янка! Тебя здесь давно дожидаются, – девчушка (становясь в этот миг вровень с невидимой спутницей Ильи) кивнула в сторону незваного гостя и безразлично ему улыбнулась.

А потом Илья и Яна друг друга увидели.

Она оказалась хрупкой – хотя таковой не была. Она не казалась прекрасной – она очень редко таковой представала. Вот и сейчас она просто шла меж людей (ничего больше); но – перед глазами сама собой выплывала картина: водяная змейка, невзрачная и неудержимо смертоносная, скользит меж светлых струй и легких водорослей.

Негаданно увидев его, она всего лишь сделала рукой неопределенный жест и произнесла:

– Здравствуй, – и тотчас она от него отвернулась, отвечая на чей-то приветственный возглас, а он улыбнулся: и сама она, и подле неё ничего не менялось! Ибо как измениться самим переменам? Никак – ведь уже изменились (и опять, и опять: и сейчас, и вчера, и сегодня), то есть – так остались всё той же повсеместной весной.

И всегда вкруг неё собирались друзья-побратимы (вестимо, сейчас это были лучшие воины клуба); и всегда подле нее присутствовали прекрасные юные девушки, коим она называлась сестрой; сейчас даже его личная смерть, легко улыбнувшись (всё сказано – далее сами как-нибудь умирайте) ненадолго слилась с бдительной девчушкой – став свитою Яны.

Очень быстро всё они собрались и вышли из помещения вон. Яна, его не окликнув (не было в том нужды), полетела меж спутников. Илья с усилием настиг её и пошагал рядом. Она коротко взглянула на него. Потом на тех, кто летел с ними рядом. Её губы надломились, она кивнула и приотстала, и все тотчас дали им место.

Заговорил он не сразу; но – когда заговорил, слова его оказались и тесны, и медлительны, и было их очень немного:

– Я пришёл, как ты и предсказывала.

– Но ты не насовсем вернулся. Ты явился недолго побыть подле. Сумеешь ли? Ты очень ослаб, отступник.

– От тебя отступить невозможно.

– Не так говоришь! Нам можно всё, за что достанет сил ответить. Хватило бы сил отступить полностью – тебя бы здесь не было.

Не ожидая его возражений (а он и не собирался возражать очевидности), она его оставила и в несколько легких шагов вернулась к честной компании. Тогда он вновь нагнал и даже обогнал ее. И камнем придорожным (из русской сказки) встал прямо на её пути; зачем он заступил ей путь?

А чтобы (всего лишь) заглянуть ей в лицо! Она рассмеялась. Все замерли и замерло все окрест. Посреди неподвижности он отчетливо произнес:

– Почему именно Петербург?

– Потому что, – безразлично и даже сухо (как и не было недавнего смеха) сказала она.

– Мне очень не хотелось (бы) просто поверить, что ты в Петербурге прячешься; юная метафизика этого града очень сильна; но – что она для таких, как мы? Что нам три столетия?

– Слова говоришь. Вопросы задаёшь, – сказала она. – Чем ответишь-расплатишься за свою неоспоримую слабость?

– Перед кем? – не замедлив, ответил он вопросом на вопрос.

– Передо мной! – просто сказала она.

– Перед тобой я не буду отвечать. А Отцу отвечу смирением, – сказал он.

– Станешь думать о себе хуже? – усмехнулась она.

– Нет! Стану думать о тебе больше.

Она повторила:

– Слова говоришь.

Он ответил:

– А ты обходишься без слов. Но (несмотря на это) я нашёл тебя. Хотя ты и окружила себя этой мишурой мистикофизиологии, – он кивнул на её спутников.

– Что?! – молча крикнул кто-то из этих самых спутников.

Слова Ильи поняты были настолько (не)правильно, что все вместе они могли (бы) сейчас на него кинуться и начать убивать; но – он ещё не договорил (и не сказал всего), поэтому – даже все ратоборцы на свете не могли бы его прервать; когда (и если) она давала ему слово.

– Теперь понимаешь, почему Петербург (с его мистикофизиогией окна; но – не в Европу, а из рая в ад); понимаешь, почему я нашёл тебя?

– Да.

– Несмотря на всю эту метель атомизированной мистики и красивых в своей мимолетности тел?

– Да.

Опять никто не кинулся (а ведь могли бы) его убивать. Все просто молча смотрели; но – покорная стая напрасно ждала от Яны хоть малейшего знака: она всего лишь опять улыбнулась (должно быть, так улыбается Стенающая Звезда), а потом очень снисходительно (и очень отстранившись) ему ответила:

– Ты хорошо лжешь, но ты лжешь. Ты не умеешь так глубоко понимать. У кого ты мог слышать такие слова? Говори сам, иначе…

Он – даже не улыбнулся в ответ. Она – подождав, пожала плечами и обошла его; и вновь она ушла от него, бросив негромко:

– Хорошо. Оставайся с нами. Мы давно не виделись.

– Всего лишь два года.

Но она уже отвернулась; да и спутники её (что все это время пристально его разглядывали) перестали им интересоваться (разве что вскользь); здесь они стали коллегиально (демократия ибо) решать, где могут найти достойно накрытый стол и напитки в ассортименте; Илья в этом фарсе тоже (не) поучаствовал.

Они решили и повернули с проспекта, и очень скоро цели своей достигли. Он, почти не замечаемый, шел за ними; на пороге выбранного кафе он замер, как бы сдержав дыхание. Потом шагнул, причём – словно бы в бездны; было ли ему страшно?

Конечно, ибо – воина именно страхи заставляют самого себя обучать победам; более того – происходящее могло (бы) стать началом новой эры. Как не испугаться возможного апокалипсиса?

А возможно ли испугать саму Яну? А если возможно, кому такая демоническая божественность (причем – в эпоху, когда душевная энтропия пожирает любых богов) сегодня по силам?

Потом она сидела у окна. Из-за окна (за ней) наблюдали поздний вечер и опять зарядивший дождь. Как бы не замечая в окне своего отражения, время от времени она протягивала к своему зазеркальному двойнику тонкую руку и ладонью словно бы стирала его, вместе со скопившейся испариной.

И двойник действительно исчезал! И тогда сам Великих Хаос (бог Пан – или как его?) заглядывал (мимолетно и вместе с пустотой) в кафе. А потом она возвращала стеклу своё легкое отражение; пожалуй – Яна сама показывала путь к своему страху (ведь всё, что гибелью грозит – и для бессмертного таит неизъяснимы наслаждения, как изменения залог).

И вот как-то раз, после очередного такого своего возвращения (и где же она побывать успевала?) она облокотилась локотком о подоконник и вновь скользнула взглядом по Илье (как чему-то по постороннему и даже досадному); потом она что-то шепнула, с симпатией склонив голову к соседу.

А потом – совершенно уподобясь Стихии (сквозь все необозримые времена своего бытия в себе) она всем телом к Илье обернулась! Светло-рыжие, почти зеленые, глаза её стали огромны. Наполнил взгляд её глаз ширину и высоту, глубину и любую поверхность.

Любой душой мог овладеть этот взгляд. Ильей он тоже должен был овладеть. Непередаваемые глаза как бы приблизились к нему и (на мгновение) обернулись для него всем сущим: не только самой Вечной Женственностью, но ещё и невообразимым уродством, которое превыше красоты.

То есть – беспощадным всевидением небес и приземленной лукавой мудростью Зверя. И сразу же – (даже почти не начавшись) всё это вдруг кончилось. Он побледнел. Она молча и очень медленно ему кивнула.

И тогда ожили (этим кивком освобожденные) время и пространство, и стали полны движением и звуками; мир вновь (и не перечислить, в который уж раз за историю мира) стал не только скоплением атомов, но и единой (отдельной от этого распада) внимательной личностью.

Бывшее незначительным – вновь стало что-то для себя (и для других) значить; величие этого невеликого «что-то» были в его достоинстве. Том качестве, которым вдосталь должны были (бы) обладать окружавшие их двоих адепты рукопашного боя и честных ристаний.

Стало слышно, как свободно сплетают они свои незамысловатые речи; стало видно, как держат сильными пальцами рюмки незамысловатого алкоголя. Вот тогда-то, безразлично кого-то перебив, он сказал ей:

– А у нас все по прежнему.

И сразу же за его простыми словами настала ледяная тишина, особым образом подчеркнувшая его невежество. Глаза говорившего и его внимательных слушателей окаменели, и кто-то после паузы спросил:

– Ты что-то сказал?

Все окружившие их лица разом как бы поблекли. Стали очень (как занесенные для удара натруженные кулаки) одинаковы.

– Да, – ему нечего было скрывать.

– Перебивать говорящего у нас не принято.

Как от внешнего удара (показалось), от этих негромких рокочущих слов (продолжало казаться) мелкой дождевой пылью разлетелось осеннее стекло окна – и пришел сквозь оконный проём ветер (до ослепительной боли октябрьский); ворвался и разметал опавшие души, сильным душам давая дорогу.

– Не надо, – сказала Яна.

– Но почему? Его следует поучить, – (почти) вслух сказал кто-то по-над головою Ильи, который единомоментно стал для них предметом едва (ли) одушевленным.

– Простите его. Он плохо воспитан, но он мой гость.

– Гость? – казалось, спросили все хором (но почти молча).

– Пусть я его и не звала.

– Незваный гость, – казалось, все определили статус пришельца хором (причём – опять молча).

Тогда она сказала:

– Стас! Пересядь на моё место, у окна, – так она повелела одному из своей свиты; (вся) она – легко поднялась. При этом – человек, к которому она обратилась, неощутимо побледнел.

– Ты хочешь уйти?

– Я хочу, чтобы ты пересел на моё место.

Помедлив, человек по имени Стас поднялся, и все задвигались, и дали ему дорогу, и он пошел к ней (очевидно, ног и не чувстввуя).

– Да, у нас все по прежнему! – бросила Яна клич в расступающееся (перед этим голосом) пространство; потом – она положила Стасу на плечи руки; а Илья (вовсе не горько) улыбнулся: что имеющим живую и волшебную душу большая история (или все малые истории миротворения)? Бесконечное повторение как основа для разнообразий.

Помедлив, Яна поцеловала подошедшего к ней человека, а Илья ей (по-над головами всех ее соратников) сказал:

– Не забывай, они люди.

– А мы всё ещё люди, – подхватила она; но – тотчас отодвинув Стаса. А потом от Стаса она доже на шаг отступила; и в этом не было ничего удивительного: Илья просто-напросто проговорил её присказку, которой она забавлялась, когда желала смутить собеседника.

На этот раз поговорка обратилась против нее самой.

– Будь к ним милосердна. Пусть немного; но – насколько способна.

– Не милосердия ищу, но радости! И справедливости (той самой, которую ты называешь лютой).

– Радость тоже люта.

– Иногда – да. Очень даже люта (но – лишь иногда), – признала она очевидное.

– Иногда «по твоему» – это почти всегда, – промолчал он в ответ.

– Ты всё тот же версификатор, пустоцвет и богема, – подытожила она (почти без нежности).

Все её побратимы (слова её слыша и слыша, как она говорит с невесть откуда взявшимся гостем), стали одновременно смотреть – на неё, потом – (не намерено, но как-то одномоментно и словно бы одним телом повернувшись) стали смотреть на него.

Все это странное время Илья сидел потупившись; если и говорил он хоть что (из того, что казалось высказанным), то как бы в космическое пустое пространство: якобы всем, но – даже не для неё (повторять очевидное не есть речь).

– А что милосердие твоё и формально, и снисходительно (ибо нет в миру равенства); а что все они дети женщин, которые (по твоему) убивают своим несовершенством их ещё более (или даже менее – не все ли равно) несовершенных отцов, тоже им скажешь?

– Я никогда не скрывала «мою» версию бытия, – молча ответила она. – А ты усложняешь. Дочери Евы всего лишь бесконечно и бессмысленно рожают бессмертных в смерть. Единственная тема для дискурса о бесконечности родов: осмысленно ли они это делают? (нелепый вопрос – такой же, как и наличие у них души: если душа есть, всё в мире осмыслено).

А те самые «они», о которых Илья с Яной (молча) говорили – такую правду, едва ли не с жалостью на него посмотрели. И отвлеклись – не увидели, что её лицо (не только для них двоих) стало вселенски и непоправимо прекрасным.

Но им и не надо было видеть. Её побратимы (словно бы и так) знали, что произнесённая сейчас правда непоправима и (как и всякая правда) – постижима; постигнутое не есть Бог: постиг, откажись и иди дальше.

И ещё сказала она:

– Посмотри на себя: как ты себя от них отделяешь!

Она опять обернулась обычной и – усадила ошеломленного совершившейся перед ним странностью мира Стаса на свое царское место (к окну и дождю за ним, этакому воплощению повсеместно рассыпанной Леты); помедлив немного, она возлетела – по-над всей честно’й компанией (как хищная легкокрылая птица).

Затем лишь, чтобы опуститься (ястребиный клекот издав) к Стасу на колени.

Опускаясь, она взглянула на свое отражение в окне. Которого (отражения) – там уже не было. Которое (отражение) – на сей раз исчезло надолго. Оно (отражение) – словно бы ушло между капель порассыпанной Леты.

Больше в окно она не глядела. Она и так знала о повсеместно рассыпанной Лете. Точно так же, как Илья (не глядя в бездну) – знал, что главное уже сказано.

– Вы здесь странное говорили о моем городе, – вдруг обратилась к нему давешняя девчушка; её голосок (чем-то уподобляясь голосу Яны) перелетел через разделявший их столик и перекрыл оглушительную тишину.

– Говорил, раз уж вы услышали.

– Я не глухая душой, – сказала (бы) ему она (если бы её губами говорила смерть).

– Хорошо, – сказал (бы) он своей смерти. – У вас есть душа.

Яна (которая не из ребра, и у которой душа точно была) внимания на его смерть не обращала. Потому девчушка продолжила:

– Что означают ваши слова? Понятно, кроме унизительно беспомощного (а вы, верно, Янку к нам ко всем глупо ревнуете) вызова всем нам, – она (словно бы) говорила простые вещи и вслух; но – она не знала, что (только что) личная смерть Ильи окончательно слилась (для него) с её (девчушки) привлекательным образом.

– Вы не видите, но Яна бежит, и за нею мчится охота.

– Вы смеетесь, за нею охота – никто не посмеет; неужто же вы?

– И я тоже, в каком-то особом роде; но не я ей угроза.

– Что значит, не вы? Что значит, мы не видим? Опять глупый вызов! Зачем вы так говорите?

– А как говорите вы? Словно ребенок, что не овладел еще лицевыми мышцами (языка). Но – изо всех силенок стремится к своему подлинному облику (речи). Вслушайтесь: ваши телодвижения смыслов звучат в мироздании плачем козлёнка, приманки тигру, – сказал он и тотчас раскаялся в сказанном; ибо – подобным ответом он тоже в какой-то степени уподобился Яне.

– Какой-такой младенец? О чем вы, помилуйте! – с непередаваемым презрением сказала сказала девчушка; но – Илья все же попробовал объяснить (не только ей – своей смерти, но и Яне – своей жизни):

– Этот (человеческий) город искусственный – город Напрасных Надежд; он (человеческими скудными средствами) раздвинут в своей геометрии: раскинулся во все стороны (видимо и невидимо) пространства и времени, причём – несколько дальше жизни; причём – настолько, что нет больше на шестой части суши ему подобного! В других местах (может быть, есть подобные места – древней и даже более просвещённей); но – там тигру (понимай, Зверю) гораздо легче было бы прийти на (слишком) человеческий плач (привязанного козлёнка).

– Дальше жизни для меня – только я, а для Яны – она сама, – могла бы сказать девчушка; смерть знала, что это не совсем так, и промолчала (она полагала, что она и есть привязавший козлёнка охотник).

– Представьте гать по-над топким болотом (когда болото – вся эта плоская мягкотелая жизнь); этот город как некий шаг к строгому Космосу. Причём – когда сам «этот» Космос тоже всего лишь очередной шаг, не более, – мог бы сказать (вместо Ильи) псевдо-Илия; и не сказал, конечно же.

– Всё мыслишь о православной цивилизации как о единственной надежде рода людского, – (банально) подвела итог его (не менее банальной) метафоре смерть. – Постигнуто – откажись и иди дальше.

А девчушка (по-над словами смерти) презрительно его перебила:

– Больно у вас все мудрено! – и (всё с той же интонацией Великой Блудницы) поведала банальную человеческую (но бесчеловечную) аксиому. – Пропасть не преодолеть в два шага; необходим единственный, коли вам – по силам величие (такого) шага.

А вот здесь могло (бы) оказаться неясным, кто говорит (девушка или смерть). Но если бы это имело значение – псевдо-Илия об этом узнал (бы).

– Мы разбили пропасть на множество пропастей; великий шаг низвели до множества поползновений, – молча сказал своей смерти незваный (на этом празднике жизни) гость.

Но его услышала и (живая) девчушка:

– Бесконечно «шагая» (здесь она скривила губы), вы никогда к ней не приблизитесь.

– Я хочу, чтобы она шагнула навстречу.

– А кто вы такой, чтобы предъявлять такую претензию (на такую женщину)? Вы бог или даже (не бывает такого, но вдруг) какое-нибудь воплощение титана италийского Ренессанса?

– Сейчас я никто, – сказал псевдо-Илия.

– Очень правильно, – вдруг сказала ему девчушка. – А то пошли какие-то плачи (о себе) и погони за младенцами (боги! Она – ничего не понимает, но – как говорит!), помилуйте, мы не в Иудее и вы не царь Ирод (интересная альтернатива), так что ваши слова пусты.

Илья сказал:

– Но вернёмся в Санкт-Ленинград (я так иногда называю Петербург, по многим причинам): ещё этот город подобен великому вавилонскому зиккурату, что почти что коснулся хрустальной небесной сферы; но!

– Что «но»? Что такое это ваше (всегда присутствующее, ко всему при частное) «но»? – сперва показалось, что это спросила (не девчушка, конечно: она непоправимо юна) смерть псево-Илии; но нет! Здесь ещё присутствовала та вопрошательница, что пришла прежде смерти.

– Сколько раз я должна повторять твоё «но», чтобы ты дал свою версию бытия? – Великая Блудница, сидя на коленях своего Стаса (не от слова ли статичный?), смотрела на него без любопытства, но внимательно.

«Её» Стас (точка опоры, чтобы не переворачивать землю) смотрел на Илью с (внимательной) ненавистью; пустое, он почти ничего (кроме слов) не слышал.

– Рухнул (вавилонский) зиккурат; тот язык, которому любой алфавит слишком тесен, рассыпался на языки. А ведь он (этот самый первый язык) мог бы из семитской преисподней (жизни мёртвой) выводить в жизнь живую.

– Воскрешать? Из меня? – воскликнули вместе смерть и девчушка (которой предназначено рожать). – Потом – мы и так (вместе: смерть и женщина) в смерть рожаем.

– Хотите узнать? И при чём в смерти языки?

– Нет! – внезапно сказала девчушка; смерть (внутри неё) решила стать от неё отдельно, и саратница Яны опять стала (только) собой: умелой и умной, и (хоть и не далеко) проникновенной.

Великая Блудница исподволь наблюдала за здешними метаморфозами.

– При чём языки в смерти? – повторила (ставшая отдельной; но – оставшаяся всем нестерпимо желанной женщиной) его личная и его вселенская смерть; прямо в лицо ему улыбнувшись, она (в подражание Яне) девчушкою вспорхнула ему на колени. Стала такой же непоправимо (неотвратимо) желанной; но!

Псевдо-Илия на это ничего (бы) не сказал; да и о чём? Он просто смотрел, как она на коленях его обустраивается. Великий провокатор, такая желанная смерть. Она никогда не убивала сама; но – она лишь терпеливо ждала, пока самую вкусную (из наивозможных) жертву не поднесет ей само течение Леты.

Которое, кстати, именно сегодня перекинулась в питерский дождь (в каждую отдельную каплю). Конечно же, Илья ей не ответил; но – она ответа и не ждала.

Великая Блудница (не) считающая женщин некими кронидами (см эллинские мифы) – убийцами и людоедами своих детей; но – признающая за ними функцию деторождения бессмертных в смерть (без которой не было бы никакого человечества).

Она была (в этом) не совсем права и – не всегда права; порою она сама знала, что не была права; ну и что? Здесь не было ни слышавших её речь Павола или даже ученика иконописца Василия.

Никто бы не засвидетельствовал слов Лилит. Впрочем, она бы от слов и сама не отказалась. Просто потому, что принимала всю их неполноту целиком (сиюминутную правду и ежесекундную ложь).

– А ведь ты могла бы говорить на языке, вмещающем и бессмертие, и смерть, – молча сказал он ей.

– Нужен собеседник, который услышит и ответит, – она подразумевала не только максиму «нам можно всё, но не хватает сил за это всё ответить перед Богом» (тот поэт на мосту, Niko Bizin); она подразумевала само Сияние Слова, Свет его во тьме (объединение всего во всём).

Он поднял рюмку, и алкоголь в ней невесомо колыхнулся. Ничуть не походя на тугую цикуту Сократа. И даже на амброзию олимпийцев не походя. Колыхнулось и растворенное в нем электричество ламп, ничуть не походя на холодное солнце вершин.

Искусственный свет, насквозь пронзающий искусственные же смерть и бессмертие. Его личная смерть могла (бы) ему улыбнуться (но – всего лишь отвела глаза).

Он пил скверный алкоголь (кажется, херес; ему было всё равно). Медленное опьянение начинало тлеть в его жилах (словно бы каждая капля алкоголя подобна песчинке часов и – прибывая и убывая – отодвигает нам сроки); сегодняшний вечер (неудержимой иноходью иноходца на арене константинопольского ипподрома) устремлялся к финалу; какому? Неизбежному.

Когда им с Яной надлежит остаться одним и когда, (не)может быть, чтобы (не)настала эпоха Девятого Дня.

И тогда девчушка на коленях у Ильи вдруг утратила свою неотвратимую (непоправимую) прелесть; она чему-то смутилась (и даже не перехватила безразличный взгляд Яны), и сама отвела от него глаза; и как-то сами собой и очень внезапно стихли все разговоры.

Все вдруг стали смотреть на Илью. Потому – девчушке пришла пора покинуть его колени. Ведь в самом облике псевдо-Илии действительно произошли разительные (и неопределимые словами) перемены – должно быть, такие же, какие сам Илья увидел в присутствующих смертных людях (и в себя в том числе).

Люди предстали именно что в образе песочных часов.

Казалось бы, ничего фатального в этом видении (в песочных часах) не было; но – смерти пора было встать с его колен.

Хотя – ничего ведь не было даже в том, что на месте каждой песчинки оказывался высохший череп. Просто-напросто – такой он увидел эту нетленную тишину между слов (дуговую растяжку, пролегающую между миром сегодняшним и миром еще небывалым); оба эти (несовместимых) мира ожидали от него новых слов (словно бы эти слова у него были); но – смерти пора было встать во весь рост.

Казалось – (сейчас) он мог произнести Слово на языке, которому любой алфавит просто-напросто тесен. Казалось – она была готова ответить ему на этом же языке. Не смотря на то, что на его коленях сидит его смерть, а она сама (Великая блудница) раскинулась на коленях того, кто хотел бы (но никогда не сможет) стать её жизнью.

Заговорить он (почти) не успел, его вселенское намерение (даже претензию на намерение) перебили: девчушка подскочила как ужаленная! Не оставила (ещё) его колени, а словно ретировалась куда-то (оставшись на месте).

От самого телодвижения её (на миг) отвлекли.

– Здравствуйте, Леонид Викторович! – сказал молодой мужчина, просто подошедший к столу, где все они были собраны.

Все взоры обратились на говорившего (но – не на том языке и не те слова). Донельзя взволнованный встречей, молодой мужчина взирал на всю честную компанию горящими глазами; примечательно, его внешность была не столь усредненной, как у приглаженных морем своих тренировок валунов-рукопашников; но – явно стремилась к этому.

Что он немедленно и (с несколько вынужденной непринужденностью) подтвердил:

– Это удача моей жизни, встретить вас вот так запросто.

– А-а … Здравствуй, – вяло вымолвил кто-то один из компании (скорей всего, именно помянутый Леонид Викторович); прочие равнодушно промолчали, взглянув и тотчас отвлекшись.

Посторонний персонаж не смутился:

– Я хочу просить вас, Алексей Викторович. Я достоин заниматься в вашей группе. Будьте моим тренером. Испытайте меня.

– Испытать? – с непонятным (опять-таки) выражением вымолвил помянутый Алексей Викторович; причем – на Яну, присевшую на колени Стаса он не глядел. Но Илью с девчушкою разглядывал пристально.

После чего – непонятно оглядел человека, предложившего себя испытать. Чуть поведя головой, что-то там себе решая, причём – не относящееся к разговору. Что-то (любому Перевозчику) очевидное.

– Возьмётесь?

– Тебе всю жизнь придется называть меня учитель. Запомни.

Да, учитель, я хорошо запомню.

– Куда (и когда) приходить, знаешь.

– Знаю, учитель.

На этом разговор, перебивший Илью, завершился, и молодой человек ретировался; а что был он очевидный (разве что в будущем, не сейчас) ухажёр этой самой девчушки, а в дальнейшем и любовник, разъяснять не понадобилось – откуда бы иначе этот искатель Золотого Руна (как не из вероятного будущего) так легко на ватагу приближённых к Яне рукопашников вышел?

Так и хочется поиграть словом: чуть придвинувшись, ухо сожрал!

Причём – не случайно на ум пришёл подбор дружины аргонавтов (демоны Максвелла взялись за свои прялки): тотчас Стас (почти сам собою) как-то от Яны отдалился; она встала с его колен, и он и был ею отпущен.

Из кафе вышли чуть погодя и сразу же пошли очень быстро, почти полетели; все словно бы прочувствовали происшедшее; хотя! Ведь и слова говорившими были выбраны – не те, и произнесены были – не так; вот только времени (у всего миропорядка) – словно бы почти не осталось.

Он был от нее неподалеку. А когда соперник по имени Стас взглядывал на него, на губах Ильи появлялась мимолетная улыбка. Опять-таки обращенная не к этому случайному сопернику (а вот здесь он ошибся: нет в миротворении случая), попавшему в эпицентр сегодняшней встречи Стасу, а собственным мыслям.

Он думал: даже Стихии, войдя в человеческую плоть, должны оправдать и обосновать своё в ней пребывание; так же, как с Рождеством Богородицы: пока не родилась (совершенная) Скоропослушница, человек не мог принять в себя (всего) Бога.

А (до тех пор) женщина (дочь Евы) – не могла родить (всего) Бога. Потому и рожала бессмертных в смерть. Но и здесь он ошибся, поскольку (и прежде всего) – сам был сыном женщины.

Как иначе можно победить смерть, кроме как родившись (умерев) в неё?

Сейчас – вовсе не божественность малых богов и стихий (понимай, человеческих deus ex machina) заключалась в некий объем, именуемый городом Санкт-Петербургом и его Московским проспектом, и всей этой (выпавшей на нашу долю) Россией конца двадцатого века; он ошибался – ибо очень хотел ошибаться!

Бессмертие, облекшись в смертное, тем не менее тоже оставалось не более чем частью происходящего.

Все они шли по направлению к Технологическому институту. У метро рукопашники стали прощаться. Но Яна, тронув Илью за рукав, отступила от дверей, ведущих в подземное чрево:

– Тебе с ними не по пути.

– А с тобой? – бессмысленно спросил он, заполняя словами образовавшуюся неловкую тишину (такою вот разной она бывает, вестимо: разящей, чреватой, всеобщей); но – он с готовностью встал с Яной рядом.

При этом – без видимого усилия (как через павшую лошадь) он переступил загнанный взгляд Стаса и обратился к остальным:

– Прощайте! Вы богатыри (вестимо, числом далеко не тридцать три), но сегодня я заберу у вас вашу Спящую Царевну.

– Спящую? – молча спросил кто-то.

Потом другой «кто-то» мысленно добавил:

– Но не тебе с ней уснуть.

Этот неслышный диалог ничего не значил, кроме пожелания из тех же русских народных сказок: не садись не в свои сани, Емелюшка!

– Да, – молча сказал (обращаясь к себе) псевдо-Илия. – А коли сядешь, не обессудь.

Бледный Стас – словно бы услышал эти слова. Сани, в которые он сел (об этом речь впереди) выглядели как автомобиль вольво. Произошло это несколько лет назад в южном городе на берегу тёплого моря (и связано, разумеется, с золотой рыбкой); но – речь об этом впереди: любая речь (всегда) впереди (всего).

Всё в мире речь, а что не есть речь, не есть мир.

Произноситель речи и рассказчик её – пусть даже он скоморох и насмешник (он же сказочник), часто бывает посредником и проводником (не путать с Перевозчиком) между миром как бы реальным и миром волшебным, и для людей повседневных сказка и смех есть единственный мост в ирреальное существование.

Яна услышала этот не произнесенный призыв и сказала:

– Прощайте! Сегодня, быть может, так и должно, – и сделала незначащий жест в сторону бледного (до бела раскаленного) Стаса; и что-то подчёркнуто приватное этот жест означал: Стас не сразу, но охладился.

Очевидно, и с ним нам ещё предстоит повстречаться.

– Прощевайте. Увидимся.

Показалось, вся группа сплочённо выдохнула:

– Конечно!

Потом кто-то особенный решил еще и пошутить:

– А то, может, проводим? Не дай бог решат обидеть твоего спутника, в темных то подворотнях

Получилось пошло. Яна не повела бровью. Говоривший прочувствовал сам и развил тему:

– Напросятся, тебе (внешне столь беззащитной) придётся их наказывать. Ещё не наскучило искушать малых сих?

– Не наскучило.

Все сдержано поулыбались. Причём – Илья улыбался вежливо. Потом – говорливая камарилья исчезла. Тогда – ни слова не сказав, Яна повернулась и пошла прочь, опять предоставив ему себя догонять.

Стремительно шагая, он заглянул ей в лицо и (словно бы наново) повторил:

– Здравствуй.

– Сегодня ты был особенно назойлив, – сказала она. – Это так у вас, православных? Ведь кто-то из ваших батюшек говорил: молитесь чаще! Богу надо докучать.

– Он прав. В своём начале любая речь есть молитва.

– Вот и я о том же. О чём ты мне молился?

– Не смеши (прим. о ранее помянутом скоморошестве); я назвал тебя Спящей Царевной и не солгал, ведь ты никогда не просыпалась и (даже в своём сне) почти не жила живой жизнью.

– Жизнь моя, о чём ты? Ведь ты здесь и сейчас, и со мной; не это ли жизнь живая? – она рассмеялась (вслух), причём (подчеркнуто) беспечно; но – началом всей этой истории является факт, что и Яна, и Илья всё ещё люди.

Сколько бы человек ни рассуждал о том, что всё состоит из пустоты (даже несмотря на то, что это подтверждает вся сумма технологий его мышления), вещи и явления продолжают существовать, обладают вполне плотной субстанцией, а алхимический принцип «то, что вверху, аналогично тому, что внизу» мало кому понятен и кажется неприменимым в реальной жизни. Именно поэтому средневековые алхимики тратили всю свою жизнь, чтобы понять всего несколько строк, которые написаны на «Изумрудной Скрижали». Причина этому – иллюзия. (кажется, взято не из википедии?)

«Майя» в переводе с санскрита означает «иллюзия» или «видимость». Майя – это определённая энергия, которая скрывает от нас единство всего сущего и истинную природу вещей.

– Ты сам сказал: они люди, а мы всё ещё люди, – повторила Великая Блудница.

В их общей реальности сновидения она (в ответ ему) сотворила аллегорическую иллюзию: слова перекинулись в образы и – объединились, и – предстали перед ним как античная статуя безголового и безрукого Аполлона; но – занявшего (привычное всем) место (столь же изуродованной) богини любви.

– Хорошо, ты твердишь о незавершенности, и – что? Ты предлагаешь мне вот это? – сказала она, должное время подержав (перед его душой) этот морок обмена; но – почти сразу убрав и его (и даже не заменив другой иллюзией).

Ничуть не намекнув на поговорку: шило на мыло менять. Дело было в ином: она (вместе с Ильей) словно бы увидела новый мир; причём – уже не волшебную статику статуй (и – не плоскую сумму технологий человеческого демонизма); но – что именно они увидели оба? Что они могли бы увидеть?

Он сказал:

– Откажись от мира иллюзий. Мир иллюзий – просто место, в котором нет весны: настолько она постоянна и повсеместна.

Мило (и притворно) зевнув, она сказала:

– Если ничего, кроме весны, нет в нём, тогда – нет и весны.

– Да, весны – нет; зато – есть такое слово.

– Псевдо-Слово, – могла бы поправить она; но – она улыбнулась. Потом – она не стала выходить из кажущегося, зачем?

Кажущимся был он, она (единственная) была настоящей. Пусть он попробует выйти – из себя к ней.

Как описать Майю простыми словами? Можно представить себе яркое солнце в ясный летний полдень. И вдруг – набегают тучи и скрывают это солнце. Тучи можно сравнить с Майей – они скрывают от человека сияние солнца. А теперь представим, что человек родился в городе, где облака всегда висят в небе, и о существовании солнца такой человек даже не будет подозревать, а если же ему о нём рассказать – он будет воспринимать это лишь как теорию. Именно поэтому опыт выхода из-под влияния Майи невозможно передать на словах или описать в книге. Точно так же, как невозможно описать слепому красоту предзакатных пейзажей. (инет, взято из словаря Йоги)

Что мы видим в человеке? Мы видим нечеловеческую (ибо – стихийную) страсть, наделявшую смертных способностью совершать деяния почти божественные и – самим становиться богами; что мы видим на примере Яны и Ильи? С учётом того, что Илья предъявляет претензию даже не на супружество с Лилит (это само собой: кто из мужчин избегнет преклонения перед Великой Блудницей?), а что сам он – воплощение Первомужчины.

Он спросил её:

– Противоречие между нами всё ещё в том, кто (во время телесной любви) должен находиться сверху? (см. семитские предания)

Она ответила:

– Нет (меж нами) такого противоречия. Поскольку – сверху всегда я.

После чего она рассмеялась и сказала:

– Кроме того, я осведомлена не только о Прекрасной Даме провансальских трубадуров, о Вечной Женственности ваших поэтов-символистов (именно ваших – петербургских; отчасти – поэтому я здесь, а не только прячусь); осведомлена я и о Софии Премудрости (она намекала, что ведает о «функции» нательного крестика на груди псевдо-Илии).

А Илья (почти – сам) подумал о поэте-безумце на мосту. Причём – у него (как у человека Ильи) никаких оснований считать того безумца-поэта – «настоящим» поэтом не было; но – как псевдо-Илия он – просто знал: тогда перед ним (на миг) оказался безумец-поэт Орфей перед сошествием в Москву за Эвридикой.

Орфей – воплотившийся в смертное тело псевдо-поэта (вот как Ной воплощался в псевдо-Ноя; разве что с псевдо-Порометеем сложней: неведомо, сам ли это лукавый светоносец или его ипостась); но – тотчас его видение изменилось!

И вот – перед нами тело Орфея, упавшего наземь. И толпа склоненных над ним опьянённых менад Диониса; не случайными были все эти помышления о Майе! Яна прямо давала понять Илье, что для нее существование мира оправдано только как эстетический феномен.

– Перестань. Я пришел не за тем, чтобы увидеть банальность.

– Каждый видит, что может. Всё, что не сверх (не)возможного, банально.

– Перестань говорить глупости.

Усмехнувшись, она напомнила:

– Я женщина. Ты пришёл к женщине. Но лишь затем, чтобы объявить о себе обновлённом. Пришёл объявить о своём смирении – что ещё более банально, нежели моё кокетство: не ты первый, не ты последний! Все и смиряются, и (всё равно) приходят.

– Нет, – ответил он. – Я пришёл признать: время – это «не вечная» вечность, а мы с тобой «смертные» бессмертные.

– Нет, – ответила она. – Это – только для тебя. И только ты – ты.

Она (отдельно) ответила на каждый его (всеобщий) тезис.

– Даже если ты воплощённый Адам, ты – (самый первый «ты») необратимо отведал евина плода. Как там у (вашего) Иоанна Богослова: аз есмь Альфа и Омега, первый и последний. Тот Адам перестал быть первым, но не стал последним. Став христианином, ты находишься на пути к своему завершению (которое полностью тебе недостижимо: постигнуто – откажись и иди дальше); мне же никуда идти не надо, я и есть Первая (а последней мне не быть).

Он не ответил. Она была права. И отчасти, и во всём. Такое возможно (не) только в мире кажущемся, о котором сказано выше.

Она знала. Потому заговорила о другом:

– Кстати, как ты это сделал?

– Что именно?

– Обнаружил меня в Петербурге.

– Я нашел тебя, как и всегда, несравненной, – повторил он (или ещё не говорил? Или говорил в прошлых своих жизнях?); улыбаясь, он спародировал какой-то ей характерный (когда она считала, что слова говорить излишне) и ничего не обозначавший жест.

Она опять рассмеялась, хорошо его поняв; но – они хорошо поговорили (и ничего не сказали). А меж тем в природе вещей вокруг них произошли изменения: дождь, повсеместный как Лета (река забвения и смерти, порассыпанная на капли меж смертных людей), внезапно окончился.

– Как давно в Петербурге дождь? – мог (бы) пошутить он (всем известною шуткой).

– С 1703 г. от Рождества вашего Христа, – могла (бы) ответить она (всем известным ответом).

Так зачем он пришел к ней? За такими словами. Ведь и от простых (но – несравненных) слов смерть тушуется – так он напрасно надеялся (меж тем сама смерть, шедшая рядом и ставшая в свете Черного Солнца тенью Яны, даже не улыбнулась).

Но – что желает сейчас для себя смертное существо, именуемое «Илья»?

Оно (существо, доросшее до псевдо-Илии) желает быть – всегда; но – ничто (в мире) уже не может быть прежним. Ведь и несравненная Яна – не более чем катализатор совместных (не)возможных перемен (поскольку имя ей перемены). Функция того, что не может быть функцией.

Уже с раннего детства он начал понимать, что желание «быть всегда» (но – не прежним), пожалуй, для человека не чрезмерно; но – всё равно неодушевленные вещи мира ведут себя по отношению к душе со свойственным им безразличием: нет им никакого дела до столь важного, но преходящего человеческого «я».

Но тогда – несравненная Яна (которой из всех людей необходима только единственная личность – её Адама, причём – всего Адама: и первого, и последнего) не более чем катализатор перемен (и для мертвых вещей, и для всего миропорядка).

Конечно – сейчас в мироздании темно (ибо ночь уже наступила); но – повсеместная сырость куда-то сгинула (и с ней вот-вот были готовы сгинуть мороки летейских забвений), впрочем, о талом весеннем (и якобы податливом) льде «Атлантиды» Илья позабыл вполне добровольно.

Асфальт под их быстрыми ногами казался матовым в лучах фонарей и представлялся достаточно прочным.

Сейчас они переходили мост через Фонтанку. На самой середине моста он остановил ее:

– Подлинный, не оболганный эдипов комплекс. Мы, Первоженщина и Первомужчина, сейчас одни и мы не завершены. Мы в муках рожаем друг друга (уже целую бездну времён); словно бы вытаскиваем друг друга из бездны! Но происходит это очень уж плотски и пошло, потому – вполне безнадёжно.

– Это претензия? Или ты лжешь? Ты не можешь так говорить.

– Могу. Ибо это претензия. Без меня ты не живёшь.

– Тогда и ты (если ты прав) не живешь, ибо – здесь и сейчас ты (уже неоднократно) погиб! – сказала она просто и негромко, но руки не отняла (давеча, останавливая, он руки ее коснулся); она почти отозвалась на зов той изначальной силы, что в словах его безусловно присутствовала и тщилась прозвучать на весь свет; но – без Яны никак не могла.

– А теперь повтори, как ты (именно так, безопасно и наяву) меня обнаружил! Потому что если ты – настоящий ты, тогда (одновременно с тобой) должен объявиться твой двойник (или, иначе, бывший Учитель для всех богочеловеков): вы ведь все для него – отступники (она помнила, как сама называла монаха, нашедшего её и ученика иконописца).

– Ты знаешь, – он имел в виду нательный крестик (она действительно знала). – А нашёл я тебя, как всегда, смертоносной; для меня – тоже.

Она имела в виду не только это. Он сказал:

– Спросил у добрых бого-людей, куда именно им нет доступа; они не могли не сказать, – произнес он нарочито безразлично. Она, разумеется, его безразличие легко раскусила и ощутила при этом прикусе горечь и теплоту чей-то крови.

– Так просто? Тогда это тревожно.

– Да, – согласился он. – У нас всё по прежнему.

Она промолчала, но он и не ждал ответа; кроме самого факта ее присутствия рядом с ним он сейчас просто-напросто ничего и не мог ожидать: их всегда разделяла некая пропасть, которую следовало перешагивать даже не в два шага, а в бесконечное множество шагов, сливающихся в один единственный.

Тогда его смерть (а он о ней почти позабыл), уподобляясь всепонимающей матери Гее (погосту), вновь с нежностью прикоснулась к его сердцу, и он поднял руку; но – не к груди (к сердцу или кресту), а просто вытер пот со лба.

Он повернулся и пошел. Она тут же его настигла. Он мог бы вспомнить поэта (великого, а не того на мосту): «Ночь, улица, фонарь, аптека.»; они вступили в круг света! Близился очередной и последний на этом мосту фонарь.

– Подлинный, не оболганный Эдипов комплекс; мы оба за него в ответе, – упрямо повторил он. – Шагая друг к другу, мы слепнем для жизни мертвой; чтобы не видеть её и видеть только живую душу.

Она молчала и не возражала; но – она и не соглашалась: любая мертвечина была для неё (не знающей смерти) равновелика нынешней так называемой живой жизни в мире иллюзий; она не видела поэта на мосту, но о поэтах (и их вещей слепоте) она знала:

Меняется причёска и костюм,

Но остаётся тем же наше тело,

Надежды, страсти, беспокойный ум,

Чья б воля изменить их ни хотела.

Слепой Гомер и нынешний поэт,

Безвестный, обездоленный изгнаньем,

Хранят один – неугасимый! – свет,

Владеют тем же драгоценным знаньем.

И черни, требующей новизны,

Он говорит: «Нет новизны. Есть мера,

А вы мне отвратительно-смешны,

Как варвар, критикующий Гомера!»

(Георгий Иванов)

Так (чужими стихами) подумала Самая Первая Женщина, для которой (после грехопадения Адама и Евы) не осталось в мире ничего равновеликого; ну не боги же (из людей) с демонами (из людей же)?

Разве что (но – тоже очень не всегда) поэты, версификаторы Слова; потому (опять) она сказала ему:

– Ты перестал быть поэтом.

Он ответил:

– Слово невозможно версифицировать. Останься я поэтом, я вечно бы к тебе стремился и не мог прийти.

Она молчала. Уже изначально (всю историю мира) для неё не было ни живых среди мёртвых, ни мёртвых среди живых.

– Красиво! – сказал он на это. – Но и в этом смысл бытия: чтобы хватило сил ответить.

– Перед кем? – (опять и опять, ведь – кажется – и это уже говорилось) горделиво усмехнулась она.

– Я бы сказал, перед Отцом; но – это слишком возвышенно для наших низин (вестимо, и Петербург на болотах) и, стало быть, пошло; мы в ответе перед самими собой еще не-бывшими – каким еще быть предстоит; как и твой волшебный Петербург (тоже всегда незавершенный) – мы здесь не для проживания.

– Что такое «здесь»?

– Вот (ещё) и поэтому Петербург – который не здесь. Поэтому – ты скрываешься в Петербурге: не в нём ты живёшь.

– Ты перестал быть поэтом, – раздумчиво повторила она. – Но вот кем ты видишь нового себя? Ты теперь много говоришь: имена, имена, имена (помнишь, как некто – не ты ли? – давал имена предметам и душам?); но – пробиваясь к существу вещей (и много говоря), ты немотствуешь!

– Да! – тотчас согласился он с ней. – Когда ветхий Адам наделял этот новорожденный мир именами, он душой отвечал за их силу; поэтом он не был – поскольку не был им (сотворенный не из серебряных глин) рождён. Ты (что не была рождена) должна это хорошо понимать.

– «Но когда-то он море родное из серебряных вылепил глин» (Осип Мандельштам), – сказала она. – Снова Санкт-Петербург, ты прав. «Флейты греческой тэта и йота.»

Но потом всё по женски переменила:

– Город великого царя, в котором предали Царя, – произнеся последнее слово с большой буквы, она отсылала его к его вере; разумеется, она продолжила:

– Поэтому – никому из людей (даже вашим великим поэтам) не верю! Кто говорит за тебя, чьими словами ты пользуешься? Сам ты слишком слаб для такого кровавого родства! – так она говорила и – не видела чуда: она, почти всевидящая! Они шли и не шли: они оба словно увязли в конусе света последнего на их мосту фонаря.

Как будто (причём – ещё тысячелетия назад) они напрочь увязли в просвеченном насквозь янтаре.

– Сказать тебе, бывший поэт, в чем ты лжешь, я сейчас не могу! Зато – могу объяснить, почему ты лжёшь: тебя бесит твоя конечность и (следующая из неё) ограниченность. Ты не состоялся как полноценная личность. Ты ропщешь на Отца – который якобы не дал тебе (при всей несомненной для тебя твоей драгоценности) состояться; но – ты и не знаешь, что такое «состояться». Ты не знаешь, что такое настоящее (хотя и ничтожное) человеческое величие.

Он молчал. Зная, насколько она не права (даже тогда, когда – и если – права). Даже приняв на грудь свою крест, святым он не стал (так – никто не становится); разве что осознал бес-смысленность бес-конечных версификаций Слова.

– Ты именно что бес, – сказала она. – бог-версификатор из новомодной машины, словесной мельницы (она намеренно избегала латыни); вспомни (забудем о Петербурге, возьмём другой стольный град), как взбесившиеся рабы сначала буйствовали у стен Бастилии, а потом – бешено морили туберкулезом сына убитого ими Короля; вот он, твой человеческий эдипов комплекс! Он вовсе не во взаимных родах; но – вы (как умооплодотворяемые в инкубаторах) сначала взращиваете в себе Отца (который – и так в вас), а потом тщитесь его абортировать.

И вот здесь она замолчала (ещё не понимая, почему); а потом она даже изумилась: он её не слушал! Зато – он видел, как от Сенной площади к мосту близились люди.

Причём – не во вмешательстве в их с Яной интимность была странность. А в том, что само пространство как будто продвигало (абортировало) «приближающихся» из своего лона; эти люди – словно бы и не шли; но – наплывали на Яну с Ильей; и – совсем скоро все они оказались лицом к лицу.

Только тогда она ощутила перед собой эту взгорбленность материи. Тогда и он (в своем янтаре) замер и ответил ей:

– Ты сейчас груба и пошла в определениях.

– Разумеется, – снисходительно согласилась она. – Я была и есть горделива.

Но и она (тоже в своем янтаре) – уже замерла и стала разглядывать возникшую перед ними помеху (мелкую, разумеется); но – каким-то образом сумевшую вмешаться в миротворение.

– Горделива настолько, что проигнорируешь всех, кроме Зверя? – мог (бы) спросить он. – Его (самого) к нам не подпустит мой крест; но – обязательно возможны его ученики (или их отражения в зеркалах наших снов).

Они – стали неподвижны. Тогда – два примечательных субъекта, оказавшихся перед ними, тоже замерли. Замерла и их мускулистая обслуга, клубившаяся поодаль и бывшая пока несущественной.

Первый – оказался вальяжноглазым и костистым (весь какой-то смутно знакомый из телевизора, чуть ли не тогдашний мэр-губернатор) обмундированный в заоблачно дорогую (даже для вольного воображения) костюмную «тройку», и на сгибе пиджачноманжетной руки (обращали на себя внимание запонки) не несший никакого зонта; он был настолько поглощен беседой, что и сам (так и виделось, что он лишь минуту назад покинул свой лимузин) не приметил, как остановился.

Второй (в отличие) – происшедшую встречу сразу же локализовал и вычленил из волшебной ирреальности города.

Невысокий, коротконогий и уродливый, причём – так и не соизволивший сменить памятного нам спортивного костюма; вот он то как раз и нёс в (якобы) услужливой правой руке сложенный зонт и одновременно жестикулировал левой (причём сам объем пространства словно бы обернулся перед ним плоской поверхностью, на которой уверенно выписывались диаграммы щедрых комиссионных); обнаружив перед собой нашу негаданную пару, он не стал паниковать, а просто как знакомому кивнул Илье.

Да, это оказался тот самый рукастый из «Атлантиды»!

– Странно. Это ведь заглавный политикан здешнего полиса, часто выступает в СМИ, где-то я его видела; один и без лакеев, что он здесь делает? – удивилась досадной помехе женщина, причем – звенящего своего голоса она совершенно не сдерживала; зачем? Разумеется, её услышали.

– Да, я его узнаю; я знакомилась с бытом аборигенов, – повторила она. – С чего бы ему так привольно разгуливать и путаться под ногами?

– Ты опять груба и пошла в определениях, – отозвался (голоса тоже не приглушив) Илья. – Впрочем, пусть их; наверняка они творят какую-нибудь очередную пошлую подлость.

От этих их слов, как от публичных пощечин, вальяжный (за ноги возвращенный в реальность со своих вершин) поплыл лицом, уподобившись неокрепшему серому облачку; он хотел заговорить; но – голос он (словно бы) утратил и стал быстро-быстро открывать и закрывать (как рыба, что тщится отщипнуть себе воздуха суши) тонкогубый рот.

– А я знаю второго, это просто бандит, – мимоходом отозвался Илья.

Обозначенный персонаж, мгновенно взбугрившись, должен был бы на нашу странную пару кинуться; но – (совсем не случайно) не кинулся. Должно быть, лишь для политикана нежеланная эта встреча явилась катастрофической неожиданностью; рукастому псевдо-Ною встреча с ними была предопределена или даже предсказана.

Предопределена либо его учителем, либо (задолго до) силами многожды более властными.

Яна и Илья произведенного ими (в серых человеческих клетках) переполоха словно бы не видели. Ведь в этот самый миг янтарно освещенное пространство последнего на мосту фонаря отпустило их.

Они вышли из янтаря в жизнь и посмотрели друг другу в глаза. Ее исчезающе карие и почти зеленые. И его тоже совершенно обычные, серые; ничего необычного; но – это была невозможная, недопустимая встреча (не с бандитам, разумеется; при чём здесь бандиты?).

– Пойдемте отсюда! Немедленно пойдемте, – совершенно раскисший вальяжный, у которого даже его баснословный костюм мгновенно взмок и почти провонял; он захотел схватить спутника за руку; но – нечаянно схватился за зонт (помните, еще римлянки так брались за «жезл» Приапа в малом домашнем алтаре).

Одновременно с этим символическим действом Яна (а они меж тем уже миновали янтарь фонаря) утвердительно спросила:

– Верно, это и есть твои (те или иные) добрые люди? Роль Харона им не подходит, мелковаты по повадкам и виду.

– Пусть мелковаты, – согласился псевдо-Илия. – Все мы всё ещё люди; но – эти не сами по себе, и роль им подходит.

– Посмотрим, – безразлично (хотя и многообещающе) сказала Яна, отведя от Ильи взгляд и более ничего не предпринимая; меж тем коротконогий вырвал (приапов) зонт у совершенно деморализованного спутника и крикнул им вослед:

– Рад тебя видеть! – разумеется, он так не крикнул (и даже не так подумал); но – Илье достало и тени несостоявшейся мысли; он псевдо-Ноя услыхал и сказал Яне:

– Их наставник не слишком умен и умел. Впрочем, и того что имеет, с него более чем довольно.

– Да пойдемте же! – где-то уже далеко от них все еще верещал побелевший чинуша; Илья не замедлил с ним согласиться:

– Что нам до них?

Они шли к Сенной площади, которая в те недалекие (во всех без исключения смыслах этого слова) годы еще загроможденная расхлябанными и тускло освещенными ларьками (как раз грядущую ее перестройку и обсуждали чинуша с бандитом); они не видели и даже не предвидели (зачем?), как бандит сделал движение, подзывая подручных.

Кто-то (верно тоже из бывших с ним в «Атлантиде») выделился из воздуха и тихо подошёл.

– Что за нелепица! Такие ставки на кону, и вдруг кто-то посторонний путается под ногами! Это вы недосмотрели, – тихонечко (и как-то вдруг) взревел чиновник, успевший несколько (во всех смыслах этого слова) оправиться и сразу же (простым проворотом механизма отформатированного мозга) спешащий снять с себя любую ответственность. – Да и сам этот раритетный городишко (черт бы его забрал туда, откуда извлекли); как он мне наскучил! Мне бы в Москву; ничего, оттуда я всё этому городу припомню.

У чиновника (как давешний поэт на мосту, собравшегося перебегать в Первопрестольную) случилась истерика, и его можно было понять; я не понимаю давешнего поэта на мосту, оказавшегося созвучным истеричному политикану: использовать Божий дар как лопату, чтобы выкопать себе дорогую могилу.

Божий дар не есть инструмент; впрочем, все мы всё ещё люди.

Бандит, меж тем извлекший «мобилу» (тогдашний термин), искренне и как бы даже незлобиво удивился:

– При чем здесь случайность? И кто это здесь посторонний? – он был собран и уравновешен; и он уже всё решил, когда стал распоряжаться по телефону:

– Машину сюда. И подготовленных людей побольше. Ещё посмотрите, нет ли кругом полициантов, – необычное слово выдало необычность говорившего, представившегося своему собеседнику (губернатору-мэру) и представшего поначалу совершенно заурядным посредником с финансово-бандитскими кругами; но!

Теперь ещё и не давшего зацепиться изощренным инстинктам интригана за необычность происходящего; зачем множить сущности? Поэтому коротконогий сразу же сказал своему «собеседнику»:

– Сейчас, уважаемый, вы уедете, а мы будем решать проблему.

Яна и Илья в этот миг уже миновали сенную и стремительно (как песчинки часов) летели к Вознесенскому проспекту, и он декламировал неизреченные строки:

– И как в открытом море ветер резко

меняет направленье, к ней, как к мертвой,

бог подошел и встал вдали от мужа,

и бросил, спрятанные в легком жесте,

ему издалека сто здешних жизней.

А тот, шатаясь, бросился к обоим

и, как во сне, хватал их. Но они

уже шли к выходу, где затолпились

заплаканные женщины. И вдруг

когда она с улыбкой обернулась,

светла, как вера или обещанье

вернуться взрослой из глубокой смерти

к нему, живущему, —

и, рухнув ниц,

лицо закрыл он, чтобы после этой

улыбки больше ничего не видеть.

(поэт Рильке, не петербуржец), – каким образом Илья связывал происходящее во внешнем мире с тем, что происходило меж ним и Яной, и отчего он выбрал именно этот текст, пока что осталось неясным; но!

Здесь она взглянула на него. Как Стенающая Звезда взглянула; и не путать её взгляд с лучом от Полярной звезды (приложением к небу, указанием направления); свет, рождённый в страдании той, которая не могла страдать просто потому, что не принадлежала миру страдания; это был её свет любви.

И лишь тогда он попросил:

– Не смотри так!

– Ты опять пришёл не один (я имею в виду не только любимого тобою и мной Рильке); и зачем ты за собой её всегда приводишь?

– Зато я (почти) не привёл свою Тень, – сказал он. – Разве что (посредством великой поэзии) вынужден отдавать долг её (Тени) тантрическим потугам: Тень жаждет на всё бросать свою тень (зеркала-зеркала-зеркала).

На главный её вопрос он, конечно же, отвечать ей не стал; но – она и не ждала ответа. Они шли, касаясь друг друга сердцами. Они свернули уже на улицу Римского-Корсакова. Здесь он продолжил происходящее иной декламацией (из трактата Эндимиона о любви): о философии унижения, об античных эротических таинствах; и в унисон его голосу невидимо загремела музыка:

– Не хотим здесь мистики потустороннего!

Пребывать в посюстороннем много лучше, – Илья даже улыбался; цель трактата была проста: переводить невидимое в видимое (авторство В. Н. Тростникова, желавшего разобраться в значении одного-единственного, но часто употребляемого нам слова «любовь»).

Они шли (сквозь пространство и время; всегда). Они опять (в который раз) тратили время попусту. Впрочем, мир есть речь. Речь тоже идёт (сквозь пространство и время); получалось, они двое и есть весь мир.

Но это не совсем так (хотя и так). Речь идёт о следующих словах апостола Павла, содержащихся в Первом послании Тимофею: «Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщён; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем спасётся чрез чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием» (1 Тим. 2:11–15)

Ведь только при очень большом желании и очень большой предвзятости это высказывание можно истолковать так, будто Богу очень нужны новые поколения, и потому Он готов простить женщине многое, лишь бы она Ему их воспроизводила.

На этой торжественной ноте их и встретили; Илья – даже улыбнулся, признавая среди своих убийц ещё одного недавнего знакомца: того самого гиганта, из которого еще вчера рыжебородый выколачивал душу! А Яна еще была захвачена его несовместимыми декламациями и успела сказать:

– Ты, верно, хочешь, чтобы твоя смерть (ибо – только твоя) стала мне видима и наяву?

– Хочу, – сказал он; наблюдая, как его вчерашние знакомцы (не было только рыжебородого) стайкой ловких пираний вытекли из переулка; бандиты умно рассредоточились и принялись окружать.

И вот здесь Яна (ещё почти их не видя) – взглянула на них; они тотчас замерли (но не окаменели – настолько было велико её недоумение); потом она стала как Ниагара перед прыжком в бездну.

Впрочем, вооружен оказался только коротконогий (причем – огнеплюющим железом, исключающим чистоту ристания); ничего не сказав, он уже выцеливал Илью и (отчего-то) никак не мог выцелить: Илья (даже без участия Яны) не вполне помещался в тесную реальность.

Теперь – все эти (пусть даже продвинутые) простецы оказались вынуждены его взглядом нашаривать (аки пальцами слепцы). Теперь – время опять пластилиново растянулось: стало высью, глубью и ширью.

Илья – с трудом отвлекаясь от своих (если бы вы знали, насколько) аполлонизма и дионисийства, попросил:

– Отдай мне хоть одного, предположим, вон того (главного среди них) битюга.

Удивление медленно касалось ее лица; но – по мере того как она понимала происходящее во всей полноте, её (неслышный здесь) крик нарастал и сокрушал миропорядок:

– Ты не сможешь, в который раз не сможешь!

– И что?

– А ничего, – просто сказала она. – Снова – ничего. Ничто есть всё.

Он мог бы кивнуть. Этот недавний (античный) дуализм возник из гениальной догадки элейских мыслителей (Элея – город в южной Италии), что прежде, чем быть, надо существовать и что существование вовсе не есть следствие бытия, а есть отдельное, самостоятельное свойство, исходный, первоначальный предикат, не зависящий от того, входит ли его субъект в мир явлений или не входит.

И ещё – сказала она это спокойно; но – потом опять захотела крикнуть, опять и опять кричать ещё и ещё; нам, сторонним наблюдателям, в этом её нарастающем (неслышном) крике удивительно то, что в этот настигший их роковой и пограничный между двумя мирами (настоящим и будущим) миг – она вдруг призывала Илью не прибегать к тому всесокрушительному насилию, воплощением (самой возможности) которого отчасти являлась.

Впрочем – может ли быть роковым Вечное Возвращение к постигнутому, которому – надлежит неведомо измениться?

Потом(у) – мгновение, получившее глубину вечности (но – так и оставшееся мгновением) отдало вечности свою осязательность и стало пригодно для мгновенного (каким и должно быть миротворению) изменения; стало готово было (вновь) обернуться Началом (причем не таким, от которого уходят, но к которому возвращаются, чтобы уже в подражание будущему изменить свое прошлое); но!

Ничего (кроме этого самого «ничего») не произошло.

– Одного? – сказала она вслух.

– Да.

– Сейчас даже этого много.

– Прошу тебя. Раз уж убийства неизбежны, то хоть одно из них я у тебя заберу.

– Ты действительно перестал быть поэтом, Ты перестал убивать всё многообразие прозрения – ради одного откровения. Пусть даже этот один (смысл) – единственный (и бессмысленный).

Она не заметила, как они (оба) заговорили на языке, которому любой алфавит просто тесен. Потом она опомнилась и сказала:

– Ты просишь; но – на этом языке ты не можешь просить. Всё сказанное на нём становится сущим.

– Ты женщина, и тебя просят.

– Хорошо, я женщина. Я сейчас молилась бы за тебя. Если бы могла помолиться (как порой молятся мне дочери Евы) себе самой.

А ты солги себе (что ты уже не человек) и помолись.

Она дернула плечиком (не без досады). Сказала:

– Это ты был поэтом и искусным лжецом. Помнишь бога Мома, сына Ночи, который уверял, что ложь – это единственная правда миропорядка, и правдивее всех тот, кто искуснее лжет?

– Помню, что советы его были исключительно мудры и, в то же время, окончательно гибельны тем, кто им следовал.

Здесь он спохватился и (через мгновение прозрения) спросил:

– Ты хочешь сказать, что поэзия лжет не во спасенье? Ибо никого не уводит из теснин языка и не влечет в невидимые просторы ирреальных иерархий – так, как сейчас делаешь ты; это не совсем так! Просто – мне стали тесны иерархии, которые есть (но – не более чем) свидетельство тяги незавершенного к своему завершению.

Она – как не слышала: ей было все равно. Грань между человеком и героем, между талантом и гением, между наделенным личностью богом и пустопорожней Стихией – это то, что невидимо глазу!

Пусть там и совершается вся динамика миропорядка души (тихая лестница восхождений). Разве что – динамика эта (которая – на деле – есть лишь константа перемен того, что есть альфа и омега) представлялась ей чем-то более изначальным, нежели Сотворение людей.

Она договорила:

– Ты не можешь помнить сына Ночи; и что ты знаешь о снах, дарованных Ночью? Они более реальны, чем эта реальность людей – посреди которой ты морочишь мне голову; потом – что может быть человечней постулата: настоящая загадка начинается с первоначальной разгадки и загадке предшествует?

Она – сказала. И вот только здесь – она спохватилась: заметила, что своими словами начинает как бы подтверждать те его слова (что ещё даже не высказаны); и что он как бы за руку её ведет по этому пути! То есть – влечёт почти что силой.

Так они говорили. Мир перестал вращаться вокруг них. Замер (заслушавшись) и становился готов вернуться к самому себе (такому, какого ещё не было; но – каким быть должен); даже и окружившие их бандиты (как валуны на дороге, когда-то согретые солнцем; ночью солнца напрочь лишённые) словно бы застывали.

И в это самое время (когда загадка грядущего уже готова была обернуться разгадкою прошлого) всё опять переменилось.

– Не смей мною повелевать! Никто не смеет! – осознав это его руководство как принуждение, она вдруг страшно закричала; закричав, она отвлеклась от пространства и времени, которые стали совершенно обычны (то есть в её понимании закостенели); и в этой обычности нашлось место богам (ибо что может быть пошлей и обычней, чем доведенная до стихийных высот божества человечность?).

И боги стали присутствовать; и уже в который раз захотели (т. н.) боги истребить саму возможность того, чтобы им перестать быть богами.

Чёрный пистолет в руках ничтожного бандита из «Атлантиды» начал стрелять; и тогда уже Илья (ему, странному и волшебному гибриду из перворожденной души и рожденного женщиной тела, только в такие пограничные моменты дана была власть превзойти свою временность) отказался от преходящего зрения и стал всё видеть настолько остраненно, насколько требовала ирреальность происходящего.

Он увидел вырывавшиеся из дула серые плевки: один, второй, третий; сделай он хоть одно скользящее по-над землей движение, и первая из этих медлительных пчел прошелестела бы, не ужалив, под его подбородком; ещё одна состригла бы лоскут кожи с его живота; а вот третья мошка вообще бесконечно запаздывала: её было так просто (и так возможно) взглядом сбить наземь.

А четвертую пулю (которая уже выглядывала из дула, но своим охвостком из пороховых газов ещё касалась зияющего жерла) явно тормозилась; можно было (бы) её вообще из воздуха выхватить (скоморошествуя, юродствуя и лицедействуя) зубами: дабы потом в лицо стрелявшему глумливо выплюнуть.

Но! Тогда грянул (бы) гром. Допуская в их с Яной мир того (отражённого в зеркале «Атлантиды») Илью, которому в этом мире не было места. Ночь невидимо расступилась (бы) посреди города, над которым сияло Черное Солнце, светило не успокоенных душ; эти два Ильи (псевдо-пророк и псевдо-Люцифер, проекцией которого являлся псевдо-Прометей из «Атлантиды») стали бы вместе равны одной Великой Блуднице.

И тогда – стала бы возможна их любовь. А новый мир опять стал бы невозможен; потому – всё так или иначе должно было оставаться на своем мест: люди, реки и горы, небо и звезды уподоблялись рекам и горам, ветрам и светилам, и люди (чтобы потом называться богами) уподоблялись людям.

А должны были (бы) тщиться уподобляться стихиям. А Яне это всё было (бы) навечно близко, ибо сам её миропорядок всегда был таков.

Илья – не хотел оставлять её прошлой, поэтому – Яна (ястребокрылая и никогда не медлящая; и являющаяся не ко времени, но – к человеку) и на сей раз опоздала (обманулась иллюзией).

Она (словно бы) неуловимым движением сшибла Илью на землю. Две пули (словно бы) ушли в никуда, а третья в ужасе замерла перед ее разъярёнными глазами. Чтобы потом (на месте) стушеваться и (в никуда) испариться.

Яна взлетела и повернулась, как крыло мельницы, в воздухе (что словно бы придержал её), и перелетела в протяженном полете за костоломов, и встала у них за спинами, и потянулась тонкой рукой, и кончиками пальцев прикоснулась к шее коротконогого, у которого пистолет.

Коротконогий умер.

Но (очевидно, что – не к ночи! – помянутый Мом, сын Ночи, вновь подменил иллюзию исчезновения на иллюзию присутствия) третья пуля не испарилась, а медленно-медленно погрузилась в живот Ильи.

Илья упал на асфальт.

Черное Солнце сияло, утверждая смертность всего бессмертного и неуничтожимость преходящего. Движения Яны были тягучими и почти человеческими; но – коротконогий ещё и ещё раз немедленно умер (и продолжил опять и опять умирать – одной его смерти Яне было недостаточно); но – Яне следовало продолжать.

Она вновь взлетела (при этом перевернув мир и сама опрокидываясь навзничь) и встала на руки. При повороте ее потертые кроссовки напрочь снесли голову еще одному бандиту; но кровь из огрызка шеи пока что медлила брызнуть.

Да и голова бандита, чуть отделившись, легла в воздухе и замерла.

И опять всё (вообще – всё) замерло. Бандиты, отлетевшая голова, ветер. И только Яна уже была на ногах! Тогда Илья (видя, как расступается ночь, и стремясь опередить того, кто из расступившегося «ничто» всё ещё мог появиться) жестоким усилием преодолел свою человеческую тяжесть.

И (тоже миропорядок перевернув) как по льду заскользил по асфальту. Поворачиваясь вокруг своей раны; но – словно бы вращаясь вокруг земной оси. Этим вращением он сломал голени еще одному бандиту, подрубив ему ноги.

А потом мир вернулся на круги своя.

А потом и время (дедовские такие ходики) качнулось вперед. И всё сдвинулось: снесенная напрочь голова стала падать; отделенное от нее тулово принялось обмякать; из руки коротконогого принялся вываливаться пистолет; бандит с размозженными голенями принялся запрокидываться на спину.

А потом (как-то сразу и вдруг) они все оказались на земле. Тогда Илья, продолжая движенье и (уже от своего бандита откатываясь) локтем сломал упавшему горло.

Губы Яны исказились и стали почти уродливы. Из ее хищного горла, напряженного и устремленного, вырвался ночной дикий крик, подобный стону запредельного наслаждения; подобный неслышному вдовьему плачу; и не всеми он мог быть постигнут (или даже просто услышан); но!

Умер ещё один бандит. Даже не успев сжать ладонями виски: у него, внутри раскалившегося черепа, закипел и лопнул мозг.

Остался ещё один живой. Яна заскользила к нему и остановилась, и встала с ним совсем рядом, и взглянула, и долго смотрела, как бандит вяло тянет из светлых ножен бритвенно отточенный узкий и матовый тяжелый штык (настоящее антикварное чудо времен интервентов-Антанты, даже с полустёртым клеймом; его-то Лилит и разглядывала), потом делает замороженный выпад.

И здесь мёртвые тела упали на землю, а из ран Ильи (которых и быть-то не должно) живыми толчками вырвалась кровь.

Одна из пуль (которые в одном «кажущемся» куда-то ушли; а в другом «кажущемся» преуспели) разорвала ему живот, другая перешибла аорту, а третья словно бы в щепки разнесла позвоночник и продолжала там остывать; почему он все еще жив?

Не только потому, что неуязвимость не тождественна бессмертию (в любых мифах неуязвимые гибнут); и не только потому, что рана Ильи прежде всего уязвила Яну; но! Оттого, что незримая смерть (его – а не её – спутница) сейчас радостно возликовала.

А ведь только непрерывное самовоссоздание можно противопоставить непрерывному саморазрушению личности. Жизнь трагична и радостна; для бессмертных (а ведь и смерть пока бессмертна) даже смерть полна радостной игры; ибо – что для бессмертных, предположим, подвиги героев (просветителей и спасителей народных)?

Для них подвиги героев – трудное дело. Но (вместе с тем) они – зрелище, высокая забава. Тебе это должно быть понятно, читатель; ведь сейчас и мы с тобой лишь наблюдающие за происходящим, лишь посторонние и почти неуязвимые зрители. Мы есть что-то игрушечное, сродни книжным люденам писателей Стругацких.

А вот Яна (настоящая Великая Блудница и демон безводной пустыни) извернулась как упавшая рысь. Беспомощный выпад штыка в свою сторону даже не углядев (не то чтобы отражать); ибо зачем? Запах первородной души, пробившийся сквозь испарения человеческой крови, мгновенно достиг ее ноздрей.

Она замерла и затрепетала ноздрями и сердцем; она слушала этот запах и осязала его, и вдруг она страшно (как рысь) зашипела, и тогда (как у замерзших дворовых собак дрожат хвосты) затряслись плавники у всех (трёх-четырёх-и-далее) китов мироздания. От бандита она отвернулась, и он остался жив.

Обгадившийся от ужаса, бандит стал удирать.

Илья уронил голову. Не прошло ни мгновения; но – она уже стояла подле него на коленях и голову успела подхватить.

Лицо её сейчас (как лик иконы) могло (бы) выражать всё и ничего. В её руке образовалось лезвие из серебристых лучей – им коснулась окровавленной одежды, и одежда тотчас распалась. Её пальцы замелькали, касаясь одной раны, потом других, и кровь перестала идти.

Она перевернула Илью (как тополиное перо, земного тяготения даже не заметив); опять возникло лезвие и опять распахнулась ткань; тогда и кровь из сквозных ран (никакие пули не могли пробить его тела насквозь, но пробили; такова ирреальность!) иссякла. Он попробовал ей улыбнуться, когда она опять его перевернула.

– Самое трудное позади! – закричала она ему (в ответ на неудавшуюся улыбку); голоса у него уже не было, но он ответил:

– Ты права. Сегодня будущее – уже позади. Так будет (почти) навсегда – и даже ещё хуже; как сказал (бы) или ещё только скажет император Аврелий: мужайся, женщина!

И были в его словах такая воля и такая свобода, по сравнению с которыми даже волшебная жизнь есть нечто подчиненное. Казалось, он подводит итоги несостоявшегося мироздания; казалось, вот-вот – и мы увидим новые лики моих героев.

– Нет, – вслух сказала она.

– Да, – сказал молча он. – Самое трудное – это мы.

Казалось, он (пред)чувствует завершающуюся историю – как историю многих собственных жизней; и она (словно предуслышав его чувство) невольно кивнула; её лицо стало стремительно и текуче меняться: она снова и снова дарила ему свой подлинный (но уже должный стать прошлым) облик; но!

Не было в мире слов (одна из причин, почему он перестал быть поэтом), способных передать его изначальность.

Нужны были (если и были нужны) новые слова на новом языке – и их не было; но – окруживший их (не)преходящий мир занял надлежащее ему подчинённое место; сейчас они двое, Первомужчина и Первоженщина, все в крови и в окружении мертвецов, непреклонно утверждались в своем непреходящем величии.

Но он сказал:

– И это пройдет!

– Молчи! Я всё смогу.

– Нет, – сказал он ей молча. – Не сможешь.

Тогда она (которой перечили) стала иной. Лицо ее вселенски охолодело и стало ужасать. Но он распахнул глаза (и раздались – не с рук на руки, а ввысь и вширь – горизонты) и взглянул на нее, и она в его глазах отразилась: они были только двое; окружившие их мертвые и даже сама смерть (которая неприметно переняла облик пуль и погрузилась в Илью: благо он это ей неким своим решением позволил) отсутствовали в их несостоявшемся мире; и сейчас она увидела только свое отражение!

На неё саму взглянула она сама: судьба-смерть, Лилит-неизбежность (прекрасного), которое(ая) больше тебя и потому – убивает; это был демон безжалостного миража пустыни, что в тщетном стремлении к недостижимому принуждает иссушить свою кровь и пустить по ветру плоть! Настолько, насколько хватит короткого человеческого века!

Тогда она (которой перечили) переступила себя и сказала:

– Скажи мне, что делать, и я совершу, – попросила она (или повелела); но – она кричала сейчас совершенно неслышно (оттого и окружившая их ночь уцелела и не перекинулась в Вечную Ночь); беззвучно и страшно кричала она, опять надломив в этом крике губы и исказив лицо; и он ей ответил беззвучно и тихо:

– Я пришёл и опять приду, и опять у нас будет возможность решать нерешаемое; сначала ты опять все решишь по своему (и никогда не решишь правильно); а в этом «здесь и сейчас» нам ничего уже не удастся.

Он закрыл глаза, и сердце его тотчас стихло. В общепринятом смысле он не умер, конечно; но – предназначенного ему не выполнил (а если бы выполнил, где была бы смерть?); а ведь есть ещё более очевидные вещи.

Лежащее перед Яной тело-Илья обернулось мертвою жизнью; и причиною этому оказывалась их встреча. Но если не стало оно телом чудовища (в канве эллинских преданий), то потому лишь, что в незавершенном мире нет и не может быть ничего окончательного.

Вот ему эпитафия: как и Яна, Илья в своей жизни не был мертвяще этичен (и не только потому, что рационально-этическое – вне чуда веры – не умеет ирреально, а не сущностно наслаждать); Илья в человеческой своей ипостаси стал поэтом (и уже тем самым превысил свою ипостась).

А потом он превысил и поэта в себе (как Орфей – самого себя в аиде); но – вдоволь он насладился игрищами слов, и ему захотелось всего смысла их маленьких смыслов!

Но человек ещё более частичен (и в каждой своей части персонифицирован), чем незавершённый мир, в котором он принужден пребывать! Что мужчина без женщины, особенно если это Первомужчина?

И что Первоженщина без Первомужчины, если их смыслам (никогда) не дано совпадать и завершиться? Эпитафией Илье стал бесконечный вопрос, самому происхождению которого ещё предстоит быть раскрытым: а что потом будет в мире (и с миром), в котором нет ни вчера, ни потом?

С миром, в котором (ничто) рационально-этическое (ничего) не может решить (а высшее наслаждение (экзи’станс) богов и демонов из людей – всего лишь в разрешении катастрофе не совершаться); что будет с этим миром?

Ясно одно: поскольку оно (рационально-этическое начало) может наказывать – причём и видимо, и невидимо, то и Яне предстояло принять наказание. И заключаться оно будет в том в том, что сама Великая Блудница была (или стала, или ещё только будет – это всё равно) вынуждена поступить формально-логично: Яна неизбежно попытается вернуть Илье (т. н.) жизнь.

То есть! Великая Блудница попробует вернуть бессмертному его бессмертие; но – не так, как дочери Евы рожают людей в смерть! А как иначе это возможно? Вернуть Адаму именно то, в чём он никогда не нуждался.

И не только потому, что у любой смерти Адама есть продолжение.

Согласись с очевидным, Яна: плода с Древа Познания ты никогда не вкушала; твой мужчина вкусил его вместе с Евой; то, что они обрели – это даже не знание, а всего лишь навыки дробления целокупного на персоналии; доселе ни он, ни дочери Евы не способны вернуть мирозданию целостность.

Твой мужчина не стал выше мира; и не потому он с тобой разделен (ведь и мир разделен), что сейчас самой ничтожною пулей разорван почти что надвое; и не потому, что из адамова ребра была создана Ева (для того, чтобы бесконечно рожать и рожать бессмертие в смерть); а потому что те прежние имена, которые Адамом и Евой давались вещам и тварям, ныне персонифированы!

Приняли в себя великое заблуждение: познать незавершенное посредством дробления его на имена и самим стать именами богов.

Но что предпримет (теперь) гордый демон по имени Яна? Да и что такое Яна? «Чистая субстанция ян претворяется в небе; мутная субстанция инь претворяется в земле… Небо – это субстанция ян, а земля – это субстанция инь. Солнце – это субстанция ян, а Луна – это субстанция инь… Субстанция инь – это покой, а субстанция ян – это подвижность. Субстанция ян рождает, а субстанция инь взращивает. Субстанция ян трансформирует дыхание-ци, а субстанция инь формирует телесную форму.»!

Но она – Яна (а не, предположим, Инга). Она (словно пламя) взметнулась. Она встала на ноги. Илья оказался у неё на руках, причем не один, а вместе со своей спутницей-смертью (которая – подобно вернувшейся на свое изначальное место Еве-ребру – покоилась в нём), и с этим грузом Яна побежала; и была она быстрее и легче ветра.

Она не пыталась подменить свою природу; зачем? Она была раньше природы, что ей человеческие расклады? Пусть «инь – это энергия земли, женское начало, она прохладная и успокаивающая по своей природе. (пусть) она статична, спокойна и интуитивна. Это движение внутрь, это все то, что внутри, это содержание. Женщина, ночь, луна, вода, зима, холод.

(пусть) ян – это небесная энергия, представляющая мужское начало, по своей природе она горячая, возбуждающая. (пусть) она динамична, логична и обладает стимулом. Это движение вовне, это все внешнее, это форма. Мужчина, день, солнце, огонь, лето, тепло

На Востоке считается, что вся жизнь является сменой инь и ян.

Это два основных вида сил. Они противоположны и взаимозависимы. Соединенные вместе, энергии инь и ян формируют высшую энергию, которая создала Вселенную и продолжает течь сквозь нее.»; но!

Яна несла на руках мужчину. Она (уже) вылетела на Вознесенский проспект и почти сразу же повернула в подворотню, а потом в изувеченный долгим косметическим ремонтом подъезд.

Она – летела вверх, практически не касаясь лестницы; бетонные ступени под лёгкими её ногами даже не содрогнулись; но – стены вокруг шли волнами. Причём волны едва поспевали за ней.

Она – тоже не поспевала за собственным сердцем; но – оказалась на самом верху гораздо быстрей его пульса; там, у самой крыши обнаружила она новехонькую металлическую дверь, выглядевшую посреди общей ветхости здания чрезвычайно внушительно.

Она – взглянула. Дверь перед ней отворилась. Она вошла, и сразу зажегся свет, хотя никакой нужды в нем не было. Открылся безликий офис: коридор, комнаты, мебель, компьютеры, факсы и прочая требуха; и лишь на стенах видятся никем доселе невиданные «домонгольские» фрески, порою (как волнами) сменяемые то современной западной живописью (лишь через годы её выставят в Эрмитаже), то каллиграфией иероглифов, чьи дымчатые мазки оказались сходны с её движениями.

Она – летела мимо и ещё раз мимо. Она вошла в крошечную комнату без окон: эрмитажные работники по одному её убранству опознали бы в ней каморку, в которой умирал Петр Великий.

Кому понадобилась в этом не музейном месте новодел каморки, осталось не прояснённым; но – именно на императорский одр Великая Блудница (без особой нежности) опустила Илью (и вместе с ним его смерть), и отвернулась от него – чтобы взяться за телефон:

– Стас? Немедленно приезжай, ты мне нужен, – и сразу же, словно не было рядом с ней мертвого человека и не было человеческой крови на её одеянии, совершенно по-женски усмешливо подняла брови:

– Что? Хорошо-хорошо, только успокойся, – и вот здесь она произнесла нечто совершенно в этот момент неожиданное:

– На взаимном предательстве держится мир. Прощай.

А ведь её собеседник так и не успел ничего ей что-либо сказать (или – даже просто ответить); но – здесь она опередила самое время (которого для неё не существовало); она не медлила более. Не отвлекалась к своим прошлым или будущим надеждам (на людей, на кого ещё?). Она положила трубку и вернулась к Илье.

Но она не стала над ним склоняться. Просто изменилась для него (и тем предала его смерть, но – не предала его смерти); лицо её стало просто лицом. Лицом красивой женщины. Сейчас ничего в нем не было. Ни жестоких сказок прошлого. Ни медленного яда настоящего. Ни равнодушной непостижимости будущего.

Но история эта, как вы уже должны были понять, началась очень давно. Причём настолько давно (это было), что можно было (бы) вживую видеть, как новорожденный мир лучами лучится от счастья и боли; но!

Ещё не сказал Отец, что все это хорошо; но – уже сотворил Он человека-Адама из праха земного и глины (то есть из погоста матери-Геи) и добавил в него образ свой, и почти получил в человеке свое отражение; и (чтобы жил человек, чувствуя, что живет он жизнями разными) вдохнул ему в лицо (как в основу любых отражений) полное дыхание (дыхание жизни).

И стал (бы) тогда человек душою живой. И нужны стали (бы) тогда человеку нераздельными живая и мертвая жизни.

Рассказывают, что любая жизнь – это зеркало; но – не из стекла или хорошо полированной бронзы. В таком зеркале не увидеть ни живую, ни мертвую души. Это зеркало жизни получают исключительною и долгою шлифовкою глины; точнее, глиняных кирпичей мироздания.

Что за шлифовка? Уничтожение иллюзий. Как долго? Всю жизнь (а так же до и после). Именно об этом написал тот «поэт на мосту», с которым мимолетно пересёкся псевдо-Илия, идя к своей Лилит:

– Но Феникс не откладывает яиц,

что делает его яйцо уникальным!

Это маленькое мироздание в определённых границах

исполняет желания, даже если они банальны.

Вот и я исполняю желания!

В них за кирпич кирпичиком тело для выживания

будет цепляться кровушкой, зрением, осязанием

и размножением родины, чтоб расползалась по глобусу.

Компас своё разложение всеоправдает пользой:

дескать, ткну пальцем в цель: ту, куда ветер дует!

Но Феникс не откладывает яиц

Не потому что дурень!

А потому что граница есть наивысшая пошлость… —

и хватит (пока) поэзии этого отступника (как раз тогда собирался в Москву перебежать, глупец, за карьерой); просто ещё раз мы сову эту разъяснили: почему встретился именно он?

Есть ведь и другие торопыги, которые бесконечно уповают на себя (на свою и чужую глупость). А так же на то, что именно они способны завершить Сотворение Мира. Такие (почти что) не-вольные каменщики (доля шутки).

Но иногда глина (иногда – сама собою, иногда – от какой-никакой, но шлифовки) начинала сиять аки чистый пламень солнца; иногда даже это не-до-совершенное зеркало начинало жить жизнью волшебной. Тогда и оно становилось готово отразить и отобразить живую (или мёртвую) душу.

И тогда глаза таких людей (такой глины) начинали видеть друг друга. Начинали быть достойны друг друга увидеть. Ни на что больше это зеркало не пригодно: только показать человеку: жизнь перед ним или смерть.

Так и стала нужна душе-кирпичику (кроме живой и мёртвой) ещё и волшебная жизнь (как иначе – чтобы сразу и без ирреальных иерархий – миротворение вершить?); и пришло тогда глиняному человеку-Адаму время обжига.

Тогда и была явлена Адаму его Первая Женщина.

Из плодороднейшего перегноя (остраненого, то есть – перекинувшегося в живое погоста) вышла она. И из воздушной пены морской (ах, как переплетались Стихии!), терпкой и влекущей. Вяжущей, как сладкий огонь её кожи во время близости. А так же бесконечной (в своих желаниях) и беспощадной (в их исполнении).

Была она недостижима. Как устремление к никогда не существовавшему единству Стихий. И никогда она не была подобна «ветхому» (сиречь древнему) Адаму – да и не могла быть, поскольку различны первоинтересы мужчины и женщины: см. вышеизложенные экскурсы в мужское и женское Начала.

Вот она и была чище и жарче пламени солнца; но – лишь для него.

Точно так, как и он был глиной – только для этого (для её) пламени; поэтому и сотворена она была совсем иначе. Не было у них (и в них) никакого деления на тьму и свет. Было в них единство сущностей и Стихий.

Потому – не только из солнечного, но и из лунного света сотворена была Первая Женщина. Что сразу дарило ей тёмную и сладкую власть (над адамовой глиной): ведь ночное светило (Луна) сродни Чёрному Солнцу (разбитому зеркалу).

Потому могла (бы) Первая Женщина ступать по ветхому праху земному (не утопая в нём); но – никакого праха ещё не было (ему только предстояло стать). Во всём была амброзия бессмертия. И пока что (это) бессмертие ещё никто не рождал в смерть (заперев во тленную плоть).

И пока что они были созвучны в своей первозданной мощи, Мужчина и Женщина. Как две равные и разные, и друг без друга бессмысленные половинки и земной плоти; но! Уже почти почти что небесной; поэтому – было им неизбежностью всегда знать друг о друге, узнавать друг друга в любом рассеянии.

Поэтому – (когда вдохнул Отец ей в лицо её жизнь) стала и она (или могла бы стать) душой живою; поэтому – нужны стали женщине живая и мертвая жизни.

Рассказывают, что и её жизнь – это зеркало (а после того, когда она стала тем, кем стала, даже один миг её жизни – бесчисленные зеркала), сотворенное из того пламени, что предназначено для обжига тех самых глиняных кирпичей, могущих стать кирпичами самого мироздания; но!

Не остановится тогда (заняв своё место) душа-кирпичик; но – перекинется тогда душа-кирпичик в чистое пламя солнца (во всеобъемлющем свете которого есть место и для отсветов Чёрного Солнца); из этого чистого и полного пламени мужская душа-кирпичик (после должной шлифовки) возможет стать зеркалом для своей Женщины; но!

Такого зеркала не даровал ей Отец; да и Адаму не даровал. Поскольку лишь малодушные берут жизнь мироздания даром (а им она как раз и не по душе).

Оттого-то и стали они бесконечно нужны друг другу, мужчина и женщина: увидит он в ней свою отраженную душу и сумеет её изменить (к большей жизни): ведь пламя отражённой души возможно лепить, аки глину; зачем же?

А затем, чтобы Женщина увидела в нём (и тоже могла бы вылепить большою жизнь) своё отражение.

Настолько давно это было. Но уже тогда тянулся (и не мог дотянуться) к своему Восьмому Дню День Седьмой; и делал он это именно руками и крылами Адама.

У Адама, у глиняного, были могучие руки и были у него незримые крылья; и сердце у него было – достоин он был настоящего обжига, настоящей любви; но – отчего же не сказал Отец, что всё это хорошо

А оттого, что они сами так о себе должны были (бы) сказать; тогда и выяснилось (бы), есть ли у них со-весть. То есть присутствует ли она (со-весть) в мире с его со-творения. Или только тогда появилось её понимание, когда люди стали передавать друг другу Благую весть; но – это всего лишь одна из версий (есть и другие).

Но факт остаётся фактом: Отец не сказал (не только своим своим детям, но и остальному миропорядку), что это хорошо (что такое «это» – тоже можно строить домыслы-версии; наиболее реальная среди них: «это» – это и совершенно всё, и всё совершённое, и в то же время ничто).

Факт остаётся фактом: Отец не допустил её к Адаму (ибо – такая встреча была бы даром небес; какой же «это» обжиг, если своё «я» дано во всей полноте (и сразу)?

Но чтобы они всегда знали о существовании друг друга (ибо только друг другу они оба по душе), Отец навсегда смешал их сны, предрассветные и самые лёгкие. Именно во сне Адам и Лилит друг друга и увидели; и даже более того – только во сне они друг друга и видели!

Мифическая (в семитских преданиях) версия спора мужчины и женщины: кому из них быть сверху во время близости (соития ин и янь) – не более чем предмет шуток бессмертной пары, как это мы видели: переброс аллюзиями между Яной и Ильёй! Дескать, именно во сне они и встречались.

Причём каждый – в своём. Именно в своём сне; далее начинается тайна миротворения: День Шестой завершился; но – сразу же уступив свое место Дню Восьмому. Ведь День Седьмой (то есть тот самый рай, из которых Адаму и Еве предстояло быть изгнанным) так и остался во сне.

А чтобы силою (своею) и волею (своею), а не даром сумели они друг друга принять в свои души (ставшие единой душой ин и янь), её удалил Отец в безжалостную (как и она сама, ничего не знающая о жалости) пустыню – ибо слишком много в неё Стихий, и чтобы ничего к ней не добавить; и стала она в пустыне жить.

Так и не вкусив ни райского яблока (ни зла и ни добра не познав; точнее: не дробя единое на оттенки); и смерти не зная. Но память о том сне, в котором приходила она к своему Адаму, осталась у неё; ничего, кроме памяти.

Ему сотворил Отец ещё одну женщину – и не даром: сотворена она была из ребра адамова и стала плотью от (его) плоти; причём – вся адамова плоть была пропитана памятью того сновидения! И это соединило Адама и женщину (наречённую Евой) цепью недосягаемого.

Стали они друг другу нужны, оба в ожидании подлинной жизни; но!

Пробрался в евины сновидения помысел-Змий (персонаж интереснейший, состоящий в родстве с искусом-искусством и прочей поэзией), и предложил им стать как боги (стать псевдо-демонами Максвелла: перевозчиками, ноями и прометеями).

Казалось, лишь протяни бог-Адам и бог-Ева руки, и целый мир упадёт в них; старый мир; но – так и стали они псевдо-подобны самим себе. Казалось бы, зачем они (такие: атомические и патологоанатомические) друг другу?

Казалось бы, зачем им (таким) такой – мельчайше персонифицированный до корпускул псевдо-мир? Ведь не для некоей телесной пользы! Не для услад гениталиям и желудку.

Но именно знание об извлечении пользы стало у них заместо прозрения; и что вышло? А вот что: стали вечно Адам и Ева пребывать в (тщетном) ожидании небывалого единения друг с другом (и с миром) – посреди этих мёртвых корпускул; но – всё это не более чем игра иллюзиями, экзи’станс взаимного тщеславия.

Ведь даже сама смерть приходила к ним (Адаму и Еве) посреди игры; но – приходила она лишь к тем, кто не мог отодвинуть срок её прихода (то есть ежели не удавалось доиграться: окончательно стать богом или богиней – теми, кто единство разнимает на части, а потом – через экзи’станс – сумеет с пользою для себя собирать в нечто почти что живое).

И с той поры только сны оставались у Адама и Евы (я бы даже хотел сказать – и до сегодняшней встречи Яны с Ильей); но – таких встреч на протяжении вечности было без счета и даже с избытком.

Ведь все эти перипетии и переплетения их (Адама и Евы) снов – тоже не более чем дурманящие сны во сне.

Но стала им обоим душою души и жизнью жизни – та, что была прежде Евы: стал Адам повсюду искать её, и всегда стала Ева стремиться походить на неё; так они жили – порою искусно играя внешними миражами и внутренними иллюзиями (подобиями небывалого своего бытия); так они жили той жизнью, что лишь однажды явилась во сне.

Обрушивались горы. Приходили и уходили племена и народы. Для неизбежно прекрасной Лилит и её Адама – ничего вокруг них не менялось.

Но где-то там (в уже наступившем, или – так и не наступившем для Лилит и Адама общем будущем) должен был сказать Отец, что это – хорошо (просто потому, что – уже сказал); и хотя почти не должно было быть на ветхой земле той памяти, без которой бессильна в своем поиске Первая Женщина именем Лилит.

Не возжелавшая признать для себя ни зла, ни добра (полагая их ветхими); но – сама перекинувшись в ветхозаветного демона (в кого ещё могла она перекинуться в мире, где вершина стремлений – уйти из людей в боги или демоны?).

Причём – её демон (по верованиям семитским) исполнял страшную функцию: смел похищать у рожениц жизни их новорожденных.

И, действительно, она похищала! Обещая рождаемым в смерть бессмертным (коли поймут своё бессмертие) ещё одно рождение; но – не в смерть, а в жизнь.

И ей не надо было для этого что-либо сметь.

Иногда у нее почти получалось – (полностью) похитить, и тогда оживала глина под ее искусными пальцами; казалось, еще совсем немного, и предстанет наконец перед той (первозданной) Лилит единственно достойный ее первозданный Адам; но!

Адам, познавший зло и добро и все дробления на части своего мироздания (превратив его в знание) был Адам-раб, принизивший себя этим плоским познанием и редко способный на большее, нежели титаново-боговы игрища: он сам (по своей воле) оставался плоским в своем плоском мирке; и ничего у Лилит не получалось.

Так и не произошла с ними новая тайна новой жизни (День Девятый); но – могла ли произойти с ней (исключительно гордой) тайна смирения? Но уже сказал Отец, что это хорошо: ибо для Него всё – сейчас, и всё – всегда, а не вчера или завтра.

Иногда у Лилит почти получалось – похищать. Получалось похищать у истины её истинность; но – тогда и восходило над миром разбитое грехопадением зеркало (приняв вид Чёрного Солнца), и становилось оно символом очередной маленькой смерти Адама.

Но не всё, однако, было так просто в этом ещё более простом (нежели перед грехопадением) мире.

Адам и Лилит расставались опять и опять; но – в мире опять и опять оставалась память о новом сне-отражении; отражения ведь бывают и в Чёрном Зеркале (Солнце); вот одно из этих воспоминаний, пересказ (версификация) сна царя Гильгамеша.

Рассказывают, что привиделся однажды царю в обычном сне – совсем другой сон два в одном); первый – предрассветный и между обычных сновидений легко проходящий (причем – совсем их не тревожа); второй – показывал, из чего составлены сны.

Первый сон во сне начинался с перечисления его царских титулов: назван был Гильгамеш все повидавшим, перешедшим все горы и постигшим премудрость творения земного, и ведавшим о творениях богов; и о том, что принёс Гильгамеш всем нам весть о временах до Потопа, тоже всельстивейше упомянуто было; услыхал всё это царь и не стал хмуриться; но – собрался и стал ожидать он подвоха.

И вот – вместе с этим удивительным изменением царя (что стал себя собирать и – всё собранное – готовить к изменам: на взаимном предательстве держится мир) изменился и сон его: приснилось царю (тем самым сном во сне), что пробудился он посреди прекрасного (жизнь как эстетический феномен бесконечных ристаний) сражения; пробудился, уже весь покрытый чужой горячею кровью.

Не удивился Гильгамеш: жизнь (и смерть) – всего лишь эстетический феномен, повод забавы титаническому герою; а что выскочил он безоружен, так пустое, надолго ли?

Зарычал радостно и люто Гильгамеш и молниеносно отобрал у кого-то из многочисленных врагов секиру, и (не разбираясь, кто есть эти враги) позволил себе замедлиться, давал супротивникам своим увидеть себя оружным: ибо большего наслаждения жаждал!

Если победа (ему! А кому же ещё?) неизбежна, то чем труднее досталась (она), тем слаще (ему).

Итак – подождал; а дождавшись, шагнул в самые-самые толчею и переплетения могучих тел и наисладчайше (аки блудница в притворной страсти) визжащей бронзы; конечно же, очень скоро царь победил.

Только – разметавшийся на царском своём ложе, он из сна посмотрел на себя свысока (победитель на про-спавшего победу); потом – вернулся царь в сон обратно и сравнил свои сны: первый светлый и сон во сне.

Во втором – он увидел себя среди множества трупов и всего в чужой крови (никого из живых вокруг него не осталось); волей неволей царю пришлось вернуться в первый (где перечислялись его титулы); там же, где были лишь мёртвые, сон был составлен из мертвечины.

И сравнил он свои сны. Не понравились они ему оба.

Его раздвоившийся сон был (во всём) подобен его повседневности: (каждый сон) был рассыпан на малые сны (вот как этот, в котором он – куда ни глянь – стоял посреди множества трупов, оставаясь живым); и в каждом сне были только мёртвые; и главный его сон (сон всех снов) был составлен из множества мертвечины.

Он увидел, что (там и сям) огромный и озверевший, стоит он по колени в крови и грязи; и захотелось ему поскорее себя очистить. Тогда – его сон вновь изменился: увидел царь волшебной красоты и хрустальной прохлады озерцо.

Широкими шагами зашагал Гильгамеш. Переступал он через мёртвых; и вот уже через последнего из них перешагнул он. И вынужден был замереть у самой воды; ибо – умывалась в озерце женщина.

Захохотало его сердце. Глазами своими проглотил он её. Прекрасной и стройной была она. С тонкою талией и небольшой нежной грудью. И была вся она открыта для царя, ибо – была она нагой: глаза ее, светлые и рыжие, и с глубинной слепящей зеленью, призывно ему полыхнули.

Тогда, не смотря на всю свою (ещё и усиленную удачным ристанием) похоть, он и окаменел!

А ведь, казалось бы, уже сбросил он (и сам не заметил как) окровавленные и скоромные одеяния свои; и даже отбросил подальше (чужую и – слишком легка!) секиру, и уже сам погрузился в живую воду озерца; по виду своему почти перекинулся он из убийцы в живое.

А ведь уже (пока перекидывался), его глаза уже обладали ею; почти по виду (обличью) перекинулся из убийцы в живое: (такой он был) настоящий царь!

Он умел перекидываться в героя и полубога. Не только затем омывался он в водах, чтобы явить величие и прелесть телесные; надеялся он, смыв с себя все прошлые (тоже царские) обладания на какое-то время сохранить своей кожей – память кожи её, словно бы соприкосновения очертнаний двух душ; но!

Он умел и вернуться (из героя и бога) обратно – если так было надо. Выпрямился он над женщиной (нагой и огромный) во весь свой сказочный рост – и окаменел, как египетская стела в Мемфисе! Остановил героя цвет женских глаз.

А нагая красавица уже улыбалась ему. Уверенно и призывно. И совсем-совсем немного (как мимолетное солнце сквозь хрустальную воду Потопа) снисходительно; а ведь он уже почти касался её! Но ничего не посмел он с ней совершить, царственномогучий отец многим отпрыскам (и по всему Уруку, и обширно окрест его).

Видя цвет ее глаз, с горечью поминал он все свои царские титулы; но – именно по царски приходилось ему себя усмирить.

Ничего не знал он об Отце (ложь: все знают об Отце, после Со-творения якобы удалившемся за пределы миропорядка и в миропорядок не не вмешивающегося); но – зато осведомлён был царь о малых и пакостливых богах из людей (deus ex machina – из познающих и расчленяющих, и зарвавшихся).

Хорошо был обучен Гильгамеш своему царскому делу: прекрасно ему было ведомо (не случайно он сам побывал игрецом-полубогом) о различнейших игрищах с телами и душами обитателей (каждый – своего) плоского мира, самим игроком воспринятыми как эстетическое наслаждение (порой весьма окровавленное и скоромное).

Так что сам он был не без услад (впрочем, об этом чуть позже); но – ведь и о необычном (в его Междуречье) цвете глаз он оказался наслышан, потому (прежде всего) вопросил:

– Скажи мне, кто ты, и назови свое имя? Окажи нам двоим уважение! Я тот, кто правит в Уруке и о ком ходят из уст в уста мифы: мое имя герой Гильгамеш.

Поначалу она удивилась. Как мимолетный луч закатного солнца, что коснулся степного пожара, гонимого ветром невзрачной судьбы, и опечалился его к своим лучам невниманию – так удивилась она; но! С легкой гримаской досады (и после незначительного молчанья) ответила:

– Я Иштар, богиня.

Герой – услышал. Не отшатнулся герой от богини. Не только потому, что уже (почти) ощущал своей кожей её (богини) телесную сладость. Однако – стал герой печален, хотя и остался пылок (как костёр на ветру). И спросил богиню (уже окончательно от близости с ней отказавшийся):

– Что нужно богам от меня?

– Не богам! Но одной ты нужен богине. Хорош ты, юноша могучий! Будь милостив ко мне, стань моим мужем. Буду тебя я женою верной. Если войдешь в мой дом, склонятся перед тобою все владыки мира, – так сказала она.

Говорила она убедительно. Предлагала (на деле) сделать шаг от героя и приблизиться к богу (ещё богом, быть может, не став); ей (должно быть) казалось, что нет в предложении её ничего от (прошлых и будущих) предложений помысла-Змия и Адаму с Евой в Эдеме, и Сыну Отца в пустыне.

Услышал её искренность Гильгамеш. Услышал искренность той, для которой всё это – высокая забава: игры со смертью и бессмертием; всецело тогда поверил царь в её искренность и сумел ничего не ответить.

Тогда – стала богиня ещё более собой. Высохли капли источника на теле богини. Так (напоказ всему миру) захотелось ей близости с царём; но – как бешеного жеребца взнуздывал себя царь.

Тогда – (как ветер сминает посевы) смятение явилось во взоре богини; и словно птица Гамаюн над гнездом, которому предстоит быть разоренным, заметались её черные и вулканические жерла зрачков. И только тогда – (когда душа Гильгамеша ощутила всю невидимую тектонику грядущих мировых катастроф) ответил её царь:

– Нет, Иштар, не возьму тебя в жены. Ты подобна обуви, что вечно трет ногу, ибо (и здесь он сказал лютую правду, сам не зная о том) она мала. Твои чувства схожи с костром, угасающим, когда переменятся ветер либо погода. Неуловима ты и невыносимо (как небо, которое не вынести на плечах) мне желанна, богиня; и более того, ты правдива во всём.

– И что же?

– Но люта твоя правда, и скоро она оборачивается злою ложью познания. Стань я мужем твоим – тотчас ты душу мою порастащишь на части и бросишь оставшиеся ошмётки Стихиям и Силам; скажи мне, скольких мужей ты уже погубила?

Правду сказал герой богине; но – пока падали ниц пред богиней все правды и неправды людей, она вновь перекинулась. Становилась (нагая) на вид всё печальнее и целомудренней; становилась неотразима (и даже – за гранью себя); но!

На весах своего сердца взвесила она богатырский ответ Гильгамеша и решила (в свой черёд) ответить ему; причём – не менее, чем по душе его:

– Все они перед тобою слабы, сколько бы их не было! Не смогли они, каждое новое утро собравшись, заново просыпаться (из своего сна в мою ладошку); а ведь только в этом (моё) бессмертие и (моё) высокомерие: ищу я достойных себя! Если ты подлинный царь, ты вполне это сдюжишь.

Мог (бы) тогда усмехнуться царь этой искренней лести, но – почуял лишь свою (а не её) правоту. Ибо царь одинок: ни с кем ему не по пути; тем более – с лестью.

Что с того, что предложено было ему перекинуться в боги (для того лишь стать мужем богини); и без этого бога-альфонса (буде он, Гильгамеш согласится) в мироздании много мертвяще-бессмертных богов; так зачем?

Не затем же, чтоб как идолу в тундре, человек ему губы умащивал жиром и кровью? Это ежели бог угодил человеку; коли не угодил, бога можно хворостиной посечь.

Он ответил:

– Я царь – для людей; не богами мне править (побуждать их всё время себя превышать, восходить над собою). Царь я людям, и – довольно с меня этой отеческой ноши; не сули мне большей, богиня!

Она – сделала жест, словно бы отметая его возражения единственным доводом: женским своим естеством (помятуя мужское – его); но – он и не думал прерваться:

– Буду я приносить тебе в жертву хлеб и вино; да и сам я ритуально спляшу (тем добавлю себя к этой жертве) перед твоим изваянием (как в уже недалеком израильском царстве царь Давид перед старцем Саулом: царь грядущего перед прошлым царем!) ритуальные пляски; и – чтобы храм твой достойно украсить, довольно мне власти; но! Сделать тебя женою своей – верх безрассудства!

Не сказал Гильгамеш, что не хочет становиться он маленьким божиком (дал всего лишь понять); но – всё рано (как пух с тополей от порыва ветров катастрофы) улетела тогда с прекрасного лика богини печаль; верно, не только лукавой похотью объяснялось ее перед царем предстояние (даже малые боги не бывают столь плоски).

И осталось тогда на её лице обещание грозных (всему миру его) перемен; но – царь и герой Гильгамеш, узрев её облик – без масок, вновь стал (как перед ристанием) себя собирать. Дабы достойно торжествующий гнев её встретить и – (конечно же) сгинуть! Готовился он отвечать за отказ от (такого) бессмертия.

Царь – не ведал, что задолго до рождения богини Иштар он уже поддавался на сладости женского (евина) тела, и – успел приобщиться к процессу обожествления (станьте как боги), и – сумел осознать бесконечность процесса стать deus ex machina (механическим богом в семитском аду – в котором нет реальных богов, есть одни механизмы).

Царь не понял ещё, что освобождаться из этого ада – тоже придётся (почти) бесконечно. Царь – ещё не почувствовал, сколь прекрасно это «почти» (и – не ведал, что боги не властны над Первомужчиной); но!

Только лишь, когда царь – настоящий.

Потому и богиня Иштар – перекинулась в другую свою ипостась (ибо – тоже легка и стихийна); тогда и богиня Иштар – улыбнулась, предвкушая иную забаву с могучим мужчиной: пусть он сам сыщет на себя управу.

А потом – стала смеяться богиня: применить против Адама (а ведь каждый мужчина – Адам) стихийность и гордыню величайшего (кто с Адамом иной совладает?) демона пустыни Лилит, навсегда похищающего новорожденных адамов (всего лишь – давая им знать о себе настоящих); так – игра становилась намного сложней и опасней.

Так – (задолго до Кэррола) оставив Адаму на память одну лишь (лишённую тела) улыбку, богиня – вполне благосклонно ему на прощанье кивнула; а потом – Гильгамеш и проснулся (в иллюзорную повседневность Урука); царь – не лишившийся своего первородства (не продавший его за чечевицу божественности); но!

Из прежнего царского самодовольства (клин клином) повыбитый напрочь.

Остался он – видевший (сном во сне) богиню, посреди царской своей повседневности. Опять потянулись его царские дни и ночи; и ничего достойного его силе не происходило во граде Уруке; но – словно бы ничего не происходило (не-земного); не ведал он, что лукавотворная богиня (которой он в себе отказал и – остался не избытой угрозой ее ветхому мирознаию) бросила в пашню человечьей молвы зернышко некоей вести (доселе не из корысти скрывала, но из опасения, что сыграет на руку Перворожденным)

Зерно не проросло; зато – как от брошенного камня пошли по земле (по праху) и по глине (по плоти) некие волны; и очень скоро достигли той единственной, которой весть и была предназначена.

Ведь сказала богиня чистую правду (ничего, кроме правды):

– Есть в миру равный богам человек, отказавшийся стать бессмертным богом (и тем самым – божественность богов превзошедший); кто теперь ему равен? – это был вызов, который – не могла бы Лилит не принять (смейтесь-смейтесь: не решить им – кто из них сверху).

Вот так и пришла вскоре в Урук из северных пустынь и осталась в Уруке одна прекрасная женщина. И очень скоро стала самой умелой и прославленной блудницей в храме Иштар; а что имя ей было Шамхат – сие безразлично: что Первой Жене Адама мимо и по ветру летящие имена?

Как и прежде, многим женщинами владел Гильгамеш (и многими овладевал); но – что нам мимо летящие (смертные) имена?

Даже и то, что после своего искушения богиней царь стал задумчив и неспокоен. Даже то, что теперь он стал не царём в (своей) голове, а пространствовал (гением) в мыслях и (телом) геройствовал в случайных дебошах, не щадя никого – и сие безразлично: лишь бы он оставался царём населявшим Урук человекам!

Чтобы именно здесь и сейчас – рассуждал (да и буйствовал – тоже), а не где-то в своём небывалом.

Даже то, что зачастил он (сверх ритуала) в храм Иштар, причём – даже не к особым, а к общедоступным блудницам стал захаживать – тоже пусть (бы); но! Именно там царь и встретил царь означенную Шамхат (блудницу особую, невесть откуда пришедшую), и в глаза её заглянул; и тотчас от неё отпрянул.

Чем сломал установленный веками порядок. Ведь каждая женщина, служа в храме Иштар (а служить – в свой черёд – должна каждая; разве что иные и не уходили), должна принадлежать каждому мужчине; и наоборот, вне зависимости от знатности: все (телесно и духовно) принадлежали всем; но – царь по царски решил: здесь ловушка.

Точно так, как в том озерце, где богиня омыла с себя (для него? Или кто-то ещё разглядел?) свою прелесть. Предъявив только суть: на взаимном предательстве держится мир; царь, однако, остался царём и не стал изменять(ся).

И опять потянулись его царские дни и ночи, ставшие лютыми для жителей Урука. Тогда и обратились жители Урука не напрямую к Иштар (богине телесной любви), а к богине всевозможных рождений Ариру со страшною просьбой:

– Великая богиня! Знаешь ты героя Гильгамеша. Знаешь, насколько он могуч и славен, и что оружие его ни с чьим не сравнится; но – с некоторых пор сверх всякой меры он буйствует плотью и духом стал своеволен; тяжело это нам! Хоть и прежде бывало нам тяжко (бывал царь и прежде сверх меры заботлив): нашими руками и с помощью изготовленных нами плетей (ах как виртуозно ими владеют надсмотрщики царские!) он город Урук обнес крепостной стеной – всё бывало во благо, признаем: справедлив он по царски и редко казнит из простого каприза; но – ныне от подвигов его устал город Урук.

Помолчали жители Урука (себя собирая); потом-таки молвили главное:

– Великая богиня! Отыщи ему подобие или сама роди героя, который мог бы с ним сравниться. Пусть друг с другом проводят дни в соревнованиях, пусть всегда будут вместе, а город наш пусть отдохнет, – так хотели они, чтобы (даже) богиня родила бессмертного в смерть.

А ведь все эти deus(ы) – демоны-бесы мнят, что разорвали кармическую петлю своей безысходности; но – только лишь для того (полагают они), чтобы выйти из порочного (дантова) круга, богами становятся.

А отвергший её Гильгамеш – не подлежал её власти; теперь (напрямую) богиня ничего не могла поделать с героем; но – в её власти оставался невидимый и неслышимый мир женских утонченных повелевания и послушания, мир понятия «почти» – крючкотворный, лукавый, острый и нежный, меняющий местами сути и перекидывающийся.

А ещё – это был мир естества, когда движения сами продолжались дальше себя и звучания звучали дольше себя.

К чему обращена была такая власть над тем невидимым, что можно было назвать волшебством плоти? А к магическим действам Медеи, обращавшей человеков в свиней (и обратно); и что с того, что волшебница Медея принадлежит более близкому к нашему времени веку? А ничего!

Разве что действия этого превращения возможно толковать более широко: рождать человеков оказалось возможным не только во смерть, но и в зверство. Так что только поэтому (а не по обращённым к ней человеческим мольбам) богиня Ариру (всевластная над плотью и почвой) сделала так, что совсем неподалёку от Урука Зверь-Сатир объявился.

Тем самым вся история человеческой цивилизации (пространство и время смешав) оказалась завязана в гордиев узел удивительной притчи.

В невысоких холмах Междуречья заблудился однажды охотник, младший сын одного патриарха: (словно бы) потерял он себя, а не только дорогу! И охота его (основная забота его) сегодня была неудачна: объявился неведомый Зверь, что всех прочих зверей беспокоил в округе. Разрушал все ловушки ловушки и капканы (людей на зверей); а следы его были подобны козлиным (только шаг и размер много больше).

Не спроста заблудился охотник: сам отправился Зверя искать! Шёл по следу, плутал, утомился. И решил отдохнуть у источника, что (в неведомом доселе месте) попался ему ему на пути (следы Зверя – прямо к источнику вывели).

Из-за сходства со следом козла тропу нового Зверя назвал он тропою козла. И охоту свою совершал он умело и крался поодаль (чтоб следа не рушить); всё равно не сберёгся! Лишь увидел он воду источника (было там озерцо; причём не обязательно то же, в котором плескалась Иштар), как тотчас услышал музы’ку.

Тотчас (словно замертво) замер охотник. Ведь от века (до века) во всех землях страны, где он подать платил, звуков таких никогда не звучало. Ничего, кроме рокота бубна и вторящих ему бубенцов под взвывания труб, никогда охотник не ведал; влекомый ко источнику (звуков) душою, телом он устрашился и захотел убежать.

Не успел. Привлекли его звуки, как девичий смех привлекает. Повязали по рукам и ногам.

Он (понятное дело) не понял, что именно здесь и сейчас в оном месте собрались все ужасы (и прозрения) мира, помноженные на имморализм естества. В этих звуках, услаждающих слух (раздвигающих узость – о душа над душою! – простодушной тростинки), открывалось для него именно то, чего он никогда не имел.

Он (младший сын одного патриарха) был потомок прямой тех двоих (ибо все мы родились от них), что вкусили от Древа Познания; он (потомок прямой тех двоих) почитал себя мерою всем на свете вещам (душам, кажется, тоже); но!

Он не был уже тем естеством, что каждым движеньем порождает другое – себя превышающее! А здесь он услышал Сатира Играющего, который – суть тоски естества по изменчивой форме (которая у сути – по сути – отсутствует); но!

Он услышал, что (даже) такое отсутствие (формы) возможно заключать в повсеместную форму гармоничного естества вселенной (от слова «вселить»); но!

Он так и не постиг непостижимого, поскольку (как все человеки) всей ветхой душою своею жаждал перекинуться в боги; но – он из зарослей (Хаоса) выглянул и почти сразу увидел он (именно) Зверя: предстало перед ним простое страшилище (даже несколько человекоподобное).

Конечно, как страшный и болезненный сон чудовище выглядело; но – человеческий, слишком человеческий сон. Существо (стало быть, существует) предстояло пред ним – как и все мы (из праха и глины); но – как и «бог из машины», превышавшее глину и прах.

Разве что – немного иначе, чем все мы: все частицы машины были столь же естественны, как до разъятия сущего на каждый корпускул (который суть мускул); перед охотником предстала сущность (любого) бессмертного естества.

Он увидел, что Зверь был рогат и шерстью покрыт, и что вместо ступней у него козьи раздвоенные копыта; но – не в следах от копыт было сокрыто всесилие Зверя. А именно в том, что каждый (ищущий Зверя) идёт всё же чуть поодаль звериной тропы.

И вот – в этом различии между следованием и зверством скрывалось пространство непрерывной и (хоть и животной, но животворящей) повсеместной весны; а что глазищи его были козьими или змеиными, и роста он был в полтора человеческих (как слышал охотник, совершенно под стать царю Гильгамешу) – это суть внешнее.

А что члены его вполне соразмерны – так ведь не во членах бессмертие и смерть, а в невидимой силе непрерывных измен (перемен даже в смерти); и – вот здесь содрогнулся охотник!

Разглядывая Зверя (и как бы расчленяя на отдельные признаки), он почти что опомнился (он, пришедший поодаль тропы); потому – он сумел (ненамного) отстраниться от морока пленительных звуков; дальше-больше! Охотник увидел, что волшебные звуки Зверь извлекал из невзрачной тростинки, дыханье в нее выдыхая.

А ещё – он увидел он (как бы со стороны), что именно звуки тростинки (в которых дыхание Зверя) диктовали ему образ мыслей и почти побудили его жизнь измениться и (самой его жизни) перекинуться в полное зверство; туда, где нет и не будет никаких образов мыслей (или даже очертаний души); этим звукам он готов был отдать тело и душу.

Да и отдал бы; но – то ли по счастью, то ли не ему предназначены были звуки свирели: в следующий за (таким бессмертием) миг он увидел природу такого естества (которого не коснулось сознание).

Он увидел, как на звуки волшебной музы’ки пришли опьяненные козы; то, что сделалось со Зверем и козами после, он тоже вынужден был разглядеть. Затем лишь, чтоб от сна одного пробудиться; но – остаться в другом! Полагать, что узнал он великую тайну: этот Зверь был попросту зверем, похотливым козлом.

Ничем – кроме звука мелодий, извлекаемых из тростинки (то есть власти над «колеблемым тростником» – так ещё не рождённый философ Паскаль символически изобразит человека), не отличался Сатир от животных; но – был он многожды больше животного.

Являлся ничем иным, как воплощением тоски естества по форме (всё те же отражения Дней Творения); Зверь являлся тоской беспредельного естества – по пределам (естеством превышая пределы); внешне, впрочем, Зверь казался простым и понятным (взятым из недалёкого будущего) адриатическим Сатиром.

То есть (Сатир как Сатир) – все его качества были гипертрофированно человеческими. Если забыть козлоногость и рогастость, был он могучим как бурый медведь и стремительным как сокол; как пантера свиреп и невинен; понимайте: он был имморален как бог.

А ещё – он являлся творцом человеческого искусства (вообще всего: и прошлого, и будущего, и настоящего) – просто-напросто потому лишь, что оказывался телесным воплощением невидимых не-бесных (что пересекаются в людях) течений.

А ещё – он играл на свирели-тростинке. Когда брал он тростинку и принимался вдыхать в неё дыхание своего честного зверства, по-над миром рождалась и начинала над миром царить вакханалия (игра ещё не рождённого во времена Гильгамеша бога Диониса-Бахуса: так стирались все грани, (и даже) формы могли друг в друга начать проникать.

И так люто тогда воцарялась над миром тростинка-свирель.

Целый мир в ее звуках погружался в летаргический сон. В котором (сне во сне) личное прошлое каждого становилось волшебной игрой; в которой (игре с игрой) можно быть богом; но – нельзя было (бы) стать настоящим собой.

А так Зверь подобен был зверю. Он питался как зверь. И козьей тропою к водопою ходил. А когда в его волосатом теле просыпался мужчина, то именно тростинкой-свирелью (дыхание Зверя вдыхая) призывал он к себе опьяняемых музы’кою коз и овладевал ими.

И случались сии обладания ужасающе часто.

А жен из людей Зверь (доселе) не ведал; был он призван Иштар из безлюдной пустыни, что (доселе) его естеству наиболее соответствовало: довести всё до экзи’станса (до последней сути атомизации – пустоты; но – через экстаз); здесь, опять-таки, новое «но»!

Это мы – о высоком (доля шутки); охотник был более прагматичен. Увидев буйство похоти Зверя (и обилие этого буйства), младший сын одного патриарха тотчас позабыл о всём отвлечённом; сломя голову (почти вскачь) устремился прочь.

Но хоть и бежал охотник в священном ужасе и «не глядя куда», неведомо как (естеством звучащей тростинки, вестимо) отыскал он дорогу: ещё бы, ведь вокруг него начала совершаться судьба всего миропорядка.

Обогнав (даже) свое дыханье (то есть – почти без-дыханным) прибежал он домой; там немедля и, немедля припал к надежным стопам патриарха и (дыханье свое подождав и дождавшись), промолвил:

– Отец мой! Я принес тебе страхи мои. Живет меж холмов Зверь, доселе меж нас небывалый, видом не бог и не демон-стихия, и все ловушки мои прозревает, и что с ним делать, не знаю.

Улыбнулся ему патриарх, непутевому, и легко рассмеялся, поскольку: путного он ничего не услышал; разве что видел – тело с душой у охотника сначала побыли раздельны, а после стали слиянны – составившись в весть; видеть мало, предстояло добраться до сущности вести.

Велел он сыну подняться и спросил:

– Отчего он тревожит тебя? У тебя мало дел? Есть ли дело какое ко Зверю? Если нет, пусть и дальше живет по себе: ибо не дело людей (праздно) о демонах думать, – так сказал патриарх (от ума и от опыта прожитых лет).

Ум (понятно дело) для него заключался в умении лицо отличить от личины или, напротив, лукаво набросить личину на обличье истины: коли она окажется не по мере его человечности; но – не будем к нему небрежны: на первом месте у него была не его личное благополучие, а сохранение рода.

И тогда сын ответил – по сути (как учили: личину срывал за личиной):

– Чем тревожит меня этот Зверь? Не тревожит меня его сильная сила: ты меня хорошо научил, что на всякую силу где-нибудь да найдется сильнейшая

Говоря, сын поднялся с земли. Дыханье его, во весь рост распрямляясь, опять задохнулось; но – вновь охотник с собой совладал и слова стал говорить осторожно и взвешенно (как занозу тянул из ладони); по охотничьи исподволь подбираясь (к плотоядности, то есть видимой пользе) своей истины:

– И звериное зверство его меня не тревожит: ты меня научил разбираться в повадках зверей. Не тревожит меня даже голос тростинки-свирели, её властная музыка: говорил ты не раз и не два, что премного волшебства в миру.

– Ну так что же? – поощрил его патриарх, изобразив нетерпение.

– Волнует меня буйство плоти его, волшебство его похоти: славно семя он сеет (я тому устрашённый свидетель), пусть пока что со скопищем коз; но – он сеять способен над бессчётными пашнями (женщин); а ведь после он славный пожнёт урожай.

Лишь тогда патриарх – расслышал (грядущие) ужасы младшего сына: что именно Зверь обернётся многочислен в потомках! Что однажды (сие неизбежно) сыщет себе женщину из людей! А за ней и всё прочее множество женщин.

Благодаря волшебству тростинки все жёны мира тогда предадутся ему и душою, и телом. А о людях даже не вспомнят. То есть (даже сейчас) любой из людей уже словно бы умер в потомках.

Начиналась для человечества (полностью) мёртвая жизнь. Отныне некому станет рожать (даже и) «ненадолго живое».

– Потому – помоги мне, младшему семени своему! И другим семенам помоги и научи нас, что делать, – так просто охотник задал сложнейший вопрос бытия: что же такое «бессмертие в потомках»; да и есть ли оно?

Патриарх – ничего не ответил. Что вообще (кому-либо) можно сказать: если и не себе, так другому? Да и что такое – это «бессмертие в потомках», когда бесконечно рождают в смерть? Вопросы (как и все верные вопросы), сами на себя отвечающие: что будет с людьми и происшедшими от них богами и демонами, когда «бессмертия в потомках» совсем не останется?

Просто было (бы) задать такие вопросы; но – зачем? А просто услышать – как они звучат: в звучании и будет ответ. Ибо – в том пространстве мифа (где все мы живы), где подобная небыль (когда не останется «бессмертия в потомках») могла стать (бы) подробной реальностью – никто ещё не жил «без бессмертия».

Не жил – ни в жизни живой, ни в жизни мёртвой; и никто оттуда (из таких ответов, их с собой принеся) не возвращался – так, чтобы запомниться (людям) и перекинуться в (их) опыт; потому патриарх не ответил.

Бледный лик его был как прибоем обглоданный камень; но – как неумолимые воды Потопа были очи его. Ибо он ибо он мучительно думал; но – (конечно же) мог придумать он только привычное.

Он молча поднялся и, облокачиваясь о посох, вышел из дому; младший сын, суетливый, потянулся за ним. Патриарх от него отвернулся (собирал значение своих будущих слов); и замер, и глядел (не щурясь) на палящее солнце.

Долго сын ожидал его слов и дождался!

– К герою ступай Гильгамешу в Урук. Нет могучей его человека на свете, как и нет плодовитей: буйство плоти его и мощь его похоти, как я слышал, тоже тревожат людей; глядишь, и царю Зверь покажется грозным соперником. Пусть забота твоя станет делом его, пусть за царскую жизнь царь ответит (сам решит – как и кем и ему дальше жить).

Вздохнул облегченно охотник. Облегченно (ибо ношу передал дальше) вздохнул патриарх. Разумеется, они оба не ведали (а сказали бы им, погубителям целого мира и родителям частных искусных миров, не поверили бы), что груз как был так и остался и на них (и их семени – просто потому, что и так был всегда).

Поклонился охотник отцу и немедля в Урук побежал, себя мысля спасенным и (даже) судьей всем на свете царям (задавая вопросы царю, мы его осуждаем ответить за царство): льстил себе и в себе ошибался; но – не так (уж) ошибался!

Потому-то (быть может) легко он в Урук прибежал; но – не скоро к царю был допущен: царь, вестимо, был царственно занят.

Но охотник, конечно, добился, поскольку – не только он был при деньгах (снарядил патриарх): подсказали тропинки ему (прежде всех) доброхоты из тех, что молились Иштар! А ещё отыскались (здесь и деньги пришлись) те, кто слуги царю (суть и стража, и судьи своему государю); так к царю привели его люди.

За простую монету приняв его страхи, за расплату с любым Перевозчикам.

Рассказал он царю о Сатире – о Звере. И о козах Сатира (что вовсе не козни, а грядущие казни) рассказал он царю. А потом (лишь потом, после коз) рассказал о музы’ке и власти её. Поначалу царю было весело. Царь негромко смеялся и был ласков с охотником; впрочем, ласков он был и с увивавшейся неподалеку обнаженной служанкой.

А потом – царю вспомнить пришлось весь свой сон (так и так – неизбывный); а потом– царю вспомнить пришлось (так и так – никуда не уйти) о нечеловеческой прелести взгляда блудницы Шамхат (и о цвете прекрасных очей – как в глазах её не отразиться?); а потом – царь решил!

Раз не царское дело – быть мужем богини, следует так поступить: отдать отражение её (и другие её отражения) тому самому Зверю, о котором его известили.

Вновь вопрос сам себе отвечал – на себя же; но – каким образом в голову Гильгамешу могла прийти мысль отдать Зверю необычайную прелесть? Точно так же, наверное, как Адаму пришлось грехопасть.

Но сначала спросил Гильгамеш:

– Что есть музыка? – зная сам, что спросил о пустом (ведал царь и о жизни волшебной; и о том, что волшебному нет нужды в словообразе, ибо: сами образы себе волшебство избирает); потому и ответа охотника слушать не стал (зря, быть может).

– Это похоть, что тоскует о форме: похоть Зверя – не являться, но – выглядеть; то есть формой владеть – не владея: сотворять псевдо-жизни и псевдо-смерти! Выдыхать их в тростинке как затёртую гамму: от до-ре-ми до фа-соль-ля-си.

Конечно же, младший сын патриарха не то чтобы предварил измышления некоего римлянина Боэция с его тремя (или более) музы’ками – младший сын просто-напросто сами не понял, что произнёс; и хорошо, что царь мимо ушей пропустил.

Так был задан вопрос, который ответ на себя. Так ответ был получен. А что не услышан – пустое; а что некий безвестный охотник так хорошо проиллюстрировал мироздание «зеркал в зеркалах» и прочее пседо-бытие – так честь ему и хвала (даже ежели он не хотел).

Царь не слушал его. Что такое музы’ка? Она неограниченна столь же – сколько и органична; она может любым именем зваться: называя музы’кой озвучание мира, ты к миру себя (как козу) привлекаешь и ей отдаёшься (всем телом души).

Что такое музы’ка? То, что может обернуться тобой – не в тебе, а в другом: псевдо-Моцартом в псевдо-Сальери (к примеру); что она Гильгамешу-герою? Был царём он народу. Потому – одинаково сладко во рту его зло и добро (если поедом есть их); но – лишь для блага себя и народа.

Царь не верил, что (ему) когда-либо придёт время побиться (невесть с кем) за место под солнцем. А что Белому Солнцу дано перекинуться Чёрным (освещая миры преисподней), царь тоже не знал; понимайте: царь знал, во что верил!

Верно, что-то охотник царю рассказал – только царь его не расслышал, лишь прочувствовал этот ответ: что и царь перекинуться может во псевдо-цари; что и Зверь может быть псевдо-Зверем (хотя людям понятнее образ Сатира – персонификации Хаоса); а вот где во всём этом калейдоскопе (отражений и псевдо-отражений) его царская воля?

Царь не знал о Сатире (псевдо-Звере, что гнездится в царе) или знал – все одно; но – Гильгамеш хорошо понимал: не пусты ни бессмертие богов, ни размножение людей (там и там сутью женские лона, что наполнены эго и семенем).

Царю и герою предстояло произнести очевидное – что он и сделал:

– Пойди в Храм богини Иштар, отыщи там блудницу Шамхат (ей в глаза не гляди и душой от нее убегай: претендуй лишь на тело!); и сверши с ней обряд плодородия; но – передав поначалу повеление мое: пусть, сторонних отринув, лишь тебе повинуется и услаждает! Утолись, отдохни от дороги и человечьего страха, человек-перевозчик; остальное укажу тебе завтра.

Улыбнулся невежа охотник. Пал оземь. Потом воспарил и ушел – чуть касаясь земли: всё по слову царя совершил и остался доволен! Наивный он назавтра явил себя перед царем, и стал ждать продолжения! Конечно, дождался (не того, которого жаждал).

Царь иное увидел: сбылись его страхи. Как и прочие страхи людские (намного вперёд и намного назад – и везде посреди); оглядел его царь и увидел – жив всё ещё псевдо-соперник (за псевдо-богиню), что ничем от себя он не сделался (после соития с богиней) ни на малую пядь не отличен.

Царь молчал. А потом (словно Сцилла с Харибдой качнулись) плечами пожал:

– Вот другое мое повеление! Отведешь ее в горы и отдашь ее Зверю; пусть не знает она, куда держите путь; и пуще того – что ей предстоит, тоже пусть поначалу не знает: так спокойнее будет тебе. Правду ей у источника скажешь; но – пусть Зверь совершит с ней не больше того, что и ты совершал.

Более царь ничего не сказал, хорошо понимая: если Зверь этот – зверь, то он зверем останется (об охотнике – как бы тоже сопернике царском – царь уже и не помнил), а ежели Зверь этот – бог или демон, то в соитии с женщиной (только они человеков рожают!) проявит себя божество: породив бессмертного в смерть.

Так ошибся герой. Так окончилась эра невинного зверства (ибо зверь – без греха); так продолжиться мог бы День Творения Восьмой; но – продолжались (всего лишь) отражения в зеркале: все эти «псевдо» стали яснее очерчены; итак, более царь ничего не сказал.

А вот как (всё это услышав) не упал бездыханным охотник, непонятно.

А царь (от него отвернувшись) ушёл – так уходит судьба, совершившись; подчинился охотник (вновь нашлись доброхоты, проследили за этим): совершая по слову царя, совсем уж отправиться он за блудницей собрался; но – и вот здесь его сон (наяву) перекинулся.

Словно бы поменялись местами ирреальность с реальностью: как-то сразу и вдруг блудница (блеснувшей зарницей) оказалась с ним рядом; но – совершенно при этом не заметил охотник (совершенного) чуда, лишь взял её за руку; и пошли они, и как-то сразу пришли.

Водопой (где плескалась живые и мёртвые воды для людей и зверей) был прекрасен как жажда в момент утоления жажды. Потому – у воды стали ждать. И питаясь лишь тою водой, что с собой принесли (не смущая собою источника Силы); но – он порою смотрел на неё и её красоту.

Красота для него становилась неявной, отдалялась от плоти. Он (порой) понимал, что отныне он не уязвим ни камланиям с бубнами, ни для сладости яблока Евы (здесь своё он превысил сознание).

Он (порою) почти узнавал, что если восхочет, станет неуязвим и для собственной смерти. Ибо смерть – тоже женщина (что из жизни родит его в Хаос).

А Шамхат (как и прежде) оставалась прежней (ибо – прежде любых; но – не прежде любви); казалось бы, таковы должны быть все прекрасные жёны (особливо – блудницы из Храма богини Иштар – где скрываться ей, как не среди пограничья и мистики с физиологий?); а на вид (как и прежде) она была она необычайно стройна!

Талию имела осиную. Ступни и кисти рук маленькие и нежные. Грудь небольшую и упругую. И широкие жадные бедра. И, казалось бы, что самой никому не подвластной Лилит до призыва Иштар; так зачем (или кем) она объявилась в Уруке? Снова эти вопросы (суть сами себе ответы).

Боги – суть порождение инстинктов и (вот как малая мышь прогрызает огромную гору) промышлений людских; но – лишь в высшем людей проявлении, экстазе экзи’станса! Потому – побуждения богини ясны (сверху донизу и поверх горизонтов).

Она (богиня из женщин) – находясь на пике экстаза своего бытия, не только желает его сохранить, но и превысить желает; и желает при этом остаться собой (персонально, как точка опоры для плоского мира); но Лилит?

Она (Первоженщина) – в вечном поиске сна наяву; как и все мы! И чему (и кому) указать ей направление поиска, как не громокипящему кубку прозрений (вперемешку со смертоносною страстью) с в руках самых разных людей?

Где ей быть, кроме как в точке сборки грядущей мировой катастрофы?

Но коли блудница Лилит суть прямое творение Отца (а не порождение его порождений), то и в ней есть зерно беспощадного состраданья (любому) Адаму.

Потому – (не страдая) охотник смотрел на неё.

Потому – не страдал: полагал, что уже обладал её телом! Тем самым – считал, что участь её решена: только с ним или с кем-либо (уже после него); полагал он себя человеком простым: младший сын; но – и его хорошо обучали.

Царь, конечно, отправил охотника в сторону страхов его. Но ведь (прежде) ему блудницу отдал – лишь потом повелел передать её Зверю; потому он (охотник той Дикой Охоты) – полагал, что сообщник он тайны обоих, царя и блудницы (о которой посмел догадаться).

То, что любит блудница царя, понятно – не любить невозможно такого героя; а ещё – невозможно герою не жаждать блудницу! Отчего же ееёцарь отослал? Сам вопрос есть ответ: сам, должно быть, влюблен и ревнует; но – к (самой лишь богине) любви (а не к прочим бессчётным партнёрам блудницы).

Оттого и играет страстями – превышая себя: царю невозможно иначе!

Так и ждали они (в размышлениях). Долго ждали, три дня. На четвертый объявился Сатир. Волосатый, припал он к воде; кто (по сути) он есть, что ему до призыва Иштар? Никакого, казалось бы; но – ведь и он естество, что тоскует по форме.

Коли женщин доселе Сатир не изведал – тогда ныне (взяв в партнёры себе Первоженщину) приобщиться мог этот Хаос (не знающий формы), к оформлению Со-Творения мира Отцом.

Кто бы знал, что сейчас зарождается искус искусством? Искушение иллюзиями: что вечно искусство, не изменит любовь, не состарятся жёны, не сгорают холсты; мудрецы назовут этот искус плодами Напрасных Надежд (зеркалами разбитыми; но – отражёнными сами в себе).

Зверь не жил человеческой жизнью (пребывая в невиннейшем зверстве); он лишь музы’кой своей превышал естество: как бы переводя с языка естества на язык изменений (причём – самих изменений); Зверь был больше реальности; но – не отведавши женщины, реальностью подлинной не был.

Что ещё рассказать о Сатире? Страшен видом он был (не как чудо-титаны в будущих мифах у греков – что величия своего не исполнили и стали забыты); но – он был не разорван на иллюзорные зло и добро: оттого был подвижен в подвижном! Как же мог (бы) он не явиться на призывы богини священного блуда?

Итак – к водопою припал волосатый и долго, чавкая, пил; все это время свирель безопасно, как уснувший клинок, лежала поодаль; но – увидел охотник, волосатый почти утолился (водой).

Лишь тогда и припал губами своими губами охотник (который три дня в собственной голове исходил своей похотью всю свою жизнь, виртуально покрывая округу своими страхом и семенем) к нежному уху женщины (отсюда и пошли псе пошлые ухажёры), и со сладкою ненавистью зашептал:

– Обнажись и предстань перед Зверем! Пусть увидит тебя, пусть к тебе подойдет, пусть возляжет с тобой.

– Не хочу!

– Это царь повелел.

– Ну и что? Я не верю тебе.

– Обнажись и предстань перед Зверем. Это царь приказал.

Она кратко взглянула, размыслив:

– Сам ты мал и завистлив, – сказала она. – Ты возможешь лишь ложью солгать, правдой лгать не способен; хорошо – царь велел! Но – тогда я не верю такому царю.

И опять замолчала блудница (внимала молчанию) – чтобы тотчас продолжить:

– Зверь Сатир сверх краёв переполнен дыханием жизни; царь, желая меня умалить (понимай: и меня, и себя испытать) повелел тебе некую несообразность (и прошлость, и пошлость, и подлость) – и при том даже царь хорошо понимает: что мне здесь, перед Зверем и царя далеко, все его повеления?

Помолчав, она изрекла приговор (на века):

– Отдающий такие приказы царь меня не достоин; но – коли начал с тебя (свою волю мне через тебя передав), пусть тобой и продолжит: исполняй повеление его, ступай к Зверю; сам возляг перед ним и отдайся ему.

Слово сказано было. На века дала Первая Женщина определение (такому) извращению естества: содомия – не слияние двух равноправных и разных начал; но – просто-напросто дань (само)разложению и (само)пожиранию, атомизация эгоистической похоти, мозаичность экстаза и гнильё переспелости.

Захотел рассмеяться охотник на эти слова. Захотел закричать и ударить её – даже руку занёс (повезло ем, что не успел). Утолил свою жажду Сатир и, не глядя, нашарил свирель и настолько естественным жестом (для него это было не важнее справления нужды) поднес тростинку к губам, что даже ветер (естественно) поддержал его под локоток.

И явилась музы’ка.

Липкой была она. И сладкой была она. Была она как мед диких пчёл – такой же притягательной и опасной. Душной она была, но – при этом и вездесущей, и дурманящей (содержащимися в ней) вседозволенностью и всевозможностью!

Была она, как будущие споры о возвращении из мёртвых и о Воскресении (это две большие разницы); например:

«Я никогда не поверю тому, чтобы душа происходила после тела; я никогда не скажу, чтобы мир и его различные части погибли с ним. Это воскресение, о котором столько говорят, я считаю просто священной и таинственной аллегорией и далек от того, чтобы согласиться с мнением черни.» (Cинезий – александрийскому патриарху Теофилу) – прекраснейшее определение псево-Воскресения, не правда ли?

Музы’ка могла (бы) вернуть из мёртвых; но – не могла Воскресить. Впрочем, не затем играл Зверь. Да и не высоко плыла (и пылала) музы’ка.

Разве что – была сразу всем: плеском воды и безжалостным зноем, и пыльной землей. Стала она самой жизнью. Коснулась она ушей женщины (к одному из которых вот только что прилипали слюнявые губы ухажера) и связала её по рукам и ногам: потому что заслушалась женщина!

Стал свободен злосчастный охотник (от собственной Дикой Охоты) – не ему теперь плотью разлагаться в Сатире. Тогда и усмехнулась в прохладе своего храма злокозненная Иштар – теперь она могла быть уверена: надолго (если не навсегда) может позабыть она о герое Гильгамеше (этой ловкой интригою передав всё великой богине Ариру, естественно властной над каждою плотью праматери-Геи).

Знала – отныне и своими руками отыскал он на себя управу.

И увидел охотник – пробудился в женщине демон. Смертельно побледнело прекрасное её лицо. Развязала она свой пояс, одежду с себя совлекла и стала подлинно обнажена: такой вдруг Лилит перекинулась (из блудницы Иштар), какою её не только охотник, но и царь (должно быть) не видывал.

Тогда – ужаснулся охотник! Ибо он – захлебнулся неведомым. Ибо он – (малодушный) заглянул за пределы души. И увидел, каким он мог (бы) стать – подле нее.

Но уже – никогда. Тогда – (уже сверх неизбывного ужаса) по настоящему ужаснулся охотник: он (почти наяву) увидал, как нынешняя душа его в муках начинает рожать ему новое тело и новую душу; сейчас самым животным из своих инстинктов он (человек) ощутил, что по воле царя совершил.

И что вместе с царём совершили они; но – было поздно что-либо ему понимать. Лилит, прекрасная и смертоносная, вышла к своему Зверобогу.

Сатир увидел ее и затрепетал. Могучий и зверовидный, затрепетал он как осенний лист на ветру. Ждал он коз своих и не ждал увидеть Лилит; но – увидев Блудницу (как и охотник, всем зверством своим), захотел сохранить он невинность и зверство; но – тщетно.

Бесконечно долго (продолжая играть) смотрел Зверобог на нее. Безнадежно и безжалостно смотрел он на нее жёлтыми своими глазами и видел, как ступает она по земле; как ступает она по-над самой землей; если женщина рождает бессмертие в смерть, то кого может породить Первоженщина?

И взяла у него Лилит дыхание жизни. И дала ему Лилит то, чему он ужасался.

Всё было так – и потом, и сначала (именно в такой очерёдности: будущее определяло прошлое): словно бы жертвенную чашу взяла, дабы губы лишь омочить; а чаша собой тотчас переполнилась и потекла (не содержимое, а именно сама чаша со всем содержанием) по всей земле; таковы они были, эти взаимные роды недотворённого мира.

Вот что происходило на берегу источника, от которого без оглядки бежал, навсегда оставив там свою невеликую душу и земноводный рассудок, бедный охотник на диких зверей.

Сбежал охотник (безымянный и статичный, причём – в любом изменений мира, в котором он неизменно не умиротворён); а у источника (казалось) – совершалась близость Космоса с Хаосом (казалось – бесконечно так будет): великолепные Клеопатры и кровосмесительные Лукреции (которым ещё только предстоит быть) – все они уже здесь и сейчас.

Казалось, что всегда они забирали (и забирают, и долго ещё будут забрать) у своих малодушных любовников небольшие их жизни; но – как бы ни были прекрасны дочери Евы, не могут они дать больше того, что у них есть: весь их бессмысленный экзи’станс – рождать бессмертие в смерть.

Только шесть бесконечных дней владел Сатир телом Великой Блудницы. И не пробился к ее душе, лишь насытился (телом плоти, а не Хаосом или Космосом тела) и изнемог, и познал пределы себе; лишь тогда-то и опомнился Зверь (словно листик от древа богини Ариру оторвался от тела блудницы).

Только тогда он увидел, что рядом (бездыханно) лежала свирель.

Ведь – доколе блудил он, до тех пор и вдыхал дыхание Хаоса – в женщину, а не в тростинку (это фраза известная: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он тростник мыслящий… Постараемся же мыслить достойно: в этом основа нравственности.» Блез Паскаль).

Но лишь оторвался от женщины – взглянул на тростинку и осознал, что меняется он; и (более того) – он уже изменился.

Ведь прежде ему не было необходимости осознавать: всё решало само естество.

Тогда вскочил он на ноги (тростинка-свирель сама легла ему в руку – никуда отныне ему без тростинки) и бросился прочь, и побежал (совсем как давеча бедный охотник); и Лилит не мешала ему.

Быстро бежал он. Бежал от нее и был счастлив. Бежал под гору и в гору. Перепрыгивал через овраги. Переплывал реки. И от горных обвалов спасался. Прибежал он в свои дикие края и к своим диким зверям обратился; но – лишь увидел, что при виде его разбегаются звери.

Тогда – отыскав какую-то речку (или Лету, или просто безымянный ручей, всё равно), Зверь взглянул на своё отражение в воде и увидеть, что сошла с его тела звериная шерсть; что перекинулся он в человека и утратил рога и копыта; что рассудок его стал разящим (ибо стремился разъять) и перестал быть столь же естественным и неповторимым (как неповторимы естество и всеобщность).

Тогда – повернул он назад и вернулся к источнику.

Безразличная и прекрасная – встретила его у источника (жизни и смерти) блудница Шамхат и перстом своим молча указала ему на свирель; ту тростинку, что (неизбежно) носил он туда и обратно (в Аид ли – или просто в пустыню), а потом отвернулась и стала ждать.

И вот тогда все огненные слова (коли уж стал Сатир человеком), которые он к ней осознанно принес; но – которые он тотчас позабыл при виде её: все эти пустые слова словно крылья опали! На огненных крыльях человеческой досады прилетел к Первой Женщине бывший Сатир: помнил он о своём былом волшебстве; но – опали крыла естества: не перелететь ему ныне к блуднице.

Тогда – он решил через пропасть перешагнуть (а коли придется – даже в два шага) и вспомнил наконец о свирели; движением естественным как сердцебиение поднес он свирель к своим новым губам.

И вдул тогда он в тростинку свою новую человечию душу; но – не явилась (ему на подмогу) музы’ка. А ведь прежде – (всегда) была она сладкой и горькой как мед или женское лоно; теперь же (каликами перехожими) заковыляли вокруг него слабенькие новорожденные звуки.

Так царь проиграл в своем царстве; но – так победила (и очень надолго) Иштар; возжелал Гильгамеш (ибо – не мог не желать) царской власти над вольной музыкой и надумал связать ее с помощью зеленоглазой (о божии силы, иначе – кто сможет?) блудницы.

Но блудница Лилит есть прямое творение Отца. А Сатир есть сам Хаос (над коим музы’ка носилась подобием Божьего Духа по-над бездной: так царь повторил сотворение некоего ирреального (как сновидение) мира!

Это ведь только младшему сыну (одного патриарха) позволено думать о царских решениях столь же плоско, как и обо всём птолемеевом глобусе (своего проживания месте и времени).

Недолго послушав человеческую музы’ку (все потуги преждевременного аполлонизма), совсем уже было собралась обратиться Лилит к бывшему Сатиру и что-либо сказать в утешение; но – какое-то еще время (два или три удара сердца её) ожидала прозрений.

Не дождалась (почти). Тогда, окончательно (Словом) в человеке связуя Сатира, повелела ему:

– Отныне пусть у тебя будет человеческое имя; пусть люди называют тебя Энкиду, – а более ничего не сказала; имеющий душу да слышит.

И содрогнулся (связуясь) человек Энкиду (на шумерском одна из версий значения: владыка, создавший землю; так же в шумерском предании: создала не напрямую Иштар, а через богиню Ариру – как соперника Гильгамешу); и понял человек Энкиду, насколько пленила его в земную плоть ускользающая (небесная) красота Первой Женщины.

И нашёл в себе силы спросить:

– Ты не мать мне! По какому праву даруешь мне имя?

– Да, не мать я тебе – тебе матерью богиня Ариру (вовремя из дочерей Евы в демоны перекинувшаяся): она (из глины) создаёт людей-гомункулов – полных дыханием смерти; благодаря мне в тебе есть живое (обратное – через тростинку) дыхание Хаоса, – так могла бы (в ответ) сказать этому голему Первая Женщина.

Ничего не сказала она: она хорошо понимала, что любые ответы её (да что там ответы – само молчание её) обязательно будут многожды перетолкованы; кем? А самим мирозданием, сейчас к происходящему пристальным.

Недолгой была тишина. Разве что – вечность успела (бы) пройти и вернуться; но! Успела (при этом при всём) улететь и вернуться лишь случайная ласточка.

И опять спросил у Великой Блудницы человек Энкиду:

– Кто ты, что сумела такое со мной совершить?

– Я (не) из тех, кто вершит и совершает, сам будучи не завершён. Всё, что случилось с тобой – это дело (перетекшее в тело твоё) только твоих обладаний; я лишь зеркало и не ведаю, что и как по силам тебе (самому) о себе узнавать.

Изумился бывший Сатир. А человек Энкиду стал просить:

– Велика твоя сила! Раз уж ты – такова, верно, можешь сказать мне, как жить дальше?

– Просто – жить? Или (даже если) – не полностью жить; этого хочешь? И решишь хоть к чему-то стремиться? – могла бы сказать она; но – она (женщина) ничего не сказала, он ответил и сам.

– Жить – это мне снова и снова (телесно) тобой обладать; и чтобы сама (по себе) приходила музы’ка.

– Не жена я! – могла (бы) блудница сказать. – Я из бессмертия Хаоса (не) родила тебя в смерть (или, и’наче, Космос); далее (от альфы к омеге) изволь двигаться сам.

Но Лилит отвечала иначе (о том же):

– Ты не знал: это царь Гильгамеш повелел мне предстать пред тобою нагой и отдаться! Это царская воля – тебе стать человеком из Зверя. Царь не может не ведать, что творит его Слово и Дело; но – отдав тебе своё тело (и твоё – забирая), я ответила силой на силу.

– Что же мне делать?

– А ступай-ка царю Гильгамешу; ведь отныне и навсегда спасать мир от последствий решений людей – исключительно царское дело! Ступай-ка к царю; быть может, на этом пути и музы’ка отышется.

Так свою лютую правду сказала Лилит, а после итог подвела:

– Ступай в город Урук (то есть – к людям), человек Энкиду; здесь выбора нет у тебя.

Произнесла она свой приговор; причём – любому (жаждущему прозреть) человеку и взяла за руку (своего Энкиду); и пошли они, и пришли.

Гильгамеша застали во время священного пира. Поедал Гильгамеш жертвенное мясо и священную брагу пил. Стояли вокруг Гильгамеша жрецы. А вокруг жрецов воины стояли. А еще вокруг дворца собралась большая толпа простого народа.

И не нашлось Энкиду и Великой Блуднице простора и места среди воинов, жрецов и простых ротозеев – а ведь оба они уже всём этим были, составляя как бы тело и душу народа (и даже всего человечества); но – встретило их то же самое, разве что в разделении на персональные атомы.

Разве что (поверху) царь был добавлен (как Слово и Дело).

И тогда (лишь тогда) отпустил Энкиду руку блудницы и шагнул сквозь толпу ротозеев; и сквозь воинов прошёл Энкиду (как серп сквозь пожухлую траву); и сквозь жрецов прошёл (разметав все их теодицеи как опавшие листья).

Шамхат, чьи глаза в этот миг (встретив столь суетную помеху на пути к Гильгамешу) стали исчезающе прозрачными, просто вошла следом. Тогда и умолкли звучавшие вокруг царя ритуальные бубны.

Перестал Гильгамеш пить крепкую брагу и властно взглянул; причём – царь оказался наглядным позором двойной своей стражи ничуть не смущенным; он (всего лишь) взглянул на пришельцев и вестников новой эпохи и вопросил:

– Невежды, вы нарушаете пир; что вам нужно? – меж тем, слишком тихо (а не громоподобно) прозвучали эти слова; показалось, что сами слова заробели; ибо – робели слова перед (не ведавшей грехопадения) Перворожденной!

Но не так тишину истолковал человек Энкиду: бывший зверь, перекинувшись в слабую плоть человека, стал уметь продвигать эту слабость – продолжая её в самые разные человеческие приспособления ума (например, в сарказм и насмешку); облекшись в человека, стал Зверь превышать человеческую природу.

Сказал бывший Зверь:

– Ты – царь Гильгамеш! Но ты (царь Гильгамеш) не только самолично не сразился со Зверем, ты и ещё и обычную подлость (не по рангу царя) совершил: послал ко мне человека с ничтожной душой (адепта Дикой Охоты)! Такого охотника до всего, что ему (по природе его) недоступно.

– Какого – такого? Люди все таковы, – мог бы царь вопросить.

– А такого, с кем боги совершают, что восхочется им. Такого, кто сами себя оглупили; кому царь (да, именно ты, Гильгамеш) даёт даром человечие счастьице надрываться в полях; кому даром дано в их постелях потеть, чтоб плодились; кому даром дано насыщаться едой или пить до упаду; домоседами и мореходами быть дозволяется; дозволяется быть и учёными (по размеру слепого ума); но – ещё ты послал мне блудницу.

– Ну и что?

– Посмотри! Бывший Зверь пред тобою.

– Ну и что?

– От моей лютой правды (что есть Зверь в человеке) никому не уйти, – мог бы так подытожить человек Энкиду свою речь; он, на деле, всего лишь (с дикой охотой) постарался над царём поглумиться (что выглядело как вежливое зачитывание приговора перед жертвами Ипатьевского дома)!

Не говорили ничего ни царь, ни зверь, ни блудница; но – они и так всё про всех понимали. Потому – царь всего лишь смотрел, что дальше должно совершиться. Видел он, что Зверь стал человеком.

А ещё видел он, что утратил Зверь свою власть естества; но – тому, что лишился Сатир своей музыки, значения царь не придал.

А ещё была эта Шамхат, что стояла поодаль. На царя словно бы не смотрела; но – прозрачными от гнева глазами царь сам смотрела на неё. Она и есть итог и причина всему (как ошибочно царь полагал).

Всё решается – над, а не под. Источник власти царей – над царями, источник силы богов – над богами. Если думать, что перед тобою причина: ты ошибся, причина – над этой причиной; царь, однако, решил.

Сосредоточившись на загадочной (Перво)женщине, царь предопределил все проблемы морального выбора на тысячелетия вперёд.

Для него (как царя над людьми) всё это сиюминутное «здесь и сейчас» становилось исключительно делом частным и тоже сиюминутным (то есть именно личным). Личным делом каждого Адама, который (почти) беспробудно спит под личиной любого мужчины.

Потому – царь сказал:

– Да, я так поступил: полагал, что отдал лишь блудницу; да, всё это в обычаях времени, в блудодействе камланий жрецов и (неумелой) жестокости нынешних воинов; да, я так поступил, как сын века сего! А теперь я её (как царь века сего) у тебя забираю обратно.

Сам не ведал, что говорил (либо ведал, но – переступал: царский дар означает, что царь дарует – как дыхание жизни вдыхает – часть своей царственности и навеки связует и себя, и того, кому дарят); царь продолжил:

– Надеюсь, ты понял меня. Ты отдашь её мне.

Энкиду показалось, что исчезла у него под ногами плоская земля (ибо – выдернули из-под нее китов или какую-либо другую основу), и в возникшей вокруг (ибо основы – всюду: что вверху, то и внизу и по бокам, и впереди, и позади) пустоте неслышно (но камнепадом) надвигается на него уже не царский, а божественный смех:

– Смех над грехом-ха-ха! Над святостью-ха-ха!

Над вечною любовью-Боже-мой, кочан капустный!

Лист за листом снимать пустые потроха,

Чтоб стало пусто наконец!

Но вот не стало пусто, —

это были стихи, почти точная цитата из творений того поэта на мосту в Санкт-Петербурге.

Что дальше? Ведь всё сказано. Как бы кто не поступил, всё равно всё будет неверно. Ибо неверно начатая работа может длиться сколь угодно – нет ей верного завершения.

А что человек? «Чьё тело есть рубаха для души; а что же далее – во что оденем тело? Что будем рвать на звезды и гроши? Ведь я не человек– нагое дело, нагая функция! И без меня пусты все одеяния жестокой наготы.» (строчки того же автора)

Ибо – завтрашняя моя душа есть центр того круга. Вокруг моей завтрашней души танцует (и об этом немного впереди) душа сегодняшняя: всеми своими хороводами, вещами, святыми и пророками, и (быть так очень может) богами и даже Отцом; но – сейчас сам этот центр круга танцевал вокруг неё, вокруг блудницы Шамхат.

Тогда Зверь шевельнулся в душе Энкиду и сказал (его губами и вместо него):

– Не отдам никогда.

Все, кто стояли вокруг них (и поодаль, и дальше: ближний всех Энкиду разметал; но – все они вновь собрались), все они побелели от гнева и страха: противоречить царю никто не смеет! И это безусловно верно, с одним уточнением: вчерашнему и сегодняшнему царю возразить может царь завтрашний.

Откуда им (стоявшим вокруг и поодаль) было знать, что соитие с Лилит сотворило из Зверя (из бесконечности Хаоса вылепив) некое подобие и альтернативу Адаму?

Не откуда им было узнать; но – возроптали их малые души, и подспудно заныли (от будущей боли) их ветхие тела; стало ясно, что чужды им (вчерашним и даже сегодняшним) грядущие битвы Энкиду и царя.

А ведь сами молили богиню (и – домолились); но – сказал тогда Гильгамеш:

– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) в царском моем бытии: вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила (соитием) блудница, а по царски: сойдясь в поединке! Царь не ищет блудницу, но блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.

– Победитель возьмет, – словно эхом ответил ему (это эхо от всего отразилось – не только от толпы человеков, но ещё от земли и от неба) человек Энкиду.

Улыбкою Гильгамеш оценил лаконичность ответа; скинул он облачение царское, и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер; тогда сбросил (бы) и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда мог (бы) раздобыть разве что грабежом, и остался (бы) наг совершенно; но – он в пути себя не утруждал грабежом: как пришёл, так пришёл.

Тотчас им поднесли, по знаку царя, по секире. Нагие и оружные – вышли они из дворца; тела свои вынесли и души; и расступились во все стороны (кругом-утробою) толпы народа, а герои – (сам-двое) встали посреди ветхого мира.

Немного погодя вышли за ними из дворца жрецы и воины. На сей раз не стали они окружать царя и его супротивника, просто слились с толпою; но!

Последней вышла блудница Шамхат – чтобы стать совершенно отдельно (хотя, казалось бы, никому невозможно в такой миг быть отдельным). Тогда и сказал Гильгамеш воинам и жрецам, и остальному народу (на деле – лишь к ней обращаясь):

– Никто не смеет мешать нам, это царское единоборство: царь являет себя, объявляет достоинство царское! Гость незваный явился оспорить достоинство; что же! Пусть сам бой приведёт нас туда, куда каждый из смертных идёт: только смерти позволено ведать итоги; смерть, ты слышишь царя? Явись получить, что по силам тебе! А что силы твои превышает, ты с меня не возьмёшь; чтоб себя объявить, я тебя приглашаю на площадь.

Громовою была речь Гильгамеша, даже боги ее услыхали; но – никто из жрецов их (то есть – мистиков ступенями пониже, даже не говоря о воинах или народе) не увидел, как рядом с Великой Блудницей соткалась из зноя (пустыни) еще одна прекрасная бледная дева; даже и Энкиду не увидел её.

Бывший Зверь и не мог углядеть (он глаз не отводил от Лилит); а вот сама Шамхат – увидела и утвердившись – кто такой её царь Гильгамеш (или кем мог бы стать): он умеет произносить имена!

И вот только тогда (после всех этих узнаваний и происшествий) увидел её сам царь: ту, которую Зверю отдал – такою, как она есть; тогда царь побледнел (от стыда и досады на самого себя).

Тогда и Энкиду посмотрел на царя с неким прищуром (сомнения в нём уловив) и не без насмешки взвесил в руке секиру. А что показалась огромная секира в его ладони легчайшей тростинкой, так совсем не случайно – и люди подобны колеблемому тростнику (из которого вырезают сатировы флейты).

О эти тростинки для сатировых флейт: чтобы (сами же) люди умели в них (и в себя) вдунуть дыхание жизни (и смерти), должны они были касаться душою (и телом) своего первородства, а потом (и душою, и телом) от него низменного и глиняного отказаться.

Здесь, казалось бы, совсем просто разобраться: если Ева не из Перворождённых, то умение выдыхать своё бессмертие в смерть (через тростинку) у рода людей заложено в памяти предков; и тогда смерть – просто-напросто часть жизни; потому и стала она сейчас подле Лилит; причём – обернулась к ней и прямо в лицо усмехнулась.

Смерть насмехалась над той, что смерти была неподвластна; но – смерть (при этом) потщилась заглянуть (пусть на йоту) Первородству в лицо.

Гильгамеш – (точно так же) примерил к огромной ладони секиру; на соперника посмотрел как будто даже с приязнью: ведь любым оружием владел Гильгамеш! И не только оружием, ибо постиг всю премудрость простого убийства. Руками, ногами, локтями и пальцами, иногда даже криком и взглядом.

Энкиду – никогда (такому) ничему не учился. Разве что (в бытность Сатиром) музы’кой владел; а вот музы’ка (как дыхание Хаоса в Космосе) владела живыми и (как некий Орфей понадеялся) мёртвыми; а так же (в себе) воплощала всё умение живых или мёртвых; поглядим, что от этих умений у Энкиду сохранилось.

– Поглядим-поглядим! А вдруг и углядывать нечего? – могла бы повторить (за мной, буде знала бы, что я из будущего слежу) дева-смерть, обращаясь к Шамхат и намекая, что царь (может быть) не готов (и никогда не будет готов) к откровениям облекшегося в человечность Хаоса.

На что Лилит ей просто ответила (бы):

– Ну и что? Ещё одна версия великого человека просыплется (как песок из часов); и ещё раз я переверну мироздание, отыскивая новую версию.

– Ты столь кровожадна? – спросила (бы) смерть, давая понять, насколько её не чужда самоирония.

Лилит серьёзно бы объяснила:

– Представь, что сейчас Гильгамеш (как археолог из будущего) открывает в себе погребённого царя; ничего уже не изменить; но – а вдруг?

– А что если он откроет всего лишь свиток пергамента или даже глиняные таблички, на которых запечатлено (всего лишь) его ратоборство с подобным себе?

– Ну и что? – могла повторить Лилит (просто, как часы с песком перевернуть).

Но зеленоглазая смерть продолжала насмешничать:

– Как это «ну и что»? Чтобы твоему Гильгамешу заиграть на свирели прекрасного мифа, твоему Энкиду предстоит не во сне, а наяву по трупам шагать, убивая на себе (как срывая с себя) покрывала азбучных истин; то есть – пусть отведает истины истинный царь – из этих двоих; пусть из этих двоих умрёт кто-то один.

– Нет, – сказала Шамхат.

– Да, – ответила смерть. – Чтобы видеть вещи такими, «как они есть – без покровов» существует только одно средство: не только узреть (все на свете вещи); но – ещё и (как Аргус) прозреть сотней глаз, выглядывая из них как из бесчисленных лиц (словно из капель дождя порассыпанной Леты); то есть (всегда) посредством смерти прошлого (иначе – ветхого) «я».

– Нет, – опять повторила (могла бы повторить) Лилит; но! Хорошо понимая лютую правду (но не истину) зеленоглазой собеседницы: проживать, умирать и опять проживать; переворачивать и переворачивать часы!

Каждый раз не единожды, а во сто крат увеличивая лживость Недотворения (о чем смерть промолчала).

– А ты хотела, чтобы было легко? – могла (бы) улыбнуться смерть.

Меж тем Энкиду, вот только-только вставший напротив царя; но – все эти будущие тысячи лет опять и опять уже словно бы встававший напротив царя; человек Энкиду был таким же, как герой Гильгамеш!

Так с царём и героем они оказались смертельно похожи!

Вот и встали они друг напротив друга – как застывшие смерчи, как скалы и как две катастрофы вселенной; но – неподвижно они стояли недолго. Одновременно занесли они секиры. Одновременно они от земли оттолкнулись. Одновременно (сила к силе) сошлись; и произошло меж ними искусство смертельного боя.

Внешним было это искусство, но – было оно и внутренним: металл окружил их как серебряный дождь, порассыпаясь на брызги разбитого на осколки единства; и визжал сей металл (даже собственный визг рассекая), и почти касался плоти – то одного, то другого; и везде были их руки и ноги, и колени, и локти.

– Но ты ведь видишь, что я дала царю выбор! – это смерть (комментируя происходящее) рассмеялась как жаворонок («И пред самой кончиною мира будут жаворонки звенеть» Мандельштам); и увидела Лилит, насколько прекрасна такая смерть.

Единым своим в нём присутствием она делала весь этот (недотворённый) мир особенно терпким и чистым (как протертым слезами); и всем видом своим смерть говорила смертным (но – одушевленным) вещам (то есть – homo sum), что именно этот исключительный день пригоден для их личной и исключительной смерти.

Но Шамхат (человечья блудница, не демон) – в ответ лишь промолчала. Что-либо отвечать для её ипостаси (сейчас) означало сковать себя неизбежностью смерти Адама, который (вместе со своей Евой-ребром) съел яблоко с Древа и обрел способность убивать в себе всё сверхъестественное.

Пока молчала Лилит – эта (не) первая схватка ратоборцев всё длилась и длилась; а при равенстве бьющихся ни у кого (кроме Бога) не было окончательной ясности, за кем останется ратное поле, и кто на нём победит; но!

Даже для смерти (даже если Лилит ей ответит) не было в исходе сражения никакой сиюминутной нужды.

Потому – схватка стихла. Воины разошлись – ненадолго; разве что – ласточка бы успела улететь и вернуться; но – за это (возможный) полёт оба поединщика опять отразились друг в друге (и тотчас раздробились на похожие отражения в осколках зеркал); но – лицо Гильгамеша оставалось бесстрастным (и целостным). Только сердце его хохотало, ликуя.

Точно так же – громокипели и сердце, и лицо Энкиду. Который вдруг сдвинулся в сторону. Который повернулся и согнул ноги в коленях. И распахнул левую ладонь, и вынес ее вперед, сам оставшись; но – словно бы весь далеко оказавшись ладони своей позади. Секиру он же опустил (ни к чему инструменты).

Тогда Гильгамеш – крутанулся как смерч: одна рука вытянута, другая (вместе с секирой) описала большую дугу; воздух – взвыл! Вес тела царь перенес на левую ногу, а правую согнул.

Энкиду – в его сторону даже не глядя, совершенно синхронно переместился и (секиру приподнимая: вновь инструменты сгодились), согнул в локте правую руку; потом секира (словно бы разделяясь на разящие атомы бронзы) пошла вперед, а левая его рука, напротив, принялась удаляться назад и вбок.

Гильгамеш – сделал скачок и, одновременно, обманный выпад; потом (уже ногами) ударил еще и еще (и каждый его обман был вполне – буде улыбнется им счастье – смертоносен); потом ударил уже всерьез; разумеется, безрезультатно: Энкиду вновь и вновь не оказывался там, куда приходились удары.

И куда тело само бы явилось (их получить) – буде оно подчинялось бы только физике мышц; а так – Энкиду ему улыбался, и смерть улыбалась самому Энкиду – ответно; и из натужного дыханья окружившей ристанье толпы (словно бы сама по себе) зарождалась первоначальная немота: как из движения выглядывает невидимое его продолжение!

Так является в мир неявная красота его (каким он мог быть и не стал).

Тогда Гильгамеш опустил секиру. Замедлился – как бы весь пребывая в опасном (для себя самого) размышлении; но – тотчас (наискось и от земли) острием секиры ужалил. Превысив (при этом) себя самого: переступив через время и перестав дробить его (на сейчас и когда-нибудь: всё стало быть).

Гильгамеш – как бы исчез из мира людей (наделе всего лишь шагнув немыслимо быстро). Потом (то есть словно бы раньше шага) вновь в миру оказался; причём – вплотную к сопернику.

Тогда (молча) сказал ему Энкиду:

– Ты действительно очень силен. Ты почти поразил меня.

– Но (именно) этим «почти» ты насмерть поражаешь его (эго)! – ещё раз возликовала смерть, не отрывая от поединка очей (тоже – беря целиком: не перекидывая бой в лоскуты маленьких столкновений); как бы вбирая целиком весь мир.

Вершились перед очами смерти и бессмертие человеческого искусства, и ветхость человечьих тел (если бы только ветхость)!

Энкиду – никогда не победить Гильгамеша (со-мужа своего по Лилит; той, которая не принадлежит никому), потому – и не вернуть ему музы’ки иначе, нежели подвергая ветхости свое новое тело; но – если бы только это.

Высокая болезнь искусства станет видимой. Ветхость недотворённой природы примет на себя видимость и внешность проказы, слой за слоем отслаивая его плоть и отдавая их музыке: чем выше прозрение, тем гнилостней тело (в лучшем случае, дряхлее); но!

Гильгамеш не обратил внимания на ликование смерти и ответил собрату:

– Я действительно очень силен. Но я не поразил тебя.

Энкиду не ответил. Он движением кисти превратил секиру в полупрозрачный веер из рисовой бумаги; показалось, Энкиду провидит: когда-нибудь (через бездну времен) на одном из неведомых Восточных островов они снова найдут друг друга как ищущие смерти (кодекс Бусидо) воины.

Тогда Адам, нанося свой удар (внутри себя), молча скажет:

– Сталь твоего меча – снежинка на моих губах.

– Сталь твоего – полет этой снежинки, – отражая лезвие лезвием, молча ответит ему (вовне себя) Зверь; но – пока что они впервые выплетали (именно так, системно: как тезу и антитезу) кружево человеческого искусства; они оба обретали то, что на неведомых Восточных островах назовётся неявной красотой, красотой всегда ускользающей; или – иначе: видением мира «каков он есть, но не стал»!

Ибо – все мы дети Дня Восьмого.

Вдвоем по-над пыльной дворцовой площади Урука они плели свое кружево; Лилит (чьи глаза все ещё были хрустально студёны от гнева) не вмешивалась в их убийственный танец; почему? Не потому ли, что хрупкое тело человека (так или иначе) всегда погибает? И не всё ли равно, как?

В равноправном ристании – не худший вариант; (казалось бы) проказа старости много ужасней.

А ещё – потому (в безнадёжном расчёте) не вмешивалась Великая Блудница, что будь то в экзи’стансе оргий или отдавшись аскезе веры (не суть важно) – между плотью (тела) и сутью происходящего (с телом) есть место достоинству; есть место возможности свою погибель взнуздать, крепко взяв её за хребтину.

В равноправном ристании.

Отныне Зверь, перекинувшись в Энкиду-человека, чтобы снова без помех вдувать свою душу в тростинку, будет вновь и вновь разрушать свою тростниковую плоть, разлагаясь до совершенного Хаоса; только там сам Сатир станет чистою музыкой.

Но лишь вдунет дыхание жизни в тростинку – и явится музы’ка, и свяжет Лилит по рукам и ногам, дабы Зверь овладел ею; ибо чтобы (всего лишь телесно) Лилит обладать, довольно ему будет музы’ки (рождённой самим естеством).

Но ею (без воли её) овладев – вновь и вновь потеряет он своё блаженное зверство! А Адам (в человеке), воплотившийся в многих обличьях, снова и снова будет себя вспоминать и искать только ту, которую видел в сне и что ему предназначена; и этого волшебного мгновения всегда будет ждать Энкиду.

Только там он отыщет Лилит (что иначе сокрыта в бурлениях человеческой мистикофизиологии); но – перед каждой встречей самых первых мужчины и женщины будет вставать над миром символ разбитого зеркала; потому и взошло над (давно канувшим в Лету) Уруком Чёрное Солнце.

Итак, прошло время. И опять пришло время. И были времена – одни и те же. И Яна прервала своих ветхие размышления над телом Ильи (не в таинственном её офисе на Вознесенском проспекте, а из времени перекинувшись свое-временно – во мгновение сразу после убийств); она вновь (как и не было этого «до» или этого «после») словно пламя взметнулась: она встала на ноги!

Так встала, что Илья оказался у нее на руках.

Легкая как ветер, она (опять) побежала. Перед ней распахнулись просторы проспекта; но – она почти сразу свернула и ещё раз свернула, и вошла в дом; причём – тяжелая дверь из металла сама перед ней распахнулась!

Она взлетела по (уже описанной мной) лестнице «вечного ремонта»; и ещё одна дверь перед ней распахнулась.

Она положила Илью на кожаный (красной кровавой кожи) диван и склонилась над ним – и тогда лишь лицо её стало меняться! Туманились его черты, и из этого тумана вылеплялись черты совсем другие: так она на него смотрела.

Он предавал её, причём – не единожды и не дважды: на взаимных изменах и изменениях держится мир (и явленный, и неявный, «который уже есть, но еще так и не настал»); и она его великое множество раз предавала; но – они никогда (и ни в чём) не прощали друг друга: им не надо было прощать.

Они умели (ибо ничего более им не оставалось) отодвигать сроки.

И вот – теперь он опять умирал, этот слабый мужчина; и опять он умирал у неё на руках; но – помнила она и могучего Гильгамеша, так и не пригубившего чащу с бессмертием. Помнила она и могучего Геракла, до самого дна сумевшего эту чашу испить; только где он теперь, окаменевший незначительным божиком?

Её лицо перестало меняться. Ее лицо стало просто лицом красивой женщины; но – всё же он опять умирал, этот равный ей мужчина.

Готовый вновь и вновь отодвигать сроки миротворению, расплачиваясь собой – за себя и за нее; конечно же, у них никогда и не бывало выбора (ибо нет в свободе выбора: ты поступаешь правильно), ибо они сами были – из небывалых; а у кого из живых живой жизнью есть хоть какой-то выбор, который дан мёртвым?

Душу – не выбирают, поскольку выбирают только душу (это как с весной, которой словно бы нет: настолько она повсеместна); но – она всё равно поступила по своему. Она выпрямилась. Она подошла к телефону. Она набрала номер.

– Привет, – тихо сказала она совсем другие слова души (прежние звучали в минувшем); и продолжила она тоже иначе:

– Ты уже спишь, я знаю. Я знаю, что сегодня я опять приснилась тебе (в этом году – впервые); так всегда бывает, пока длится плохой год. Приезжай, ты мне нужен. Я на Вознесенском проспекте, ты знаешь.

Здесь она улыбнулась (как улыбается утро в Аравийской пустыне) и легко согласилась:

– Да, конечно же, мосты разведены; разве это преграда? Ты будешь здесь как можно скорее; но – ты можешь и не торопиться, – она положила трубку, совсем не думая о том, кого позвала.

Потом – она вновь даже не стала, а перекинулась ещё более (всеобщей, всеобразной) собой. Дохнуло пламенным зноем. Мгновенно её губы потрескались и их обметало горечью, и одежда ее истаяла: Лилит возвращалась к Адаму!

А мужчину, от которого в этот миг она навсегда уходила (и которого сейчас позвала), звали Стас. Вот так и произошла между ними иная (немного гуманнее, что ли) версификация всё того же (описанного ранее) предательства.

Он стоял у окна своей более чем скупо обставленной комнаты: Матрас на полу, компьютер на столе, окно в стене; но – догадайтесь, что было главным? Разумеется – не дверь, которой практически не было: здесь мы (вновь) переходим от метафизики к мистикофизиологии и начинаем различать, насколько человек (миротворению лишь сопутствующий) отличается от непосредственных его участников.

Различаем – ничем не отличается. Различаем – главным был процесс отрицания отрицания. Который процесс повсеместен; но – ни одна из его персонификаций Стаса не устраивала.

Поэтому сердце Стаса рычало и металось; но – бросаться на зов Яны и вослед своему сердцу он не спешил. Разве что – сотворил ещё одну (опять немного иную) версификацию разговора. Да – он тоже умел.

Ведь он был подле Яны (как иначе); а вот остался ли подл (благороден или безлик) – зависит, с какой точки собственного распада (на самомнения) вы на происходящее глядите; потому – вот так прозвучал (для него) короткий ночной разговор по телефону:

– Приезжай, ты мне нужен; хотя и разведены (между нами) мосты, но разве это помеха?

На это раз и он ей (в своей версии) ответил иначе:

– Да, – просто сказал он. И (даже) не улыбнулся осознанной многоосмысленности разговора. Он (даже) не стал тереть левый висок, в который могла бы вонзиться (но не вонзилась) ледяная боль.

– Ты должен быть как можно скорее, – повелела она. Потом она положила трубку. Помедлив, он поступил точно так же.

Он подошел к окну. Голые стены его «пустой» (коли жива душа, то почти ни к чему не прилагает она едва одушевленных вещей) комнаты – только тени копятся в углах! Напоминая о нетленных душах невинно (любая невинность всегда наказуема) убиенных людей.

Им убиенных и убиенных его непостижимой Возлюбленной; ибо – Заступали дорогу.

А (непостижимая) Возлюбленная – это та, которая только что навсегда забыла о нем так, как только женщина может «забыть» того, кто для нее никогда и «не существовал» полностью; казалось бы, дочери Евы важна только она сама – рождающая бессмертие в смерть, обеспечивающая бытие человека в миру!

Но эта частная история началась не очень давно – в совсем другом (хотя и тоже приморском) городе: то есть около шести лет назад! То есть дважды по три – то есть сколько ни «обо-три» позолоту алхимического гомункула, не добыть тебе (точнее – никогда полностью не постичь) Золотой Скрижали.

Но сколько бы раз ни начиналась эта история (и сколько бы не повторялась эта история) – той давней ночью в южном городе у моря, над которым (почти что) взошло Черное Солнце, она – (тоже) оказалась самой обыкновенной историей мира (заключённой в одном человеке).

Той катастрофы поначалу тоже никто и не приметил. Воздух был солон и душен (как женское лоно); воздух даже и казался столь же доступным (как женское лоно); казалось даже – довольно лишь здорового семени, чтобы родить живую душу.

Был черноморский бархатный сезон. Время – то ли позднего СССР, то ли уже наступившего беспредела девяностых; но – сейчас (и здесь) была лишь ночь, и в ея осеменённом воздухе происходили свои собственные приливы и отливы.

Причём – даже не атмосферы (уже и ноосферы). Слово, не случайно созвучное другому: носферату. Согласно одной из гипотез, это слово произошло от греч. νοσοφóρος, «переносящий болезнь». По другой версии, производно от рум. nesuferitu, что означает «невыносимый, омерзительный» и относится к чёрту.

Известно, не тому искать чёрта, у кого чёрт за спиной (лёгкий перефраз Николая Васильевича Гоголя) – в том месте и том времени, о которых идёт речь, царствовал курортный бархатный сезон: искусы были доступны.

Да и nesuferitus – были повсюду: как позади перестроечного (живущего в интересное время) человека, так и впереди они тоже были – такой (перестроечный) человек вдруг оказывался и центром (событий), и точкой (поворота).

Всё его (ещё недавно простое и понятное) житьё-бытьё как-то вдруг перешло в другую ипостась; но – эта моя история не о советском человеке вообще, а о вполне конкретной личности, пробующей себя собрать из тех атомов, на которые его порассыпали и поразбросали.

Всё началось для него, когда жестяное такси вырулило на один из прибрежных бульваров, чтобы высадить из себя мужчину, на первый (да и на второй) взгляд ничуть не обременённого терзаниями ума или сердца; но – вид не только бывает обманчив, он попросту патологически (если разъять его на детали) лжив.

Мужчину звали Стас. Здесь и сейчас ему было двадцать три года. Он не собирался ни меняться (сам), ни изменять (себя и себе), ни перекидываться в настоящую жизнь. Он просто вышел и просто расплатился за проезд.

Впереди его ждала (и уже овеществлялась) страшная сказка.

Красив он не был; но – его лицо его виделось светлым, черты были правильными, а глаза были серыми и неуступчивыми; глаза его казавшимися пустыми: на любой первый да и на любой второй взгляд не мог он никому нести никакой серьезной угрозы.

Хотя и в плечах оказался широк, и в движениях более чем быстр, и шагал легко и несколько собственную (сейчас невидимую) тень опережая. Он шёл и никого ни о чём не спрашивал; меж тем та ирреальная местность, посреди которой волей своего настроения он оказывался, была ему категорически незнакома.

Когда-то в античности здесь (или поблизости) обитало рафинированное язычество эллинов; потому – Стас словно бы свою жизнь выдыхал сейчас в орфееву тростинку флейты; но – не душу, конечно, а (содержавшиеся в его выдохе) дельфийские испарения, опьяняющие оракула.

Темно знание стихии-Земли! Скользка волна воды: никаким ловцам человеков не уловить ее своей сетью, не связать золотой цепью – только страсть движет Стихиями, только воля к власти.

И (кроме Gesta Regum) есть ещё упорство в борьбе с самим собой, к утончённейшим проявлением которой принадлежат и некоторые формы аскезы (например, умная молитва того отступника-инока, которому являлась Лилит); но – как раз Стас такой страстью к могуществу не обладал.

Стас был продукт нового времени, человек играющий (homo ludens); но – не обладающий мощью какой-либо (или какого-либо) deus ex machina; он мог быть хорош или плох, не понимая истоков того или иного своего состояния.

Человек – который всего достоин; причём – просто потому, что родился и ему все обязаны; сам он не обязан никому; сейчас (как мотылька-однодневку) его привлёк ослепительный и мёртвый свет электрических ламп.

Этот свет (словно бы пролитый светлый раствор сиропа) наполнял собой определённую форму бытия; свет, ставший освещать во тьме некую ограниченную сущность фосфорецирующего (на грани разложения) существования; свет этот не звал его к себе (более того, ничего нового не обещал); но!

Стас сам пошёл на него. И оказался перед запертой дверью, над которой радужно смеялась неоновая надпись «Золотая рыбка». Стас вежливо постучал.

Дверь ему отворили; в проеме вырисовался швейцар и сразу оказался неуступчив (доколе не был обласкан купюрой); но – даже и впустил незваного гостя (тускло и неприятно при этом улыбнувшись золотыми зубами), симпатии не выказал; следующим оказался официант.

Стас – заплатил и ему; поэтому – обзавелся-таки отдельным столиком и принялся неторопливо оглядываться.

Кабак действительно (причём – это был действительно т. н. кабак) оказался переполнен (так что швейцар не кокетничал); казалось – сама пустота сама себя переполняла, причём – что-то в этой пустоте (а не только во внешней иллюзии) происходило.

Курортные деловые люди и состоящие при них невинные барышни со слегка облетевшей пыльцой, причём – вокруг избыточно много неопрятной мускулистой обслуги; причём – всем этим великолепием дирижирует припорошенный перхотью «мэтр», пожилой и длинноволосый.

Что-то одно из двух (либо внешность пустоты, либо пустота внешности) должно было возобладать, причём – не обязательно мирно; Стасу явно было бы лучше оставить это заведение; но – о ограниченность видимого! Ограниченность (огранка) моего понимания – как мне выйти за грани бриллианта?

Очень просто: называть вещи по имени, отнимая аромат даже у живого цветка (перефраз А. Блока); кстати, я (автор этой истории) прибег к аллюзии; но – на некоторых барышнях были самые что ни на есть настоящие бриллианты.

Уйди Стас отсюда (выйди за грани бриллианта) – тогда нынешнему (а не тому – бывшему) Стасу не пришлось бы выслушивать от мироздания (или – видывать, или – выведывать) все те мелкие попрёки, которые ему сейчас предстоят перенести (в прямом смысле – на себе).

Почти узнавая дикую чащу (и почти метки на стволах волчьи учуяв), полагал он себя охотником; потому – (ведомый своим будущим, уже изменяющим его – «прошлого») он оказался упорен и сделал жест.

Тогда – прямо из воздуха (официант не в счёт) расстелилась перед ним на птолемеевой плоскости стола не слишком чистая самобранка и стала наполняться: начиналась страшная сказка; но – он лишь улыбнулся и налил себе первую рюмку теплой водки.

Немного погодя он закурил, и сигарета показалась ему терпкой и пересушенной; разве что его язык, обожженный водкой, обрадовался этой сухости. Так немота радуется сущности не произнесенного слова; так душа вдруг ощущает, что (даже) в теле она – почти дома; так Стас почувствовал себя дома.

И вот тогда – седой (от перхоти) мэтр взглянул на него; казалось бы, всего лишь искоса и поверх своей щеки; но – в груди Стаса (словно бы перед тем, как исчезнуть, о себе напоминая) ударило сердце.

Стас – словно бы споткнулся. Водка (уже третья рюмка) застряла в его горле: зацепилась за шершавины остатков табачного дыма, за каждую частицу его языка, за каждый слог не произнесенных слов.

Так (но – не только) – мироздание раскалывалось на маленьких божиков. Тогда и закуска (вялая, как медуза на берегу, яичница с салом) развалилась на его вилке.

Горло – сжалось. Желчь (подступив изнутри) – коснулась губ. Тех самых губ, на которых кипела (о Дионис!) теплая водка (ничего, кроме водки). О грехе, о страхе или о «свободе» – что он мог о них понимать, тогдашний и тем более онемевший? Думал ли он когда-нибудь, что и в самоотречении, и в жертвенности (а не только во власти и страсти) лежит нечто великое?

Сие даже и во сне еще не могло явиться ему; потому – он задохнулся. Более того, Стас стал давиться (скользкой медузой яичницы); но – ему тотчас пришли на помощь. Чья-то железная рука уверенно ударила его по спине, причем – очень вовремя (в меру сильно и ещё не смертельно).

Стас был вынужден пригнуться к столу и (в упор) разглядеть его: совсем мельком; но – стол показался ему омерзительным. Более того – стол показался ему неприемлемым (несовместимым с какой-то иной жизнью): несколько капель водки, которые он расплескал, клякса яичницы на скатерти, крошки хлеба.

Словно бы весь этот плотский мир (как застрявший глоток) провалился в желудок; весь мир царапал ему горло, словно ржавый каштан; но – Стас уже уцепился губами за воздух.

Неизвестная рука ещё раз (не менее вовремя) ударила его. Стас снова и снова начинал дышать (прерывался, опять начинал); уже через миг (похвальная реакция) он стал оглядываться на своего негаданного спасителя и благодарить его.

Ещё и не отдышавшись, он увидел спасителя.

Прямо перед ним (точнее, прямо позади него) стоял мужчина на вид лет тридцати, очень спокойный и высокий. Каких-либо выражений на его лице не угадывалось (оно как бы и не тосковало о форме).

Вместе с тем черты его лица (совсем как у известного горлана-главаря Маяковского) были правильны и грубы, хотя и не до окаменелости. Сам он был, наверное, даже красив той красотой, что иным бывает дарована; но – им самим оказывается бесполезна: сила, переполнявшая этого человека, к его красоте не относилась никак

Его душа оказывалась питаема совсем иною пищей.

В остальных движениях (и в неготовности что-либо отдать даром) он был скуп. Псевдо-спаситель заглянул Стасу в глаза и улыбнулся, блеснув золотым зубом: словно бы волшебная щука плеснула хвостом.

Сразу стало нестерпимо душно (и ещё один раз ударило сердце).

– Ну как? – безразлично осведомился незваный помощник.

Стас сделал над собой серьезное усилие и сумел не отвести глаз, а потом даже произнести сумел, мелко кивнув и почти при этом (не) надломив одеревеневшую шею:

– Спасибо. Уже все нормально.

– Да? – удивился незваный помощник.

– Да.

Мужчина улыбнулся одними губами и (о Стасе уже забывая) сказал ему:

– Вот и ладно. Ты больше не пей здесь, хорошо? – и тотчас отвернулся и, не дожидаясь ответа, ушел к своему столику и сидевшей за столиком компании – оставив Стаса, (как лежачий камень, под который не подтекут перемены).

Немногие имеют возможность быть независимыми: это преимущество сильных! Бывает ли, чтобы ты оказывался независим от любых принуждений (воспитание, вера, гордыня)?

Если ты не из Перворожденных (явившихся до принуждений), попросту – нет.

Если ты независим лишь сугубым движением незрелой души – ты до дерзости смел и даже безумен; но – ты (всего лишь) от рассудка свободен; есть ли во всем этом благо тебе? Слово «благо» означает простую вещь: кто поможет тебе, когда ты (одновременно) и беспомощен, и независим? А никто не поможет.

Лишь не принадлежащее тебе Первородство (то самое «никто и ничто») может помочь; но – зачем ему? Посмотрим.

Потому – увидим, как это всё выглядит и происходит в мире преданий и мифов. А вот как: ты маленьким Люцифером нисходишь в Лабиринт своей падшей природы, не предвидя опасностей и не умея называть их по имени (вот ещё одна из причин снисхождения Яны к поэтам, подвижникам именования); итак, ты (плутая в иллюзиях) с пути неизбежно сбиваешься; почему?

А потому, что иначе – никак (если ты не никто)! Ведь вокруг тебя столько псевдо-ариадн (дочерей Евы) – и ведь в одном они ничем не отличимы от Лилит: они все жаждут, чтобы из Лабиринта ты выбрался к одной из них; зачем? А (в лучшем случае) чтобы продолжался род человеческий (чтобы люди и дальше рождались из бессмертия в смерть).

Худшие случаи рассмотрению не подлежат: бездна – бездонней любых лабиринтов; а ведь (совсем уже) показалось тебе, что ты не нуждаешься ни в каких ариаднах (из дочерей Евы); но – без псевдо-Ариадны ты остаешься один на один со Зверем (Минотавром) собственных персонификаций; очевидно – ты (неизбежно) погибаешь.

Хотя – с псевдо-Ариадной погибаешь ещё быстрей (разве что не столь заметней); причём – погибель твоя происходит так далеко от понимания людей, что они её (как свою) не чувствуют.

А если ещё и внешне ты продолжаешь телодвижения: для людей ты не погиб; но – ты уже не можешь вернуться назад! Тебе не вернуться даже к состраданью людей; ты (всего лишь) сможешь стать их преданием.

Так из тебя получилась ещё одна прекрасная неудача. Невозможно тебе (быть) без Ариадны (из дочерей Евы) – а это ещё один путь к смерти (утешением тебе – бусидо); но – достойную смерть следует заслужить (даром она не даётся).

Какое-то время Стас оставался неподвижен. Что-то его тревожило, что-то было просыпано по краям его души, заключенной в падшую форму (весьма ладного) тела.

Две торопливо выпитые рюмки уже просыпа’лись в нем и напоминали о несостоявшейся третьей. Дрожь его нервов стала куда-то мягко уходить. Душа его стала неметь.

Помедлив, он (без охоты) допил третью рюмку; тогда и грянул гром.

Этого грома, разумеется, никто не услышал (хотя и ударило бесполезным набатом его сердце); более того: невидимо его окружившая судьба-смерть все еще не явилась Стасу воочию; но – марево кабака вдруг как бы приблизилось.

Более того – в каждом своем мороке иллюзия настоящего стала до боли отчетливой! Как будто каждый мрак был протерт слезами. Такова была вторая странность сегодняшней ночи.

Разумеется, самой первой ее странностью являлся этот удивительный кабак: впоследствии обнаружилось, что само это место оказалось (или – всего за одну ночь стало) пусто; потом – публики такого ранга попросту не могло наличествовать (при всей её – публики – нынешней пошлейшей обильности) среди вызывающе вульгарного заведения общепита на советском курорте.

Такая публика всем своим видом должна была требовать: сделайте мне «всё» (то есть место и время) и красивым, и понятным.

Однако же «народ» (как ему и положено в роковые минуты) безмолвствовал и антураж принимал как данность: скатерти-самобранки нечисты, лампы (совершенно по блоковски) жёлты, подчеркнутая скудость яств располагает к обнажению сути; курортным акулам с сопутствующими им прилипалами искать здесь было нечего.

Разве что, кроме души (которой они не искали).

Однако же место (и время) оказывалось таким, что – именно здесь элитарная публика клубилась как сигаретный дым: люди приходили и уходили, прибывали и убывали, причём – присутствовали на этом празднике специфической жизни и подчёркнутого псевдо-аскетизма не слишком долго.

Ровно столько, пока гость не достигал дна праздника. Занимало это (в большинстве своём) не более получаса; вестимо, у всего есть дно – было оно и у здешнего омута; но – когда ты достигал его, ты мог ожидать, что снизу (обязательно) постучат.

Дном оказывался другой столик, за которым восседал золотозубый со товарищи. Столик был демонстративно велик, то есть – составлен из двух самых обычных столов; чего остальному обществу сделать, конечно же, не позволялось, и обществу приходилось тесниться.

Кроме золотозубого примечательная компания включала еще пятерых особей особого (попомним славную «Атлантиду», которую Илье – еще только через годы! – предстоит посетить) глыбастого вида и (той) породы, что от рожденья способны чугунным ботинком наступать на тонкие женские пальцы.

Понятно, что золотозубый над низколобыми властвовал; причём – компания была сугубо мужской (никаким дочерям Евы не позволялось счесть себя ариаднами), разве что совсем неподалёку (именно что) ожидали своего счастья некие юные дивы добротной свежести и красоты.

А ещё к столу аккуратно подходили просители. Соблюдали они подчёркнутую (понятную только им) очерёдность, причём – это всё напоминало добрую былину о славном торговом госте Садко в подводном царстве.

Столик Стаса вдруг показался ему оазисом прочности (чем-то статичным, не распадающимся на перемены); очевидно, сказывалась скверная водка. Когда очередной визитёр золотозубого убрался восвояси, с облегчением и весьма резво покинув кабак, у Стаса опять ударило сердце.

И он налил себе четвёртую рюмку.

Что примечательно, в самый первый последовавший за этим миг совершенно ничего не произошло; и даже тишина (мимолетная как зарница и стремительная как ярость) не наступила (сама на себя, взвизгнув). Кабак все так же клубился. За столом неизвестного избавителя сдержанно над чем-то смеялись.

Наполнив рюмку, Стас медлил. Он достал сигарету и опять закурил. Вот тогда и вышла к нему сквозь сизый и дымчатый лабиринт сигареты его личная псевдо-ариадна (из тех, что ожидали подле золотозубого).

Ничего приметного в ней не было и быть не могло. По виду она была почти девочка. Из тех, чья невинность кажется не уничтожаемой. Из тех, что всегда (и словно бы навсегда) рождаются «совсем недавно», то есть – настолько, что как бы не рождаются вовсе: они просто природа, которая есть.

То есть – даже не существо, а сущность, нега, свежесть и ничего более: солнце и смех воды. Ситцевое платьице, сброшенное под ноги. Такою она была. Такою была ее душа, невинная и блудливая, и подставившая ладошки под золотой дождик.

Легко и неощутимо шла она. Она шла к столику Стаса. Каждое ее движение оказывалось волшебно не завершено. Как бывает не завершена лопнувшая весенняя почка. Ничего, кроме этой симпатичной угловатости, кроме этой удивительной силы однодневки и невинного саморазрушения.

Более банального козлёнка для тигра придумать было сложно; но – был в этом смысл: ведь Стас (хоть и было в нём нечто от псевдо-Сатира) более мнил себя вовсе не козлом и не волком; львом тоже быть не хотел (чувствовал, что царственность не по нему); но!

Хватит (праздно) говорить о зверстве, будем (действенно) за ним наблюдать.

Девчушка подошла и замерла. На секунду, не более. Ничего у неё не было за душой, ни страха, ни сомнений.

Её юное тело неощутимо колыхалось (так колеблется туманный алкоголь, отодвигая нам сроки), а её быстрые глаза были неведомы и не-ведимы; казалось, что именно этими (невидимыми) глазами и сам Стас сейчас на себя (свысока) взглянул; но – Стас всего лишь на миг выглянул из глубин своего (собой) опьянения.

Потом тишина кончилась. Тайная тишина. Парящая поверх кабака.

– Угостишь? – сказала она.

– Нет.

– Что? – искренне удивилась она. Она протянула ладошку (совершенно светски здороваясь) и – не донесла её: вместо рукопожатия она обласкала тоненькой ладошкой своей горлышко водочной бутылки! Мимолетно, словно и не было этого. Оттого движение не показалось срамным, представая глумлением и скоморошеством.

А потом она ладошку убрала. И отвела глаза. И коснулась тоненьким бедром края стола; но – он взглянул мимо нее и в никуда! Но и она – не отступила (не растворялась в мареве); разве что – её припухшие губы дрогнули (от какого-то дикого удивления и возбуждения).

Но даже такое ее удивление сразу же оказалось удивительно недолгим, сменяясь уверенностью.

– Тогда я сама, – заявила она и опять потянулась рукой к бутылке; впрочем, конечно же, только собралась потянуться (так же, как сквозь пространство протягиваются помыслы); более того – (порой) даже пространство и время таким помыслам поддаются.

Сейчас этого не произошло. Стас – не позволил (и даже в глаза ей не посмотрел); она отпрянула, а он сам тяжело взял бутылку за горлышко.

Время умерло, чтобы тотчас воскреснуть. Алкоголь стремительно заскользил в жилах. А девица (скорей, от радости грядущего развлечения, нежели от удивления) побледнела; и вот эта закономерная бледность действительно сделала её сродни мареву.

Только тогда Стас на неё взглянул. Медленно оскалился в усмешке. Словно бы душу оскалил, что из-за ровного ряда белых зубов выглянула; но! Этого оказалось недостаточно. Чего-то не достало оскалу Стаса; быть может, золота.

Девица (всего лишь) рыскнула взглядом. Как от зубной боли поморщилась (точнее, изобразила гримаску). И к золотозубому она не обернулась, не было в том нужды. Ничего ведь не произошло. Кабак не накрыло никакой волной, всего лишь качнуло; кабак словно бы стал невесом.

Лишь далеко-далеко внизу (ибо – кабак как бы и воспарил), оказались просыпаны белые угли мелких звезд.

Только после всего этого девица ушла. Причем (даже) не подчеркнуто медленно. Ушла, как уходит молчание. Тогда и золотозубый на Стаса посмотрел и оскалился. Совсем не так медленно, как давеча оскаливался сам Стас.

Ничего не было сказано; но – тигриным неторопливым проворством (не токмо Стасу о себе мнить) двое из клиентеллы золотозубого (отсылка к римскому патрициату) из-за стола выскользнули и пошли прямиком к Стасу (а куда ещё?).

Парочка сразу же оказалась перед Стасом и совершенно непринужденно (стулья для них словно бы сами по себе выписали себя из воздуха) к нему подсела.

– Бутылку-то отпусти, не жадничай, – попросил его (короткое время спустя) один из них, причем его удивительный голос оказался тягучим как мед и таким же ласковым.

– Или ты нас боишься? Настолько, что собрался бутылкою отбиваться? – вскользь (и через очень короткое время) поинтересовался другой; удивительный голос его был совершенно участлив.

Стас и ему не ответил; но – глаза его стали белыми: алкоголь давно проел овраги в его крови, и по ним забурлило совершенное безрассудство; его кровь студенела в висках, и губы его были холодны; впрочем – помянутую бутылку он отпустил.

– Вот и ладушки! – похвалил его один из холуев золотозубого. – Теперь о смысле нашей с тобой милостивой беседы, ибо – ты по жизни не прав: здесь и сейчас – наша жизнь, и в ней тебе нет ни места, ни времени.

Холуй подождал реакции и не дождался.

– Быть бы тебе неприметным, не обратили бы; но – поведение твое насквозь вызывающее: девушку вот пугаешь непристойными жестами и (это уж наверняка) делаешь ей предложения паскудные.

Стас не ответил.

– Или нет, не делаешь? Не молчи, кукарекни что-нибудь.

Стас не ответил.

– За денежки предложения, если не ошибаюсь, – вновь уверенно вступил в беседу второй.

– Не ошибаешься, вестимо, – обрадовался первый. – Так вот, денежки твои (вместе с гордыней) мы у тебя сейчас заберем. Поэтому сейчас мы будем пить твою водку (ты, понятно, пить не будешь) и будем говорить тебе очень неприятные вещи; и ты даже не шелохнешься, и мы это оценим.

Стас не ответил.

– Правильно, – сказал ему на это первый холуй. – Мы будем говорить, а ты будешь слушать и слушаться. Потом – мы поведем тебя (и даже пальцем не тронем – всё сам!) в здешний сортир, и ты уткнешься личиком в зловонный унитаз, ну а мы сотворим с тобой непотребство.

Стас не ответил.

– Все познается в сравнении, – сказал ему на это (молчание) другой холуй. – Некоторым людям никогда высоко не подняться; но – опуститься и им возможно: ибо у нас (в нашем «здесь и сейчас») имя всем гордецам – перемены (не к лучшему).

Стас не ответил; но – вместо этого он заговорил по иному и сотворил чудо (сам не зная, что есть и у него чудеса) – то есть не языком и гортанью! Причем – сразу же на звенящей латыни (которой тоже не ведал); причем – поступая совершенно банально и именно так, как никто не должен был здесь и сейчас понимать свои поступки.

Как на века (и сквозь века) прозвучало:

– Плиний Сабрину – привет! Первое: «Если бы человеческая душа была всегда адекватна не к событиям, на которые она отзывается, а к причинам событий, то не произвела бы она на свет никакого понятия о зле и добре», – здесь же (как бы овеществляя мысль) левая рука Стаса словно перестала существовать – ибо сейчас он сам как бы стал левой рукой и перекинулся в неё.

Он – протянул «себя-руку» сквозь вязнущий (почти что рассыпающийся) воздух и взял волосы на затылке одного из жлобов, и ласково и неудержимо (сам вослед «себе-руке» немного привстав), потянул-потянул-потянул его затылок от себя (для себя) и назад (для жлоба).

Он – почувствовал сопротивление (которого и добивался), которого – дождался сквозь вязнущий в его душе воздух-вдох; которое – возникло в шейных позвонках оппонента; но! Так и не проникло сквозь его череп (не известило мозг); потом – он отступил от римских писем (другу) и смешал тексты и жанры, которые ожесточённо друг другу (у каждого жанра своё эго) сопротивлялись

Он – не стал сопротивление преодолевать. Напротив, Стас тотчас его направлению последовал. Тем самым совместив переносицу бессмысленного (даже мысли у того не успело мелькнуть) бедолаги с острым краем стола; проделав все это непотребство, он не стал извиняться, но беседу с Городом и Миром продолжил:

– Второе: «Нет для Отца невозможного, но нет и постыдного: невинность не знала стыда, и для невинности стыд был не нужен», – здесь (так и не дав пострадавшему пасть, ибо – в страдании любой прост и невинен) Стас сумел воспарить над столом, опрокидывая его на второго своего оппонента; тот уже вскакивал, вознося свою пустую голову прямо навстречу полупустой бутылке, вовремя Стасом-рукой подхваченной.

– Теперь третье: «Сотворим невозможное без пролития крови; если никакой рассудок увещеваниям не поддается (формула инквизиции), то должно его предать неумолимой светской власти (или неумолимости судьбы-смерти), дабы она положило конец его бесплодной тревоге!»

И тогда – (причём и здесь, и сейчас) прозвучал Стасу ответ (которого он никак не ждал услышать); казалось бы – сейчас Стасу следовало бы (как волнами перетекая) продолжить свой полет по-над битой посудой, причём – парить мягко, почти гуттаперчиво; причём – растянувшись параллельно земле, вытянув перед собой длинную-предлинную руку с зажатой в кулаке (образовавшейся из разбитой бутылки) «розочкой».

А ведь ответ (уже) звучал, но – Стас как не слышал! Он поспешал, он торопился: ему следовало немедля достичь золотозубого. Чтобы уже на равных (полуобняв и покалываю острием аорту) потолковать с ним и договориться; зачем ему это?

Только ли – из его личного «я», жаждущего тревогу свою превзойти?

Только ли – из гордыни «продвинуться в сторону страха»? Бусидо (из всех дорог выбирай ту, которая ведёт к смерти) – не его традиция; но – что толковать (не)сбывшееся? Ничего у Стаса не вышло (а ответ продолжал звучать).

Незатронутые его рукопашным вихрем громилы еще только поднимались на подмогу поверженным сподвижникам. Визгливые девицы громил еще только подносили ладони к распахнутым ртам. Их (совместный) крик еще только клубился (как душа на морозе) подле искаженных губ; но!

Ответ – был дан (причём – задолго до и задолго после: в полном смешении текстов); золотозубым на чеканной латыни – которой никто (включая самих говоривших) в кабаке не понимал:

– «Саблин Плинию – привет! Первое: В чем вера твоя? В том, что уже бездну назад бог-не-Отец (прим. определение Яны) принял тленность человеческой природы – и при этом себя не унизил? Но тогда (и по твоему) и человеку не стыдно, даже если бы он перекинулся в дерево или осла, или даже невзрачные (даже если взять ваш экзи’станс) булыжники Сада Камней; но – сейчас ты показываешь себя вершин недостойным.

Ответ – был услышан (причём – задолго до и после самих вопросов: результата не достичь, если начало неверно); поэтому – летящего к золотозубому Стаса встретил (или, точнее, взглянул на его дерзкий полет) черный зрачок пистолетного дула.

Палец золотозубого, лежащий на курке, был белым от стужи. Как и глаза его, лишенные выражения. Такие вот отдельные друг от друга персоны, соединённые (вместе с тем) в персонаж.

Стас – остановил себя, так никуда и не долетев. Невесом он не был, поэтому – рухнул на землю; но – ничем не напомнил свергнутого с неба Икара; скорей – (в претензии своей) ближе был к брошенному душой телу.

Чёрный зрачок пистолетного дула (сконцентрированные «здесь и сейчас») последовал за его переносицей. Не упираясь в неё, лишь давая знать. И грохота от падения никто не услышал. Тишина была мягкой, как воск под пальцами.

Никто (казалось бы) не двигался. И только море шевелилось неподалеку (бесконечно неподалеку); как и другое море (что в ладони и у виска) – море раковины, что якобы пуста, что существует независимо даже от внутренней жизни моря.

И его жизнь зародилась из трусливого сластолюбия и бессильной жадности. Как и каждая личная жизнь каждого личного Сада Камней, в чем Стасу еще предстоит удостовериться.

– Саблин Плинию – второе: Так почему бог-не-людей – человек, так и оставшийся тлену доступным (разве что сроки его передвинуты)? А оттого, что владеть (ничем не владея) не может, ибо – боится навсегда потерять то, что и так неизбежно теряет; свободно падший (то есть перекинувшись в божики) человек как раз и утратил свободу, став неспособен подняться собственной волей; искупление от человека может быть совершено лишь по-человечески свободным существом, – молча произнес ему золотозубый.

Стоило незваному гостю упасть, как золотозубый стал совершенно спокоен. Причём – настолько, что даже его студеные глаза потеплели: стал он сам от себя отстранён – словно бы видел происходящее как буквицы Книги Суде’б.

В которой книге все эти вечное «упади-поднимись» и это вечное «что вверху, то и внизу» – они совершенно неизбежны; но – только не для тебя, человечек по имени Стас: здесь и сейчас ты – именно сейчас и здесь, причем – навсегда не сейчас; ибо ты – не существуешь в неистребимом «всегда».

Ты – остаешься в иллюзорных «вчера» или «завтра»; Стас «мог бы никогда с этим не согласиться», но – именно сейчас Стас услышал свой приговор (на великорусском и вслух):

– А теперь брось битое стекло. Заигрался. Не дитя невинное.

Совершенно заледеневший (но – иначе, чем давешняя студеная ярость) Стас вдруг ощутил, как словно бы сама по себе начинает таять его ладонь (и продолжает таять, и начинает она разжиматься) – и вот она уже разжимается-разжиматься-разжалось! И вот уже битое стекло из нее начало вываливаться-падать-упало.

Тогда и тишина – вздохнула. Застонали и заворочались поверженные пришлым маленьким Стасом здешние большие голиафы. Застонала битая посуда. Потом завизжала женщина. Потом еще несколько. Все это было лишним, как добавление к достаточному; но – не поэтому все опять перекинулось в латынь.

А потому что произнесено было (именно) золотозубым:

– Эй, кто-нибудь! Утихомирьте их. И закройте все двери, никого не выпускать.

А на деле звучало: Саблин Плинию – третье: «Разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно?» Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить, сделав низшим – раз уж ты по воле своей быть высшим не волен.

Все перекинулось в латынь именно для того, чтобы Стас всё правильно рас-слышал (два или три-слышал, если понадобится):

– Коли ты в поиске (своего экзи’станса), ты взыскуешь себе акушера твоей жизни: ты родишь себя якобы в жизнь; но – именно смерть тебя примет, – мог бы сказать золотозубый; зачем? Стасу – (полагал золотозубый) уже незачем.

Приказ золотозубого кинулись исполнять (какие-то тени); почти сразу утихли женские визги; где-то у бронированных дверей (и у черного входа, и у белого) возникли непроходимые часовые. И защелкнулись пудовые (фигурально выражаясь) замки. Как веки сомкнулись: чтобы ничто внешнее внутреннему не мешало.

– Прекрасно, – сказал золотозубый (будто бы поделив реальность на «неулучшаемо» – прекрасное и непоправимо-вульгарное); он лишь повел глазами (как бы снимая стружку), и не стало реальности; но – настала ирреальность и принялась сама себя затягивать в тугую спираль.

– Эй вы, на полу, поднимитесь, – продолжил золотозубый – на поверженных так и не взглянув; но – ак (бы) под микроскопом разглядев пылинки их душ; разглядел и (после легкой ухмылки) произнес:

– Обиженные.

Вышеназванные (как пылинки в золотом луче) колыхнулись и встали, и тоже оказались из реальности выключены – что-то в них погасло: «здесь и сейчас» продолжала пребывать только их внешность.

А потом золотозубый из латыни ушел и заговорил опять на великорусском и вслух, и (казалось бы) только для Стаса; но – всё равно его многие могли слышать (и услышали):

– Почему ты столь непочтителен?

Слова были настолько не от века сего, что (именно здесь и сейчас) Стас их тоже услышал и (даже) почти понял.

И лишь скользнул зрачками по отверстому зраку оружия; но – ни на йоту (и ни на тэту греческой флейты) не отклонив его: палец на курке был белым и бешеным; и даже сердцебиение золотозубого не колыхнулось.

Стас не стал ему (на слова) отвечать. Чему его оппонент (в дискурсе) не удивился.

– Должно быть, мне лишь показалось, что ты разумною речью владеешь; должно быть, тебе еще рано выходить в люди, незваный гость, – продолжал размышлять его вежливый собеседник; опять-таки ни на темном зраке ствола, ни на пальце и ни на сердцебиении волшебное имя, произнесенное Стасу золотозубым волшебником, не отразилось ни коим образом.

Стас попробовал вмешаться:

– Ты сам сказал: я гость, хотя и незваный. А кто здесь хозяин?

– Только я,

– Значит, здесь нет никого, кто выше тебя?

Золотозубый кивнул, правильно понимая это самое непоправимое «выше№:

– Да.

Тогда Стас (всё ещё оставаясь на пол обрушенным) поведал (ибо место и время) своему вежливому собеседнику суфийскую притчу: показалась она ему очень уместной именно здесь и сейчас.

– Некий халиф (из тех, что обронены Аллахом, а подобраны шайтаном и награждены девятью жизнями кошки) совершал парадный выезд, и сопутствовали ему, и предшествовали ему, и шествовали за ним те, кому надлежало сопутствовать и охранять не только оружием, но – освещая и восхваляя.

И пока халиф шествовал, некий народ (из тех, что никем не обронены и никем не подобраны – не горячи и не холодны; но – жизней у них, как у песка) по всякому стлался и падал (как ему и надлежало) на колени и ниц и лиц своих не смел на халифа поднять; вот так халиф следовал (как бы за самим собой); вот так народ и падал (как бы к самому себе, то есть в пыль); разумеется, так не могло длиться вечно, ибо – что для вечности следования куда-либо каких-то халифов? Отсюда и воспоследовало:

Подле дороги халифа соткалась из восточного марева некая пальма, и сидел под пальмою некий дервиш; наглый дервиш и не подумал о том, чтобы выстлаться или пасть.

Золотозубый сверкнул своим золотом, то есть улыбнулся:

– Слова говоришь?

– Да.

– Хватит.

Слово было произнесено, и – не было в нем ни пренебрежения, ни злобы; возможно, было в нем некое отстраненное сострадание (все мы любим слушать суфийские притчи; но! Не все желаем дослужиться до того, чтобы стать их достойным); золотозубый сказал:

– Не знаю тебя, человек.

Стас промолчал. Ответа на сказанное у него не было.

– Ладно, обиженные! – сказал (переводя на понятность – для не и’мущих слуха) золотозубый и недобрый волшебник. – Вы можете взять его тело, он полностью ваш.

Стас промолчал, впрочем, его словно бы и в живых уже не было: его еще только собирались рожать заново и в новом уничижительном качестве – ибо: золотозубый волшебник решил больше о Стасе не помнить! Тогда и Стас позабыл о зияющем дуле пистолета.

Тогда он стал (почти без внешних усилий) себя собирать; и собрал, и вскинулся (почти перекинулся в молнию), и стал с пола взлетать (собираясь закрутить себя спиралью), чтобы ногами-ножницами состричь окруживших его врагов; и собрался, и перекинулся; но – уже опоздал.

Конечно же, еще один опустелый сосуд из-под водки (хвала Дионису!) соприкоснулся с его головой и – разлетелся вдребезги; конечно же, вместе с его сознанием.

Сам он (полностью) ещё не умер – разве что стал видеть себя немного со стороны (и как бы во сне); ему – снилось, что (когда он вошёл – из жизни – сюда) пришел за ним горячий ветер. Что, словно дрянное пальтецо с огородного пугала, подхватил его тельце и – понёс-понёс-понёс; причём – лохмотья с пальтеца развивались и хлопали как вороньи крылья, то есть – весьма привольно!

Здесь-то ветер взял и о пальтеце позабыл. Так, как человека покидает его судьба; но – только так человеку становится необходима его (личная) смерть; но – о таких судьбе (любви) и смерти (этаком двух-трёхглавом демоне, не пускающем живых в аид) Стас тогда не имел представления (да и сейчас ещё не имеет).

Бутылка разбилась о его голову. Он опять упал. Немедля к нему подошли двое побитых им громил. Один, с перебитой злой переносицей, очень точно пнул его в печень. Склонился. Вгляделся. Плюнул кровью ему в лицо. Потом пошатнулся и тихонько заскулил. Выпрямился и пошел в сторону, гнусаво, как сифилитик, бубня:

– Черт! Больно. Дайте кто-нибудь полотенце и лед.

Стас, между тем, (откуда-то сверху) всё это прекрасно видел. Видел, как кровь и осклизлые сопли впечатались в его лицо; но – не было унижения (было бесстрастие): веяло полуосознанным ритуалом. Словно на седой скале открылись руны, которых никто не умеет прочесть.

– Ну что же ты? Пойдем, поиграемся! – словно бы предлагали громиле с перебитым носом какие-то забытые (весьма игривые) боги; но! Конечно же, нет. Побитого громилу (всего лишь) окликал его щедрый товарищ, пострадавший значительно меньше.

Сопливый отмахнулся, уходя и назад не глядя:

– Ладно! Ты уж как-нибудь сам.

– Ладушки… Как хочешь, – произнес его товарищ; глаза его вдруг стали прозрачны, словно жир на раскаленной сковороде! Он заозирался и окликнул кого-то – словно бы само пространство (темного леса с волчьими глазами) окликая:

– Эй! Присоединишься? Угощаю.

Приглашенный клокотнул-хохотнул, словно полупустой котелок:

– Еще бы!

Золотозубый волшебник следил за происходящим из своего (то есть внутреннего и тайного) далека – он прекрасно видел невидимое: как разрастается в душном и жарком (южном) помещении ледяной северный ужас, сжимая у кабацкой публики желудки и мочевые пузыри.

Инициация, злой обряд посвящения, определение человеку его места, ничего общего не имеющий (или, все же, имеющий?) с таинствами Лесной Заставы; впрочем, что вверху, то и внизу! Вы (всего лишь) представьте себе гиббона-самца (узнается по красному заду), знатного вожака стаи, что в борьбе за свой обезьяний трон победил дерзкого претендента и (чтобы запечатлеть свое торжество) овладел низвергнутым соперником (всего лишь) телесно; но!

Тем на века отпечатав на нем знак подчинения. Следует признать, что сие вполне укладывается в обезьянью мораль.

Как отнесётся к подобной инициации (не к нему применяемой) человек познания? Скорее всего, никак – признав реальностью мира; и разве что душа его будет хохотать хохотом самопрезрения (посмотрите на равнодушного золотозубого); человек современных идей гуманизма, эта гордая одушевленная обезьяна, тоже останется недоволен предстоящим нам зрелищем; впрочем, он станет недоволен и собой.

Как будто в предстоящем действе ему предстоит пассивно (в обоих смыслах) участвовать – в то время, как его высокомерие требует, чтобы он всего лишь сострадал; но – Стаса, меж тем, уже бойко волокли в сторону мужского туалета.

Ошеломлённый (всего лишь физически: ударом по голове) он видел себя совершенно беспомощным (лишённым даже иллюзорного выбора): как будто он всю жизнь бежал по узкому и тесному коридору (а его жизнь оказывалась выцветшими обоями на стенах); он бежал, спасаясь от Дикой Охоты!

Более того – даже и неся оную охоту (до всего) в себе, оттого-то всегда кажется, что Дикая Охота настигает и дышит в затылок; а он (совсем как в безвоздушии рыба) – лишён не только плоти воды, но и воздуха души.

И отовсюду, напрочь сдирая одежду и кожу, цепляются сучья.

Потому-то ему все ещё (не) снилось, как бьют его головой об осклизлый унитаз, Бьют, предварительно хорошо раскачав. Расплющивая при этом переносицу или сокрушая челюсть. Влажно похохатывая. Подхватывают его, теперь уже совершенно обеспамятовавшего, под руки.

И держат. И вот уже Охота, именуемая Дикой, настигает его (о поэты, лжецы именований: охота ко всему неизбежна всем; даже для богов лишь немного отодвинуты сроки – такова притча Хозяина Лесной заставы).

Ближе. Ещё ближе. И лопаются барабанные перепонки.

И вот только тогда был ему Голос (ибо он стал по настоящему слышать):

– Оставьте его. Отдайте его мне.

Стас был человек как человек (почти без памяти тысячелетий и крыл за плечами); но – даже он увидел, как послушливо замерла реальность (и он оказался в безопасности).

Но не перестали его тащить. Не отпустили его. Казалось, что никто (кроме ни на что сейчас негодного Стаса) не расслышал необоримого Голоса; но – Голос принадлежал той единственной женщине, которая могла (бы) приказывать богам.

Так на беду свою (много горшую, нежели приключившаяся «здесь и сейчас») повстречался он с Яной.

Такой он её и увидел: внешне неброской и (внешне) ничего не предпринимавшей; Стаса продолжали волочь; но – стало это настолько бессмысленным действием, что нечего было этим озабочиваться; и она бесконечно стояла, и она бесконечно стояла-стояла-стояла в дверях, невесть как распахнувшихся и свободных!

Стояла как тростинка на ветру. Казалось бы, была она почти некрасива – для не имущих настоящего зрения! Лицо узкое. Глаза светлые, с подступающей вплотную зеленью. Тоненькая. Хрупкие плечики. Почти прозрачные кисти; но – стремительная (даже сейчас, когда замерла).

Такой он её и увидел – из своего беспамятства.

Казалось бы, что именно такая (ошеломляюще юная) – никак не могла она заступить путь Дикой Охоты (ко всему); казалось бы – ничего она не могла! Стаса продолжали волочь-и-волочь-и-волочь; причём – бесконечно, поскольку на деле после ее слов иллюзорное «здесь и сейчас» попросту перестало быть здесь и сейчас.

Наступало – «всегда». Воздух (Стихия) вдруг стал плотен как Вода (Стихия). Стаса волокли из Стихии в Стихию, и не было в этом смысла. Лишь голос золотозубого (как пузырьки в аквариуме) прекратил эту бесполезную судорогу.

– Да… Оставьте его! – причем злому (золотозубому) волшебнику пришлось даже потупить глаза (должно быть, он страусу бы позавидовал, дабы – спрятать их в какой-нибудь пол); впрочем, подручные его не могли сразу поверить своим ушам.

Они стали оборачиваться. Стали смотреть на него мертвыми рыбьими глазами. Потом в их покатых (вспомним громил «Атлантиды») лбах стало происходить бурление; но – вокруг уже совершалась та жизнь, в которой им не было места.

– Вы не поняли? – удивился золотозубый, которому не часто приходилось свои слова повторять; Стаса тотчас уронили! Ибо (как камень, протянутый вместо хлеба) выпустили из потных ладоней.

Стас – принялся падать (это только кажется, что падение уже случилось), и – продолжал падать (это только кажется, что он падает); но (вместо процесса падения он – раскалываясь как стекло, становясь по частям) негаданно начинает себя собирать (почти что сам по себе).

А потом – он лежал «частями» (в пределах тела), а вокруг шаркали и переминались подошвы: Дикая Охота отступала от него; но – не навсегда: даже эта реальность (спасения) осталась иллюзорна; и приснился Стасу разговор, в котором не было слов:

– Яна… – молча сказал вожак стаи.

Она взглянула.

– Я не могу так. Ты женщина. На глазах моих жлобов.

– На глазах твоих жлобов, – молча ответила она; время спустя она улыбнулась, но – не золотозубому волшебнику, а какой-то своей мысли.

Она сразу изменилась. Волосы ее перекинулись в рыжее пламя. Стали резко (как от ветра пустыни) очерчены скулы. Поэтому странной вышла улыбка. Робкой и, одновременно, совершенно безудержной.

– Ты ничего не понимаешь. Но мне тебя не жаль, – беспощадно сказала она.

Золотозубый – услышал. Время спустя ошеломленный золотозубый кивнул. Тогда она опять улыбнулась. Опять мимоходом прикоснувшись к его душе: дескать, не верь мне (не полностью верь мне) – мне всё-таки тебя жаль, мой беспомощный волшебник!

Тогда он (но опять так, чтобы никто посторонний не слышал) крикнул ей прямо (ибо – сдвинул расстояния, их разделяющие) в лицо:

– Но он даже правильных слов говорить не умеет!

– Быть может, и не умеет – или ещё не умеет; быть может – никогда не будет уметь.

Потом она (не знающая милосердия) безжалостно смилостивилась и сказала еще:

– Некий народ (из тех, что не холоден, не горяч и не тёпел), падал ниц перед золотозубым халифом (из тех, что обронены Аллахом и подобраны шайтаном), и всё бы складывалось в судьбе халифа прекрасно, не встреться на пути у процессии сидящий под пальмою суфий (или, иначе – некий дервиш), даже и не помысливший, чтобы пасть.

– И что?!

– А ничего. Но и всё.

– И все же объяснись. Пожалуйста.

– Халиф спросил у дервиша, почему тот не падает. Дервиш на вопрос ответил вопросом: почему я должен это делать?

– Потому что выше меня никого нет, – гордо ответил халиф.

– И что?!

– А ничего! Суфий улыбнулся и сказал: быть может, я и есть этот никто.

Золотозубый помолчал. Потом спросил:

– Халиф повелел казнить наглеца?

– Разумеется, причём – немедленно. А вскоре приближенные зарезали самого халифа. Который на их глазах утратил ауру неоспоримого превосходства и не сумел достойно говорить с мудрецом на языке мудрых. Вспомни слова древнегреческого суфия и поверни их вспять, и пойми: «Если бы я не был Александром, я хотел бы стать Диогеном.»

Время спустя золотозубый спросил:

– Ты хочешь сказать, что все еще оберегаешь меня?

– Уже нет, – просто ответила она.

– Да, я поступил с этим наглецом недостойно; но – я поступил именно так, как ты меня и обучала: я предъявил ему меру, которая оказалась много больше его. Совершенно как в пушкинской сказке: попросив у золотой рыбки – «всего», получи-ка равновеликое «всему» «ничто», сиречь – пустое корыто. Вот я и хотел посмотреть, как он выживет, получив свое «всё».

Только внешне их безмолвная беседа длилась долго. На деле (точнее, для окруживших их реальности «здесь и сейчас») была она мимолетна и как бы никому не значима; но – она была как дыхание в дыхание – перед расставанием! Поэтому – она была неумолимо жестока.

Женщина равнодушно улыбалась. Золотозубый (с какой-то не свойственной ему трепещущей неуверенностью) понял, что сейчас задохнётся в окружившем его безвоздушном бездушии – посреди неподвижности навсегда посторонних ему (а после встречи с ней иначе и не могло быть) человеческих лиц.

– Ты полагаешь, я тебя обучала? Быть может, ты даже мнишь себя моим учеником?

– Да, ты меня учила.

– Тогда ответь мне, ученик-недоучка, отчего из всех умерших так «никто» и не вернулся обратно?

– Но один, говорит, возвращался.

– Если ты о высокой поэзии некоего якобы древнего (всего-то два тысячелетия) текста, если ты об этом моралисте из Галилеи – так ведь и твои прихлебатели-предатели готовы на него уповать, – здесь она качнула подбородком в сторону зала.

Который (в этот миг именно что зрительный) зал попросту выпал из реальности – оказавшись в ирреальном.

Который зал – пребывал в ужасе из-за происходившей на их глазах расправы; по счастью, не состоявшейся; который зал – а его намеренно золотозубый не разгонял, демон-стрируя своей пастве перспективу отеческого (барского) назидания за ослушание

Да, я о твоих овцах, – сказала Яна. – Ибо – всем им тобою обещано оправдание: ты берёшь на себя их грехи; за что они тщатся соответствовать твоей мере. Они твои братья и сестры по вере и неверию в спасение души.

– Даже если и так, что с того? – беспомощно вопросил ее сильный и жестокий человек.

– Потому никто не возвращался, что именно смерть тот учитель (именно она твой учитель, а не я – ведь я более чем жива), которому невозможно противиться обучением жизни; но – ты своевольно попытался у меня научиться бессмертию.

И вот здесь золотозубый (сам не поняв) произнёс нечто, проливающее от-свет на саму структуру происходящего (да и на всю эту историю мира):

– Что «но»? Почему повсеместно – это «но»? К чему подчёркивать версификацию? К чему бесполезно напоминать, что не одна альтернатива у ирреальной реальности, а множество альтернатив.

– Слова говоришь. Вопросы задаёшь, – повторила Яна слова (которые ей через годы ещё только предстоит сказать Илье). – А вот у меня нет никаких вопросов и ответов: я просто не знаю смерти; ты же – всё ещё обучаешься толково справлять нужду; посещать отхожие места; это, пожалуй, без меня!

– О чем ты?

– Хочешь, я опять расскажу тебе страшную сказку о Хозяине Дикой Охоты? – сказала Лилит – зная: нет никакой нужды в конкретном рассказе: каждый так или иначе (желая всего – для души) всего лишь справляет нужду (тела) – такова ещё одна версия страшной сказки (в которой оказался статичный Стас.

Хотя Яна не договорила, золотозубый расслышал и почти побледнел.

– Нет!

– Очень хорошо, – медленно (и почти смакуя) и по прежнему молча произнесла она. – А то ведь я действительно знавала того казненного халифом дервиша! Ты полагаешь, что я все ещё тебя оберегаю?

Яна (вновь) безоблачно улыбнулась. Со стороны так и виделось. Она просто смотрит на золотозубого. Смотрит и улыбается. А он тонет в необоримой зелени её глаз. Кабак (который астрономически – и насквозь – замёрз) легко оттаивал на волнах её слов, произнесенных молчанием.

Безопасны были те волны или таковыми лишь казались; но – золотозубый вдруг резко обернулся в сторону своих жлобов, стал вглядываться в малоподвижные лица своих соратников и ничего, понятно, не разглядел; и пришлось ему таки произнести:

– Кто из них?

Но безразличная женщина только плечом повела. Казалось, что молча кричать невозможно; но – золотозубый ей крикнул:

– Кто?!

А она от него отвернулась. Тогда, озверев не-совершенно (куда ему, псевдо-спасителю, до Сатира) он закричал опять:

– Тебе не смутить меня сказками! – а уже и сам как будто увидел несущееся за ним по пятам предательство; он как будто прозрел и уверовал в бесконечность Тайной Вечери с её (последующим) поцелуем; но – более чем очевидно, Яна в такие поцелуи не верила.

Ибо – была много прежде таких поцелуев; впрочем – это всё лишь прозрения золотозубого сердца: то его сердцебиение, что стало единственным; поэтому – на деле Стаса все ещё волокли (в сторону отхожего места).

Время – чуть вернулось назад (отодвинулись сроки): вернулся тот миг – когда Яны здесь как будто и нет (ибо – быть и не может); но – вот уже (опять и опять) дверь кабака распахнулась.

Она – вошла. Пришел раскаленный добела ветер. Ветер добротно расшвырнул охрану и обслугу. Дабы – пришелица не замешкала. Огневолосая женщина, имя которой было Шамхат, блудница.

Была она среднего роста и запредельной юности, и порой она могла предстать некрасивой (ибо – тонкие очертания тела легко переступали за предел красоты); она-то и взглянула на происходящее глазами своего запределья.

Какое-то время она молчала (даже после того, как отзвучали золотозубые вопли), и лишь в самый последний миг прозвучал ее южный голос; а потом прозвучали её голоса с востока и голоса севера с западом (и все эти стороны света – стали с маленькой буквы):

– Отдайте его мне.

Тогда золотозубый с кривоватой усмешкой (искрививши всю метрику мировой позолоты) помедлил (не мог еще не помедлить); но – повелению её подчинился:

– Оставьте его! Ошибка вышла.

Потом, беспощадно поломав свою усмешку, не сдержал и бессильной гордыни:

– Забросьте это тухлое мясо в ее машину, – он подёрнул рукой в сторону женщины и отвернулся от нее: он сумел принять последний дар Яны.

То есть – почти достойно. То есть – в меру себя. Сумев ни единой чёрточкой (трудно представить душу без очертаний) не показать своей слабости; но – он всегда просил у неё только силы.

Черное Солнце сияло над Черным морем. Море тихо плескало. Солнце молчало. Море не только казалось, оно действительно было; но – оно ещё и оказывалось ко всему происшедшему безразличным.

Потому – время спустя вишневого цвета «вольво», ночной стремительный автомобиль, крутил и крутил повороты, уносясь от побережья куда-то в горы – прочь, прочь от моря! Стас проснулся на заднем сиденье этого автомобиля; причём – внезапно и навсегда, как от удара сердца.

И точно так же внезапно услышал голос:

– Ты испугался?

Удивившись, он поднял ладонь к виску (в который могла бы вонзиться ледяная игла; но – не вонзилась); причём – ощущал он эту свою ладонь всю в порезах от бутылочных стекол (ибо – недавнее прошлое продолжало за ним волочиться); потом он ответил:

– Я не успел испугаться.

– Согласна, ты не слишком-то быстр, – подтвердила она.

Голос её был лишен выражения, и она не смотрела на него; но – он её видел (словно бы): перед ним была просто-напросто женщина; виделось ему, что она очень просто и коротко стрижена. Что куда-то исчезли огневые крылья её волос, необузданные и неопалимые.

Виделось так же (показалось?), что она обернулась и взглянула – и тогда остались только её глаза! Как раскаленное солнце пустыни, где не было места хрупкому и преходящему изумруду морей; но – она на него не смотрела.

– Быть может, это и хорошо, что ты нетороплив. Чего же ты хочешь?

Он удивился этой похвале (или хуле, или даже похабщине) – ибо сейчас (а было ли это сейчас?) не был ее голос беспощаден; пожалуй, был он (всего лишь) негромок. И слова не содержали прямых условий (нового бытия).

Но было более чем очевидно – они уже предъявлены (как вопрос, сам на себя отвечающий).

Ибо – это был её голос. Ему отвечать – следовало; а ещё – за ним надлежало следовать (не раздумывая). Причём – ещё и потому, что повторения обращения (буде кто не расслышит) не будет, причём – более чем никогда.

Причём – даже внешне её голос лишён выражения принуждения: всё сам, и никто кроме. А ещё – он (тоже) не смотрел на неё; но – он её видел (изнутри себя). Она оказалась всем: смыслом, целью, спасением.

Хотя – (казалось бы) была рядом с ним просто очень юная женщина. Что (не менее просто) очень коротко стрижена; но – было непонятно, куда подевались крылья её волос, необъятные и неопалимые; при всём при том – прямо-таки видится, что прикусила она полыхающий локон.

Причём – словно бы так, как возможно прикусить лишь один из ныне мёртвых языков (вечно живого пламени речи).

Видится – сузились её рысьи зрачки. Показалось-таки – она обернулась и взглянула (мир перевернулся, потом – вернулся). И ничего не стало, и остались только её глаза, прозрачные и холодные (как раскалённое солнце пустыни, бесконечно далёкое сквозь вакуум) – и ничего не произошло, и она не смотрела на него.

Казалось – само Вечное Возвращение могло бы (словно бы) «проклюнуться». Как птенец вселенной – из яйца небытия; разве что Стас – это желток в яйце страуса, заранее спрятавшего голову.

Стас – выпрямился. Он (на своем заднем сиденье) чувствовал себя бедным рыцарем, которого (вместе с пробитыми насквозь латами) подхватил некий поток вихря и понёс (не испрашивая ни разрешений, ни просьб); но – она на него так и не посмотрела.

Тогда в его горделивом (как бы живущем отдельно) сердце зародилась горделивая боль (накатилась – как капля по стеклу); но – тоже живущая отдельно. Тогда захотел он ответить на её невысказанный (но – самим фактом её присутствия заданный) вопрос: «Скажи мне, чего ты хочешь?»

Он ответил вопросом на этот не прозвучавший вопрос:

– Скажи мне, кто ты?

Она ответила, не задумавшись:

– Просто женщина (и, может статься, твоя).

Он опять мысленно схватился за сердце (словно бы захотел выдавить из него боль); но – она опять не обернулась к нему. Тогда он прохрипел еще раз:

– Всё! Я хочу – всё и навсегда.

Тотчас завизжал шинами вишневый автомобиль. Машина (по желанию deus ex machina) вписалась в очередной дантов круг; но – Яна уже бросила руль: дальше машина неслась сама по себе.

Она – позабыла о скорости и о резине, как о чем-то совершенно несущественном. Она – наконец-то обернулась. Он (наконец-то) наяву увидел ее глаза – увидел в них раскаленную пустыню (и не отвел взгляда). Тогда резко и очень раздельно, и на чистейшей латыни она произнесла:

– «Плиний Тациту привет! Ты сам себе не рукоплещешь, так позволь это сделать мне.» Позволь – и я попробую.

Стас хорошо ее слышал. Стас, казалось бы, понял: с этого мгновения тяжелейший груз (невообразимой ответственности) стал давить на его тело и душу; но – он так и не отвел взгляда.

Потому – Стас хорошо её слышал и понял, что закончила она искренними словами русского языка:

– Бедный ты мой.

Позабытый автомобиль (почти не по её воле) продолжал мчаться сквозь ночь, и вечность рычала позади него; и всё-всё (и далеко впереди, и прямо перед ним) будущее – не наступало, а лишь расступалось, причем – с превеликим трудом; время спустя Яна вновь к нему обернулась:

– Хочешь всего и сейчас? Тогда сделай все уже бывшее – (не)бывшим: то есть не умри (и опять, и опять – не умри); даже общий Отец наш – без наших с тобой решений, (не) способен на «это» (не станет ничего делать за нас)! Хоть и сказал уже, что «это» – хорошо; но – отныне и пока хватит сил твоих, придут в твою власть предположение, стремление, воля и отказ.

Сам не понимая, что говорит, он ответил:

– Этого недостаточно, как видишь; ибо – я всё ещё жив!

Этими словами он перебил её слова; этими словами он не подивился ее небесным словам – и не сказал ей, что отныне никогда не помыслит себя отделённым от единственной (на все времена) женщины; ему показалось даже, что она с ним согласилась:

– Если сможешь коснуться «всего» – коснись! Пусть во власти твоей не будет ничего, кроме нашего с тобой Слова и Дела: наступления Дня Следующего; отныне и навсегда тело твоё – уже не в твоей власти; не во власти твоей – имущества, громкие прославления и прочие слова, и правительства стран, и их теневые владыки; словом, все вещи Этого Дня, не особо живые – отныне и навсегда не твоё.

Стас давно понял, что назад дороги нет. Теперь он начинал понимать, что и впереди – только она, Первая и Последняя женщина. Которая подводила итог (его безысходности):

– Таким ты и будешь; но – лишь доколе достанет души, – говоря все это (вспомним, что Стас очутился в своей – и только своей! – страшной сказке), женщина словно бы перекинулась: на миг она представилась ему наездницей волшебного Серого Волка – глазищ-щи лучей впереди, делящие ровно-поровну ночь.

Яна смотрела вперед и неслась на спине электричества, и держала лучи за хребтину. Потом автомобиль замер. Она резко затормозила. Она не обернулась.

– Теперь садись рядом со мной, – приказала она.

Он задохнулся от унижения! Ибо – сердцем своим захотел он с ней равенства (которого нет по определению); но – равенства взятого (а не от-данного)! Погоди, милый друг, ты захочешь и власти над той, которая никому из людей (или – даже богов из людей) не подвластна.

Изрезанной ладонью (но – уже не помня о кабаке) он взялся за ручку двери и почувствовал эту постороннюю боль, и вышел, конечно же.

И была вокруг него непроглядная ночь. Впереди на асфальте остывали лучи электричества, и никто не мчался на их хребтине.

Воздух был как ночная женская плоть.

Автомобиль неслышно (почти приручено) рычал; но – она вновь не смотрела на Стаса. Если бы она сейчас умчалась, он бы ничуть не удивился; причём – даже не побежал бы следом! Более того, (только) сейчас он мог бы попробовать убежать от нее; но – он знал, что она не станет удерживать.

Он знал и чувствовал (и это было непоправимо унизительно); но – он так и не побежал.

Он вышел из машины. Потом – сделал шаг (один или даже несколько); казалось бы – всё ещё пребывая в зазеркалье «Золотой рыбки»; более того – взялся и за ручку передней двери (оставив и на ней скупые следы своей боли от порезов).

Яна так и не обернулась. Он сел с ней рядом.

– Вот и хорошо, – похвалила (ещё раз – почти оскорбив) она, и машина тотчас опять взлетела и полетела, и он тоже не стал оглядываться: отныне он – тоже мчался! Тогда (с чисто женским сарказмом) она повторила вопрос:

– Утверждаешь, что не успел испугаться?

Опять уязвленный, он качнул головой, и (персонифицируясь и уже отдельно – не видя нужды в его притворстве) «его» голова словно сама по себе раскололась на две половины! Доселе крепкая его голова (всегда словно бы совершенно отдельная, рассудочная) стала составлена из корпускулярных инь и ян.

Голова – стала версифицировать. Голова – даже стала иррациональной; ещё немного, и Стас мог бы сделать привнесённые им изменения более-менее статичными; но – ничего подобного не случилось на самом деле: всего лишь боль недавних побоев настигла его.

Лица Яны он не видел; но – знал – она даже не усмехалась, спросив:

– Как же ты выберешь наш общий путь, коли он всегда – в сторону страха?

И опять – он не стал отвечать. И опять – в ответе она не нуждалась. Автомобиль (ещё и ещё завизжав шинами) вылетел на террасу, распростертую по-над пропастью; но – Забитую скопищем-столпотворением неброских и невиданной цены иномарок.

Там (именно что по мановению ока) автомобиль замер; но – потом машина вновь мягко (на бархатных шинах с когтями) поползла. Потом – (когти немного втянув) автомобиль поскребся-протиснулся на свободное место парковки.

– Выходи, – приказала (опять-таки) она и небрежный сделала жест: дескать, поскорей выметайся (или – сама выметая его) из машины – как скопившийся по дороге мусор; следующие полчаса (или полгода?) из его памяти выпали.

Быть может – были между ними любовь и телесная близость. Быть может – не было ничего. Он ничего (почти) он не помнил, как (почти) не помнил страшного сна, приснившегося в «Золотой рыбке»; но – проснулся он в жестяном шезлонге. Яна сидела напротив, на самом краю прохладного бассейна.

– Не говори ничего и не спрашивай ни о чем; но – постарайся увидеть предпосылку не произнесенным (тобою) словам и вопросам, – сказала она тихо и без обычной улыбки.

А он – и не мог (бы) говорить: они оба были обнажены – лишь на бедра наброшено по куску груботканной материи. Поэтому – он уводил и уводил глаза и никак не мог увести их насовсем. Причём – потому лишь, что и в подобной открытости не оказалось ничего ошеломляющего.

Он знал – и в близости такой ничего бы не было (или – не будет). Ничего не будет – кроме чистейшего естества, поскольку новорожденный – дышит; но – его послушание началось не с близости, а с приятия им символов «дике» и «гибрис», «должное» и немыслимая (поскольку неуместная) «гордыня».

Не то чтобы Великая Блудница решила его испытать. Скорей – была иллюстрация различия блуда и Великого Блуда (откровенная аллюзия с дионисийством); но – для демон-страции не понадобилось ничего, кроме более чем фешенебельного заведения.

Которое заведение отличалось от «Золотой рыбки», как Олимп отличается от Валгаллы.

В Валгалле герои равны героям. Здесь, на Олимпе, ими (незваными гостями) брезговали. Те, кто подобно офраченным головастикам сновали вокруг. То есть обслуга. То есть – суть персонажи прикладные, воплощённая функция.

А вот Стас (здесь), напротив, ожил и стал оглядываться: из марева иллюзорности перед ним выступила болотная роскошь какой-то сокровенной vip-сауны при элитарном борделе; далее Стас ещё более ожил и стал ощущать свое обновленное и подлеченное тело (где-то посреди недавнего беспамятства хорошо промятое гениальным массажистом).

Тело, ставшее вполне послушным; но – оказавшееся немного отделённым. Обретшее свою собственную (вот и на Яну глаза сами по себе избегали глядеть) жизнь. Стас (поначалу) счёл эту персинификацию негаданной силой: каждое человеческое качество становилось Стихией – а сам он стал многообразен и повсеместен; но – ими (двумя) подчёркнуто брезговали.

Лакеи и холуи смотрели – как сквозь пустоту. Великая Блудница (словно царевна-лягушка посреди обмелевшего болота) этого не замечала и была неподвижна как пламя; она откинула голову, опустила веки, молчала; но – лишь до тех пор, пока он не расслышал произнесенное то ли вслух, то ли молча:

– Итак, ты «никто». Стало быть, ты пришел «ниоткуда». Это большая претензия, может быть, много большая тебя.

– Нет, – так же молча откликнулся он. – Я из Санкт-Петербурга.

Она – словно бы и движения не сделав, кивнула. Он ничему не удивился. Он даже словно бы не дышал; но – она была ему Стихией Воздуха: она стала его расспрашивать. Не скрывая живого интереса к заветному городу. И он отвечал ей – ибо не мог не ответить.

Потом – негаданно отвлекшись на полуслове, она сделала властный жест. Тотчас лакей, извивавшийся мимо, споткнулся; но – (почти) тотчас выпрямился: эти двое голых (в каких-то набедренных лоскутах) были незваными гостями, не из важных и известных потаскунов и потаскух.

Потому – лакей засеменил дальше по своим почти государственной важности делам. Она подняла голову. Ресницы ее взлетели. Стас попросил:

– Позволь мне.

– Нет.

На этот раз пощёчина, им полученная, оказалась (или – ему так показалось) публичной. Тогда он захотел объясниться (сразу и навсегда); но – здесь и его послушный (как и давешний лакей) голос вдруг споткнулся.

Она сама позвала лакея. Вновь безуспешно. И тогда Стас решил перешагнуть через её запрет; Стас решил, что он (хоть что-то) решил – в то время, когда Стихии существуют вне решений. Тогда она его одёрнула:

– Я просила не говорить слова и не задавать вопросы, – говорила она вслух, о лакее даже не думая; впрочем, почти не думая и о Стасе.

– Хорошо, – он кивнул (или крикнул) и с усилием изобразил на лице отвлеченность (или – протиснул свое лицо в безразличие, причем не слишком успешно); отныне и навсегда (ровно настолько, насколько это слово им постигнуто) до окончания мною уже описанных событий говорить он с ней будет только так.

А именно: подчеркивая свою человечность. То есть – в полный голос именуя себя и других; казалось, ей было все равно! Он взглянул на часы. Была поздняя ночь. Эта ночь окажется долгой и продлится три (или шесть) бесконечных (до очередного псевдо-воскресения) лет.

Она его поняла сразу. Она ничего не сказала («если надо объяснять, то не надо объяснять»); но – она прервала происходящее, хотя: происходила почти притча (сколько бы не относился с почтением к сиюминутности), разве что – уже ставшая почти бесполезной.

Потому – она тоже заговорила, причём – даже не жестом или взглядом (и даже не мыслью): само пространство слегка усмехнулось, сгустились алхимические субстанции – и рядом с ними (гомункулом, а не Великим Деланием) материализовался лакей.

– С чего изволите начать свой отдых?

– Со «всего», конечно же; но – начнем с бокала (вашей) вины.

Услышано, конечно, было (всеми) правильно – вина; но – тему вины и вина Великая Блудница соизволила развить: ничуть не промедлив, она назвала год урожая. И, конечно, страну произрастания. И даже определенный участок хорошо знакомого ей виноградника; назвала она и имена тех девушек, что давили ножками (танцуя) спелые ягоды.

Лакею стало холодно. Грушевидное его лицо было очень значительным (на деле она – чтобы сразу и без обиняков) призвала к себе самого владельца борделя, и тот вынужден был – хотя и пребывал в значительном отдалении – объявиться); и вот теперь пухлые его щеки оказались вдруг втянуты, и на кончике хрящеватого носа образовалась капля влаги (той самой выдавленной вины); странно, влага сия (посреди лютого Космоса) даже не замерзала.

– Хорошо, – согласилась с ним женщина. – Позабудем сегодня о привычном.

Лакей вздрогнул (внутренне); внешне неуверенно изобразил готовность.

– У вас есть скверный позднесоветский (из подворотен и для бродяг) портвейн? Нет? Придется найти, моему спутнику он окажется кстати. Ведь отныне он станет доподлинным маргиналом и (как и любой подлинный маргинал) будет из человечества выброшен. Принесите в пакете (целлофановом, времён позднего СССР); возьмём на вынос (с чёрного хода, как в СССР).

Глядя, как удирает лакей, Стас почти рассмеялся, хотя – за секунду до этого был раздражен; странно, отчего-то ему показалось, что он сам(!) прищемил лакею нос: ему даже захотелось ополоснуть слюнявые пальцы; но – тут женщина к нему обернулась.

Коснулась его колена. Пальцами своими, чистыми и тонкими.

– Мы будем пить скверный портвейн?

– Разумеется.

Он, конечно, всего лишь хотел кивнуть; но – слова произнеслись (или – произошли как во дни Творения) сами собой; а он – становился почти собой, весь погрузившийся в ее прикосновение (как в родное с детства озеро); но – руку она тотчас убрала.

Его (настоящее) послушание началось не с близости: они одновременно встали и пошли (как египтяне – почти нагие); пришлось растерянному лакею против съежившейся воли своей распахнуть-таки перед ними двери; она обернулась – лакей сразу же перекинулся в соляной столб.

Она бросила к подножью столба смятую зелень несчетных сотенных купюр.

– Это вам всем. Здешним лотовым женам (ха-ха!) тоже не забудь отсыпать горстку, – и опять раскололась надвое ночь. Опять визжала на поворотах deus ex macina; но! Уже другая, то есть гораздо роскошней.

Так и примчались они, мужчина и женщина, к воротам в несуществующем (но более чем настоящем) заборе; несуществующий этот забор собою скрывал еще более уединенный особняк. Крепкие ворота (тоже как бы несуществующие) настежь и навсегда перед ними двумя (так ему виделось) распахнулись.

– Сегодня между нами не будет любви. – вслух сказала она и прошла в дом, и оттуда (уже мельком и почти вслух) к нему обернулась. – Завтра, быть может.

Он не ответил, дыхание его перехватило. Сердце его каменело, замерев в самом первом биении. Да и сам он каменел: был себе вместо хлеба – как в ладони самой первой своей реинкарнации.

И еще сказала она:

– Ну что же ты ждешь? Идём, тебе нужен отдых. Во имя невозможного, что (быть может) возможно.

И опять он ничего не смог ответить; но – послушно пошел за ней в дом. Поскольку уже не мог не пойти. И канули в «никуда и в ничто» еще целые сутки – что для живущих вне временности и вне бессмертия годы и даже вечность?

А потом – наступила ночь. И эта женщина (что казалась и грядущею негой, и забвением ненастоящего внешнего мира), пришла за ним; он не смел надеяться, чтобы пришла – к нему; но – серый сказочный волк-автомобиль (опять иной – какой-то из ближайшего к ним бешеного «новорусского» будущего) нетерпеливо ожидал их; и опять она села за руль.

Опять они отправились в горы. Отправились собирать урожай. Тех зерен гнева, что были Яной посеяны даже и не вчера.

И снова был бассейн. Были два шезлонга. Были на бедрах два отреза грубой материи; но – теперь для них всюду сам-собой звучал «сезам» (отяжеляя пространство), а лакеи стелились; изображая проворство.

Материя – торжествовала. Ничем не напоминая (и ничем не оглупляя) ликование золота; но – материя торжествовала! Перед ними раскинулся столик-самобранка, на котором при малейшем движении (даже) стасовой брови возникало всё самое деликатное: яства, напитки или даже инструменты для (захотелось ему съерничать – а она лишь блеснула глазами) садомазохизма.

Материя – торжествовала. Её реальность, существо само по себе разумное и бессмертное, сейчас становилось (почти) одушевлено; но – всего лишь (бесконечно) становилось (не останавливаясь): ибо одушевлённое – душою чувствует (подушечками пальцев души, на ощупь).

Душа (словно бы) начинала проступать сквозь предметы и наслаждения (ими), начинала делать их – больше себя самих: вещь обретала вещность и вечность, и (даже) становилась отчасти вещей; то есть для других вещей – невидимо (но не для Стаса и Яны) продлялась за пределы себя; а ведь это были всего лишь вещи.

Но – они казались одушевлены (и подменяли собой душу). Были они восхитительны и своевременны: так они лгали! Благодаря их лжи Стас словно бы становился вещеодушевлён (от прикосновения к вещеодушевлённым предметам).

Так они предъявляли себя – эти души вещей, которых вчера здесь не было; но – сегодня они явились и могли обернуться подлинным сошествием с вершины ума. Далее предстояла тенистая долина, далее – секунда сверх-жизни (стоила ли она смерти?); и эта бесконечная секунда (бессмертия) – словно бы пришла именно за ним.

– Пора, пожалуй, – неведомо, кто из них двоих произнес это лютое слово.

– Да, пожалуй, – неведомо, кто ответил.

Как и вчера, в одних египетских набедренных повязках, они пошли к выходу; лакей (со вчерашнею бледной каплей – так здесь время застыло – на трепещущем в ожидании носу) распахнул перед ними дверь; но – опять был перекинут в соляной столб.

На протянутую ладонь (что при выходе их встретила) женщина положила истрепанную трёхрублёвую купюру (изданную ещё в СССР, из обращения давно изъятую) и вежливо пояснила:

– Это – за вчерашнее. А вчера было – за сегодня.

Они вышли. Не обращая внимания на праведный гнев лакея. И уже у автостоянки их, зарвавшихся (и во все времена – заблудших) чужаков, встретили. Всё те же жлобы из прибрежного кабака.

Золотозубого среди жлобов не было. Предостережение Яны он хорошо расслышал (и внял ему); но – не принадлежал (по собственному своему разумению) ни к какому ордену милосердия. Да и оскорбленный (на выбор: осквернённый, оскоплённый) женщиной бордельчик подлежал (ибо – так золотозубый понимал любую принадлежность) его покровительству.

– А-а! Хорошие мои! Сладкие! – это, углядевши Стаса, обрадовался им (ибо – уже обоим) кто-то хорошо знакомый. – Здоровье поправлял, фраерок? Очен-но приятственно. Ты нам пригодишься (на какое-то время) здоровым. Один раз Господь тебя помиловал! Но от судьбы не уйдешь, так что смирись.

Так, начинаясь Словом и Словом завершаясь, явилось перед ними (обоими) Предопределение. Даже в том, как всё ска’занное (и несказа’нное) было произнесено – по настоящему, то есть.

И наслаждение в голосе (уже как бы состоявшееся). И коверканье слов старинным жаргоном (тем самым – шутовски переплетающим времена). И то, что подразумевая двоих, бандит говорил о них в единственном числе – всё сошлось в грозовом облаке, как-то очень вдруг захотевшем себя явить (среди «прошлого» ясного неба).

Действительно: и облако (среди «будущего» ясного неба) стало овеществляться – и произошло: словно бы грянул «настоящий» гром (среди абсолютного вакуума).

Стас молчал, белый как смерть. И Яна молчала. Никто и не ждал от них слов, которые должны были произойти. Даже покорности (пусть потрепещут, аки рыбины о лед) сейчас от них не хотели. А они не ждали милосердия – не должны были ждать.

И действительно – их тотчас обступили! Пятеро. Подошвы уверенно опираются (как само начало оси земного глобуса) об асфальт. Тяжелые кисти шевелятся (аки неподвижные грозди винограда); аки бледные черви пальцы проникают в кастеты.

Так вернулся ужас. Стас (двое сладостных суток проживший взаймы) опять умирал: его (словно бы) опять волокли, опять лупили переносицей об осклизлый унитаз; но – он прянул, он оттолкнул (бы) Яну. Не прикрывая собой – только лишь отделяя от своей обреченности: толкнул обратно – в только что (высокомерно) покинутую ими дверь борделя.

Яны на месте не оказалось (его благие порывы ушли в никуда). Так что (даже если бы и захотел) заслонить собою женщину (или – отделить от себя) – не получалось.

– Баба, конечно, пусть себе идет. Вот только должной «зелени» нам отвалит, потом обслужит с должной (ибо – такова бабья доля) покорностью – и пусть себе скатертью. А тебя, фраерок, мы попридержим. Впрочем, на этот раз «бабою» нам не будешь, обойдемся и «твоей» (несравненной) подругой; а тебя мы уважительно приглашаем на спарринг.

Стас (бы) насторожился – слишком много пустословия; но – условия были названы; Стас (решивший за нее умирать) вдруг наяву услышал всё это невероятное камланье-глумление: словно бы вокруг него звенели бубны, дионисийство совместно с цыганством захороводило свою ворожбу.

Он поискал (её) взглядом и увидел (её). Она беззаботно стояла в стороне – уже вне окружения бандитов (и их предвкушений); на него она не смотрела. Даже сквозь спины бандитов – не смотрела; но – именно в этом и была подлость.

Именно – женская (как слеза висельника или 100 % спирт).

Так со Стасом произошёл ветхозаветный феномен – искренняя Юдифь, сама невинность, держит за власы главу зарезанного ею во сне Олоферна; но – зачем все эти «изысканные» сложности? Близость без близости и спасение без спасения – зачем ей этот «туман»? Стасу было не до экскурсов в Ветхий завет. Он решил просто:

«Если подлинно сильная воля алчет подлинной власти (то есть власти Творения) или бывает принуждена к ней, она (поначалу окутавши дымкой иллюзий свою настоящую цель) находит себе средство (или бывает к нему принуждена) так развеять туман, чтобы вместе с иллюзиями сгинуло все, что является подлинной воле помехой…»

Так Стас счёл себя намеренным самообманом Яны; но – он даже и помыслить не мог, насколько оказывался прав! Хотя и ошибся: полагал, что туман в своей голове он развеял.

Зато – в этот миг Стас переставал быть человеком теоретическим; то есть – (переставал быть) человеком бессильным: он становился человеком волшебным; хотя – именно от (очевидного) предательства Яны его сердце поначалу стало совсем хрупким; а потом оно (как сцепление шестерней) сломалось.

Как и всякий мыслящий человек-тростинка (то есть – колеблемый музыкой зверя-Сатира) он, конечно, не мог бы сломаться в костяке; но – согнулся (бы) и согласился (бы) с тем, что ветры музыки и зверства сильны (сильнее всех его сил, причём – многократно).

Увидев это согласие (не-своего) мужчины, сломалась бы и тростинка – как если бы это была какая-нибудь дочь Евы; но – любые псевдо-евы сейчас пребывают далече; потому – (в-место Евы) должна была надломиться и Яна – увидев, как сломался её «новый» Адам-Гильгамешь-Павол (и т. д.).

Но Яна – тотчас выпрямилась (и сама стала ветром любой тростинке). Звонкая и упругая, колеблемая всем многомерием перемен (ибо имя ей – перемены), она приказала бандитам:

– Довольно. Пошли вон, – и лопнула тишина! А Стасу стало ясно, что он подл в своих подозрениях

– Чего-чего? – обернулся к ней (по тупости не подивившись, как это она за его спиной оказалась) кто-то из бандитов. – Гони зелень и сама отдавайся, быстренько!

Более она ничего говорить не стала; но – на Стаса по-прежнему не смотрела. А он вдруг вцепился в свою хрустнувшую душу и – совместил обломки. А уже через миг понял, как именно он будет убивать окруживших его мелких хищников.

Хищников (или мелких бесо-богов), что подловато выглядывали из невидимой тьмы; но – они оба ничего не успели. Ни он, ни она. Впрочем, один шаг она всё же сделала, неуловимый и скользящий; находясь чуть поодаль, за спинами убийц – она оказалась посреди (даже тень свою опередив).

Но там ей уже не было места. Вновь тишина – лопнула: ломалась метрика мира. Стас ничего не увидел – не успел. Зато она – увидела; огневолосая (и всегда – вне времени), увидев своё настоящее, на мгновение она стала совершенно седой! Седой и прозрачной, как зимнее небо.

И захотела она бежать. Так же, как некогда собирался бежать некий бедный охотник; но – расслоился и истончился, и расступился (сам собой) воздух; и из этого ничто вышел к ним некто – и стал среди них быть.

– … – захотелось ей опять назвать этого невероятного «некто»: Энкиду; но – пока ещё не человек это был. Потому – она не сумела ничего прошептать; всё же называть имена – дано было Адаму и Еве; Лилит (доселе) к именованию прибегала лишь в случае со Зверем (сотворив из него человека)

Потому и к поэтам (называющим вещи по имени) испытывала некое «родное» чувство. Вот уже несколько столетий (или тысячелетий) испытывали поэтов на «родство»; но – называла их искусными лжецами: не могли они удерживать душу над именуемой ими вещью!

Казалось бы – даже такое именование (версификация миропорядка) могло бы оказаться ей сейчас некоторым подспорьем; но – она (Первоженщина) испугалась.

Тот жлоб, что к ней обернулся (успел обернуться) – он так ничего и не увидел; но – сразу же обгадился от необъяснимого и неизреченного ужаса (и заверещал, как настигнутый заяц) и уподобился раздавленной (отныне и навсегда негодной) флейте; причём – заверещал с такой глубиной горла-голоса, что все подельники к нему обернулись.

И разом осознали свою (превосходящую разумение) обречённость; но – что они могли осознать?

Это был Зверь. Людям он был (казался) невидимым. Хотя (всегда) был «здесь и сейчас» – там, где существуют «убийства» и там, где живо «искусство» (и то, и другое суть миражи). То есть Зверь – всегда там, где плоть переходит из природы в природу, ибо имя таких переходов – измены (перемены природы).

Зверь был огромен и козлоног, и с кошачьими проникшими в самую душу глазами. Весь чёрный и шерстяной (шесть не свалялась – лоснилась), от бритвенноострых копыт до рогатой головы Сатира; и то огромное его мужество (что меж ног его) уже было разбужено; но – в ручищах его трепетала тростинка-свирель.

– Энкиду! – захотелось ей еще раз назвать его имя, и на сей раз она сумела – она, тоже ставшая прежней Шамхат! Так она попробовала произносить имена; так пробовала и свою привычную власть проявлять – над мирами, временами и обликами.

– Нет! Этого (даже) и я не могу – без тебя! – проблеяло чудовище. – Но ведь ты, как всегда, хорошо мне в этом поможешь.

Тогда она опять изменилась. Стала бесконечно далекой, стала как Стенающая звезда. Стала, как звезда, недоступной; но – так и не смогла стать холодной (ведь совсем не в её естестве).

Тогда она вновь перекинулась. Стала простой и опасной. Стала как обоюдоострое лезвие.

– Нет, – (почти) сказала она – так она захотела сказать; но – не успела. Ибо слово «нет» за неё произнес Стас:

– Никогда! – тем самым почти повторив слова Энкиду Гильгамешу; а с ним (статичным Стасом) Сатир не стал спорить – и даже более, почти согласился; но – не потому (не успела Шамхат), что Зверь с человечиком оказался согласен.

Как бандиты, от несказанности ужаса в мироздание – вмёрзшие (ставшие глухи и слепы), так и Зверь ничего не ожидал от статичного Стаса: ни (не)внимания, ни (не)понимания.

Что есть состояние псевдо-умов, предъявляющих свои псевдо-права на псевдо-мысли? Понимающих состояние своё – как (не)справедливое. И прилагающих малые силы свои, чтобы овладеть (оплатить, отомстить, принизить) – всем (и за всё): прошлым, настоящим и будущим поколениям (и перерождениям).

– Ничто, – мог бы проблеять Сатир; но – Стас не был ничем (никто не столь велик); потому Зверь (действительно) – проблеял, причем – на этот раз нечто нечленораздельное: его естество сейчас не нуждалось в формальности смыслов.

Смысл (безо всяких форм) был один: пошли вон! Зверь повторил приказ Яны; но – обращаясь ко всем смертным: людей тотчас разметало. Как будто явился ветер и взял их; и всех шестерых человечков подхватило и унесло, и швырнуло о далекие звезды; но – после тотчас вернуло и шмякнуло оземь.

Причём – совершенно насмерть; причём – всех шестерых. Причём – в самый последний миг закричала женщина. Почти по человечески. То есть – как раненая птица; но – не уберегла никого (и не могла женщина никого уберечь); но – Стаса, уже почти разбитого вдребезги, вдруг легко (словно чахлое деревце) вывернуло из асфальта.

В который он уже почти влип. От которого его и отнесло чуть прочь; но – не полностью подхватил его женский крик. Разве что – удержал у самой глотки ада.

Потом – удержал ещё раньше: в колыбели; потом – ещё раньше: в женском лоне; так что – не разбился окончательно сумрачный Стас, не покатился в пыли теплыми каплями, как все остальные убитые; но – он всего лишь умер.

Страшно? Ступай в сторону страха! Помни: смерть – тот учитель, обучению которого невозможно противиться.

Вопрос лишь в том, возьмёт ли сама эта Прекрасная Дама-смерть (помним девочку-смерть подле Ильи) тебя в ученики (или – ты сам напросишься); а даже если и не возьмёт, то и таким быть возможно бессмертию.

Зверобог ухмыльнулся – как-то очень особенно: не оскалив душу (как зубы) – лишь губами оскалился; ухмыляются так лишь от мук наслаждения.

– Давно мы не виделись, – проблеял глумливо и сладко; проблеял – глумлением скрывая тоску (по гармонии); но – была в этом блеянии и звериная власть Хаоса. А ещё он (на всю вселенную) прокричал:

– Вижу: у нас все по прежнему! Вижу: какой-никакой человечек опять при тебе! Ты бессмертно и неуязвимо живешь среди них; но – сколь нелепы и слепы они, столь непрочные люди? Как же ты к ним бесчисленна и беспощадна.

Очевидно, он потщился её уязвить; но – сейчас (даже) на мертвого Стаса Шамхат не смотрела: Блудница смотрела «над» Стасом (вспомним: кто сверху, кто снизу).

– Ты явился за ним?

Ей ответило древнее (изначальное) эхо:

– Не за ним… Не за ним! – возлетев, отразился этот ответ (как и вопрос до него) от свода небес, и вернулся к ней – беззаконной, зла и добра не ведающей.

Но была у неё (своя, вне зла и добра) воля к власти – оттого мертвому Стасу предстояло-таки вернуться из мёртвых: оттуда, где смерть окружала живых, словно купол огромной пещеры, готически испещрённый проёмами: в каждой впадине – лик человеческий, прошлый и будущий.

Там всё – персонификация личности; но – нет её экзи’станса: богов или демонов (из людей происшедших).

А ведь люди, лишённые таких понятных вершин, начинают понимать своё бытие как преисподнюю; вернуть Стаса из одной (без экзи’станса) преисподней в другую (где бесы начинают присутствовать) – цена такому возвращению была соразмерно непомерной.

– Не за ним, – повторила вослед за эхом Шамхат; и заплакала она – словно пала Стенающая звезда с небосклона; но – явилась слезинка и сразу иссякла; явилась другая слезинка – и сразу иссякла: не хотели даже слёзы взирать на то, чему быть предстояло.

Зверь стоял перед ней – в паху его клубились бездны; тьма стала над ними и закружилась – как крыла, задевающие своды; этот Зверь – как само естество: он не умел ошибаться.

Это значит: Стасу Лилит солгала – не солгав (зато – обрекая): он – не Первый Мужчина, а всего лишь псевдо-Адам; потому Зверь проблеял:

– Не о нём ли ты плачешь; зачем? Захоти возвратить – и вернёшь; пусть он смерть принял (даже) от меня, ты – при твоей воле к власти, снова его обретёшь; но – известна тебе и пословица: бойтесь желаний своих, они осуществляются.

Далее Зверь произнёс – уже молча:

– Впрочем, путь твой – в сторону страха.

Она услышала; она тоже (не вслух) солгала:

– Зачем мне ещё один маленький божик? – притворилась она прагматичной, как глупая смертная. – Сколь бы сроки не отодвигать, результата не минуешь.

Зверь слова её подхватил – не веря и улыбаясь:

– Мир совсем не линеен, потому – всё ему станет средством, всё ему распадется на части (чтобы всем овладеть по частям): мелкий божик себе – цель сама по себе, так себе человечек; но – другого-то нет.

Здесь Шамхат оказалась согласна:

– Именно – «но»! Я его приручила и уже отодвинула сроки.

Зверь опять подхватил:

Отодвинула, да! А ведь (люди) и неблагодарны, и неблагородны, и всегда желают владеть; но – ты ведь Слова Дела (и Тела – опять и опять) просто так не оставишь.

– Ты прав в своем естестве: с ним побыв (и с такими побыв), за него (и за них) я какое-то время бываю в ответе, – согласилась она, и ей (совершенно бесстрашной) – опять стало страшно: произнесённое Сатиром обозначило вещь очень простую: бесконечность Творения еще надолго продлится (ей самой отодвинули сроки).

Она знала, что о том говорить бесполезно; но – она прошептала:

– А ты сам? Ты ни на что не способен, кроме мук наслаждения. После нашего совокупления на какое-то время ты опять перекинешься человеком; но – чтобы овладеть искусствами в их экзи’стансе (а конкретней – музы’кой), ты примешься истреблять свое тело; это истребление (как проказа) прилипнет к твоему человеческому телу, пока ты опять не вернёшься в Сатира.

Здесь Сатир подхватил:

– Таковы человечки, о коих мы так уничижительно отзываемся! За мелкую свою божественность платят они разложением, смертью и болезнями; но – знаешь ли сама, зачем тебе бесконечность таких повторений?

Она – знала! Сатир перекидывался в человека – (благо)даря ей; псевдо-Адам перекинется в Адама – (благо)даря ей; но! Всё это было верно, если бы (даже) Сатир не был лишь частью Мира: даже Хаос не есть всё мироздание!

Отсюда и произойдёт конечность любой частной бесконечности (повторений); но – был огромен Сатир. Был безжалостно мудр. Потому – вослед (мыслям её) повторил:

– Я пришел не за ним; но – ты знаешь (и сказала сейчас), зачем я пришел: я жду, чтобы явился твой подлинный муж. Ведь я должен предстать перед ним – во всем равным ему; потому – ты отдашься сама? Или я, как всегда, проглочу тебя силой? – вот так и вполне безразлично проблеял и подытожил Сатир, и была в этом блеянии древняя власть.

Безмолвной стояла Шамхат, ничего не хотела ответить. Тогда Сатир сделал вдох и тростинку приблизил к губам: так окончил он все словопрения! Глотнул он ночи (ибо сомкнулись времена, и настала ночь мироздания), влажной и теплой, и опасной, как лесная вода озера под просторной луной.

Так окончил он все разговоры пустые; но – явилась музыка. Поплыла. Полетела она. И упала с высот. А потом – умерла, вместе с женской душой, чтобы потом вместе с ней возродиться: так связал он Шамхат по рукам и ногам.

А музыка плыла и была как дыхание; но – это дыхание Зверь выдыхал. Как Сизиф, что многократно влачит и влачит свою душу – так хотел он добраться до женской души! Так бесполезно хотел он добраться к своему завершению; и (никогда) не мог.

А музыка плыла. И совершалась судьба. Смерть (знакомица, помните, наша) кошачьи свернулась у их вселенского ложа (или одра) – так повторялось: даже Великая Блудница (не знающая смерти) рождала из бессмертного Сатира в смерть человека Энкиду.

Распустила Шамхат свой пояс, и одеяния упали к ногам, и шагнула она к нему, предложив ему тело своё – ничего, кроме тела! Ибо пробудился в женщине демон: стала они сильней музы’ки, сама стала гаммою (от альфы до омеги) – стала (почти) свободной.

Затрепетал (при виде Великой Блудницы) Зверь. И свирель уронил. Он, могучий и звероподобный, перестал в музы’ке (для своих вожделений) нуждаться: истаяли между ним и Яной преграды, и осталась она обнаженной; и вот здесь оказалось и стало совершенно ясно, что – некому было ужасаться сверхъестественным красоте ее и соблазну.

Сейчас – само бесконечное прошлое (пока на небе сияет Черное Солнце) опять бесконечно вернулось; но – люди были ни живы, ни мёртвы (ни странствовали по морям версификаций реальности), а вот звуки стали мертвы: само пылание Черного Солнца – словно бы застыло; вокруг всё замерло.

Лишь Лилит, прекрасная и смертоносная, шла к своему зверобогу. И Зверь смотрел (только) на неё; он не смотрел ни на мир людей (живых или мёртвых, или странствующих по морям версификаций реальности); Зверь – смотрел, и глаза его были бездонны (он видел и дальних, и будущих).

Окружала их тишина – и всё она покрывала (вспомним отрока в келье лесной) как зимняя лютая стужа – как будто видимы стали души, что дыханием вырывались из губ.

На деле ни единой лишней души здесь не было и быть не могло: кому дано уйти – ушли; и лишь одна душа бедного Стаса бесконечно бежала прочь.

Что до Сатира, то насладился он телом блудницы, иначе и быть не могло; и не пробился Сатир к ее душе, лишь насытился – он, ненасытный. И для Яны минуло время: шесть бесконечных и сжавшихся в крохотный миг, и бессмысленных дней шла она мимо селений, населенных живыми тенями – теми, кто разлагается заживо!

И мимо черных скал шла она (между Сциллы с Харибдой, – или альфы с омегой – как челюстей для сживания со света любой души); шла она к реке именем Лета, чьи воды смертельно бессмертны – а потом повернула обратно; но – так обратно с собою она привела бедного Стаса, он не мог не пойти с ней.

Тогда увидела она, что уже не пылает над миром Черное Солнце!

Что уже наступила действительная (а волшебная давно минула) ночь, что совсем рядом стоит давно остывший (ибо и не был живым) автомобиль; и что вокруг нее поразбросаны неостывшие (ведь и мёртвым телам подле нее – не остыть, понимайте) влажные кляксы, оставшиеся от расплющенных бандитов.

Что бывший Сатир спит, положив непомерно тяжёлую голову ей на колени; стал он мужчиной – что стал выше самых высоких мужей; что стал он смертельно похож на царя Гильгамеша (и недвижна свирель рядом с ним); но – Лилит шевельнулась.

Он тотчас проснулся. Распахнул он глаза и увидел её. Вновь увидел, насколько опасна она и насколько желанна. Протянул он руку. Заскреб пальцами по асфальту и нашарил свирель. В его огромной ладони показалась она ничтожной тростинкой; но – с какой удивительной нежностью обхватили ее его пальцы.

Вскинул он тяжелую голову. Лобастую, в обрамлении иссеня-черных волос. И взглянул он в глаза безразличному демону. И опять попытался, лишних слов не транжиря, поднести тростинку к губам.

И велел он свирели петь; но – явились ему убогие разобщенные звуки. Были они словно пыль в луче света.

Послушала их Лилит, послушала; протянула она руку свою, желая погладить гриву его непокорных волос; но! Не погладила, лишь отдернула руку (как будто обжегшись); потом – вновь, как когда-то, сказала ему:

– Я опять именую тебя твоим именем, человек Энкиду, вечная альтернатива моему Адаму; но – не ты мне нужен.

Оставив свирель, вскочил тогда на ноги бывший Сатир; или нет – взлетел он на ноги; или нет – перетёк, словно тигр, тяжело и бархатно! Вот только что лежал он, опираясь о локоть, и вот уже он над ней возвышается; но – она осталась сидеть, подогнув свои дивные ноги (и даже не взглянула).

Тогда смирил он сердце свое. Спросил её:

– Отчего, словно кровная матерь, даруешь мне имя?

Она ничего не ответила; но – улыбнулась (как русалка в ночи плеснула)! И вновь усмирил он себя – уже не (само) сердце, а сердечную боль (тягу к Напрасным Надеждам), что смиряет человеческий род и низводит его в перегной.

– Опять ты отняла мою силу; потому – опять мне скажи, что же мне делать дальше? Как вернуть мне тебя и музыку. Неужели опять разлагаться до полного Хаоса, пройдя все стадии отодвигания сроков: от зачатия и до рождения в смерть?

Ничего не сказала она (та, что Стаса вернула из мёртвых).

И вот теперь – будто и не было у Стаса этих феерических и всему – предыдущих (и смерти, и воскресению, и новой смерти) лет; но – Стас был с этим никак не согласен: тоже хотел пойти долиной смертной тени и вернуть к жизни любовь (которой у него никогда не было – было орудие, посредством которого он добивался от себя необходимого результата).

Мимо и навсегда пролетевших лет – их (тоже) как не было; но – Стас всё еще стоял перед окном в бесконечность. Окном своей пустой комнаты. Яны больше не было – как не было и раньше; но!

Теперь он знал, что теперь – не просто навсегда, а – не было и тогда, когда он (почти) полагал её своей: всё его прошлое с ней стало иллюзией (он лишь мнил, что тогда с ним что-то было, а прошлого – не было).

А ведь порой – с ее легкой руки, он уже (за себя самого забегая) полагал себя более чем полубогом, ибо – ничто в мире уже не способно было его утолить; и вот теперь он (даже не отвернувшись) словно был отстранен от окна в бесконечность (окна своей пустой комнаты); он был отстранен и увидел себя (со всей своей присвоенной волшебной властью) ничтожным.

Но до сих пор не начал понимать, что ещё в «Золотой Рыбке» получил своё «всё».

Голые стены вокруг него; но – стоят по квадрату (как четыре строки: «от Синода к Сенату»)! Копятся тени в углах – собираются неуспокоенные души тех людей, которые за шесть лет с ним и с «его» Лилит повстречались – собираются те, которым была (ими обоими) предъявлена мера.

Которые – не вынесли подобного предъявления (а теперь и он – самого себя – не вынес из ада).

А тогда (по первом возвращении из неопределимого ада – «Золотая рыбка» не в счёт) для него «всё» продолжилось на заднем сидении «вольво»: машина по-прежнему визжала резиной на поворотах и неслась вниз по горному шоссе. Его душа вернулась к нему, и он открыл глаза.

Она была за рулем. Не обернувшись, спросила:

– Ты жив! Хорошо ли тебе?

Потом она пояснила:

– Потому говорю, что в покорных стадах (даже если бегут за тобою, ища свою пропасть) нет ничего хорошего.

Он – ещё не ответил. Он ей (бы) и не ответил – даже если (бы) мог это сделать. Даже если (бы) висок его оказался сейчас пуст, и не пульсировала бы в нем ледяная игла. Потому – не оборачиваясь, Яна ему улыбнулась, и он (в-новь) увидел эту невидимую улыбку.

– Итак, мой господин! Ты «никто» родом из Санкт-Петербурга? Забери меня туда и с собой, я хочу узнать этот город.

– Хорошо, я заберу тебя с собой, – он было позволил себе толику шутливости в голосе; но – тотчас его голова раскололась! Ледяная игла в виске стала огромна и поделила висок на «инь» и «ян», причем – навсегда.

Но он так ничего (почти) не понял; он так (почти) ничего и не вспомнил. Ни явившегося Сатира, ни своей маленькой смерти, ни того, как потом подошла к нему, распростертому и (не)уцелевшему, обогнув неостывшие темные кляксы бандитов, самая прекрасная и самая ненадежная женщина.

– Петербург, новый город в сумраке и на краю, я пока что знаю о нём лишь понаслышке. Быть может, именно ты по этому краю меня проведёшь, человечек, коли не сорвёшься.

– Нет, конечно же, не сорвусь. И тебе помогу удержаться. Я хочу видеть тебя живой и моей, – сказал он глупость и не успел о ней пожалеть, ибо – она успела (не) простить; (не) обратила она внимания и на то, что говорил он – вслух.

Он преодолел свой полу-распад (надвое) и спросил:

– Рядом было огромное, кто-то или что-то, скажи, что это было?

Она повела плечами, но он был упрям.

– Хорошо, я отвечу. Пересядь, садись рядом. – и она надавила на тормоз – так, что под колесами задымился асфальт! Чуть помедлив, он вышел. Вздохнул, потом замер, уже не дыша и не видя ее лица; но – угадывая.

Она ждала. Но он ещё немного помедлил, лишь потом сел.

Машина полетела. Он ждал.

Это и был тот самый страх, что я обещала тебе показать. Теперь ты видел его настоящее лицо. Постарайся о нем поскорей забыть (отодвинуть от себя сроки), поскольку для тебя страх – бесконечен, – сказала она; но – ещё как будто смутилась.

Страх есть порождение первородного греха. Страх, которому она (по определению) должна быть неподвластна, и порой над нею (частично: из необходимости иметь дело с псево-реальность) уверенно торжествовал.

Вот и сейчас где-то впереди и не-далеко от них (в капоте), как саблезубая сытая «тигра», урчал и мурлыкал мотор.

Потом, на полном ходу и перед следующим крутым поворотом, её руки вдруг оставили руль, и она к нему обернулась.

Я позвала Зверя – для тебя; но – и мне пришлось взглянуть. Я хотела позабыть, что у страха нет и не может быть одного зрителя, и он приходит – либо ни к кому, либо – ко всем, – сказала она, как бы извиняясь за испытания, что ему уже пришлось пройти (и что только еще предстояли); но!

О гордыня мужская! Он безучастно смотрел, как мчится их неуправляемая машина и как ловко вписывается она в повороты.

– Больше подобного не повторится. Я всегда буду тебя предупреждать и честно отвечу на все вопросы, – сказала она еще, привычно солгав (известно, что можно лгать правдой); но!

Он не видел её глаз. И не потому он (почти) ей поверил. И (ровно три или шесть лет) продолжал ей верить. И не чувствовал себя лишним; но – не теперь.

Теперь (в Санкт-Петербурге) он отвлекся от теней, что копились в углах. Он сказал очень тихо – её голосом и словами; но – были лишь голос и слова. Не было её воли к власти:

– Я жив или почти жив, и мне не хорошо.

Более он не медлил. Он вышел из дома. Он сделал жест, и такси, скользившее мимо него, споткнулось. Тогда (и только тогда!) он увидел, что петербургский рассвет уже наступил.

Он взлетал по обшарпанной лестнице. Он переступал через множество ступеней. Он замер перед бронированной дверью, доставая замысловатый ключ; но – опять ничего не успел! Дверь сама перед ним распахнулась.

– Проходи, – спокойно (и в голос) сказала ему Лилит (всегда прекрасная и уже нескрываемо чужая); потом Великая Блудница повернулась и пошла, а он закричал ей вослед (сам понимая, что вполне безнадежно):

– Подожди!

– Потом. Всё для тебя будет – потом. А для меня всё – теперь: мой мир умирает. Здесь и сейчас.

Немного смешавшись, он шагнул за ней в комнату. Где Илья всё еще спал в своей смерти; но – ему (наверное) снилось отсутствие бесконечных повторов одного и того же: рождения в смерть, ведь сейчас рядом с ним была Лилит!

Но вот уже и Стас шагнул в комнату, и зашагал (на негнущихся ногах) прямо к нему.

Стас озирался и крутил головой, и не узнавал привычного миропорядка. Он озирался и (словно бы – везде) видел Илью. Человека, что всеми (бывшими и не-бывшими) жизнями и смертями мира спал (пребывал в малой смерти) посреди мирового праха.

Потом – Стаса словно бы отшвырнуло обратно – в бесконечность повторов: и опять и опять он (с окаменевшими коленями и с негнущейся выей) входил и шагал – и начинал видеть смертью уснувшего человека: того, кто действительно (а не в своем самомнении) мог бы из праха восстать и встать рядом с прекрасной и смертоносной Лилит.

Но тотчас бы явилась не менее прекрасная смерть – вместе с несокрушимым Энкиду, зеркальным отражением героя Гильгамеша: никакие двери не остановили бы Зверя – он просто пальцами смял бы любую броню как бумагу; вот так-то.

И опять, и опять Стас шагал, бесконечно озираясь. Всё компьютеры, факсы, всё картины по стенам (живопись скупа и современна) и опять, и опять он пришел и увидел, и сказал (не ведая что говорит):

– Вижу, твой мир не так уж и плох.

Она тотчас с ним согласилась, причем – без обычной усмешки:

– Да, так он и выглядит.

Он поднял левую руку и коснулся виска, и не нашел там ледяной иглы. Тогда он (как бы вместо неё) усмехнулся, и окончилось для него время притч. Он (очень просто) сказал:

– Так чего же ты хочешь?

Она сказала не менее просто:

– Его.

Он даже не дрогнул. Он промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей – той, что его вернула из мёртвых; но – ведь и она все свои неисчислимые века изменялась и изменяла (и в этом была не-изменна). Конечно же, она на него даже не взглянула; но – смотрела ли когда (вообще)?

А сейчас и он не смотрел на нее. Усмехнувшись, она испытала его:

– Отдай ему свою жизнь. Пусть живет вместо тебя.

Не удивившись, он ответил:

– Ты, верно, ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли; но! Я не знаю его, а теперь и не хочу узнавать. И я не его мать, что рожает человека в муках (и в смерть).

– Да, ты не его мать.

– Верно, хочешь, чтобы снова я пошел за тобой долиною смертныя тени, и ты бы его с собой привела, взамен оставив меня.

– Да, я хочу.

Тогда он стал читать вслух (совсем как давеча Илья) неизреченные строки:

Он отступил, и вышла вдруг она,

казалось, меньше ростом и печальна,

легка и в светлом платье новобрачной.

Все прочие – лишь улица, по коей

она идет, идет – (и скоро будет

в его объятиях, раскрытых с болью

И говорит она; но не ему,

а богу, и сейчас ей внемлет бог,

и как бы через бога слышат все:

«Нет у него замены. Но есть я,

замена – я. Никто себя не сможет

Отдать, как я. Что от меня, от здешней

останется? Лишь то, что я умру.

А разве не сказала смерть тебе,

что ложе, ожидающее нас,

принадлежит подземью. Я прощаюсь.

Прощанье сверх прощанья.

Никто из умирающих не может

взять больше… —

здесь он прервал себя и попробовал саркастически рассмеяться, и не вышло у него – но это уже не имело никакого значения! Выбор им был сделан, грехопадение (измена для-ради персонификации любого фрагмента бытия) опять бесконечно повторилось: он становился богом.

– Ты больше матери мне и больше любовницы, ты заново родила меня, – сказал он ей просто. – Ты душа моя, и не могу я отказаться от души. Но душа не кукловод телу, и я не марионетка.

Она не ответила. Тогда он сказал ещё; и готов был бы говорить (как будто уже сказанного ему не достаточно) ещё и ещё:

– Какой иной помощи ждешь от меня? Отдам всё, кроме тебя и души, – так он предал свою бедную душу.

Она взглянула на него с удивлением. Светло-карим был (сейчас) её взгляд, почти зелёным; но – цвета её глаз (в отличие от царя Гильгамеша) он так и не разглядел. А потом она сказала:

– Спроси об этом у души своей; но – ведь ты и спросил. Теперь попробуй быть один, быть уже без души. Стань бездушен и автономен, обернись рационален – уходи и никогда не приходи обратно.

Было тихо. И ничего больше не было. Мир закончился для него; да и был ли когда у него целый мир; но – он не хотел своей мировой катастрофы. Он попробовал заговорить ещё и ещё:

– Неподалеку толпятся спецслужбы. Много мёртвых тел (почти что разбрызганных в кляксы) на асфальте. В эфире суета панических сообщений (от бандитов до новой аристократии городских аборигенов); не твои ли дела?

– Нет, – просто солгала она, не скрывая своей лжи; тогда, обладающий волшебной волей к власти циник и шантажист, он жалко завопил от отчаяния:

– Но тебе нужна моя помощь! – он мелко закивал на Илью. – Без меня твой мир может умереть! Я согласен, согласен! На что угодно!

– Ты опоздал – опоздал за самим собой: посмотри, – она перестала своим сердцем держать жизнь Ильи; и – как-то очень вдруг и сразу Илья перестал (хоть и прежде – для неи’мущих волшебства – дыхание не ощущалось) дышать своей душой; и сияние над ним померкло.

– Вот такая она, смерть, – сказала Яна и безразлично (и в никуда) улыбнулась; тогда Стас (тотчас) стал видеть: над Ильею лукаво склонилась изящная девушка в белом! Потом Яна сказала еще:

– Человечек или божик, запомни и его, и её! Это последнее, что я тебе показала. А теперь уходи – теперь ты получил всё, что мною было обещано.

Она перестала смотреть на него. Потом перестала помнить о нем. Перестала помнить о том, что солгала ему: она так и не показала, почему Орфей оглянулся! А бедный Стас повернулся и вышел вон.

Он не знал писаний аскетов. Да и чем могли ему помочь писания? «Никто не может оправдываться тем, что будто бы хотел, но не мог, ибо бесспорно не мог потому, что хотел.» (Святитель Иоанн Златоуст)

Он шел мимо компьютеров, мимо стен (на которых живопись, прежде его восхищавшая); он еле-еле перебирал ногами и рухнул вниз по лестнице – прямо в набирающее силу утро! И пошел своей дорогой (которой у него не было): пошёл измышлять, как вернуть потерянный псевдо-рай.

Орфей, юный ученик музыканта, должен был наконец-то спуститься с гор – чтобы поискать собственной музыки и собственной судьбы; пятнадцать долгих лет прислуживал он мастеру и учился у него, и теперь даже внешне стал неуловимо (как вся человеческая гамма – от альфы до омеги) примечателен.

Иные (досужие) люди объясняли его неуловимую прелесть (иначе – ауру акустической красоты) тем, что другие (досужие) люди называли одну из самых прославленных муз, бессмертную Калиопу, его матерью – от нее, дескать, и получил этот мальчик (то есть – даром) свой завораживающий голос.

Что, роме этой (т. н.) прелести, получил ещё от неё Орфей цвет своих глаз, серых, как холодная сталь горизонта.

Иные (первые досужие) были, впрочем, не столь снисходительны и тут же указывали, что в остальной его внешности (а ведь даже и в роднике на дне есть осадок) ничего прекрасного не было: был он некрасив и иссеня (и это при взгляде, уподобленном горизонту) черноволос, да и ростом не вышел ни за какие пределы обыкновенного.

Черты его лица (хотя и казались вполне правильными) отличались излишней (то есть не-степенной и лукавой) подвижностью и доверия не вызывали: выглядел Орфей именно тем, кем на деле и являлся: простым подкидышем, в конце концов отданным милосердной деревенской общиной на воспитание отшельнику-музыканту.

Его учитель (не смотря на затворничество своё – достаточно известный мастер) всегда с каким-либо из этих мнений мнением (в зависимости от того, кто мнение излагал) соглашался; сам он (в подражание кентавру Хирону, учителю героев) возвышенно ютился в горах и постоянно подчеркивал, что даже боги, коли им по прихоти своей доводится бродить по низинам, приносят с собой на подошвах лишь грязь болот – и не более!

Понятно, что этот достойный человек был (среди людей) известен; но – о тайнах будущей (настоящей и прошлой) человеческой гаммы едва-ли был он извещен: ведь он так и не приметил (за долгие полтора десятилетия, что длилось обучение) того лютого любопытства, с которым боги за его учеником приглядывали.

И вот сегодня покинул Орфей своего благородного учителя; сцену самого расставания (с возвышенными и правильными словами напутствия) описывать нет нужды.

Кроме одного: ни учитель, ни ученик не ведали и не могли ведать, что именно сегодня произойдут с юным музыкантом две знаменательные встречи, которые – многожды драгоценней любых обучений (хотя – без обучения бесполезны).

Именно после этих встреч и начнут утверждать об Орфее посторонние люди, что старую ободранную арфу, которую (единственной ношей) дал легконогому подростку в дорогу учитель, на самом деле подарил юному гению сам Аполлон – что, конечно же, было ложью (боги ничего не дают даром).

Тем более – тому, чье существование (самим фактом своего наличия) делает сомнительным их существование, жажду бесконечной жизни, их волю к власти.

Первая встреча была у него с новорожденным младенцем – увидеть которого Орфей не имел никакой возможности; но – он его услышал! Причём – за до-лго до того, как до-стиг и миновал невидимый ему источник крика (уже начинала предвидеться новая гамма).

Он шел мимо хижины пастуха, у жены которого в этот самый миг завершились роды (сама женщина через день умерла, измученная долгими схватками и последующим кровотечением) – ещё и об этом, конечно же, не мог знать Орфей.

Но именно в это мгновение некая повивальная бабка, держа новорожденного за ноги и вниз головой (повторю: именно в тот замечательный миг прохождения Орфея – будущего неудачливого водителя мертвых из смерти – мимо хижины) сильно шлепнула не подающий признаков жизни плод.

Шёл ли (уже) Орфей из бездн своего обучения – как из Аида? Шёл ли он сейчас – долиною смертныя тени? Сегодняшнему Орфею об этом еще неведомо (а завтрашний сам подумает о завтрашнем); но – волшебным было сошествие Орфея с гор и к низинам: жизнь волшебная сопроводилась явлением жизни живой.

Баба, ничуть не промедлив, шлепнула младенца ещё раз (словно бы – напоследок приложила к бытию свою руку); она и не подозревая – пред-подозревала, что роды, которые она приняла, окажутся последними в её долгой карьере: вскорости ей предстоит быть только плакальщицей на чужих похоронах.

Ведь вырвись (теперь) из рук повитухи душа младенца – в этом всего лишь проявилось (бы) откровенное не благоволение богов именно к ней; но – кто она, и кто боги?

Боги никак не могли бы признать угрозу себе – ни от повитухи (способствовавшей рождению людей в смерть), ни от этого первичного кусочка окровавленного мяса – исторгнутого (с её не имевшей значения помощью) из чрева Хаоса; но – так или иначе: младенец завопил и пробудился к жизни!

Так или иначе – Орфей (единым своим присутствием и сошествием в мир) не породил жизнь живую, а всего лишь – не дал ей сразу же стать жизнью мёртвой; получится ли это у него (когда придет время) ещё раз, а не только здесь и сейчас?

Разумеется – нет (и это всем известно); но – боги обратили внимание (на происшедшее); поэтому – повитуха (не имеющая значения), словно бы оказалась ими из плоскости выведенной в объём; а что там?

Только следующая (за родами) функция: сопровождать умерших и приветствовать воскресших (перефраз из стихотворения О. Э. Мандельштама); с воскресшими – не так всё просто (и часто); потому – отныне её путь только в плакальщицы.

На самом-то деле для богов женщина оказалась поводом проявить власть, а ребенок – вообще словно ещё не родился. Настоящие его роды (которые сродни обряду инициации – обручению жизни со смертью) произойдут через несколько дней.

Тогда (вот уже через несколько дней) – придут к пастушьей хижине другие повитухи: примут (на руки) этот кусочек мяса волхвы-старики и – будут пристрастно решать, достоин ли новорожденный жизни: способен ли он к (будущему) подвигу ежедневного самовоссоздания – возможет ли быть ежедневным свидетелем бракосочетания жизни со смертью.

Всего этого юный Орфей (хотя был извещён об обрядах) ещё не ведал. Он просто проходил и (не задерживаясь) прошёл мимо.

Ему ещё предстояла вторая встреча, где решение будет приниматься о нем самом. И только потом будут у него настоящие песни и – его неудачные (за моря) хождения: за Золотым Руном в Колхиду и за Эвридикой в Аид.

Встреча – произошла, когда он спустился в предгорья и радостно зашагал берегом неширокой, хотя и в меру бурливой реки. Именно в этот миг (что в последнее время с ним часто случалось) слух у него опасно обострился – потому он не стал слушать всё бурления вод; но!

Зато он различал в её гармоническом хаосе каждую ноту.

Прежде (и превыше) всего Орфей – слушал своей обостренной душой именно тишину, парящую поверх водяных брызг; и слишком хорошо это у него получалось – настолько, что становилось бритвенно-опасным для тонкого полотна иллюзорной реальности мира.

Был он юным и нищим и – будущего (так, как оно понималось людьми) не имел никакого; но – это было единственно верным ему: в самом деле, зачем ему бесконечное повторение бесконечно однообразного будущего?

Ведь он уже обладал всею огромностью прошлого; но – вот только ещё не было у него ни зелёной воды морей (перекинувшейся в зоркость глаз), ни мифических героев – в попутчиках и сотрапезниках, ни ждущих их всех сладкоголосых сирен со стальными когтями.

Не было у него и кровавых и пьяных менад Диониса – которым ещё только предстоит певца растерзать.

Только арфа арфа на тоненькой бечеве была у него – закинута была арфа за спину; и не говорите мне, что за спиною носят только гитару и крылья (см. надгробный памятник Высоцкому); не говорите мне, что арфу носят (обернув в тряпицу плоти) – в котомке (этаком мешке плоти и костей) рядом с хлебом, сыром и надкушенным яблоком: и то, и другое – и верно, и неверно; но!

Ничем не напоминала орфеева арфа слабых крыльев цыплёнка.

Хотя и был он, по сути, ребёнок. Далёкий от созревания, далекий и от зрения, и от звука; зато – сколь мало в нём суетной скорби по самому себе; что до прочего-прочего-прочего – то созреет и он для жизни и смерти (как они сейчас созревают в нём).

Река, шелестя и немного бурля, бежала с ним рядом и стремилась в долину. Там она готовилась стать пусть и не великой, зато в меру спокойной и величавой – ничего большего в этой проточной воде не было и быть не могло; но – в её умеренности были благоволение жизни и смерти.

А так же обещание будущих благ – будущей маленькой власти над собственным сердцем.

Спокойно шёл отрок; или – казалось или могло показаться: сейчас перед нами спокойно идет юноша; дальше – больше: сейчас перед нами (казалось или могло показаться) идёт зрелый мужчина и зрелый мастер (готовый бесполезно спуститься в Аид); казалось (и было совершенною правдой), что никогда не побывать ему старцем.

Спокойно шел Орфей к своему морю; ничего ещё у него не было – полностью пребывал он «никем».

Тогда и повстречался на его пути прокажённый (тот самый, конечно); но – со всей постепенностью: сначала (опять же, начала – конечны) Орфею был дан его (невидимого прокажённого) невидимый голос:

– Остановись, странник! Послушай меня.

Эти простые слова прозвучали удивительно просто – вплетаясь в мелочное бурление реки; но – они тигриным прыжком перенеслись через реку; они – как тяжкая глыба обрушились в воду; казалось – тогда мелкая речка перекинулась в Лету и облеклась ее влагой; но! Понимай, кто ты есть, человечек.

Понимай – и испей летейской воды (и сразу забудь свою внешнюю жизнь); принимай – сколь безумной бывает борьба за саму возможность – быть (целым собой); сколь безумной бывает борьба за грядущее (настоящее), которому – быть должно; но – которого не было.

Понимай и – забудь, сколь чудесен сам этот безнадёжнейший шанс: бесконечно добывать из Аида волшебную тень Эвридики! Бесконечно – псевдо-Адаму, причём – бесконечно волшебной музы’кой (и несказанным голосом) вести за собой псевдо-Еву; за-чем? Не за-тем же, чтобы близостью с ней рождать и рождать себя в смерть.

Принимай и (всё равно) – испей; понимай – ожидать, что в псевдо-Еве проснётся Лилит – бесполезно! Лилит никогда не засыпала смертью иллюзий; так за-чем?

А за-тем, что иначе (без подлости) не можно. Ведь только так и возможно (остаться собой) – ни единой долькой не отступаться от безнадёжной чести (человеческой участи): только так превосходим мы, смертные, конечное бессмертие ничтожных богов.

Услышав голос, юноша поднял глаза – и взгляд его сразу же принялся спотыкаться: там за рекой (в отличии от каменистого берега, на котором был юноша) млели теплые мирты и плыли сладкие ароматы; но – показалось: именно в эту (поверхностную) сладость обрушилась глыба мерзкого голоса.

А ещё – именно там стоял прокаженный.

Главное – он был огромен и огромно стоял. Высок был и словно бы раздвигал пространства. Мощен был напоказ – словно бы для того, чтобы раздвинуть обрушенные своды миропорядка, неисчислимые усилия действительно требовались; был он в лохмотьях, дабы от взоров скрыть тело, которое было изъязвлено: всё в белых наростах гнойных подтеков.

А так же – мощен был запах, идущий от тела (которое плотно прикрыто тряпьём): его не могли заглушить ни мирты, ни само мироздание гармоничного Хаоса, что было представлено бурливой водой.

Через реку, конечно же, вонь разложения переплыть не могла: но – её осязали глаза. А ещё – кисти рук прокаженного неизбежно оказывались открыты (словно рваные корни на склоне оврага).

А в руках прокажённый сжимал нежную флейту: руки были могучи; но – на коже рук видны были белые пятна; умирание прокаженного – будучи почти бесконечным, каким-то образом не являлось хулой ни на уязвимую плоть, ни даже на человеческие искусства. Было оно – скорбным признанием тщетности человека.

При всём при этом прокажённый не был адептом смерти.

Души многих людей сходны с песком – на котором человек тщится выстроить новую душу: душу души – иные ещё и сравнивают свою душу с чащобой (вспомним дорогу Павола и Храбра); но – аналогии эти суть суета сует: самооправдание своих поисков поводыря.

Таким «ищущим» суть наилучшее: быть никем и не быть никогда, или же – поскорей умереть (смертью – которой нет; которой – просто не может быть); оттого-то и сладостно смертным заиграться с несуществующей смертью; но – чем сейчас мог бы заиграться ученик музыканта?

Ведь (всего лишь) увидев нагую флейту-тростинку в изъязвленных руках, Орфей прежде всего содрогнулся (от отвращения); не мог Орфей не спросить (нарушив все и сразу данные обычаем предков правила приличия):

– За что ты наказан богами, несчастный?

Он и сам устыдился своего невежества; но – Орфей торопился: вновь хотел ощутить благолепие жизни, потому – оправдывал свое сиюминутную грубость тем, что (всего лишь) называет вещи по имени.

И ему – почти удалось оправдаться; но – именно на это самооправдание (вдребезги его расплескав) вновь обрушился голос прокажённого, похваливший «такого» Орфея:

– Хорош! Вижу – суровым истинам мира ты совсем не причастен; вижу – только мнишь о себе; но – тебе причаститься придётся. И увидёть – придется. Глаза не умеют не видеть. Душа не умеет не знать.

Орфей – «такой», каков есть, оказался (как рукой повитухи по попке) остановлен в реальности мира (не дали уйти в безучастность); но – оказался и сам оскорблен высокой снисходительностью услышанного

Он счёл (бы) его помрачением прокажённого ума; но – не мог (повторю, не дали сбежать в забытье); тогда он (от безумия мира отгородив себя собственным именем) был принужден представиться:

– Я Орфей, сирота и подкидыш, ученик музыканта. Несчастный, ты мне не подскажешь, где играть собираются свадьбу? Чтобы мне, на ней поиграв, получилось заработать на хлеб.

– Ученик? Заработать? Тебе? Ха-ха-ха!

– Не смей насмехаться над моим сиротством, несчастный! Знай, что уже говорят обо мне: что я сын бессмертной Калиопы – стало быть, сирота я только по людям, а не по богам; впрочем, бессмертия богов нет у меня, – здесь ученик музыканта (увлёкшийся было своим представлением) успешно опомнился и удивился:

– Несчастный! Что молчишь и смеёшься? Назови и ты своё имя.

Сказал – и сам же набычился (ах, как это невместно утончённому ученику) неудержимым гневом: он ясно представил, как этот самый первый в долине его собеседник (уже – собеседник!) будет на законный его вопрос лишь молчать и насмешничать, будет бросать через реку (и через всё мироздание) своё пренебрежение ему прямо в лицо – как будто знает за ним какой-то постыдный поступок.

Сказал – и опять был готов повторить; но – сдерживал гнев (как быка, что когда-нибудь вспашет поле Колхиды – дабы взошли зубы дракона); сказал – и не стал размышлять над видимой мерзостью мира: неужели гнилые руки насмешника состоят в родстве с тоненькой флейтой?

Или всё-таки – стал? Ведь тогда и голос его (что переплетён со зловонием) – сродни млеющим теплым миртам; но – тогда и голос самого Орфея причастен любому гнилью его собственной (будущей) жизни; а иначе и быть не могло: ибо – верили греки в трагическое ликование каждого мига.

Верили, что (со времен Прометея) все лучшее в человеке откуплено у Хаоса и разложения (ведь и боги торгуются, отодвигая сроки) Напрасными Надеждами.

Сказал и – сам перечислил напрасность надежд: что вечно искусство и не изменит любовь; что рукописи не горят и что прекрасные возлюбленные никогда не станут старухами – не над этим ли насмешничал гнилой прокаженный? Не за это ли ты наказан всегда быть и никогда не бывать, несчастный Орфей?

Сказал и был (бы) готов себя от гневливости сдерживать; но – всё же набычился, ибо его собеседник (словно бы именно «данный» – ему, потому – его «прокаженный») опять стал смеяться: тряпица, скрывающая лицо, стала бурлить от дыхания (как волнышки речки): стала подобна буквенному обрамлению Слова (делая слова доступными тлену).

Всё гнилое тело прокаженного содрогалось от хохота; и тряслись руки, и передавали сотрясения флейте; но – ничего не случалось (казалось бы).

Своею водой, как и прежде, бурлила река – прозрачной, с прожилками солнца; и флейта дрожью дрожала в руках прокажённого: казалось – где-то над флейтою от невидимого отвращение содрогаются ещё не рожденные звуки музы’ки; речушка – (почти) не была ни Летой (чтобы испить и забыть), ни ужасающим (чтобы ужаснуться) Стиксом; казалось – нет и не может быть светлых солнечных прожилок у этих имен.

Отчего же так тоскливо сейчас Орфею? Как будто в очередной раз (а не в первый, как могло бы быть) не исполнил «дике» – должного и предназначенного.

Тогда прокаженный его и спросил:

– А что у тебя за спиной? Не арфа ли?

– Арфа.

– Если так, что за дело тебе до чужих свадеб? Попробуй сыграть на своей!

– О чем ты, несчастный? Или от несчастий рассудок твой помутился? Какой отец отдаст свою дочь за подкидыша?

– Отец уже отдал достаточно. Вот совет тебе: не играй на чужих свадьбах, сыграй (коль музы’ка с тобой) на своей.

Орфей промолчал – не противореча безумцу. Безумец, впрочем, еще не окончил безумствовать и продолжал говорить:

– Ведь и я (такой же) музыкант – играю на множестве чужих свадьб; поверь – нет более тоскливой судьбы (чем свадьба чужая); но – и её тоску можно бесконечно усилить: чтобы стал я играть на всех(!) твоих свадьбах, сирота и подкидыш.

Орфей решил, что ослышался: речь зашла о множестве свадеб.

– О бесчисленном множестве, – молча поправил его собеседник. Который не нуждался в вербализации (слова’ – не Сло’во, потому– разложению подвержены); но – ученик музыканта прекрасно его расслышал.

Произнесённое – тоже было безумием; но – это безумство словно бы переступило прежние (внешне достаточно безобидные) безумства несчастного; удивленный Орфей вновь вгляделся (через реку мироздания), но – ничего не увидел, то есть – увидел доступное: тростинкою флейта трепетала в огромных ладонях.

Так и люди (тростинкой) трепещут в ладонях Хаоса; у которых ладоней – грубы и уродливы пальцы; на которых уродливых пальцах – чудовищны пятна проказы; торопливо раскинув неокрепшим своим умом (и иных средств отделить себя от уродства более не найдя) Орфей вернулся к банальным оскорблениям:

Ты лжешь. Ты не можешь на свадьбах играть – кто допустит тебя? Только тот, кто столь же безумен!

Прокажённый поморщился: Орфей слушал, не слыша. Прокажённый продолжил:

– Помимо людей – есть ещё боги! Олимпийцы – те, возможно (чтобы потешиться неуязвимостью и силой своей), допустят тебя перед собой поиграть; но – оно надо тебя, так унижаться?

– А ведь это необыкновенная публика, самые (что ни на есть) взыскательные слушатели, – ответил (с упрёком) Орфей.

Прокажённый досадливо покачнул головой; но – странным вышел его (ответный) упрёк:

– Вот он я, что стою пред тобою (мой взыскательный слушатель); поверь – нет большего мне унижения! Боги (в сравнении) – мелочь.

Ученик музыканта недоуменно промямлил:

– Боги – те, кто сами людей наказуют уродством и сами, а его избегают, – так сказал легендарный певец, от стыда собеседника избегая глазами: очевидно – такими словами Орфей хотел раздавить свою совесть и переступить через «дике» (через должное); но!

У него – почти получилось. Очевидно – прокаженный (под тряпицей) усмешливо кривил свои гнилые губы (и ничего не сказал); но – это было (настолько) очевидно, что – даже полезно! Сущее есть гармония всего (и справедливости, и несправедливости): потому – почти раздавив свою советь, Орфей словно бы перекинулся.

Почти обернулся титаном Атлантом – чувствовал (на своих плечах) тяжесть собственной подлости.

Чувствовал тяжесть земного круга (и всех друг от друга отделенных существ); но – при этом – и сам словно бы стал рекой, отделившей его от его (неизбежного) будущего; потому – он взглянул и увидел: напротив (на самом-то река для него не имела значения) огромно и неистребимо вещественно стоял прокаженный.

Он уже не смеялся (даже молча); но – его пальцы всё так же дрожали и ласкали флейту. Или – были готовы тростинку переломить пополам. Потому – Орфей принужден был и отозвался:

– Вот он я. Говори мне, о чём ты молчишь. Я услышу.

– Нечего мне говорить, – сказал прокажённый.

На сей раз Орфей не успел себя осознать – оскорбленным; или – себя ощутить донельзя изумлённым; но(!) – никого в этом мире нет, кто бы был – безымянным: тем самым самого Орфея словно бы вычёркивали из мира смертных (равных в смерти друг другу).

А если бессмертный перед Орфеем – так он из несчастных бессмертных, не исполнивших своего волшебства и ставших чудовищами; и к чему тогда вся огромность незваного собеседника?

К чему весь этот назойливо символический (любой бы увидел сию очевидность) антураж происходящего? И кто тогда перед Орфеем разъял мир на малые части?

– Нечего мне говорить; я лишь жду, – молча ответил чужак.

– Чего же? – был вынужден вежливо осведомиться Орфей.

– Когда ты приведешь меня к единственной женщине. Тогда и кровавая свадьба совершится, на которой я обязательно буду играть.

– Я не сводник тебе!

– Это ты говоришь, причём – очень маленький «ты», – вот и стали (как давеча в Санкт-Петербурге) у них в разговоре появляться псевдо-слова (что даже приниженней плотских слов повседневья).

Орфей тоже мог бы сказать «это ты говоришь» – слова как слова; но – едва их услышав, Орфей «покачнулся душой» – а меж тем мир вокруг был всё так же прекрасен: всё казалось вокруг было неизменным и почти совершенным.

Этот мир – был сейчас; более того – воспринимался как непреложный феномен чистого эстетического восприятия; но – именно сквозь это псевдо-восприятие должна была (бы) понесла свои воды река миротворения.

Но! Не несла. Не подносила (даже камнем на длани). Ничего не иллюзорного – не совершалось (изнутри, чтобы – выйти вовне); но – как будто не стало на (своём) месте реки: всю её словно бы (собой) заслонил прокаженный

На том месте, где (должно быть) пречистое тело Стихии Воды – залоснилась неподвижная зловонная лужа: громоздился там запах, и мухи летали – и не было ветра, чтобы всё это прочь отнести.

Орфей (не рукой – не посмел! – только взглядом) указал на «эту» – скрытую от поверхностных глаз – лютость:

– Скажи мне, несчастный, ты наказан за «это»?

– Конечно, за «это»; но – это «всё» не моё, а твоё! А ты, человечек, моя(!) подневольная сводня (причём – перманентно счастливая сводня); теперь-то ты полностью счастлив, такое узнав о себе?

Орфей мог бы верить ему (зачем обреченному лгать?); но – не верил (ведь и сам «прокажённый» – уродец: он может злобствовать, лживо мстя всему сущему); впрочем, Орфей полагал: ничего ещё и не сказано прокаженным такого, что сделало бы слова – необратимыми, что дало бы слову проявить во всей полноте свою силу.

Но какая в том корысть прокаженному?

Так (здесь и отныне) Орфей начинал ненавидеть всех лгущих из праздности; но – дальше-больше: отныне рассудок его перестал мутиться от посторонних музыке слов. Дальше – ещё больше: стала его жизнь действием и слово его стало делом – бесконечно равным тому, что противостояло его жизни.

Он равнодушно (ибо – равен душою) сказал:

Я ещё очень «юн» (бесконечно юности равен) и «не знаю» женщин; тем более не знаю женщин, согласных с тобою и – готовых(!) быть с тобою; впрочем, что мне до твоих свадеб? Если не знаешь свадеб, на которых мне играть, я пойду себе дальше.

– Неживые слова говоришь! – прокаженный как бы уродливым пальцем ткнул в «слова» Орфея – имея в виду: лжёшь (ибо и ошибаться – означает правдиво «солгать»); отсюда – ложь бывает живой или мертвой.

Здесь Орфей, собравшись вступиться за (всех) невинно ошибавшихся, сам не заметил, что вот только что – опять и опять собирался уйти.

– Помолчи! – вовремя перебил прокажённый все его (собиравшиеся произнестись) возражения. – Всегда молчи, коли не ведаешь подлинной (а не псевдо) речи!

Так и не заговорив (или – заговорив молча), Орфей замолчал и остался на месте.

– Что ты знаешь о смерти, кроме бессчётности твоих умираний? – сказал ему прокаженный. – Я сейчас для тебя солгу одну смерть, коли женщин не знаешь: смерть ведь женщина, мальчик.

Шевельнулась в руках прокаженного флейта и – перестала дрожать, а потом и вознеслась – как секущая сталь: флейта не стала невидима; но! Она стала музы’кой – ещё до того, как прокаженный, откинув тряпицу, поднес её к полумёртвым губам; тогда и только тогда испугался Орфей; но – перетрусил он страхом совершенно особенным.

Музыкант испугался не страха, а возможности ему самому – стать убийцей живого слова; испугался того (произнесённого прокажённым) смысла трагедии бытия: солгать правдой! Человек по природе своей не-свободен, ибо – смертен; и что есть человеческая «свобода» для смерти?

Она – не более произнесенного имени, лгущего правдой; но – может ли человек возражать именам? Причём – первым именам, что были даны и вещам, и душам вещей ещё Адамом и Евой?

Разумеется, не может, но – тщится и тщится «возразить» им («своими») именами Напрасных Надежд.

Иногда у него (человека) – «почти» получается.

– Погоди! – закричал (причём – опять-таки молча) Орфей. – Где ближайшая свадьба? Я буду играть.

Незваный собеседник восхитился такому (слишком человеческому) «возражению»:

– Которая из ближайших? – и при этом флейту он на миг у мертвых губ задержал и сказал ему (чуть поощряя):

– Хорошо! Для начала сыграй на своей! Я солгу тебе правду твою.

Вновь флейта прокажённого взлетела. Сдвинулась в сторону ветхая ткань тряпицы. Губы, что были съедены бесконечною болью, припали к тростинке; и явилась мелодия, и поплыла через реку, и (к Орфею приблизившись) сказала ему (смысл принеся поверх звуков), что не ведает он лютого милосердия богов!

И не ждёт его ни от Диониса, ни от Аполлона. Так (дыханием жизни его к себе приковав) связала музыка Орфея по рукам и ногам; но – тогда и он изменился: перестал подчиняться маленькому себе; сам он стал ритмом и стал он гармонией.

Его ноги стали сами собой и руки его стали сами собой – стал он против воли плясать!

Поначалу плясал он – медленно, припадая и приникнув ступнями души к каменистой почве берега речки; поначалу плясал он – за-медленно: всем собою приникнув к берегу реки миротворения; но – потом убы’стрился, потом – стал неистово быстр (ногами кренделя выплетая в тысячелетнем пастушьем танце).

Загорелся Орфей. Жадными стали его ладони. Душно стало ему посреди мелодии. Его губы сами собой стали лобзать воздух, который – стал вдруг солон и густ, как пролитая издревне кровь.

Орфей не лишился рассудка; но – от него отошел (чуть поодаль): стал видеть грядущее! А оно ему тоже (почти что) солгало.

Он увидел, что грядущая ночь – наступила (а быть наступлению сему – через годы); он увидел, что именно «этой» ночью ослепло для настоящего зоркое сердце Орфея: сердце Орфея забыло, что было оно «успокоено» неудачным сошествием за Эвридикой в аид!

Прославленный певец и музыкант забыл всё ответы (и то, почему примирился со своей неудачей); но! – оно помнило (сердце), что днём он смотрел на любимую (вожделенную) женщину; помнило, что (словно бы) легко прикасался он к её душе плоти – плотью своего сердца

Что не нуждался ни в руках (дабы руки не могли осязать осязанием), ни в сладостных звуках магической арфы (чтоб вязать по рукам и ногам романтическим бредом иллюзий); но – казалось ему: имеют значение и её внутренний «мир», и их плотское «единение»! Что нет ничего выше «этого».

Только в этом «единстве» человеческое существо (слишком хаотическое) становится тростинкой, наполненной «смыслом»; но – казалось бы, ведь Орфей и без обладания плотью (своей и чужой) был неисчислимо богат.

Оказалось: зачем ему «это» богатство – без её внешней плоти и без её внутреннего мира? «Ни над чем»! Он не думал «совсем», зато – вожделел.

Он смотрел на неё наяву и видел её «образ» – как во сне (или предвидел единственный образ, в ней безнадёжно сокрытый); он смотрел на неё и видел чужую жену, что стала ему больше жизни «желанна»; но – как же она («умница») над похотью его насмехалась:

– А не будет мне скучно с тобой? Ты не будешь неловок? Будешь ли ты осторожен и нежен?

– Буду! – искренне лгал музыкант.

Она – продолжала дразнить. Продолжала (по пальцам и оценивая) считать будущие наслаждения. Продолжала пугать и (как бы) пугаться:

– Расскажи, скольких женщин ты знал (не поминая свою Эвридику – ты ведь её упустил) и, главное – скольких не знал? Расскажи, что теперь никого из них не вожделеешь так сильно, как меня. А ещё расскажи, как о нас никому не расскажешь; особенно – мужу.

– Никогда. Никому, – лгал и лгал музыкант (многих песен волшебных слагатель), постигший давно (ещё в путешествии за Эвридикой в Аид), что многих истин дороже бывает (ибо смерть только внешне бывает высока и чиста) высокая и чистая ложь – коли мир возвышает над прахом.

Но так (до конца) не постигший, что не надо бесконечно оборачиваться в поисках правды (бесконечно-однообразны только иллюзии); но – как же не обернуться? Ведь «эври» означает «искать и найти»; впрочем, ложь тоже смертна.

Впрочем, сейчас эта смертная женщина-ложь приняла такой, вид, как будто ещё колеблется – как будто смерть есть колеблемая тростинка! Потом она показала, причем – с природным умением, что вот-вот решится; потом показала, что решимость её оставляет; потом – показала ещё один «окончательный» образ.

Она «повторялась» ещё и ещё (в прошлом и будущем); причём – всё было чистою правдой; причём – каждый её образ был правдив и невинен.

– Хорошо же! Прямо сейчас я пойти не могу, я сначала должна перед сном ублажить его, скареда, – она ловко увернулась от рук музыканта. – А вот в полночь, быть может, я пойду за водой (тебе ведом далекий источник). Там привольно, на рассвете там птицы поют. Тебе, музыканту, полезно послушать.

Он, конечно же, знал. Он смотрел и – не видел: была юной она, эта смерть – ничего, кроме юности! Он молчал и не плакал: была стройной она – ничего, кроме страсти; но – он страстно желал и не знал утоления.

Была лживой она – ничего, кроме лжи; но – он и сам был искусным лжецом, эпигоном (гр. epigonos – рожденный после: последователь какого-либо научного, политического, художественного направления, лишенный творческой самостоятельности и оригинальности) Напрасных Надежд.

Он – жил за счёт того, что убеждал других в вещах (для него – почти несомненных): что вечны любовь и юность, и вечно и неистребимо искусство – никакого другого именно здесь и сейчас не нашлось у него разрешения.

Здесь и сейчас разрешение (себе) – изолгать «всего» себя: лгать о себе и лгать самим собой – возомнилось свободой (от должного)!

– Да, быть может, приду, – так ему женщина-смерть говорила и добавляла:

– Да, наверно приду.

После, смехом смеясь (вослед живому дыханию), она добавляла еще:

– Я боюсь, что потом оба мы пожалеем об этом; но! Ты будешь меня развлекать?

Он – поклявшись, правду солгал о себе: что он (музыкант) всегда находится под присмотром богов; он – поклявшись, солгал, что без эроса люди были и навсегда (бы) остались животными, простыми похотливыми козлами-сатирами – никакого отношения не имеющими к воплощенному Сатиру, в себе воплотившему глиняный Хаос!

Но из этого Хаоса (то есть – из Зверя) он, Орфей, ей вылепит «миротворение».

Дальше-больше! Он обещал ей все о себе рассказать: обещал рассказать о судьбе, обещал ей Аид и Олимп показать – обещал ей музы’ку! Дальше-больше: обещал смиренно её расспросить (Боже мой, расспросить и – смиренно, то есть «быть с ней» в смирившемся мире) о любви; но – даже смерть над ним поначалу (не) рассмеялась:

– Хорошо. О любви я тебе расскажу. Уже вижу, как ты удивишься.

Потом смерть (не) рассмеялась опять; но – иначе («почти» совершенно):

– Ты, я слышала, тень не сумел увести за собой из Аида? Так сейчас я пойду – ты не ходи за мной тенью. Ещё малое время побудь, мой Орфей, терпелив.

Он поклялся, солгав, и – она, усмехаясь, исчезла; он остался и был как бездонный кувшин – на её плече; но – из (тех) кувшинов кувшин что – вот-вот соберётся набраться (и – не наберётся) воды: так решил он набраться терпения!

Очень скоро сделался буен (и до срока помчался к источнику); жаждущей горстью (как сквозь пальцы песок) он вырвал себе у источника ломоть воды (причащаясь плоти воды и крови воды); но – вода н летейской была, и он не забылся; но – его сердце (немного омытое) словно бы даже остыло (совсем ненамного): он сел и он встал, он пошел и вернулся, потом хотел лечь и как бы попытаться уснуть – чтобы она, придя, разбудила.

Не уснул. Но пришла. Он вскочил ей навстречу. Словно ветер он её подхватил. Взял её на ладони свои. И упал с её плеча принесенный кувшин и разбился. Она тихо смеялась. Он всем сердцем вдыхал её смех.

На ладонях своих он понёс ее (и не унёс): он коснулся грудей – и сосцы, как цветы, распахнулись навстречу губам! А потом – она вся распахнулась. Тяжела она стала в ладонях. Она, как горячая кровь, закипела и – кипя между пальцев его потекла-потекла и упала на землю; он упал вместе с ней.

Он упал – на неё, чтобы в ней утонуть-утонуть-утонуть; утонул – тотчас грянули громы: ясно стало как днём. Белым стало затмение ночи – это были факелы: множество факелов – в руках многого множества рук; факелы – обступили и полыхнули.

Пространство – перетекало в самоё себя: не стало времени; яростный свет факелов стал (везде) и взметнулся (везде), и перекинулся в женские опьяненные визги – в топот множества ног, в ярость множества женственных глаз (что насквозь прожигали соитие любовников).

Захотел он вскочить и спастись – захотел он от нее оторваться; но – она не позволила. Немыслимо сильной стала она.

Немыслимо непобедимой стала эта женщина (эрзац Великой Блудницы); но – не Орфею её побеждать: ещё долгие столетия разделали Орфея и некое дивное прозрение, воплотившееся в воскликнувшем человеке: «Ад, где твое жало? Смерть, где твоя сила?»!

Именно эта сила и это жало были Орфею предъявлены: женщина вновь его проглотила, беспощадно обвивши ногами и когтями вцепившись.

Над ними визжали флейты – дробились на звуки и вопли. Над ними стеною вставали факелы – дробились на светы и тени. Над ними в далеком зените полуночи полыхало Черное Солнце; здесь – утопая в женщине, он (в помрачении) решил, что за ними явилась погоня её мужа, что это муж проследил-таки за неверной женой!

Орфей – ошибался, как же он ошибался! Склонились над ним (как когда-то над орущим младенцем) повитухи-убийцы; а женщина, что обещала ему о любви рассказать, ничуть не смущаясь множества глаз, перекинулась вдруг роженицей – она перестала быть ртом, полным жажды (его поглощать); но – она его выплюнула: родила его в смерть.

Родила его в ад, где и оставила смерти – так она его приуготовила: стала ему его смерть подобна кипящему морю, стали ноги ее как скалы (не как альфа с омегой, а как Сцилла с Харибдой), поджидающие мореходов; стали её объятия как ошейник для новорожденного Зверя!

Волшебный певец, ты снова в аду – и некого тебе выводить из его глотки: тебя ведь сейчас выблевали смертельными родами; но – откуда ты, ясно; а вот – куда?

Очевидно – в один из закоулков повседневного-заурядного ада! Потому – Зверь прозрел и рванулся: Зверь понял! Над любовниками склонялись менады самого Диониса; но – Зверь рванулся ещё (и ещё, и ещё)!

Но его не пустила – она; ведь она (всегда – навсегда расчужая жена) – одна из опьянённых менад (безумных убивиц, ошмётки мужей поедавших – в угоду великому Дионису; здесь Орфею вдруг стало спокойно.

Более того – он (сам себе) показался настолько нелеп: ещё бы, прийти к женщинам и не исполнить, что им обещал (а если обещал одной – обещал всем; причём – неисполнимое, как и женщины – Орфею).

Более того – он настолько оказался переполнен собственной нелепостью, что именно нелепость (в сочетании с вакхическим опьянением убивиц) отодвинула ему сроки: его последний миг стал почти бесконечен.

В этот последний (бесконечный миг) он – словно бы над распростёртым собой воспарил; он – свысока взглянул страху в глаза; ему даже стало казаться, что он способен каждую из менад вывести из её «личного» ада.

Это было смешно; но – смешное есть часть безобразного. Рассмеявшись (над собой), ты становишься – образом себя и – отделяешь себя от без-образности (которая именно что смешна); быть человеку – без «страха смерти»: перекинуться в боги и – (на сколько-то времени) остаться без смерти.

И перестать у неё обучаться (и лишиться Напрасной Надежды страх победить); но – не ему (теперь) обучаться! Смерть сейчас им (самим) насытится вдосталь: она даже (в свой черёд от него отстранившись) словно бы стала ему сниться (и в этом сне он действительно лежал на берегу Леты); но – не было с ним (во сне) его арфы!

Ибо смерть выпивала его музы’ку.

Когда же музы’ки не стало (ибо – она стала выпита), то и дыхание его опустело; но – смерть прильнула и продолжала пить (как будто еще какое-то осталось питье); поначалу – без боли, потом – сама смерть стала болью.

Боль (поначалу) была холодна и как бы ласкова; порою в этой ласковой боли была новизна; но – особенная: пыльным казался её вкус. Ветхим он был. Ничего в новизне не было нового.

Потом – не осталось в ней совсем ничего (даже ветхости). Остался только чистый ужас боли, её невинное зверство; тогда Зверь (когда-то бывший прошедшим аид Орфеем) свободно закричал и – мог бы стать богом; но – он предпочёл совсем опустеть и отдать ей «этот» аид: пусть и она насыщается им!

Тогда – она отпустила его. Он – рванулся от нее и навстречу руками и клыкам. Тогда – взяли его. И порвали на клочья. Чтобы каждой достался хоть клок. Чтобы каплями крови каждая (как когда-то и где-то ублажали божков) смазала губы. Потом – дальше пошли.

Во всём услыхали их поступь; но – это было будущее «прошлое».

Потому – Орфей вернулся в настоящее «прошлое»: в «этом» прошлом Орфей опять оказался юным музыкантом, только-только оставившим своего учителя; но – он «оттуда» принёс с собой своё тело (увязшее в сладком поту, смешанном с кровушкой: в общем – всё, проистекшее от совокуплений)!

Орфей – обнаружил себя. Напротив – всё так же стоял прокаженный. Молчал. На лице его мерзко усмехалась тряпица. И опять, и опять – мерзкий привкус (грядущего) леденел на губах: всё уже было и ещё только будет – словно бы в целости; но – и как же не возжелать раздробить эту клетку на части?

Чтобы выйти (пусть по частям); но – на волю.

Он (свою клетку разбив на вопросы) спросил:

– Скажи, провозвестник! – заметим, что он уже (почти как поэт) поменял прокаженному сущность, природу и имя. – Скажи, это был сон наяву? – так он мог бы спросить или ещё только собрался спросить; но – не успел.

Пошатнулась, как будто запнувшись (сама о себя), земля – это в руках прокаженного как-то особенно дрогнула флейта; но!

Не устоял Орфей, упал и о землю опёрся руками; но – покачнулось (в ответ) небо над Орфеем: так за его спиной колыхнула крылами арфа (не желая падать); подумал Орфей и – вновь поднялся на ноги!

Ничего не сказал: зачем слова говорить, коли сам он – ответ или отсвет (неужели себе «самому» и себя «самого»?); но – он поправил рукой бечеву. Крылья арфы притихли. Он сказал очевидное (кажется – ему только казалось, что он говорил):

– Это был сон наяву. Скажи, провозвестник, не из менад ли та женщина, которую столь явно ты ищешь?

Прокаженный на вопрос ответил вопросом:

– Ты всё ищешь вину у меня? У меня её нет!

– Так зачем тебе когти безумиц (коли она из менад): по болезни и сам распадешься на жалкие части.

– Ты всё ищешь вину – у меня, – повторил прокаженный (вполне безразлично); но – продолжил уже совершенно иначе (как будто личину убогого сменил на лик Судии); и слова его стали почти совершенны:

– Нет вины (и у всех есть вина); но – зато есть моё волшебство: это (наше с тобою) невинное зверство музы’ки. Цена за него – наше с тобою дыхание жизни, которое (оба, как бы ты не служил Аполлону) вдыхаем в колеблемый миротворением тростник (человечка) – в этом звериная наша гордыня: из Хаоса Космос создать! Придать Хаосу частную личность свою; сам понимаешь, наше дело – бесценно (но – у всего есть цена).

Орфей понимал: дыхание рвётся и рвётся наружу – и так бесконечно; дыхание вырывается и бесконечно уходит; но – тростинка тогда остается без дыхания жизни! И гниёт – бесконечно; ученик музыканта не знал, что другого миротворения (иначе, музы’ки) не будет, пока не проснётся человек в человеке.

Орфей, ученик музыканта – прокаженного как и не слышал (или слышать его перестал – бесконечно давно); Орфей – всё косился за свою спину, где арфа всплакивала крылами; Орфей даже скалиться начал, как конь окрылённый (поменявший природу и ставший Пегасом) – кто посмеет такого объездить? Кто сумеет поэта испугать миротворением?

И тогда прокаженный безразлично сказал:

– Ты не имеешь терпения. Ты тороплив.

– Ну и что! Коли терпения нет у меня, то и меня у терпения нет: пусть и дальше терпение без меня обойдется, как до сих пор обходилось.

Прокажённый согласно (что вверху, то и внизу) покивал, саркастически кивки сопроводив ещё одним «но»:

– Вам (взаимно с терпением) – обойтись друг без друга? Ты безответствен и не умно’ персонифицируешь – как и все человечики: добродетелью и справедливостью (сиречь, «дике») не отличаясь – ты не жаждешь-таки впасть в несчастье (но – не знаешь, как наверно его избегать).

– Что есть это вечное «но»? – спросил у Зверя ученик музыканта; вопрос, на который бессмысленно отвечать – он сам за себя отвечает: потому (опять и опять) – Зверь достойно ответил

– Что есть «но»? Дно без дна – нота до, не ставшая альфой. Наш с тобою аид (из которого – тебе предстоит не вывести женщину); такой мой ответ хоть немного тебя вразумил?

Орфей тщился осмыслить; но – прокажённый не ждал (от него) осмысления:

– Хорошо же, теперь я солгу для тебя настоящую смерть. Такую, какой даже во сне не сумеешь увидеть.

Вновь флейта взлетела к тряпице, скрывающей гниль; но – теперь флейта-тростинка не стала перекидываться в музыку; она словно бы вспомнила (прежде как будто не знала), что иные порывы к прекрасному – не только побег от всего безобразного!

А ещё и побег от прекрасного – к большему: потому – флейта стала прекрасное ткать из очевидного (царского) величия: и накатило на Орфея настоящее марево! Причём – в этом сне, в котором (на этот раз) пришлось ему пробудиться, он уже не был учеником музыканта Орфеем; но – стал царем Гильгамешем.

Он увидел (глазами царя), как взошло над Уруком Черное Солнце; причём – оно взошло и здесь, на берегу маленькой (местной) псевдо-Леты; Орфей его даже увидел; но – не глазами, а душой.

Причём не «сейчашней» душой – а той самой, которой ему в будущем следовало бы (как бы не оборачиваясь) следить за тенью Эвридики: тогда бы «настоящий» Орфей её действительно бы не потерял; но – огласитесь, это ведь совсем невозможно: найти должное (Эври-дике).

Ведал о том царь Гильгамеш; а теперь и Орфей – (пробуждаясь в царе) начинал в это верить; но – во что именно? Что глаза не есть высшая сила ума! Потому – ум Орфея становился душою Орфея и готовился к бою (за душу души).

Глазами царя Орфей оглядел свои царские руки, что сдавили чашу с вином: сначала плеснуло вино, потом сплющилось золото, потом – царь прочь от себя отбросил (бы) жалкий окатыш; но!

Было на царе одеяние царское; но – ученик музыканта Орфей его скинул (как сухую змеиную кожу): минуло время одежд и личин! Орфей представал сам собой – пришло время не бессмертия даже, а того единения тела и духа, что было всегда.

А в Уруке нашёл себе царь Гильгамеш (Орфея в себе не заметив) врага – по себе; настоящего – словно бы вровень всему мирозданию; понял царь, что доселе он жил без страдания: и в старении, и без старения – жил и за гранью, и вовсе не занимался стиранием граней между божеским и человеческим.

Значит – вовсе не жил человек Гильгамеш, а (всего лишь) страдал – что же, теперь человечек узнал (узнавать и страдать суть одно), что такое страда! Итак (там, в Уруке) – человек Энкиду (сооружённый из Зверя блудницей Шамхат) встал напротив Орфея (который гнездился в царе); но зачем?

Не затем же, чтобы равный царю Энкиду вывел Орфея из аида земного царства? Нет! Всего лишь затем, чтобы сплясать с царём танец искусства и смерти.

Где-то «там и тогда» (которое далеко впереди – на берегу маленькой Леты) Орфей закинул за спину сразу обе руки и взял в них крыла своей арфы; тогда и царь Гильгамеш (где-то «там и тогда» – которое далеко позади, на дворцовой площади Урука) выпрямился во весь свой огромный рост.

Причём – навстречу тому, кто грозил мировой катастрофой всему его миротворению; но – вполне может статься, что «это» сам Гильгамеш восставал против себя самого!

Быть может – только мнится царю (за плечами которого арфа): что он берёт крылья арфы «своими» руками; нет ни «своего, ни «чужого» – всё здесь только дике или гибрис (наивозможное должное и непоправимая гордыня); «так» ступая и «так» поступая – по царски вышел Орфей на дворцовую площадь, где его поджидала судьба.

Чтобы (именно там) ответить за царскую жизнь.

Энкиду – вышел следом и встал напротив. Он – тоже был обнажен и тоже крылами плеч раздвигал берега летейского свода небес: его тело переливалось (само в себе) как текучий гранит! Оно источало гранитную силу; причём – тёмен был его лик; но – на лике Орфея лежал-таки солнечный отсвет.

Окинул Орфей своим взглядом своего Энкиду: Гильгамеш, что таился в Орфее (или наоборот), тотчас отметил в противнике особое сходство с собой! Однако ни царь (отдавший Зверю блудницу), ни Орфей (ученик музыканта) этому сходству с собой удивляться не стали: что вверху, то и внизу – потому они оба сделали жест равновесия.

И тотчас бойцам принесли по тяжелой секире.

Энкиду – бывший Зверь, что явился блудницу навсегда (ибо плоть их отныне – едина) отделить от царя; Энкиду – бывший Зверь, что оружие принял и (первым делом) на царя покосился; но – потом всё же бросил взгляд на секиру! В его грозной деснице показалась она совершенно(й) «ничтожною» флейтой.

Орфей (в Гильгамеше) улыбнулся ответно и (во всём) поступил точно так же; но – о разбитое зеркало, где ты «разбито»? Ты и в Элладе, и в Уруке, и в Санкт-Петербурге; вопрос: навсегда ли?

Казалось – сейчас и решится: не стало ни «общего» времени, ни прочих «частных» времён каждой (версифицируемой до бесконечности) личности – настало «всегда»; но – где именно? А «всюду»: наступил День Восьмой, ибо – все мы дети его! Так возлюбим врага своего, ибо наше с ним время – пришло.

Усмехнулся ещё раз Орфей (и в Гильгамеше, и наоборот), и вспорхнула тростинка секиры; но – чтобы тотчас упасть: её ласточка-лезвие мелькнуло и кануло в пыль площади; а так же – кануло в на всех площадях (всех фигур мироздания), а так же – в каждую персонификацию каждого атома.

Так (всего лишь) лезвием Гильгамеш очертил круг в пыли; но – и в толпе очертил, и в звучании всех толп – состоящих из точек опоры для Архимеда): так альфа и омега человеческой гаммы очертили начало отсчёта человеческой меры вещей, и была эта мера – мерой жизни: казалось (бы), смерть в себя не включала.

Тогда Энкиду (или – таившийся в нём прокажённый) ответил: его секира, не промедлив ни мига (и даже будто бы другую секиру предвидя), прочертила свой круг: персонификаций – от атома и до бога; потом – размаха ничуть не уменьшив, секира (сама по себе) словно бы очертила ещё «мироздание».

Давая понять (получился круг в круге): дескать, этот внутренний круг – мы с тобой, ученик музыканта! Мироздание с миротворением пусть побудут вокруг нас (и нас подождут); но – народ, что на площади пыльно и шумно сбежался, восхитился особой сноровкой великих бойцов!

Причём – особо смышленые (вымолившие у Иштар и Ариру – сотворить царю под стать супротивника) восхитились особо; но – царь был зорок по царски и многое ведал: не раз и не два доносили ему о мольбе доброхотов! Разве что – прежде было ему вполне безразлично.

Теперь – стало смешно и радостно: так дал волю себе Гильгамеш! Что есть царская воля? Она (не только) в том, чтобы быть – с собой (и себе) наравне; но – на этот вопрос не стал отвечать (полностью – и сам не знал) прокаженный ученику музыканта: сейчас он (против воли Хаоса с Космосом) становился ему учителем.

А учителю – должно молчать о вершинах! Молчать и молча (самому) их показывать. Ведь они – не во вне, а внутри Первородства; но – Первородные – кто они? (а они – и все, и вся, и никто).

Так стояли они (эти «все») о два берега (маленькой Леты); ибо – стали опять не в Элладе.

Гильгамеш был спокоен. Энкиду был до последней прожилки понятен царю. Царь не стал снисходить и заставил себя объяснить о себе:

– Гость незваный! Ты в чём-то подобен царю, ибо – и ты результат мелкой зависти черни и коварная интрига богини: обе они (и толпа – составленная из низин, и богиня – составленная из вершин) жаждут себя сохранить – ты пришел утолить эту жажду. Гость незваный! Ты, конечно же, к словам моим окажешься глух; но – меня как царя ты услышишь. Слово царское сразу становится делом.

Ничего (ибо – слово становится делом) Энкиду не ответил царю.

– Аз есмь царь, – продолжал Гильгамеш. – Я по царски решаю и по царски живу: аз есмь царь и по царски послал тебе блудню – чтобы в блуде, крови и последе родила из тебя человека и забрала у тебя звериное естество!

И опять ничего (ибо – слово становится делом) Энкиду не ответил.

– Теперь же – нет зверства в тебе. Теперь – только сам, – сказал ему царь. – Теперь – лишь разрушая себя, ты будешь (из преисподней людей – из предбанника Хаоса) бесконечно себя поднимать, причём – бесконечно желая блудницы; мало кто из богов и людей возможет похвастаться столь наполненным бытием.

И вновь слово не сделалось делом! Тогда царь воскликнул:

– Так чего же тебе не достало?

Зверь (меж тем) – собирался сокрушить его мир; царь (меж тем) – был уверен, что ответил (здесь пахнуло грядущим эллинским «дике») вполне достойно; но – народ (и особо из народа смышленые) заворочался было – даже бунтом пахнуло!

Но привычно взглянул Гильгамеш и лишь бровью повел. Ожидавшие знака жрецы шевельнулись и затянули камлание; следом тотчас шагнули воины, привычно смыкая щиты! И умолкла толпа. Так молчание царя было услышано.

– Я хочу тишины, – это мог бы сказать ученик музыканта; но – царь, обращаясь к богам и народу, иное сказал:

– Не посмейте мешать нам. Бой продлится до смерти.

Не по царски – впустую сие царем было сказано; но – тишина не уступила ни шага (своей тишины); тогда Зверь (что от века бессмертен и согласен с царем – бой пусть будет до смерти!) переступил тишину:

– Говоришь ты и лжешь ты – по царски, согласен! Но не царь ты отныне, а сводня, поскольку отдал мне блудницу (и отныне – будешь всегда отдавать)! Сам же я (разрушая себя) – обретаю музыку; музыка – владеет блудницей; и отныне – по иному не быть.

Прокаженный – улыбнулся ученику музыканта; царь – продолжил свое ученичество (для толпы: бой до смерти царь не мог проиграть – проиграет, сам будет составлен из толп, станет маленьким богом); а в Уруке, меж тем, бой продолжал разгораться, ибо – царь обратился к толпе:

– Народ мой! Вы видите (если умеете видеть): гость незваный глух к моим увещеваниям; но – не мне чистить уши ему, потому – повторяю для вас! Царь по царски живёт и по царски решает ответить за царство. Царю – не дано (не всё в его воле) дотворить человека из Зверя; теперь царь исправляет ошибку: блудницу у него забирает.

И взглянул Гильгамеш (а в Элладе ученик музыканта тронул струну) – тотчас жрецы возвели очи к небу; и воины шагом ступили и замерли, стеной от толпы отделив поединщиков – недвижные, они издали ликующий вопль: полагая – не эту, так другую блудницу уже им отдадут; но – этот бой и без них продолжал разгораться.

– Бой – не только до смерти, а и после нее, – молвил царь, пресекая бессмертие Зверя; царь – промолвил, хорошо понимая: насколько (бездонно) продлевается бой!

Бой – который уже не назвать поединком; бой – который сначала порассыпался на частицы толпы, а после – составился в божика именем Охлос (словно бы вочеловеченный Хаос); охлос – тоже хотел себе блудни: ей, не знавшей ни зла, ни добра, должны быть близки пожелания толп.

Энкиду (а вослед – так же и прокаженный) согласно кивнул:

– Бой – не только до смерти. И (не только) – после неё! Бой идет – за неё, – сказал он, кивнув на блудницу (сыграл словесами – хотел поглумиться по царски); но – лишь лютую правду сказал.

А потом безразлично отстранился и плечами (колыхнулись Сцилла с Харибдой) повел:

– Смерть и она – суть не то чтоб различны: они несовместны – она попросту смерти не знает, – сказал царь, и Слово его было Дело.

Энкиду – в свой черёд отстранился и тоже (колыхнулись Сцилла с Харибдой) плечами повел:

– Ведомо ли тебе, царь, что сейчас мы с тобой сотворяем? Мы с тобой совершаем предание (поколениям, что после придут): ты желаешь зверей обращать, я – оставить себе естество! Мы с тобой составляем предание о ней; но! Не (отдельно) из толп или воинов, и не из жрецов (из бессчётных песчинок сердец) – мы его оставляем единым; ибо она – единственна.

Теперь уже царь (ибо новое слово становится новым делом) ничего не ответил и просто молча сказал ему:

– Да, единственна; но – я готов заплатить тебе цену предания.

А в ответ ему – другое молчание: как бы само недотворенное Мироздание промолчало вместе с Энкиду; Мироздание – словно бы остановилось в своих бесконечных повторах и опять и опять стало готово узнать себе лютую цену!

И опять была тишина, и опять было очерчено посреди (и внутри) той тишины молчание; но – на сей раз они (тишина, что чревата молчанием, и молчание, что превыше любой тишины) становились иными – и не остановились, и совсем уже (словно бы «всё изменили и изменили всему»).

Но и это уже было: тишина была – как волна «всех» морей, тишина была – «всем»; Одиссей, вечный странник морей и бессчётных дорог Вечный Жид, когда бы узнав о себе подобное – Одиссеем быть перестал бы, узнав, что всё волшебство его странствий – не более бусины четок.

Но ведь он (царь Одиссей) есть само воплощение (персонификация) странствий; ведь он, царь Одиссей, есть персонификация сошествия к мертвым; ведь он (царь Одиссей) и сам ставший преданием, признал бы – его странствия не были жизнью живой! Он (всего лишь) бродил меж иллюзий.

Через (не)многие тысячи лет, когда поэты – станут (почти) людьми, когда (почти) низойдут от Первородных (дарующих имена) начал и станут заняты лишь ремеслом; когда их странствия и даже сошествия к мертвым – тоже станут (почти) мёртвою жизнью; тогда и придёт время той мировой катастрофы (когда Чёрное Солнце взошло над Санкт-Петербургом).

Но ведь катастрофа (всего лишь) – почти совершилась; стало ясно, что альфа (почти) – так и останется нотой до в обветшавшей мировой гамме; отчего же я веду эти (нигде – ни в прошлом, ни в будущем) недозволенные речи?

А потому лишь, что я поэт и всегда веду речь – за руку, а себя – за язык; но – оттого-то я и чту того пьяного поэта (что на мосту между мирами); того самого – который-таки умел переругиваться и со всем питерским дождиком, и с каждою отдельной его каплей.

И сам в этот миг становился каплей дождя – упавшего вверх. Потому (сейчас) – то есть через многие тысячелетия (в прошлое, а не в будущее) почтим того поэта, почти замершего на мосту между миров; но!

Он (поэт) – может стать мифом, а может и не стать; а вот вам – которым преданием не быть (почти никогда) – скажу: (не) поклонитесь преданию! Разве что слова мои ничуть не отменит и другой правды: вам, которым преданием не быть (почти никогда) – (не) поклонитесь преданию.

Пусть будут и поклонение ваше, и не-поклонение – гордыми; но – отвечайте: за-чем?

А затем лишь, чтобы отказаться от гордости. Познать величие каждого экзи’станса; но – ещё и понять, что нет никакого величия.

Ибо и то, и другое суть страда, суть горькое страдание и тщетное старание (результатом которых оказываются старение и распад); а со-страдание есть плоть Мироздания; а смирение гордости суть его волшебство; но – которое (посреди недотворения) не отменяет ни старения, ни распада.

Тогда царь по царски сказал:

– На что мне предание – без этих людей, без порассыпавшихся на частицы (корпускулы личности) толпы? – и кивнул, указав, на толпу; царь кивнул на жрецов и на воинов и различия не сделал; царь по царски взглянул на толпу!

Быть царем означает – «не быть» эхом, составленным из причитаний и чаяний (сиречь – от-чаяний); «не быть» эхом, отразившимся от безразличного свода небес – (почти) означает первое наилучшее Помянутое Ильёй а «Атлантиде»: быть «никем», не существовать, не быть вовсе (а второе наилучшее – скоро умереть); но – ничуть не отменит другой лютой правды:

Быть царем означает – «быть» сутью царя, быть душою души (даже) всей этой порассыпавшейся на корпускулы толпы; потому – царь по царски вгляделся в толпу и увидел её (совокупную) душу; он так же по царски взглянул на воинов и на жрецов; но – не увидел он смерти, что пылилась под ногами босоногой толпы, под сандалиями жрецов и воинскими сапогами

Царь себя одного полагал попирающим смерть.

Потому – не увидел он девушки-смерти (что по женски затерялась в толпе); той самой (одновременно и прекрасной, и неприметной), что (в прошлом будущем) уже разговоры говорила с Ильей; но – нет для смерти времён; потому – вместо смерти царь увидел блудницу Шамхат.

Была она почти такой же, как в Санкт-Петербурге; даже в ипостаси блудницы была она прекрасна и казалась некасаема – как красивая стрекоза, что замерла перед красивым Богом.

Всё «её» – было только «её»: всё так же была она среднего роста и, как и прежде, звеняще стройна и (как и прежде) звеняще и непреклонно опасна; ещё – представала Великой Блудницей: не аскезой, а страстью обещала она повести за грани реальности (увести за жизнь и из жизни).

Но мы не пойдем за грань: я просто дам её описание.

Мы увидим земное: талию она имела осиную. Маленькими и нежными были ее ступни и кисти рук. Была она по пояс нагой, и ее сосцы пламенели столь невинно, что и без слов верилось: никогда не знала она ни чужих мужчин, ни чужой смерти – да и в своей не нуждалась!

Вот разве что грива её волос была, как и у всех в поголовно черноволосом Уруке, сейчас совершенно черна.

Люди, боги, цари и даже Сатир-Энкиду – все они равноправны! Или (что вернее) все бесправны перед великой необходимостью «быть» (то есть – заключены в свою видимость); все так или иначе (коли видим только земное) заключены в очертания; но – все, кроме неё.

Даже царь должен «быть», потому – заключает (даже) душу души в свои царские очертания смерти; но – сейчас вместо смерти он увидел Шамхат! Как будто на пыльную дворцовую площадь явился ветер пустыни.

Принёс он с собой песок пустыни: так ветер (призывом Иштар) напомнил Лилит о порассыпанном на корпускулы Адаме; но – (кроме этого) отдал в полное её распоряжение и тело храмовой блудницы, и душу её.

Ветер напомнил Лилит о себе. Ветер отдал ей – себя (в полное распоряжение), обласкав и обежав очертаниями; так же отдал ей и другие не особо живые вещи; но – что невозможно «нам», невозможно и внешним вещам.

Нет на земле всемогущества; но – Лилит о себе лишь подумала: и тотчас грива ее волос наполнилась ветром. Наполнилась принесенным Стихией Воздуха песком пустыни (стихией Земли). Наполнилась распавшимися на песчинки душами; зачем? А чтобы стала (над каждой корпускулой) неделимая душа души (каждой корпускулы).

Грива её волос – возлетела (тогда как волосы прочих в толпе человеков остались спокойны), их кажущаяся чернота потянулась к Черному Солнцу: (на)стал к её волосам возвращаться их исконный цвет.

Огненными стали они. Они уподобились (или – пламя уподобилось им) прозрачному огню безоблачной летней грозы; казалось – вот-вот на иссохшую землю обрушатся перекинувшиеся в водяные капли песчинки; казалось – порассыпавшаяся на части пустынная Лета действительно станет и живой, и мёртвой водами жизни!

Такой Орфей ее и увидел. Когда смотрел на нее глазами царя.

Теперь – по царски он мог (чтобы потом не назвать её своею ошибкой) спуститься за ней в преисподнюю; теперь – он мог бы по царски заявить ей:

– Только лишь для меня твоя лютая нежность! – он мог бы (теперь) опять и опять пойти за своей Эвридикой – ибо кому, как не ученику музыканта, идти за нею в аид?

Царь Орфей! Так доколе страданию – ещё больше страдать? Ибо я (наблюдающий за поединком царя с прокаженным) – вовсе не царь, и нет у меня Эвридики (которая «эври» – «дике», нахождение должного); я не царь есмь и весь – в поиске должного; я не царь и (спустивший в её преисподнюю) неизбежно посмотрю на блудницу и её потеряю.

Царь Орфей! Что есть истина, царь? Разве она – в твоей царской необходимости «быть»? То есть – быть «бытием» (ибо должное – до’лжно искать бесконечно); твоя царская необходимость есть великое равенство, перед которым равны и люди, и боги; но – не ты, мой царь, этому миру гордыня и обособленность.

А я (ученик музыканта) и она (моя недостижимая Первоженщина).

А в Элладе, меж тем, ничего не менялось: и музы всё так же следовали вослед Аполлону, и Дионис (глумясь над степенностью) лгал миру своей правдой: что истина – и в вине, и вине (имеющий душу всё верно услышит); молча стоял Орфей на своем берегу и не был он больше царем; но – был сейчас больше царя.

Был таким музыкантом, что (даже) почти не дышал, а река (за него) шелестела дыханием; но – на другом её берегу стоял прокажённый.

Тоже был – как символ распада (изнутри – вовне), каким Орфею ещё только предстоит стать (если менады не спасут его от распада – именно тем, что растерзают – сами); но – прокажённый отнял флейту от (изъеденных родами музыки) губ.

Орфей (на своём берегу) – молча сжал арфу (даже не помня, как она оказалась в руках); не помнил он и того, как (и почему) её струны запели; но – одна из них сразу же лопнула (с воплем).

Не помнил ученик музыканта и о том, как струна рассекла ему щёку. Разве что непроизвольно поднёс ладонь к лицу – и тогда первая кровь (ничего, что собственная?) легла на его руку.

– Наконец-то! – ликуя, объявил прокаженный. – Наконец-то! Ты теперь возлетел над обыденным знанием и готов выносить равнодушно оба лика фортуны, так называемые «зло» и «добро».

Ученик музыканта молчал. Прокажённый продолжил:

– Нам с тобой безразличны и то, и другое – не дано нам ни зла, ни добра! Эти маски мы носим (как телесные лица души – в череде долгих реинкарнаций); но – они нам несносны.

Орфей уже ненавидел эту «ноту но» – одну из бесчисленных нот одной из бесчисленных гамм: следуя этим версификациям, бытие оказывалось лишённым бытия; но – прокажённый продолжил:

Ты дальше отправишься: теперь тебе следует убить в себе Бога.

Ученик музыканта не медлил:

– Я убить не могу.

– Это только пока. А вот если и вожделение твое, и твоя жадность станут непобедимы, ты (надолго) убьёшь в себе Бога – постаравшись занять его место.

– Я убить не могу никого.

– Это ложь, хоть и правда: смерти нет (значит, нет и убийства); но – возможно забыться в гордыне и жить мёртвою жизнью, – Зверь (в обличье прокажённого) и сам не заметил, как на место убийства поставил псевдо-убийство; впрочем, подмены в миру и есть покушения на сущность.

– Никого, – повторил ученик музыканта.

– А Эвридика (которую ты, оглянувшись, оставил в аиде)? Впрочем, дело не в её давно разложившемся теле; впрочем, дело даже не в ее прочих возможных и невозможных телах; всё дело в том, что в бесконечном поиске должного ты уже (и давно) убиваешь в себе малого бога – посредством чего покушаешься и на большого! Сделай еще один шаг, убей его (для себя) навсегда.

Орфей, видя кровь на ладони, ничего не ответил.

– Тогда обе музы’ки, твоя и моя, свяжут её (ты знаешь, о ком я) по рукам и ногам, – обещал прокаженный ученику музыканта, а после стал признаваться:

– Тогда, словно птица, сложит свои крылья Лилит-необходимость и – навеки падет к моим (ставшим твоими) язвам; мир, быть может, так и останется прежним и недотворенным; но! Для нас с тобой Напрасные Надежды воплотятся в ней: вечными и неистребимыми станут и красота наша, и искусство, и юность.

Прокаженный, очевидно, воочию это представил и – даже зажмурился; вослед прокаженному воочию это представил ученик музыканта и – тоже прослезился; вослед ученику музыканту (чья ладонь и щека окровавлены) прокаженный возжелал вечной музыки и опять стал подносить флейту к губам; но – зрячими стали слезы Орфея.

Словно бы будущая его вина (и вина каждой пролитой им слезы) стала настоящею кровью: увидел он свою обречённость!

Слезами и увидел ученик музыканта, как медленно и бесконечно подносится прокаженная флейта к его гнилым губам; видя это, Орфей торопливо ударил по струнам (получилось, что нежно коснулся) и – заиграл; и – явилась музыка; но – тотчас же заиграл прокаженный.

Две музыки столкнулись. Оба солнца (те, что оба невидимо были в зените) столкнулись: Солнце полдня и Черное Солнце. Столкнувшись, оба они содрогнулись.

По пространству и по времени прокатился гром от этого столкновения. Показалось, что в безоблачном небе приключилась гроза. Орфей, что игрою своею прикован был к арфе, вдруг услыхал этот гром и отвлекся, и голову (что тоже словно бы прикована к арфе) сумел запрокинуть – чтобы оба солнца увидеть; но – он увидел их глазами царя!

А в Уруке ученик музыканта перестал смотреть на Шамхат (чтобы глянуть на солнце); потому – царь тоже взглянул на солнца (глазами Орфея); царь улыбнулся – и по царски взглянул на свои руки (глазами) Орфея; царь – не увидел на руках своих крови легионов людей, им без счета убитых; но – он увидел кровь (самой) лопнувшей струны.

А в Элладе ученик музыканта продолжил играть. Заменив пустоту от погибшей струны памятью о струне.

Сейчас (далеко от Урука) царь (руками Орфея) совершал искусство; словно бы стал и в своём мире царь – не от своего мира; потому – взглянул на этот мир (как из мира другого), и стал более чем искусен и искушен в том, что ему предстояло; но – пела арфа Орфея.

Запела и флейта, что в руках прокаженного. Пели истины, что от богов независимы: сами по себе звуки – словно бы стали боги; но – так (всего лишь) сплелись их музыки. Сначала – сплелись, а потом (уже спевшись) возлетели высоко-высоко.

А потом ещё выше – настолько, что ястреб, паривший превыше любого полета, вдруг заслушался и словно бы сам зазвучал (как звучит свод небес), и сложил свои крылья, и стал падать (и падать, и падать); так (всего лишь) в пустоту обратились, столкнувшись, музы’ки.

А потом Гильгамеш запрокинул лицо. Оба солнца – пылали и плакали, причём – всё той же, что и прежде, тишиной и страданием; но – музы’ки, сплетаясь, парили. Ястреб – падал и готов был разбиться; но – ученик музыканта, улыбнувшись, запел вослед обеим музы’кам (слова дифирамба сами складывались и слетали с его языка).

А пока – покачнулась тростинка-секира в руке Гильгамеша. Покачнулась и тростинка-секира в руке Энкиду.

Ведь обе они – не более чем хворостины, чтобы высечь спины ученика (музыканта ли, исполнителя альфы с омегой или скульптора душ, живописца поверхности мира) – как ещё обучать, если не принуждением к (недостижимому) совершенству?

Возлетел дифирамб (и наполнилась та пустота, в которую ястреб был готов провалиться) – и опомнился ястреб. А ведь он уже настолько упал, что (в воздухе самого себя в последний миг перевернув) ещё и пером прочертил по каменистому берегу (чтобы сразу же стремглав умчаться); но – дивный голос Орфея преследовал его по пятам

Пока ястреб – падал и падал, а Орфей с прокаженным – и играли, и переплетали (не только в Элладе) свои музыэки, ничего не случалось; но – когда в музыку пришло дыхание Слова (и опомнился ястреб), то и Гильгамеш с Энкиду как будто каждый вернулись в себя и встали друг против друга (как застывшие смерчи, как две катастрофы).

Тогда – стояли они неподвижно очень недолго: один раз ударило сердце, и снова секиры-тростинки они занесли.

Ещё раз ударило, и они (от земли оттолкнувшись) сошлись: случилось искусство смертельного боя.

Как прежде падение ястреба (что почти перекинулось в камень) персонально окружала музы’ка, а голос Орфея сумел его (не ястреба, а его падение) подхватить и вновь сотворить невесомым; точно так же разящий отовсюду металл окружил и царя, и бывшего Зверя!

Но стало кружение и мелькание – тканью пространства: и всей этой (разящей) прозрачною тканью прикрыла себя смерть; точно так прикрывала себя в «Атлантиде» девочка-смерть, что вступила в дискурс о смыслах с псевдо-Илией (в той же «Атлантиде «отсрочено» убитом); но – она выступила из толпы (из нутра, из утробы толпы) на передний план!

Точно так же – она выступала из любого искусства (не только смертельного боя). Точно так, как и Яна (давеча в петербургском кафе) – быстрая и легкая смерть переполнила небо и землю (стала глубью и высью, и ширью); она (точно так же) – стала сродни музе лучших поэтов (беспощадной и радостной, прекрасной и лютой).

Как и Шамхат, что делала под властью музыки свой самый первый шаг в объятия Зверя, она – стала (бы) смертью-судьбой; но – где-то в настоящем будущем (а так же в настоящем прошлом) смерть оказывалась по настоящему побеждена: просто-напросто потому, что тоже оказывалась псевдо-небытием.

Но вы только представьте себе бесчисленные поколения людей, неоднократно стираемые с лица земли космического масштаба катастрофами; вы только представьте себе эти космические катастрофы! Все эти трагедии оказались псевдо-трагедиями (что ничуть не исключает невыносимости сопровождающих их псевдо-страданий).

Но коли вам не чужды утешения метафизики, вы (с безразличным бесстрашием взора) погружаете свой окоём в переполненные кровью океаны земли! При этом – не то чтобы вы с ликованием идёте на гибель: вы просто выполняете работу по благоустройству миропоряда (начиная с себя)!

А если для вас метафизика – не более чем мистикофизиология вашей души, тогда взгляните вокруг себя иными глазами: глазами безысходной трагедии!

Физиология мистики (когда человеки суть лишь буквицы недоговоренной фразы или ноты неоконченной гаммы – тогда-то и возникает искус обучиться их переставлять, стать маленьким божиком) есть не более чем обряд плодородия, совершаемый в храме, предположим, какой-нибудь Иштар!

Но телесные совокупления душ (в её храме) – не более чем жертвоприношение себя (либо ей, либо ещё какой-никакой утробе); причём – посредством собственных псевдо-родов, происходящих в крови и последе.

А пока (на дворцовую площадь глядя) – велико ликование девочки-смерти! Получилось у ней наблюдать экзи’станс искусства смертельного боя; но – а что происходит «сейчас» в Элладе (всего-то через тысячу лет)?

А в Элладе вдруг умолкла музы’ка (та, что уже умолкала в Уруке – всего-то тысячу лет назад); а «сейчас» – в (самом) Уруке бойцы разошлись и отступили друг от друга, а (так же) – и от прочих искусств; но – ещё и рано, и (уже) поздно сказать людям, что они – обширней богов Мироздания, что они – катастрофа богов

Ибо нет «никого», кто выше вас, ибо вы и есть тот самый «никто».

Вы и есть (тот самый) ранний и поздний; но – вам ещё рано и вам (уже) поздно. Вы сами становитесь неизбежной и неисцелимой раной (всем своим телом).

Потому (в Уруке) – поднял царь свободную руку, медленно поднял. Вытер со лба серебряную испарину.

Потому (не только в Элладе) – Энкиду не повторил его движения. Не стал оттирать со лба пот, пахнущий лесным зверем.

Они оба (в отличии от Орфея с его прокаженным) молчали и петь не собирались: здесь требовалась иная Песнь Песней (именем тишина или немота); или (и иначе, и много правдивей) произнесенный (и в Уруке, и в Элладе, и в будущем Санкт-Петербурге) поэтом silentium.

– Мы будем встречаться, – мог бы пропеть «прошлый» Гильгамеш; но – только лишь затем, чтобы и бывший Сатир, и «будущий» Энкиду смогли (один в другом) ответить:

– Да! Не раз и не два повстречаемся мы, – так могли бы петь они оба; так могла бы им вторить толпа. Так составились (бы) голоса фуги: когда один голос поднимается, заступая место предыдущего и так далее – так могла бы составиться волна человеческих голосов; но!

По этой волне могла бы к ним приходить их Лилит (и как Вечная Женственность, и в своей ипостаси Великой Блудницы); но – будет им (из смерти вышедшим в смерть) бес-конечность их жизни как сон: снятся им их же (всегда – различные) облики и всегда очень банальные (житейские) смерти.

Как сейчас снилось им (Энкиду с Гильгамешем): напротив них (затерявшись в толпе и от толпы отделённой) стояла Яна из Санкт-Петербурга (их сон во сне); но – даже в этом сне они могли бы (опять) заиграть и запеть!

Но они лишь (молча) друг на друга взглянули; потом – так ничего и не сказав, они друг от друга отвернулись и прочь отшвырнули секиры: те вонзились одна над другой в дугу (навершие) дворцовых ворот и расщепили их вековую продубленную толщу.

Орфей с Гильгамешем могли бы (опять), друг на друга не глядя, пуститься в пляс – каждым па своего волшебного танца воплощая ирреальные версификации реального мира; но – они знали: результата не будет (но и не «пуститься в пляс» друг с другом – не допустить «реальность» друг друга не могли): они враз обернулись друг к другу и вновь закружились (уже совершенно вплотную).

И всё, что они совершали, было (почти) совершенно!

Все вихри их камнедробящих и полупрозрачных от скорости рук, ног, локтей и колен своей цели (то есть смерти, что процветала в толпе) так никогда и не достигали и не могли её поразить (ибо: я никого не убью – даже саму смерть); но – как они перед толпой танцевали! Как некий иудейский Давид, танцующий перед ковчегом.

Пока Гильгамеш не схватил Энкиду за кисти рук. Так настал «этот» миг царя – подтвердить, что он царь! Завертелся тогда Гильгамеш сам вокруг себя – словно прялка завертелся (или будущий глобус), сворачивая вокруг себя нити плоских птолемеевых параллелей; но – так «оно» и звучит: «до-ми-но»!

То есть – сворачивая вокруг себя нити плоских судеб. Сворачивая вокруг себя все бесконечные плоские повторения (которые хорошо опишет другой царь именем Екклеситаст); но – так из плоскости возможно ли выйти в объём?

Я не знаю. Сам я (пока что) не смог.

Энкиду (поначалу) был вынужден следовать воле царя и бессмысленно бегать по кругу бесконечных повторов; но – ещё через миг (поместивший всю бездну времён) Энкиду и сам ухватил Гильгамеша за кисти рук (непонятно, каким чудом удался ему подвиг); но – теперь у царя не получалось с размаху швырнуть ворога о стену дворца и расплющить.

Но и царь (не промедлив) сам шагнул к стене и (казалось) был уже близок к победе, когда (бы) – успел победить! Другим своим звериным чудом Энкиду (как и не чувствуя центробежной силы, отрывающей его от царя) оказался совсем рядом со своим двойником; но – с ним совершенно не слился.

А потом Зверь (в котором таился Орфей) звериными зубами вцепился в руку царя; но – (всего лишь) до кости её прокусив!

Тогда царь закричал и выпустил ворога. Тогда (наконец) Энкиду, по звериному в воздухе сгруппировавшись, грохнулся-таки оземь; но – вполне по звериному: на четвереньки и перекатившись (и тотчас уже был на ногах)! И опять оба замерли. Опять друг на друга посмотрели и заглянули друг другу в глаза.

С кисти царя очень медленно (ещё медленней, нежели вечность) струилась кровь, и собиралась у пальцев в тяжелые капли: вот уже и самая первая капля, липко сорвавшись, стала падать (падать и падать) к земле.

И продолжила падать; но – при этом продолжала стекать с окровавленной длани Орфея: и, казалось, так она бесконечно могла продолжать(ся); но – не поднял Орфей руки, не стер со лба испарину.

Никак невозможно было (бы) стереть кровь с его щеки, рассеченной струной (или второй пощечиной – когда тебе отвесили первую, причем – и по душе, и от всей души); уже увидел прокаженный, как первая тяжелая и липкая капля ударила оземь.

Видел даже, как разбилась она; но – точно так, как мог (бы) разбиться (и не разбился) очарованный их совместной игрой ястреб.

Тогда прокаженный опять поднял флейту; тогда и в Уруке ударила оземь первая липкая капля и (вдребезги: в пыль и корпускулы) – разбилась слезами; тогда вдруг не стало никакой сверхчеловеческой силы в этой крови Первочеловека; но – уже (тогда) перевернулся мир: и кровь и убийства, царящие в мире, стали мыслиться пресловутой авраамовой жертвой (так и не принесенной, вестимо).

Стало мыслиться (масло маслится): убивай не убивай – всё бесполезно (ибо смерти нет); результатом – отодвигаются сроки убийце (тогда как жертва получает ещё одну попытку реаинкарнации); но – не поэтому сказано: смерть (прекрасная женщина), где твоё жало? Ад (в проказе своей), где твоя сила?

Совсем не поэтому; просто нам всем – (отодвигающим сроки и так или иначе друг друга убивающим) такое понимание не-достижимо! Просто стало ясно то, что было ясно всегда: все мы умрём смертью, которой нет.

Тогда – ударила оземь первая капля крови. Тогда – земля (по приземлённости своей как всегда опоздав) узнала эту (Первую) кровь; тогда – колыхнулась земли; тогда – колыхнулись души всех людей (ибо – все они вдунуты в глину как дыхание жизни); конечно же, никто из людей этого бурления не расслышал.

Но – лишь поначалу; потом – закричала одна из наложниц царя; потом – её услыхали; потом – заголосили остальные наложницы; потом – всё множество женщин на площади заголосило (преисподняя, вот твоя сила): ибо – женские вопли в толпе хорошо понимали.

Толпа колыхнулась – колыхнулись все частицы толпы; на миг показалось, что толпа стала светлой и чистой; на миг показалось, что толпы – нет и не было: на её месте стал распавшийся на корпускулы светлячков свет; причём – каждая корпускула словно младенец, что тянется к голосу матери; но – даже у морей есть берега.

Шагнули царские слуги – и толпу укротили: опять и опять разбилась она на мелкие брызги – (тотчас) становившиеся корпускулой псевдо-личности Хаоса; но – ни с кем не признающею своего псевдо-подобия.

Тогда – доказывая своё право на Первородство, женщины из толпы перестали нелепо вопить и начали (разлаженно) петь; но – их нестройные голоса не могли бы сложится! И всё же слились в гимн Дионису.

Казалось бы, боги Междуречья должны были бы возмутиться; но – они лишь приветствовали следовавшего за Дионисом (и сквозившего в каждом движении да и по-над голосами скользящего) Великого Пана!

Который – тоже не был сам по себе, а являл собой воплощение Хаоса; но – тогда и женщины из толпы обернулись будущими менадами, готовыми растерзать и царя, и Орфея; впрочем – богам Междуречия (и Иштар в их числе) эта женская метаморфоза была не более, чем пищей бесплодного их бессмертия!

И всё же боги умеют обращаться с людьми и совращать человеков – в этом есть некие первые смыслы прикладного искусства (здесь унижено имя искусств; впрочем, только Бог не бывает поругаем); прикладное искусство – умение обращаться с толпой, придавать ей смысл и направление её движению.

Чем же? А обещанием вырвать человека из маленьких буден (в которые врос он) и выпустить в неудержимый поток. Обещанием маленькому звену (даже не цепи, а бесконечно досягаемой маленькой цели всего человечества) дать прорваться к ещё более уменьшенной и униженной цели; зачем? А чтобы достичь (хоть) её.

Цель богов (из людей), смысл богов (из людей) и бессмысленность их бытия заключены в их божественность, в желание быть богами, потому – ограничены и частичны; вместе с тем именно потому – несказанно они органичны с (каждым) эго.

Ведь если ты – маленький бог, то даже ничтожная гримаса твоей личины есть проявление Стихии; потому – всемерно стихийными становятся твои желания.

Высшим проявлением таких желаний и страстей могла бы оказаться страсть к искусству вселенского мироформирования; тогда вся вселенная могла бы стать «псевдо» – когда бы гордецы (не смотря на гордыню) всё же не осознавали свою частичность (потому – вовремя останавливались на своей маленькой божественности).

Так что единственно важное искусство оказывается недостижимым; отсюда – ненависть божиков к любому доподлинному началу.

Отсюда – желание искусить Перволюдей, извратить их мотивации; а коли не выйдет – изолгать их свершения перед смертными толпами (даже сейчас, на дворцовой площади Урука) – всё потому, что нет у их маленького бессмертия никакого начала.

Вот по такой тонкой грани протанцевали сейчас Царь и Зверь; но – недолго они танцевали (и «это» – тоже было хорошо); а так же несказанно хорошо было то, что жёны Урука стали петь дифирамбы Дионису.

Но никакого решения в этом танце бытия не было, была лишь фиксация.

Да (и «это» – тоже было хорошо), боги Урука смешались с толпой; да (и «это» – тоже было хорошо), расширилась у каждого человека в толпе грудь для вдоха (словно бы общая грудь толпы); да (и «это» – тоже было хорошо), царями в каждой малой своей корпускуле ощутила себя толпа (и единым царём – как ветхою церковью – себя ощутила)!

Нам известны такие истории: перед нами толпа самозванцев – лжедмитрии I–II–III–IV и так далее; а где же великолепная Марина Мнишек, что в каждом из этих само(на)званцев признает царя?

Так где же (сама) блудница и жрица? Вот она.

Стояла она меж толпы, причём – даже не в первых рядах; толпа, словно рыба в корзине, плескалась и давила друг друга; но – её сторонились! Её, приручившую Зверя и переткавшую его плоть во плоть человека; её (побудившую Зверя биться с Царем) сторонились.

Потому – не досягали её ни душная вонь от множества потных тел, ни их руки и локти, ни чресла или даже глаза; как вышла она из дворца, так и осталась (почти замерев) – пусть не в первых рядах; но – всегда и во всём (где бы ни была) она в малейших движениях видела совершившийся танец Зверя с Царем.

Так смотрела она на зарождение искусства! На самоопределения (в искусстве) – как великого искушения (самооправдания); но – при этом она ещё и почти не дышала: как будто само ее дыхание оказалось связано по рукам и ногам (или могло бы связать её по рукам и ногам)!

А потом – пришёл за ней ее ветер пустыни и преобразил ее. Её губы тотчас обметало внутренним пламенем; далее – распахнулись её очи: она увидела и ветхую церковь толпы, и таинство вселенского искуса – в танце Зверя с Царём.

Ей могло показаться (значит – должно показаться), что этим допотопными эгоистичным служением можно вывести Первочеловека из мёртвых; но – это была чистая ложь бытия (и она это знала).

И тогда Лилит закричала.

Пылало над всеми Черное Солнце; но – никто не видел его. Стонала Гея-земля, матерь Перволюдей; но – никто не хотел ее слышать. Смерть таилась в толпе и питалась толпою; но – жрецы и царские воины усмирили толпу. А что до гортанного (и могшего горы сдвигать) крика Лилит – так его никто не услышал.

Когда (даже) Адам-Гильгамеш – глух оказался (ибо – что царям женские вопли при родах? Должно царя занимать управления толпою и введения движений народных в русло своих царских решений; но – крик любимой услышал Орфей.

До сих пор он был очарован пространствами музы’ки (временами и нравами альфы с омегой); прокажённый и ученик музыканта – оба они словно бы умерли для внешнего материального (а на деле бесчисленно иллюзорного) мира.

Взамен – оба они (как они полагали) обрели те самые совершенство и равенство, которые возможны лишь для величайших; но – крик любимой услышав, они оба для мира проснулись.

Тогда – оба они отвернулись друг от друга (и обернулись – сквозь время): вот так в своё время и в своей преисподней оглянулся Орфей (ему должно искать совершенство); друг от друга они отвернулись; но – они (оба) её увидели.

Она была за спиной (у каждого), ибо – каждый её уводил из своего аида! Она (Великая Блудница) была и здесь, и везде; а та река Лета, которую должно переплывать (и не испить, дабы не-забыть о Лилит), давным-давно и повсюду порассыпалась дождем.

И каждый из нас (каждым своим шагом или вдохом) её переплывает.

Вновь и вновь мой Орфей, отвернувшись от бывшего Зверя и увидев её, заиграет; вновь и вновь бывший Зверь, своим взглядом от Орфея отпрянув и увидев её, заиграет; но – напомню: именно тогда (в миг почти совершившейся мировой катастрофы) спохватился очарованный музыкой ястреб и в падении своем извернулся (лишь крылом прочертив по скале).

И вот здесь – (глазами Орфея) царь взглянул на Лилит: никакая толпа не возмогла (бы) её заслонить: царь отвлёкся от смертного боя; но – даже такое невнимание царя мог бы (сам) Энкиду не заметить! Одна персона (корпускула корпускул или даже звёздная пыль) не могла (не) заметить от себя отвлечения.

Потом – «этого» никак не мог не заметить сам их смертоносный танец.

Который «танец» – не только жил сам по себе и не собирался зависеть от их (посторонней ему) воли: ведь по закону смертельного боя – только сам их бой и был (бы) в их противостоянии четырежды прав; но – по тому же закону смертельного боя сам собой вознесён был Энкиду на его вершину.

Потому – стал полагать Энкиду себя гребнем вершины: тем самым, по которому шествуют вершины вершин; потому – не мог (бы) Энкиду выйти из боя (спуститься с гребня): но – он подпрыгнул и закружился вокруг самого себя, вознося ногу с каменной пятой, и собрался ударить Гильгамеша ею в висок и снести ему череп (чтобы раз и навсегда с ним покончить).

Был (бы) он быстр как дикий зверь, никакой опасности для царя не последовало (бы); но – был он бесконечно быстрей любого дикого зверя.

Гильгамеш – мог и не ожидать такой быстроты от любого «другого» (кроме себя самого); но – их женщина оказалась намного быстрее обоих (и царей, и певцов). Никто (ни толпа, ни от толпы отделенные воины и жрецы) не успел увидеть, как она – (себя от всего) отделила от мира.

Никто не заметил, как она – (из всего) выделилась: она оказалась между двумя поединциками и (только потом) её сердце посмело ударить – и (успело) дать ей вздохнуть. Так пришлось мирозданию разделить её – и на звонкое тело, и – на её царей; на её крик, на её тонкие крылья.

Так взлетала она (и взлетела), словно песня тростинки; но – удара ногой Энкиду не успел или не мог удержать.

Смерч ударил. Тростинка сломалась.

Здесь – Орфей-в-Энкиду или – Орфей-в-Гильгамеше (причём оба – словно бы ещё раз бесконечно отпустив Эвридику) могли бы возненавидеть саму свою суть – «дике» (стремление свое к совершенствам – как ступень за ступенью их переступая) и – даже песню прервать, и – даже арфу отбросить; здесь Энкиду мог бы покинуть (как прекрасная бабочка свой кокон гнилой) свое естество (невинное зверство) – тростинку от губ отвести и возненавидеть музыку!

Ведь мы больше всего ненавидим всё то, что мешает любить полной мерой; но – и вот здесь Зверь ударил Царя.

Получилось – не так, как было должно получиться, или так получилось – как быть и должно; но – уже не каменной пяткой (пятой Ахиллеса) ударил Энкиду Гильгамеша, напротив – внезапную преграду сломав, удар его (и замедлился, и ослабился, и даже стал собственным альтер-эго – такой вот персонифицированный удар ногой)!

Энкиду ударил (всего лишь) голенью; но – он достал-таки Гильгамеша; Энкиду смог (бы) его поразить – если бы того за-ранее не поразило поражение (почти гибель) блудницы Шамхат! А ведь её поражения (и её почти гибели) не могло ни состояться, ни произойти (пока существует мир)!

Но упала сломанная тростинка. В пыль упала (показалось – рядом с павшею кровью; и тотчас растаяла женщины, пыль на земле пропитав): лишь шариками побежали в пыли кровавые брызги; но – только казалось, что прочь друг от друга.

Никуда друг от друга убежать не могли: даже если и прочь убегали (в поисках кровной родни), то – на какое-то время всегда получалось им рассыпаться частными жизнями; но – где-то далеко от них (и впереди во времени) у поющего Орфея сорвался его волшебный голос.

А ведь он им и зверей завораживал, и ястреба приворожил (и лишь кровавых менад Диониса не сумел): сорвался – так срывается с бечевы воздушный змей (и захлебывается свободой, и рушится)! Так струна за струной рвутся (подпиленные) струны у Паганини.

Подхватило ветром песню о Лилит – и не стало песни; или – песня стала другой, стала тишиною над тишиной: показалось (опять и опять), начиналась новая гамма бытия, для детей Дня Восьмого; но – тогда окровавленной рукой Орфей схватился за горло и выпустил из рук арфу.

Упала она на каменистую почву; но – не истаяла. Лишь вскрикнула окровавленными струнами.

Но её окровавленный крик услыхал прокаженный и тоже умолк. И окончилась музыка: взглянул поверх своей мерзкой тряпицы прокаженный (готовый рассыпаться гнилью) и увидел окровавленного Орфея.

Увидел кровь на каменистой и пыльной земле. Увидел кровь на его руке. Увидел кровь на его горле. Ничего не сказал прокаженный, когда-то – бывший прекрасным Энкиду, который – когда-то был Сатиром, когда-то – бывшим спутником великого бога Пана, воплощавшего собой Первичный Хаос.

И всё равно – когда-то все эти ипостаси имён оказались заключены в человеческие слова; это ведь удел бессмертных богов и удел смертных поэтов (глины, в которую вдохнули дыхание жизни) – выдыхать Стихию, заключив её в Слово; но – надорванное горло Орфея горело вечными(и пустыми) вопросами.

Ученик музыканта обратил их на прокаженного:

– Враг!

Прокаженный молчал.

– Я не знаю, за что ты наказан, и – знать не хочу. Быть даже может, что ты (как звери лесные) невинен: это значит (всего лишь), что любая невинность всегда наказуема! И всё же – как наказанный и удаленный из ординарности бытия, то есть – ступивший за ее грани, скажи мне, что ты там видишь? Не из мертвых ли та прекрасная женщина-смерть, видом которой мы оба с тобой насладились? Или – ты хочешь, чтобы я ее вывел из мертвых? И чтобы на вашей с нею свадьбе сыграл?

Прокаженный – молчал.

– Да ты сам из живых ли? – захотел ему крикнуть через реку Орфей;

Но не крикнул: душа не вдохнула дыхания жизни в кощунственный крик, ибо – никогда не спрашивай у мёртвых о мёртвых! Ибо – как бы ни кидалось за ответами сердце к рассудку, оно само уже на все ответило своими вопросами!

Прокаженный – молчал.

Оба солнца всё так же пылали: солнце банального полдня и Чёрное Солнце; но – так и будут пылать они во веки веков! Река шелестела (своими летейскими водами), омывая оба светила – опять и опять (бесконечно) шелестела вода.

Тогда отнял Орфей свою руку от горла и взглянул вослед убежавшему гибели ястребу:; но– взглядом его не догнал. Поэтому вытер он окровавленную ладонь о белую свою хламиду и окровавил её.

Так окончилась юность его. И окончилась, никогда не начавшись, его зрелость. И даже старость его – которой ему во веки венков не узнать, тоже – окончилась; но!

Длилось дыхание жизни. Потому поклонился он прокаженному и (поклонившись ему) поднял аполлонову (или – вот только что таковой ставшую) арфу.

И тогда прокаженный ответил ему:

– Она – из не знающих смерти, рождённая Первой (равноправной с Адамом). Все, рождённые в мир вашего «века златого» (после яблока Евы) – рождаются в смерть; лишь она избегла познания зла и добра: она целостна, потом – смерти просто не знает; потому – даже встретив её, ровней себе не признаёт; потому – нет и не может быть у неё любимых (среди вас, подвластных праху и гнили).

Словами своими прокажённый отсрочил звучание арфы. Не заиграл Орфей, а стал задумчив (впрочем, слов собеседника полностью не осознав); но – прокажённый продолжил (окончательно его приговаривая):

– Ты ведь ведь всё равно посчитаешь, что законы смерти не для тебя. Что ты не за смертью пришёл в этот мир – а за целостной жизнью. Так иди поищи себе равную вечности женщину: знай – она и тебя не узнает.

Орфей не ответил.

– Смерть любовников её раздражает, конечно; но – не с того ли (с каждой своей неизбежною гибелью) её любовники все сильней и блаженней, что не про неё сказано: рожать будешь в муках? Не с того ли, что каждый её новый любовник – сам рожает себя? Вот и ты (облекшийся в белые одеяния и спустившийся с гор в этот мир) – одеяние свое уже окровавил: не с того ли с каждой вашею смертью всё ближе она к настоящей любви?

Орфей не ответил (ибо боялся ответить); потому – ответить был должен; потому – ему отвечать предстояло.

– Дай ей имя любви (назови любую блудницу – любовью), а потом – уведи за пределы любви: тогда (вместе с нею) – ты либо уйдешь из людей (в прокажённые), либо – людей (вместе с нею) уведешь за собой из Аида; и тогда – никогда не оглянешься больше на «эври» с «дике».

Орфей не ответил, но – дать ответ предстояло; как же быть человеку – безответным (ни за что не ответить), если он – всё ещё человек? Ученик музыканта (и затаившийся в нём и – одновременно – придавший ему внешнюю оболочку), был должен спросить не о главном, потому – решился спросить не о главном:

– Ты поэтому не назвал свое имя, несчастный? Ты – из знающих смерть?

Ничего ему (вслух) не ответил, прокаженный долго смеялся: колыхалась на лице напоенная гноем тряпица – была содрогалась дыханием жизни. Колыхалось его тело (как грязное белье на ветру миротворения), и – он ученику музыканта ответил молчанием:

– Я тоже не ведаю «всей» смерти; но – тростинка без смерти (коли хочет дыханием жизни звучать) платит разрушением своей плоти за созидание звука; причём – бесконечно! Вот он я весь перед тобою – потому я сгниваю; таковы наши с тобой Неизбежность и Необходимость.

После вслух прокаженный ответил иначе (другими словами):

– Оттого я тебя и сыскал: ты (тоже) пройдёшь свою жизнь – старясь и разлагаясь; но! Не столь символично, как я: проказа твоя будет казаться обыкновенным старением.

– Объясни. Ты меня хочешь убить?

Прокаженный ответил (понимай – повторил) с откровенною скукой:

– Чтобы от гнили избавиться и вернуть пристойный человеческий облик, мне потребно обладание ею; чтобы ей обладать, мне потребна музыка; чтобы вечно музы’ку создавать и звучать – я начну (вновь и вновь) за музы’ку платить своей плотью; зачем мне тебя убивать? Ты всё сделаешь сам, как и я.

– Я не ты.

– Это – да! – прокажённый (почти) рассмеялся. – Ею я – обладаю, ты – всегда вожделеешь и никогда не находишь её (и даже в аиде – теряешь).

– Обладаешь? Как же так? Почему ты, именно ты?

– Когда становлюсь я тем же, что и сейчас – мне становится потребно, чтобы она (и никто кроме нее) вновь пошла со мной через Стикс; чтобы со мною, уже человеком, обратно вернулась: там за Стиксом оставляю я гнилость разложения в искусстве.

Так сказал прокажённый. А потом – уже с горестным безразличием вымолвил (уже молча):

– Добровольно и сама по себе (со мной) не пойдет; чтобы ею владеть, мне потребно мое естество, моя музыка; и вот здесь я (бессмертный как Хаос) начинаю живым (совершенно как смертные люди) разлагаться; потому – убиваю одного за другим любовников её: тщусь заступить им доступное – убиваю как Зверь; но – не так убиваю, как ты, человечек, понимаешь убийство.

Ученик музыканта (всё ещё человечком понимаемый Зверем), как человечек и понял произнесенное Зверем:

– Так она переправляется через Стикс, причем – туда и обратно; причем – неоднократно? И при этом – она не богиня! Значит, из мертвых она или скоро умрет; значит, не хочет она – никого или – скоро не будет хотеть; говоришь, она смерти не знает; но – как ей смерти не знать, коли смерть всегда подле нее?

Прокаженный ему не ответил (ни молча, ни в голос); Зверь (простив ему человечию глупость) потерял к ученику интерес. Потому – небрежно сунул за пояс тростинку флейты. Поднял лежавший у его ног дорожный (и боевой, как без этого?) посох и – более не минуты не медлил.

– До следующей встречи, – сказал вслух пустые слова; мог бы эти пустые слова промолчать; но – (только после них) просто повернулся к ученику музыканта спиной и пошёл прочь, и просто ушёл: такому милосердному уходу его (уже через годы, когда тело Орфея будут менады терзать) мог бы успеть подивиться Орфей.

Более ничего в тот день не приключилось. Нашел Орфей сельскую свадьбу; торжество было в самом разгаре; но – его опоздание простили! Ему и приходу его были искренне рады.

Поднесли ему вина, а потом – стал он играть и очаровал всех; и ещё не раз выпил вина Орфей и забыл о Лилит (и о Гильгамеше забыл); но – потом, уже через годы, пришла очередь (не) позабыть змея, укусившего Эвридику.

А пока (тысячелетия спустя) настало другое петербургское утро, дождливое и промозглое. Которое (утро) принадлежало только Стасу. Для которого (Стаса) начинался день следующий, уже второй с той минуты, когда Яна отреклась от него, ничего не сказав ему о его нищей духом душе; но – сам он сразу о своей нищете возомнил лишнего.

Потому – он проснулся и перестал видеть чужой сон о чужой любви. Потом – он открыл глаза; показалось – открыл их почти со скрежетом (как будто пальцами раздирая жесть бронированной двери); за дверью (собственных век) Стаса никто не ждал.

Потому – распахнул он глаза и – тотчас (как ошпаренный) захлопнул, причём – с грохотом (как чугунные ставни); причём – затем лишь, чтобы уже через миг заставить себя опять (словно бы времени вспять) их открыть; но – опять (вспять) зрачки его упёрлись в едкую электрическую лампу без абажура.

Ещё – рядом с ним спала женщина. Он (ещё) не почувствовал всего его тела (всего тепла его и всей тяжести его); но – он уже не думал ни о душе своей, ни о том, что «такое» есть человек (рядом с ним спала женщина).

Всё ещё человек Стас! Не скопище ли плоти, не скопища ли болезней (был он сам), через его душу проникающие в реальный мир (из мира потустороннего); но – рядом с ним спала женщина, и он казался (сам себе) жив.

Он (в меру своих сил) поступил с ней точно так же, как Яна (и когда-то, и всегда) поступила с ним; но – он поступил так, как ни в коем случае поступать не следовало. Ни из милосердия не следовало совершать это бессмысленное действие, ни из справедливости.

Он (тогда уже «завтрашний» мёртвый) провёл это тёплое тело долиной смертныя тени и дал ей иллюзию вернувшейся к ней юности; после чего – уже она его (вчера живого, а назавтра уже погибшего) привела из своего аида.

– И вечна боль! – рокотало его сердце. – И вечна боль, которая нам снится.

Этот рокот был рокотом слов русского языка; этот рокот – мог быть рокотом слов на любом языке; этот рокот – оказывался божественною птицей Рок в гнезде Мироздания, готовым лязгнуть и клювом (как бронза о бронзу), и чеканной латынью (сказав лютую правду):

– Ты и был с ней совсем рядом, и никогда с ней не был, – и язык (этой правды) был бы мёртвым и лютым.

Живые не говорили на таких языках; но – Стас мог бы заговорить на нём и (даже) стал бы поэтом (в мире, где есть сущи лишь тени поэтов); он мог бы поступить с языком так же бесчеловечно, как и с рядом лежащей женщиной: придать иллюзию смысла бессмысленной правде!

Честней было бы – не рождаться, не быть вовсе. А второе по предпочтительности – скоро умереть; честней было бы – (даже) попытаться сбежать в Москву и называться там петербургским версификатором (быть может, даже приняв облик того самого поэта на мосту между мирами).

Стас был способен (на выбор) – и не быть, и принять облик; но – не было никакого смысла.

Он мог (бы) говорить на всех языках; но – он (как и она) знал об апостолах, действительно говоривших на языках; причём – которые языки сами вдыхали в апостолов жизнь! Причём (совсем не поэтому) – поэтом он никогда бы не стал (да и не хотел становиться); но – особенно сильно именно теперь.

Он совершил своё своё камлание (а как иначе назвать ту пошлость, на которую он пошёл); он псевдо-родил себя (использовав женщину как скребок в абортарии), поэтому – именно теперь (глядя на жёлтую лампу под потолком) в его мироздании не было Чёрного Солнца.

Все его светила были мелки и жёлты (так он словно бы «не к месту» процитировал Блока).

Потому – даже семя поэзии в нем иссякло; хотя он и обучился играть природами, давать им имена вещам (и даже повелевать перетечь из одной в другую); более того, даже само семя его плоти (пролитое в женщину) вполне могло быть источником иррационального света; но – всё это были псевдо-творения, слишком человеческие версификации непостижимого.

Потому – он обратился в сторону лютой римской логики: он опять и опять признавал, что когда-то (очень ясно, когда) сделал неправильный выбор; но – признание вины не отменяло простого факта: правильного выбора нет ни у кого (кроме недосягаемого: не быть, не существовать вовсе, не утыкаться разбитым лицом в осклизлый унитаз в уборной «Золотой Рыбки»).

А ведь (тогда) он и умереть смог (бы); но – лишь после аида уборной.

Потому – на самом деле он тогда «ничего» не сделал (что оказалось псевдо-правильным); но – сейчас он всего лишь вытянулся своим телом и коснулся им другого тела (спящей рядом с ним женщины); она не проснулась, лишь шевельнула во сне губами.

Он поднес ладонь к её лицу. Коснулся не «самого» лица, а того «лица» каким оно могло бы быть, будь оно прекрасно. Потом – долго не убирал ладонь, держал своим прикосновением невозможное и несбывшиеся, не давая ему растаять. Видел, как сквозь плоть его пальцев (и сквозь кости скелета) начинает сочиться «настоящая» память о вчерашнем дне.

Дне (и – на дне), когда – он то ли (уже) был мёртв, то ли (тоже – уже) воскресал; собственно, эти (т. н.) «состояния» были не важны – важен был процесс; но – его волновала цветовая гамма (раз уж не была достижима гамма человеческая); память о вчерашнем дне была окрашенная в цвет бледной крови и жёлтого электричества.

В его собственной (не менее бледной) крови было много вчерашнего скверного алкоголя; скверна тем и хороша (когда плачешь о собственной смерти), что ею возможно вдохнуть дыхание псевдо-жизни в дряхлой плоть (а себя – осквернить неразумной молодостью).

Потом – не убирая ладонь от её лицо, Стас разрешил своему сердцу видеть; но – он увидел себя заключенным не в своё (скверное) тело!

Он был заключён в пространство и время; причём – пространство (всё же – вокруг его скверного тела) было чрезвычайно узким и высоким – почти как невидимая лесная тропа Павола Гвездослава (того маленького стрелка из лука); само время оказывалось заключено в тело комнаты.

На небесный свод которой были наклеены старые коммунальные обои цвета осени. Под этим сводом небес вполне возможны были даже иссохшие тельца клопов (вознесшихся-таки в искусственные кущи).

Тогда как не-вознесшимся (и ныне явно сытым) предоставлялась возможность таиться в разбитом диване без ножек; то есть – быть содержимым ложа, на котором он («нынешний» Стас) возлежал подле «нынешней» своей подруги; но – одно было несомненным: потолок небосвода.

Он действительно оказался высоко вознесён и даже обрамлен лепниной; которая лепнина – не была замкнута: некогда большое помещение было разделено перегородкой, и часть украшения оставалась на другой половине человеческого общежития (верно, следы революционного уплотнения).

Кроме разбитого дивана в этой (образовавшейся после раздела) пенального вида узкой комнате «ничего не было». Бросового вида шкаф, забитый грошового вида книжками, ничего существенного из себя не представлял; но – среди них была и книжка того поэта на «мосту между мирами»; а вы что думали?

«Нынешний» Стас нигде (ни в жизни, ни в смерти) не пробуждается без (т. н.) повода; но – никто ведь не знает, в чьих руках этот повод.

Итак, бросовое мироздание. На годами нечищеном паркетном полу раскладной диван без ножек (как брачное ложе). И женщина на нём; какое ложе без женщины?

Женщина была сродни окну без штор на одной из стен; казалось – окно никогда не мыли; казалось – всё вокруг было кажущимся; но – настолько всё было просто и без прикрас, что перенести подобную пустоту возможно лишь при перманентном опьянении или в состоянии скорбного бесчувствия.

То есть – заглянуть в смерть, и уже из смерти оглянуться на жизнь; но – не поэтому дверь в комнату была не заперта и даже немного приоткрыта.

Полная асимметрия неудачливому Орфею и неуловимой тени Эвридики; но – именно сюда Стас привёл за собою чужую жену и коснулся её грудей (они распахнулись навстречу ладоням); тогда и явилась в комнате мелодия.

Была ли подобна она звучанию орфеевой арфы в аиде? А не всё ли равно! Стас (или – называть его «стасис»?) вскинулся и тряхнул головой: он чувствовал себя разделенным (на маленькую душу и на большое больное тело).

Он мог бы прибегнуть к версификациям (и «укрыться» в них); но – утешил себя изречением св. Василия Великого (более 1600 лет назад): «Ты спрашиваешь меня, как обстоят дела в Церкви. Я отвечаю: в Церкви все обстоит так же, как и с моим телом – все болит и никакой надежды.»

Он мог бы спросить себя вопросом: и в чем здесь утешение? Потом он мог бы ответить: утешение – в маленькой добавке к этому большому и больному, в маленьком я «дыхания жизни», которое – всегда лишнее в этом большом и больном; он мог бы; но – он тряхнул головой, и ладонь, сквозь которую сочился окровавленный свет лампы, упала с его лица и освободила глаза.

Он перевёл взгляд на одну стену. Потом перевёл на другую, третью; но – не так, как переводят стрелки часов или линии трёхмерных координат: намерения его были более чем прагматическими!

Он визуализировал свою собственную версификацию; но – и в этом не было нужды: он не пил из Леты и всё помнил.

Его взгляд составил (и из стен, и из предстоящих ему безнадёжных столетий) ту самую узкую (как змеиный след в пыли) комнату; потом – перевёл время вспять и вспомнил о второй половине комнаты (гораздо большей); потом – вспомнил о кухне: там была вода в умывальнике.

Никакой ванной комнаты в квартире не было. Квартира вообще не была образцом петербургского благоустройства; зато – какое-то (короткое) время своей (короткой) жизни люди могли здесь находиться (или теряться).

То есть и квартира – не была сама по себе: являлась частью другой «целой» части – полуподвала старого дома неподалёку от всё той же Сенной: то есть Стас пробудился в самом центре тогдашних сокровенных петербургских трущоб – тех самых, которых «то ли не было никогда, то ли их навыдумывали».

И впрямь ведь их навыдумывали – (как трясины эллинского аида под ногами у спешащих петербуржев) эти бездны хорошо поросли хлипкой ряской асфальта! Впрочем, Стас (самой сутью) своего имени хорошо различал в трясине статичные вешки и полусгнившие жёрдочки гати.

Поэтому – он ещё раз тряхнул головой, на сей раз более успешно; но – головная боль, отступив, замерла-таки неподалёку (почти безопасно); тогда и ледяная игла смерти покинула его висок; тогда и гомерический хохот прокажённого (или, на выбор, гомерическое его молчание) умолк в его ушах.

Прокажённый был Стасу безопасен (ибо – бесполезен); Стас всей сутью своего имени был смертен, хотя и вернулся из смерти; но – не умел ни слышать ушами или видеть глазами бессмертного.

Вечное его Возвращение тоже оказалось (для него) вполне бесполезным (и безопасным). Потому – Стас хорошо понимал, насколько он сейчас посторонний (даже) своему мирозданию!

Но что-либо не пробовать с мирозданием сделать – не мог; потому – он отстранился от женщины и встал – почти взлетел (настолько после своей смерти оказался он легок); но – немедленно обнаружил на одной из стен огромное зеркало (округлое и, словно беременная луна, мутное).

Минутою раньше, когда глаза его ещё были прикрыты ладонью, зеркало ускользнуло от почти всевидящих глаз его сердца.

В этом зеркале он увидел себя все ещё человеком: был он нагим и жилистым, прозрачноглазым и (как кузнечик в степи) мускулистым! Был он стрижен коротко. Был в меру небрит; но – главное (а вот было ли это главным в нём – это и есть главный вопрос бытия) был он ошеломляюще молод.

Точнее – вообще никак не относился к любым возрастам, ибо – (оттуда, где он себя находил) ему некуда было возрастать; но – движения его отразились-таки в зеркале (разве что – чрезвычайно скупыми штрихами): они виделись бархатными и незавершенными и – не скрывали, что есть за ними невидимое продолжение!

Очень опасен был этот псевдо-человек в зеркале; был ли он Стасом на самом деле или – лишь казался смертельно похожим, осталось не прояснённым; но – именно таким Стас когда-то увидел это зеркало. А теперь он опять в него заглянул.

Он не стал криво усмехаться (это тоже было всё ещё слишком человеческим); он отвернулся от зеркала и сделал шаг, и (взглядом дверь окончательно распахнув) вышел в коридор; но – дыхание спящей женщины последовало за ним.

Если (и когда) сегодня он ещё раз умрет, дыхание – вновь последует!

И всё «это» невиданно нелинейно: ещё вчера эта женщина воскресила (родила) его из мёртвых (в «пока» живые) – за все его «сегодня» и «завтра»; поэтому – (от имени всех версификаций его «я») Ave, Caesar, morituri te salutant; так что (сегодня) идущий на смерть обязан женщине только своим «вчера», а не «сегодня».

Иначе никто никуда не уходил бы (и не возвращался).

В соседней комнате находились еще четверо «смертных» (всегда – при смерти) людей, которым он тоже не был ничем обязан, поскольку – никакая обязанность была ему невозможна (такова ограниченность мелкого бога, каковым он все еще становился и никак не хотел стать окончательно); но – в соседней комнате спали еще четверо.

Дыхание их жизни было переплетено, как побеги виноградной лозы; зрением своего сердца Стас мог (бы) увидеть всю четвёрку словно бы воочию; но – предпочёл видеть их сны. В которых (снах) дыхание их было так же переплетено и почти (как мокрая махорка) слипалось в неопрятный токсичный ком.

Точно так обстояло и с их (от дыхания отдельными) немолодыми рыхлыми телами; но – держа их сны при себе (ибо – во снах не было рыхлых тел), Стас прошёл мимо них на кухню.

Там (на месте разобранной дореволюционной печи) располагалось эмалированное корыто (недостаточное, чтобы именоваться ванной); казалось бы – ничего общего с источником, в котором Энкиду (посредством Шамхат) обрёл человеческий облик; корыто было увенчано ржавой газовой колонкой, символом новой эпохи; далее – вентиль провернулся, газ с натугою вспыхнул, из крана потекла скупая водица.

Потом Стас насухо вытерся. Из загодя оставленной в коридоре сумки извлек бритву и очень тщательно (вернувшись в комнату с женщиной и зеркалом) побрился; взгляда он при этом от своего отражения не отводил.

Становился – холоден и прозрачен. Становился – равен душой своему отражению и его серым глазам. Он (сейчас) словно бы заново учился ходить душой, переступать мыслями, предшествовать самому себе желаниями – ему приходилось это делать не впервые; но – впервые после того, как увидел настоящую (а не свои иллюзорные) смерть Ильи.

Тогда (обрушившись вниз по лестнице и – совсем не напоминая лавину) – он опомнился уже на улице; тогда – он зашагал (переступая душой своей – как со ступени на ступень) по неостывшему следу Ильи, стал узнавать его и узнал, что теперь он сам идет в сторону собственного неизбывного страха.

Он – шел по следу; очень скоро он перестал удивляться (прежде – просто счёл прихотью) симпатии Яны к безвестным петербургским богемным маргиналам (они, помимо записных бойцов, всегда каким-то образом оказывались в её окружении); но – никчёмными они оказывались людьми.

А что на их устах всегда присутствовала Пятая печать Откровения – оставило его равнодушным: в его личном опыте не было воскресения тех, кто погиб за Слово; но – он шёл по следу.

Стас упрямо (словно медведь сквозь лесной валежник) продирался сквозь мелкость и слякотность питерской мистикофизиологии, сквозь безобразие хотений и множественность (не)достижений, сквозь однообразие (само)оправданий.

Он шёл и он пришёл (не то чтобы на самое дно); но – оказался близок к «самому» дну (ведь даже сам стал этим «дном»), и самым естественным образом оказался в этом нелепом претенциозном притоне (когда-то считавшимся известным в узких кругах богемным приютом).

Происходящие с человеком перемены: старение и смерть, и обретение скорбного бесчувствия (бестрепетной способности каждый день выслушивать одни и те же унылые разговоры об одних и тех же унылых ошибках), и подмены понятий живой жизни и жизни мертвой – Стас (в очередной раз) убеждался в очевидном.

Более того – почти соглашался с очевидным: человек не то чтобы может «всё», зато – может вообразить, что у него получилось «его» всё! Причём – именно тогда, когда гнилая плоть начинает осыпаться (или – подтёками стекать с «его» костяка), человек может понять, что лишается только лишнего.

Что оставляет себе своё «ничто»; но – человек всё равно остаётся конечен, потому – должен платить за свою временную бесконечность тем самым, чем заплатил Зверь: отдать свою самость древней проказе старости, смерти, и слабоумия.

Человек – должен платить. Потому – Стас явился к этим людям, чтобы они заплатили (за него), поскольку – он был уже не совсем человек (не мог платить человечностью); но – относился к жизни волшебной (скорей мёртвой, нежели живой).

Потому – не знал, что они (люди) за него уже заплатили вперед. Даже если бы не хотели платить, к их человеческому экзи’стансу неизбежно бы присосались паразиты (этого самого экзи’станса: бежать по головам голосом, от ноты альфа к ноте омега); такая реальность, лютая и радостная.

Впрочем – никакого слабоумия он не нашел у этих людей; скорее, они были или хотели быть сумасшедшими (были теми, кто сошёл с ума в долину утраченного Эдема); но – не обрёл рая, оставшись (почти) в аду!

Данное «почти» (как и всегда) объясняло многое: эти люди сами выбрали мир, в котором у них либо – получилось (бы) всё, либо – они могли стать (почти) никем; разложение и распад в их расчётах во внимание не принимались (просто потому, что и так оказывались неизбежны).

Наверное, наиболее предпочтительным для них было бы поскорей умереть и пойти долиной смертныя тени (оставляя во прахе безымянные следы своих произведений); но – именно в этот (их личный) бессмысленный прах ступил вчера (или – ступит завтра) Стас (который – по факту – сегодня мёртв).

Но об этом «факте» – чуть позже: у Отца всё сейчас; потому – именно в этот (не)бессмысленный (сейчашный) прах ступил вчера Стас, чтобы – тоже оставить свой след! Ступил – не только своей почти неуязвимой плотью, а ещё и вполне уязвимой (ибо – уже уязвлённой) душой своей!

Надеясь, что здесь и сейчас наступит для него другая (сиюминутная) душа; глядя в зеркало, он оглянулся в свое вчера и – опять услышал вчерашний (ибо – всегда запаздывающий) вопрос:

– Кто это, позволь узнать?

Стас пришел в этот притон вместе с женщиной (которая – вот только что спала рядом с ним, а вчера – вот только что его сюда привела); спрашивал человек, отворивший им дверь и молча в притон пропустивший, и только теперь (когда они уже вошли в комнату и увидели здешнюю компанию «побратимов»), задержавшись в дверях, задавший (женщине) этот сакраментальный вопрос ревнивца:

На что женщина ему небрежно бросила:

– Разве сам не видишь? Это гость; разве у нас так относятся к гостям? – отвечено было с претензией на некую прежнюю основу их совместного (не только с ревнивцем) бытия: люди существуют не сами по себе – за каждым свои крыла!

Но у этих населянтов местного Садома никаких крыл, естественно, никто бы увидеть смог; потому и ревнивец лишь обрадовался возможности поиграть в словесную игру (то ли перепалку, то ли просто эквилибристику):

– Здравствуй, незваный гость! – крикнул он в спину Стасу.

Стас безразлично и не оборачиваясь (как и Яна – никогда не оборачивался: кто бы ни был – все всегда приходят и уходят; а решается всё – само и всегда) отозвался:

– Добрый вечер, – голос его был нейтрален (да и сам он вот-вот мог стать тенью в аиде); но – ревнивец (не то чтобы) всерьёз продолжил кричать (и придавать происходящему миражу ощутительною вещественность):

– Почему без предупреждения? Я сегодня никого не ждал!

– Я знаю, – ответил ему Стас, причём – не оборачиваясь и молча; причём – женщина, с которой он пришел, попыталась принять независимый вид.

Как и всякая личина, вид этот ничего не скрывал и лишь обнажал её саму: то ли наличие души, то ли – частичное её отсутствие); помянутый ревнивец упорствовал и попробовал вновь объясниться (но сам ведь не ведал, с кем):

– Случайные люди слишком часты, и каждый просит себе толику места под солнцем, – буркнул он подчеркнуто негромко (дескать, имеющий уши услышит); но – потом голос возвысил до звенящей бронзы (и едва не перешёл на латынь):

– У нас с этой «твоей» (понимай – прежде всего и навсегда моей) подругой был уговор; более того, у нас у всех здесь сущих – был уговор (закон суров, но это закон): не рассыпаться на мелочные знакомства и оставаться самими собой.

Стас мог бы его понять. Если бы пришёл раздавать понимание. Потому – молча ответил:

– Что есть самость?

Женщина могла бы ответить:

– Целомудрие (целостность миропорядка).

Ревнивец мог бы продолжить:

– Долг и верность (в поддержании миропорядка).

На что Стас обязательно бы им пожелал:

– А это вы уж как-нибудь сами. Никто за вас (и без вас) столь глобальных вопросов не решит.

Разумеется, всего этого не было сказано; женщина, вместе со Стасом пришедшая в сию преисподнюю, не оглядываясь назад, говоруна перебила, причём – тоже (почти) на латыни:

– Я предупреждала о госте? Значит – был уговор! Более того (и – много более) об этом человеке поступили такие рекомендации, что не тебе перед ним свою самость (и мою тебе якобы вечную принадлежность) выпячивать.

Стас с улыбкою выслушал, как его сущность и его судьбу прилюдно (и при нём же) пытаются обсуждать, а потом перестал улыбаться и взглянул перед собой на приведшую его женщину, и (как бы душою своей её обежав) заглянул ей в душу; но – и увидел лишь внешность её души! Он сразу же понял: именно она и была в этой преисподней хозяйкой.

Высокая и худая (лет много за сорок), она когда-то была ослепительной красавицей; на ней было черное вдовье тонкое платье и пестрые гетры грубой вязки; у неё была увядшая (хотя всё ещё не скрываемая в вырезе лифа) грудь; она была блондинкой с тонким лицом и не знала, что ему чужды любые блондинки или даже брюнетки!

Она могла быть какой угодно: (выглядеть) много старше или много моложе (своих лет): не за человеческой внешностью сюда явился бывший человек! Хотя и за (своей) внешностью тоже; но – полумрак преисподней (или Садома – прихожей аида) хорошо скрывал её старшинство.

Вот – женщина сама оборачивается к Стасу (и – отворачивается от его забежавшей наперед души), вот – она подходит к нему (и – удаляется от его забежавшей наперед души): теперь она сама, как богиня подземелья, встречает его бездушное тело! Вот – она берет его тело за руку; далее – ведет его и усаживает за стол рядом с собой!

Вот – он поворачивает время (седое, как сигаретный дым в этой комнате) вспять: и опять, и опять – женщина (как заезженная пластинка – повторяя свои дежавю) берет его за руку и – ведёт его, и – усаживает рядом с собой; но – что бездушному телу Стаса с того, если попятится время?

Что любому бездушному телу с того, что когда-то сказал (или – ещё только скажет; или – как раз говорит) Отец, что это хорошо? Что с того «любому» бездушному телу, даже если его «настоящее» будущее – великолепно; что с того, если сейчас многожды лучше для него – не существовать, не быть вовсе, быть никем? А ничего!

Ничто, которое более чем равно всему; потому – (почти что незваный) каждый из нас гость на этом пиру бессмертных! Каждый – их собеседник; каждый (у каждого) вопрошает о том, о чём молча спрашивал Стас (статичный бес) этих едва одушевлённых людей:

– Что мне с вас? Есть ли в вас настоящее будущее? Ведь только в настоящем я и существую.

И это была «настоящая» правда: но – молча он (о том) промолчал, что в любом «настоящем» существует только как сторонний свидетель.

– Что мне с вас? Я вижу слякотную случайность, я вижу торжество неразумия и животной силы; коли нет у меня настоящей власти над всевластным временем – ничего нет для меня и в настоящем. Так зачем мне (ваше) грядущее?

Разумеется, никто его не слышит. И не только потому, что в настоящих прошлом и будущем его слова бесполезны. Правда состоит ещё и в том, что слышать такое возможно; но – необходимо, чтобы душа могла от услышанного отказаться.

А для этого надо из времени выйти. Не возвращаться всё время «во время»; но – стать статичным (обрести маленькую власть над каким-нибудь маленьким отрезком времени); здесь Стас был абсолютно спокоен: над каким-то маленьким отрезком власть у него была, потому – он позволил времени течь плавно и плавно происходить – затем, быть может, чтобы самому услышать из уст ревнивца давным-давно назревший вопрос:

– И всё же, кто это? Зачем он здесь?

Стас – не обернулся; но! Обернулась его душа (чтобы определить собой, какой именно отрезок будет Стасу подвластен);

Отдельная от тела (и отделённая телом от любых окончательных решений), она увидела ревнивца и не стала ему сочувствовать: знала о его недовольстве и чувствовала (одновременно, неслиянно и нераздельно) его бессилие; но – знать не значит видеть; так что же душа его увидела, и что она не смогла увидеть?

Она увидела бывшего (ибо – окончательно спившегося) художника; но – кроме его «бывшести» она увидела художника настоящего и художника будущего; кроме того она увидела, что настоящая душа бывшего художника (пока сам он беспомощно просит у мира себе толики места под солнцем) ни от кого ничего не ждёт.

Это было больше, чем мог ожидать (от себя) Стас. От художника (для себя) Стас ожидать ничего не мог. Тогда он сам (причём – даже не губами, а душой) спросил у женщины (ибо – всегда и обо всём спрашивал у женщины):

– Кто это?

Он услышала и неслышно (ведь и она сейчас была душой происходящего) произнесла очевидное:

– Мой бывший.

– И зачем здесь бывший?

– Кроме отношений, он ещё и художник (хотя – тоже бывший); всем людям искусства двери у меня открыты, – слов её никто расслышать не мог бы; но – невозможное человекам возможно Богу.

Очевидно, услышать эти слова бывшему художнику было необходимо. Потому что он сказал (причём тоже – очевидное):

– Я вовсе не бывший художник. Я художником ещё не был. Я им ещё только хочу стать.

Сказано это было громко. В комнате, где все (более или менее) разговаривали, тотчас стало тихо, и взбодрившийся бывший (и будущий) художник даже и не спросил, а провозгласил вопрос:

– Так кого ты к нам привела?

Вопрос был поставлен, и женщина опять попыталась на него ответить:

– Рекомендован как возможный спонсор.

Человек возмутился:

– Зачем? Сегодняшний (пусть скудный, зато – вполне честный) стол спонсировал я! Ты хочешь большего? Когда-нибудь я исполню большее (ведь и я этого хочу). А вот чего хочет он?

Женщина растерянно (настолько, что глаза её вмиг стали блеклыми) взглянула на Стаса. Тому пришлось отвечать; но – он на незначительный вопрос незначительного человека ответил столь же незначительной ложью:

– Когда-то я хотел быть пророком. Хотел жечь глаголом.

Тогда (бывший и будущий) художник торжествующе заорал:

– Так он из функционеров! Просто «жопа в кресле»! Пришёл решать свои проблемы за наш счёт (ведь ничего своего нет у него).

– Да, – сказал Стас правду. – Пришёл решать свои проблемы; впрочем – я их уже решил (или – обязательно решу); вам не всё равно? Вы (люди) – не моя проблема.

Разумеется, его никто не услышал. Лишь (бывший и будущий) художник сказал:

– Не бывать тебе пророком. Поверь мне.

– Я верю тебе, – равнодушно сказал Стас. – Но отчего, по твоему? Каменьями не закидают, как пророку положено?

Художник (бывший и будущий) пренебрежительно поморщился:

– Зачем каменья тебе? Я тебя закидаю снежками.

Стас (вдруг) ощутил в ладони вчерашний снег (вместо камня); Стас улыбнулся аллюзии и не стал отмахиваться от художника (прошлого и будущего), и решил предложить ему хлеба; но – (для начала) захотел сказать ему часть своей правды:

– Я вообще не функционер и не спонсор (вам об этом знать не обязательно); а вот что до «жопы в кресле» – здесь всё интересней: я человек Воды и заполняю форму пустоты (даже кресла); но – нет в том ничего необычного! Всякий человек (как часть «своего» настоящего) стремится наполнить не наполняемое целое.

Стас – не стал пояснять, что стихийность не есть благо. Стас – вообще не стал «быть кем-либо»: наполняя форму пустоты, невозможно остановиться; потому (отчасти будучи бесом) – продолжил искушать:

– Я человек Воды;ты хочешь закидать меня снежками? Попробуй и увидишь: сумеешь ли попасть в меня замёрзшим (статичным) мной.

Но художник (бывший и будущий) не стал соблазняться метаморфозами и перетеканиями из природы в природу; напротив – сказал вещь простую:

– Я ни в кого не кидаю навозом.

Стас оценил (и не стал наказывать наглеца); да и мог ли наказать больше, нежели художник (бывший и будущий) уже был наказан.

Женщина, меж тем, в происходящем не разобралась и сочла противостоянием лесных оленей подле весенней самочки; во всяком случае, она – решила прекратить происходящее бессмысленное действо; потому – женщина проходит мимо Стаса прямиком к своему «бывшему» и – легонько ударяет его по губам двумя пальцами.

Как бы «наказывая»; но – ещё и передавая (и предавая, ибо – женщина) дыхание поцелуя.

– На взаимном предательстве держится мир (недотворённый), – мог бы сказать Стас.

Должно бы, женщина его (бы) услышала; но – предательство она понимала лишь по отношению к себе (и это было правильно: нет в плоском мире других индикаторов); потому – она продолжила (как понимала) хранить мир:

– Знакомьтесь! Это Станислав, представитель некоей зарубежной галереи (о себе он сам расскажет) – наконец-то представляет она Стаса, после чего успокаивающе говорит ему:

– Не обращайте внимания на моего «бывшего»; он – настоящий колобок из сказки: до сих пор полагает, что ото всех ушёл (хотя – всем необходим); пусть себе шумит и борется – что нам до его борьбы? А вас мы очень ждали.

Она поочередно представляет сидящих за столом (но при её словах поочередно – как голоса фуги – привставших) мужчин; Стас не стал оставлять себе их имена (оставил, как и ревнивца-колобка, безымянным); но – за это Стас захотел оставить себе её голос; поэтому – ещё и повернул всё вспять, чтобы ещё и ещё мог услышать:

– Я тебя закидаю снежками! – формы всё же начинали перетекать одна в другую (Стас не стал останавливать); к тому же – он захотел ещё раз услышать «представление от женщины» (городу и миру)!

Не услышал, конечно (прежним): прозвучало «по новому»:

– Это Станислав, возможный спонсор! Мы все его очень ждали, – голос женщины был негромким, хрипловатым и не лишенным удивительного очарования и печальной красоты, свойственных некоторым прекрасным женским голосам.

Представьте родник, пока что сохранивший свою природу – когда сделано уже всё, чтобы его замутить: зловонная тина на берегу, скверный алкоголь вместо дождя, зрячие слезы вместо глаз и дымка никотина вместо души.

Её очарование – могло быть (и когда-то было) щемящим и влекущим, обещающим и никогда не исполняющим обещанного; её очарование – могло бы быть всевластным, могло вдохновлять и убивать; но – только тех, кому судьбой предназначено всего себя начинать с самого начала (именно что с альфы)!

– Но не затем ли ты пришёл сюда? – мог бы спросить себя Стас; тотчас бы сам себе ответил:

– Не затем.

Ответ ничего не значил. Значила женщина. Она была воплощённой красотой увядания. Она была всем тем, чему в мире нет места: она этот мир (миропорядок горизонтов) – почти раздвигала за горизонты; большего в этом мире не мог никто! Кроме тех, кто для мира умер.

Здесь мы опять вспоминаем лесную келью и странную беседу в ней; но – понимаем: «иноки в кельях» не подчинены плоскости; но – подчинены смерти, как последнему своему учителю: только сама смерть может научить себя побеждать.

Женщина (тоже подчиненная смерти) – даже саму смерть почти что возвышала до бессмертия; такой (и только такой она – воплощённая красота) могла быть в этом мире; такова её суть.

Что до её внешности: была она высокой до худобы и не скрывала тонких плеч (казалось, крылья ключиц почти разрывают кожу; маленькая увядшая грудь и высокая шея почти без морщин; такой её Стас и увидел; но – именно такой (сама) её красота подошла к нему!

Взяла его за руку горячей и сухой ладонью и (попутно представив остальных гостей) усадила рядом с собой; глаза её были темны – как грядущая ночь и (одновременно) как сигаретный дым седы и сизы; она улыбнулась и сделала движение (отгоняя от лица и табачный дым, и завтрашнюю свою дряхлость).

Кроме неё и бывшего художника (себя Стас не посчитал присутствующим) в комнате находились ещё трое (неопределённый мужчина и две пожилые девы); Стас имён их не запомнил, зачем? Они были очевидны и мистикофизиологию обстановки лишь подчеркивали.

А вот то, что число три Стаса не смутило – это оказывалось приговором и месту, и гостю; но – не без некоторой надежды на апелляцию (смотря кто за гостя попросит).

А место, кто попросит за него? Ведь комната, где собралось застолье, была бедна и высока: напоминая иные проходные петербургские дворы (или то самое изображение тайной трапезы кисти Леонардо; а там ведь тенью – свой Стас-Искариот); но!

В эту комнату – волею случая могло бы заглянуть (проскользнув мимо полуразваленной лепнины) северное хлипкое солнышко; впрочем, оно и проскальзывало! Чтобы пролиться на грязные шторы! На пузырящиеся обои. На лишенную ножек кушетку. На стулья и стол.

Тогда – волею случая волшебно бы засияла на столе непритязательная закуска (обретя внешний блеск); тогда – непременно бы преломился (становясь ступенчатым и зазывая ступить и подняться), северный солнечный луч, причём – в сосуде, еще полном прозрачного алкоголя.

И непременно бы этот луч (преломясь и собою жертвуя) умчался в самый тёмный угол (где копятся тени и души); но – никакого солнечного луча сейчас не было, был обычный вечер дождливой осени.

– А что же он, собственно собирается спонсировать? – уже заинтересованно (и оттого – уже почти примирительно) рокотнул бывший художник, примащиваясь где-то неподалеку. – Мои возможности ограничены, сами видите и всё понимаете.

Никто ничего не сказал; но – все присутствующие (показалось, наверное) мелко-мелко закивали; или это (тот самый) «отсутствующий» луч задрожал, в сосудах их душ преломляясь!

А инициатор луча (бывший и будущий) – продолжил, прямо-таки восхищая образностью речи:

– Пусть прямо сейчас этот новоявленный (восставший из мерзлоты) Мамонтов порастрясёт мощну! – заявил (как сам себя определил) «спонсор нынешнего стола»; причём – произнесённая им сентенция могла бы прозвучать как орфический гимн!

Причем – восторженно и хором; разве что – никакого отношения к острову Лесбосу и гимну Гименею (поэтессы Сапфо) происходящее не имело.

Но Стас не удержался (хотя и с полным самосарказмом):

Эй, потолок поднимайте,

О Гименей!

Выше, плотники, выше,

О Гименей!

Входит жених, подобный Арею,

Выше самых высоких мужей,

Выше, насколько певец лесбосский

других превышает!

(Перевод В.В. Вересаева)

Разумеется – вслух ничего им пропето не было; разумеется, Стас – повернул время вспять и (ещё до того, как бывший художник заинтересовался своим «собственным», причём – ближайшим будущим), наш незваный гость уселся рядом с рядом с женщиной и сразу перешел к своему интересу:

– Давайте сначала о наших делах. О приятном (а оно обязательно будет, это я вам обещаю) поговорим потом. Расскажите мне об Илье.

И вот здесь произошла сцена, достойная пера Гоголя! Стас, ни что же сумнящеся, сказал им еще:

– Кстати, сам он сегодня (в вашем вертепе) будет?

Грешно говорить так о мертвых (ещё более грешно так их призывать); но – Стас не то чтобы стал свободен от Первородного греха: полагал себя – отошедшим от него несколько в сторону; положил себе – наблюдать за его повсеместным действием.

Вот, например, помянутая вечеря – единственное упование (осознанное или нет) её сотрапезников: что у Отца нет мёртвых, но все живы.

А ведь – именно в их (безнадёжном, скорей всего) уповании Стас находил источник своей власти над реальностью смертных; вот – он поманил их извечной ложью Напрасных Надежд (и они не могли не пойти).

Впрочем – он не лгал им (в своём самоназвании): только такое «спонсорство» и было единственно живым в этом мире мёртвых вещей и чуть менее мёртвых (ибо – едва одушевлённых) жизней.

Собравшиеся перед ним «мастера искусства» не могли бы ответить на самый простой вопрос: почему «настоящее» человеческое искусство сродни анатомическому театру? Почему художник сродни патологоанатому? Альтернативой чему – отодвигать сроки распада, опьянять, создавать лживые иллюзии.

Иллюзии, что клубятся над разъятыми частями тел; но – здесь ему негаданно возразил художник (бывший и будущий); тогда как хозяйка просто онемела, пожилые девы – то ли зарделись, то ли подавились воздухом, а безликий и так не не представленный собутыльник сделал на лице выражение непонимания, то «упёртый» ревнивец брутально заявил:

– А Илья и не уходил никуда!

– Как так? – Стас был потрясён. Потому – позволил произнесённому существовать.

– А он в нашем сердце, где бы он ни был.

– Похвально так говорить о друзьях, – протянул (уже почти снисходительно) Стас; но – всё ещё не придя в себя.

– Я не преувеличиваю. У нашей доброй хозяйки он точно в сердце. У неё большое сердце.

Здесь – хозяйка захотела вмешаться! Стас – уже опомнился и вернул всё на дантовы круги банальности; разве что – придав всему некий волшебный флёр: только такое «спонсорство» являлось сейчас реальной поддержкой статус кво (имя Стас – обязывало); но – у волшебной жизни нет простых завершений.

Зато есть «результаты» – более простые и лютые. Потом – (всё же) при произнесении имени Ильи отчего-то все переменились: ревнивый бузотер-художник стал светел и радостен, а на блеклые лица дев легла милосердная тень.

Из тени они иногда выступали – и становились обёмны (четырёхмерно): возраста не стало у них, и настала красота абсолюта (не стало нужды в красоте); так могли бы выступать их чащобы Хаоса лики древних богов (те, известно, завистливы к той жизни, что их превосходит); но!

Никаких древних богов здесь не было. Точнее, всё было (и все были) такими же, как и всегда: «Вскоре усмотришь, что нет никакого согласия между евангельским добром и добром падшего человеческого естества. Добро нашего падшего естества перемешано со злом, а потому и само это добро сделалось злом, как делается ядом вкусная и здоровая пища, когда перемешают её с ядом. Хранись делать добро падшего естества! Делая это добро, разовьешь свое падение, разовьешь в себе самомнение и гордость, достигнешь ближайшего сходства с демонами.» Святитель Игнатий (Брянчанинов)

– Значит, Илья из вашего сердца не уходил, – сказал Стас.

– Илья? – несколько натужно удивился один (из плоскости выступивших – и всё равно оставшихся безымянными) гостей. – Это который?

Стас (даже) не ответил.

– А-а… – протянул удивившийся «бывший» (только «бывшие» и полагают себя – да и оказываются – вещами, достойными тени отсвета вспоминавший); кажется, «бывший» – якобы вспоминавший или возомнившщий себя настоящего; но – сам по себе он Стаса не интересовал (и ответить не мог бы).

Само по себе действо (отделения света от тени) оказывалось достаточно красноречивым; потому – выступившая из тени фигура решилась очертить себя ярче и повторила:

– Илья? Скоро год, как он заходил последний раз. Именно о нем вы спросили; зачем? Человек был незначительный, ни к кому не примкнувший, прошедший меж нас – как меж дождевых капель, не намокнув; как вообще такой вам может быть вам интересен?

Стас опасно (пространство – сразу утратив напор – стало рыхловатым) удивился; но! Женщина немедленно тронула его за руку, заглянула в лицо, сделала большие глаза и шепнула:

– Не обращайте внимания. Это мой придворный циник, так сказать, штатная единица. У него перманентный творческий кризис, он всех меряет по себе и всем пророчит свою судьбу: способен кидаться даже на отсутствующих!

Но Стас продолжал удивляться: оттого и лица (как и свет электричества, заплутавший в дыму сигарет) ещё больше стушевались и стали необратимы в своей блеклости. Тогда хозяйка (сама не понимая, что творит) еще раз за всех вступилась:

– Боже, я забыла о своем долге! Вы задержались, вам положена штрафная.

Стас продолжал удивляться; но! Кивнул согласно (и – мгновенно перед ним образовалась полная до краев рюмка) и сказал им всем лютую (не)правду:

– Это всё – чистейшей слезы алкоголь (вина, ставшая вином): плоть и души, время и пространство – всё подлежит распаду и брожению в чане; тогда каждая капля браги становится песчинкой часов (причём – часами могут быть и тела, и дела); зная всё это и – понимая всю безнадёжность своих стремлений, пейте эту амброзию (другой нет).

– Зачем?

– Затем, что это смертельный яд бессмертия: умирая, ты выживешь и вернёшься (в себя), и снова умрёшь – пока не совершишь своё должное; но! Не совершишь никогда.

Стас умолк на миг, потом досказал:

– И это прекрасно.

– Какой прекрасный тост! – крикнул кто-то. – Это вы сами придумали?

– Нет! – почти выкрикнул Стас; причём – сделал он это почти молча и – ещё более (не заранее, а – опять забежав наперед) лютуя; причём – одновременно (и – даже несколько раньше, чем сказал свою ложь) он двумя пальцами (и – стараясь не раздавить) взял рюмку и выпил, и – ещё более чем «заранее» ощутил нёбом, как сивушные примеси напитка прямо-таки камнепадом катятся вниз по его горлу; причём – «при всём этом» он ещё и застенчиво улыбнулся и попросил:

– А ещё можно?

Ответом ему был всеобщий восторженный рев:

– Конечно! Даже необходимо!

Пока длился рев, и пока его восторженность (протянувшись и в прошлое) не иссякла, кто-то из присутствующих громко нашептывал(а) «ревнивцу» (причём – уверенно чувствуя, что совершается тайна и таинство):

– Уймись! Изобрази политес. Пусть твоя бывшая построит гостю «глазки», с неё не убудет, сам знаешь.

Ревнивец немедленно осознал это «сам знаешь» и начал вскидываться. Тогда «успокоитель» ещё более «успокоил», вдвинув часть себя (остреньким локотком) в циррозный бок и пояснял доходчивей:

– Перед тобой представитель одной из богатейших галерей мира, окстись! С тобой за один стол присело наше будущее.

Стас (сам – не унизил себе мелкой ложью) даже не улыбнулся.

– А при чём здесь Илья, – спросил кто-то (или – хотел спросить). – И какой-такой галереи, зачем? Тем более, что Илья (а ведь за Ильей он сюда заявился!) никакой не художник! Так о каком-таком будущем может идти речь?

Стас опять не улыбнулся. Но и любезность его лица не казалась лютой. Меж тем ревнивца (так и хочется представить оного ревнителем нравственности – но не удаётся), продолжили увещевать:

– Ты вот – ныне тоже никакой не художник, причем – уже давно; сегодня пришел к нам (приведенный доподлинным чудом) человек очень занятой (и очень денежный) и остался с нами! Радоваться бы, но – здесь ты тут как тут, как без тебя! Своего дешевого алкоголя перебравший, смотри, как бы твоя «паленая» водка крокодиловыми слезами по тебе не заплакала. Ты больше не пей (здесь), пережди.

Стас (почти содрогнувшись от услышанного) отодвинул от себя полную (уже третью) рюмку. Отыскал глазами говорившего. Зрачки человека заячьи метнулись; но – Стас зрачков не отпустил.

Держал взглядом, проникал в их пустоту. Стас не мог понять, как в уста человека (по его мнению – пустого) могли лечь давние слова золотозубого, обращённые к нему. Потому – становилось опасно отпускать слова на самотёк.

Потому – Стас произнёс сам (опять же – не Словом, а всего лишь его голосовой оболочкой) некую фиксацию реальности:

– Стало быть, Ильи сегодня не будет?

Все (в том числе и прежде всего – хозяйка) с готовностью его услышали:

– Его давно здесь не видели, так с чего бы ему сегодня явиться? Да и потом, он много моложе (Стас почти рассмеялся) всех нас, что мы ему?

– Ну не скажите! – возмутилась хозяйка (поначалу), потом – опомнилась и поправилась:

– Прежде он часто здесь скрывался.

Стас (сам себя не слыша) переспросил:

– Скрывался?

Хозяйка заглянула (на деле – ей показалось, она всего лишь попробовала) ему в лицо и промедлила с ответом; причём – в её глазах (ответного взгляда ответной души не нашедших) возникла особенная женская осторожность – этакой стылостью, осенней слякотью; но – Стас её тотчас и отвлёк, и успокоил.

Причём – одним единственным движением: он протянул руку и взял третью рюмку (всё же скрипя душой).

– Да! Скрывался! – почти крикнула она, почти на что-то решившись. – Но не от людей скрывался (тем с него нечего было взять); особо стал он скрываться с тех самых пор, как отрёкся от поэзии – представляете, он заявил, что вся поэзия – бессмысленна! Что мы произносим не Слово, а псевдо-слова.

– Неужели? Скрываться по причине собственной банальности – что-то для людей новое (почти истерическая претензия на оригинальность); ведь это испокон известно: «скудные пределы естества, дурно пахнут мёртвые слова» (Николай Гумилёв, ваш питерский поэт).

– Я сама не поверила, – сказала женщина (верно, приговор Стаса расслышав не полностью). – Илья под всей поэзией понимал весь мир (ибо Мир есть воплощённое Слово); Илья словно бы оглядывал со стороны весь маленький мир и его искусство; а всё человечество вообще называл: моё человечество.

– Претензия, – мог бы сказать Стас. – Просто претензия.

Мог бы; но! Сказал бы – о себе. Стас почти рассмеялся (над собой) и заставил хозяйку продолжить:

– Сны ему снились, – сказала она. – Такая вот история: среди нас (это прозвучало – среди наслаждающихся утраченным раем) и посреди разливанного моря плохого алкоголя ему отчего-то легчало.

Стас внутренне отстранился (да и женщину несколько отпустил).

– Инте-рес-но, – протянул он (и протянулся душой сквозь время); казалось, сейчас он разбивал на буквицы (весь свой алфавит жизни); но – всё никак не мог извлечь из него настоящего человека; он не хотел признавать первенство Ильи в этом «извлечении человека из алфавита» (от альфы до омеги).

Что Илье (псевдо-Илии) могло (бы) легчать посреди алфавита (посреди продуцирующих искусство безнадёжных неудачников) – означало одно: он считал себя речью (звучащей на языке, которому любой алфавит просто-напросто тесен); но – Стас всё же осознавал, что Илья не стал Илией.

Что сколь угодно мог он провозглашать своё «Бог есть» – это значило бы, что Бог есть у него; но – не отменяло его падшей природы (что делало его всего-навсего малою буквицей языка).

Стас на этом мог бы и успокоиться: в конце-концов – он пришёл сюда не за выяснениями природы Ильи; но – «полноценное» псевдо-восресение Стаса могло произойти лишь в присутствии иллюзии чего-либо более значимого, нежели гордыня мелкого божика (или – демона, или – беса) Стаса.

Потому – едва только Стас поуспокоился (и приостановился душой), как ревнивый художник (бывший и будущий) придвинулся к нему телесно и негромко (но со значением) произнёс:

– Интересно другое, совсем другое! Наше добровольное пьянство (наслаждение собственным распадом) – не многим понятно. Вот вы, спонсор (который – пока ничего еще в нас не вложил), могли бы нас понять? Чтобы (при этом) нас не прощать? Чтобы (даже) не чувствовать такой нужды.

Он провоцировал. Прощать – за что? Отрицание собственной нормы – тоже норма. Смерть – норма. Убийство и самоубийство – норма. Всё на свете (и всё во тьме) есть норма; но – у всего есть «но»! Даже у Леты есть д-но (нота до, сопровождаемая повсюду союзом но – это и есть первые голоса фуги, начинающие передавать друг другу нечто не уничтожаемое.

Голос – идёт дальше. А то, что гребни волн опадают (и страдают) – так ведь и страдания личности – иллюзия (поскольку личность – миг виртаульности); но – это вовсе не д-но.

– Мне больно, – ответил (бы) на это художник (бывший и будущий), и – после своего ответа обязательно (бы) спросил:

– Ну и что?

– А ничего, – ответил (бы) Стас. – Я вас спонсирую ничем.

– Потому вы нас и не прощаете. Не надо прощать. Не за ничто.

Ревнивец поискал взглядом глаза Стаса и попытался в них заглянуть; более того, он попытался заглянуть «за» и взвесить душу Стаса (и не нашел, что взвесить); но – опять изобразил лицом ревнивую истерику (впрочем, вполне интеллигентную и – именно что интеллигентно – собеседника якобы унижающую):

– Узкие дороги ведут к «нам»; идти по ним следует так: и переступая азбучными истинами, и переступая через азбучные истины; мы – уже прошлое, но мы – великое прошлое! Вам, современным и денежным, мы видимся восковыми фигурами, которые только и можно, что показать публике за малую денежку; но – если бы вы знали, сколько здесь прошлого! Общего прошлого.

Он со значением взглянул на хозяйку. Потом (как какой-нибудь майя или инка на конкистадора – то есть с высоты не им воздвигнутых пирамид) высокомерно и брезгливо покосился на Стаса; но – женщина, ничуть не смутившись (и – неощутимо поощряемая Стасом, потому – проскальзывая сквозь любую канитель), продолжила об Илье:

– Знаете, он ушел от своих (да и от чужих) стихов; знаете, он называл их именованием – словно бы учился переступать с имени на имя, а потом – уже самими именами и азбучными истинами стал он переступать! Он перемещался в невидимом и ирреальном.

Стас даже не кивнул.

– Ещё он говорил (хотя сам полагал свои слова незначительными) о чужой памяти; потому – (переступая именами) он и ушел от стихов к вещим сновидениям; в последнее время он всё говорил, что «наш» (он говорил – «ваш») Петербург – это сон, и не должно ещё и во сне всё называть по псевдо-имени (иначе – проснёшься в псевдо-смерть); просто потому нельзя, что всё уже наяву (изначально) названо.

Стас молча кивнул. Поднял рюмку. Выпил.

– Ещё он говорил, что никому не может отдать свои сны. Но кем все названо? И кому отдать?

Стас сам налил себе (ещё) и выпил (ещё). Тяжелый огонь опьянения должен был покатиться по его жилам (и покатился-таки); потом – Стас ещё налил и ещё выпил; все могли бы с удивлением на него уставиться; но – он не позволил.

Все здесь присутствующие жили какой-то жизнью, в которой они – не проживали ничего (то есть вообще – ни живого, ни мертвого); но – они-то из жизни вышли (и это был гигантский шаг человечества); но – вообще никуда (никогда и нигде) не придя.

Более того – они всё «никак» не могли выйти из своего «нигде»; но – было ли для них предпочтительным скоро умереть? Превосходили ли они его своей осмысленностью? Стас об этом не думал.

Ведь и он (с точки зрения этих – для него «едва одушевленных» – людей), могущий «почти всё», прекрасно о себе понимал: как прекрасно он ничего не может!

Тяжелый огонь опьянения катился (он позволил ему – как камнепаду – скатываться на этот гнилой оазис) и катился; он будет и будет катиться и повторяться, ибо – Стасу ещё только предстоял день вчерашний, который сам он не считал превосходным.

– Музей восковых фигур, так вы сами себя определили. Так вы определили свое искусство (прошлое и будущее) и готовы всем его показывать за малую денежку, – произнес он, словно бы зверея (впрочем – до Энкиду ему было далеко); но – сказал, и какое-то нескрываемое зверство сразу же прокатилось меж людей.

«Бывший и будущий» художник – в ответ на слова Стаса оскалился улыбкой (и почти показал клыки – в псевдо-интеллигентском своем превосходстве); но – Стас не смотрел на него.

Стас не смотрел и на хозяйку; но – всё-таки видел, как она жалеет о своей непонятной (ибо – принуждённой) откровенности в словах об Илье – так и не ставших откровением; Стас видел как тени света ложатся на её бледность и обречённость.

Почти видел – её бедность не возвышается до нищеты духа (с феофанова Успения Богородицы); но – и псевдо-апостолы, окружившие «ея грядущий в никуда труп» (и становясь вместе с ним иконой во плоти), ничуть (своей жизнью) не солгали – этого у них было не отнять.

– А ведь вы могли бы определить себя хотя бы как Сад Камней, – молча мог бы сказать он ей; но – он (своим фасеточным зрением) увидел зрачки её глаз. Вялость её кожи. Усталость её воли. Смерть её сердца.

Сейчас ему предстояло (ненадолго) воскресить её сердце, причем – воскресить вместе со смертью сердца (сам он – бессилен: сейчас сама смерть должна отпустить мёртвого в т. н. жизнь); поэтому – он безразлично (и с безразличном зверством) продолжил:

– Камни почти нетленны. Совершенно нетленен и (более чем) ирреален мир Сада Каменей, который – уводит за собой (отдельно взятую) ирреальность человеческой души; более того – даже музей восковых фигур тоже готов подарить некую (отдельно взятую) иллюзию телесной нетленности; стало быть, вам жизненно необходимы иллюзии, ибо – вы все-таки пока ещё не из мертвых.

Дальше – он мог не продолжать. Хотя – его ярость не имела значения. Как и слова не имели значения; но – бесполезная ярость Стаса к кому сейчас обращена (не к обречённому же собранию)? А вот к кому: помните, я обещал – с поэтом, пытающимся перебежать из своей ирреальности в реальность какой-нибудь карьеры, мы еще обязательно встретимся?

Так вот: я вас всех обманул: вовсе незачем было «обещать встретить поэта» (будущего или прошлого) – мы все уже многожды раз встретились (и каждый день в своей жизни встречаемся) с попыткой выйти из своей хрупкой природы и поменять «её» на другую «свою» одну природу; но – потуги эти лишь отчасти удачны.

Настоящая жизнь (между прошлой и будущей) не персонифицируется; даже неудачная попытка уйти из версификаций реальности в определённые границы бытия уже существенна; но – лишь в сам момент ухода (когда воскресение или смерть становятся повсеместны как весна).

Когда субъект – «ещё» не формализован и «уже» не формализован; потому – человек, положивший себе «быть поэтом» (и – во плоти на мосту не могущий пройти меж капель) наяву нам не нужен: будем считать, что он нам приснился! Что эта история мира тоже нам снится; но – студеными были глаза Стаса.

Каменными были его ярость и ощущение власти.

– Я хочу ещё водки. И хватит мелочиться. Налейте мне полный стакан.

– Водки? Водка вся (из реальности – в виртуальность) уже вышла.

– Так пошлите гонца (пусть тоже выйдет в виртуальность). Вот вам сестерции, – Стас медленно протянул над столом руку и выпустил из пустой ладони гость кругляков: монеты принялись медленно-медленно кружить над столом и принялись мягко-мягко на стол опускаться.

Тридцать три серебряных кружочка могли (на невзыскательный взгляд) показаться несколькими крупными купюрами того (постперестроечного) времени; но – этого Стасу было недостаточно: он медленно-медленно протянул между опускающихся монет кисть руки и краешком аккуратного ногтя коснулся пустой рюмки.

Чем поверг ее навзничь; причём – даже и не произнеся:

– Пускай ты выпита другим.

Потом – он стал (даже не взглядом – ибо брезговал) толкать ногтем рюмку к краю стола; причём – все ближе и ближе (причём – «купюры монет», ничуть не звякнув и никуда не покатившись, опустились и обложили рюмку со всех сторон).

Причём – рюмка подобралась к самому краю (сестерции не помешали).

Причём – сам Стас её давно (бы) оставил; но – она продолжила (в сомнении и самомнении) раскачиваться.

– Остановите ее! – бесполезно и беззвучно приказал Стас.

Хозяйка послушно подобрала так и не упавшую рюмку. Она всё еще не понимала, насколько опасен сидевший рядом с ней незнакомец. Она сходила на кухню и принесла оттуда граненые стаканы, заменив ими рюмки.

А потом – вернулся гонец. В его обширной авоське позвякивало очень наполнено и очень щедро.

На следующий день он увидел себя в зеркале: казалось бы, он не изменился! Остался нагим (то есть – без примесей внешнего) и прозрачноглазым. Был уже чисто выбрит. К дыханию спящих людей он тоже не прислушивался. Грязную бритву оставил зависшей в воздухе (и позабыл её возле зеркала).

В коридоре из сумки извлек телефон, набрал номер и дождался ответа. Задал несколько простых (но уже завтрашних) вопросов.

И вернулся во вчерашний день.

Этот вчерашний день произошел уже ранним вчерашним вечером, когда Стас вышел из подземного поезда метро и (почти) выплюнул комок пневматического воздуха, принесённый из неглубокого подземелья (словно бы губами нашаривая каплю воды посреди семитской пустыни); но – лицо его не исказилось.

Вчера или сегодня – он был и оставался Стасом. Он ступил на эскалатор и стал подниматься на свет Божий (и вчера, и сегодня).

Там, конечно же, шёл дождь («сто лет назад здесь протекала Лета – теперь она рассыпалась дождем!» – молча процитировал он строку так больше и не появившегося в этой реальной истории поэта) – и Обводный канал, отделяя обыденноплоскую землю от любой ирреальности, точно так же молча залоснился.

Воздух был тяжёл как влажный песок. Электрические фонари едва-едва тлели. Стас пересек канал. Порою губы его вздрагивали, словно бы он переругивался с каплями; но – он молчал.

Возле обугленного универмага он остановился. Среди редких прохожих увидел нужного ему человечка, промокшего (но терпеливо ждущего). «Человечек» – так себе слово, что-то из штрихов карандаша на ватмане; но – человечек действительно был тощ и невысок, и (главное) глаза его оказались водянисто-подвижны; причём – такою же была его душа, плотненько заштрихованная.

Стас не стал ловить себя на мысли, что (рассуждая так) он словно бы обшаривает чужие карманы.

Потом – он позабыл о глазах человечка, чьи услуги были им задёшево куплены. Просто подошел к нему (никак не касаясь его взглядом) и тронул его за жидковатое плечо:

– Давно ждешь?

Человечек вздрогнул, как школяр от удара розгой. Губы его затряслись, он их быстро облизнул (и не сумел освободить свою речь от летейских вод); сердечко его зашлось, и он с видимым трудом углядел стоявшего между капель «обновленного» Стаса.

– Я вас не знаю! – бормотнул проводник.

– Ну и что? Показывайте дорогу.

Человечек, ставший определенным (объявился смысл) и поневоле свои губы унявший, вгляделся внимательней. Его глазки блеснули. На носу покачнулась капля. Потом – подобрал себе (как бы из нескольких выбирая) поведение и произнес уже почти с достоинством:

– Простите, я продрог. Так вы и есть заказчик? Надо бы добавить, за ожидание и риск.

Стас не добавил. Но человечек всё медлил.

– У этого заведения – репутация. До самого конца я с вами пойти никак не смогу.

Почти позволив себе ухмыльнуться, Стас опять поймал себя на спокойной мысли о том, как сейчас пусто в его зрячем сердце; но – лишь возрадовался скорой возможности заполнить пустоту беспощадным и бессмысленным действием.

– Конечно, всё будет, как скажете, – сразу же заторопился человечек.

Они пошли и пришли (через совсем небольшое время) в неприметный дворик, оказавшись перед бронированной дверью в полуподвал, над которой ядовито (и – не по доброму выделяясь) светилась изящная надпись «Атлантида».

Увидев это имя, Стас словно бы окаменел под летейским дождем – и тотчас стал промокать (кончилась его уклончивость): летейские воды стали подтекать под него! Стас сделался беден и бледен (известное пушкинское: возвратясь в свой замок бедный): но – не сделался (невозможно – сделаться) нищ духом.

Это (даже) проявилось внешне. Пугливый шпион заметил (первым) и оказался у Стаса за спиной; откуда выглянул-таки и спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Почти ничего. Не пугайтесь.

Человечек этих (произнесенных молча) слов не расслышал и принялся торопливо лопотать мокрыми тряскими губами:

– Милиция здесь уже побывала; потоптались, да и уехали ни с чем: говорю, репутация! При всём при том трупы на Сенной – это здешние, – шпион покивал на «Атлантиду».

Стас (без интереса) покивал в ответ. Он – помнил о том, что ему предстояло. Окружившая (проникавшая в него) морось почти что сохраняла воздушную сухость душного праха. Окружившее его время было втиснуто в человеческий возраст и подвержено стремительной гнили старения.

Я привел вас! Теперь я пойду. Дальше вы сами.

Стас молча (не) протянул ему ещё денег (запрошенную добавку). Его сердце продолжало биться (хотя – могло бы и не): он мог бы умереть ещё «задолго до» (до начала до-человеческой гаммы), а после смерти – умереть вдвойне или даже втройне (если бы жил хоть единожды).

Нотой си для него оказывалась смерть. В этом он не был оригинален. Как и в том, что ему предстояло.

Оставшись совсем один, перед дверью он опять замер. Спрашивал душу свою – не ответила ему душа! Отвернула лицо свое; но – на сей раз он не окаменел (как давеча: дабы подтекла Лета): теперь он сам был тем камнем развилки, что лежал на его сердце; причём – куда бы не двинулся (направо, налево или прямо), везде терял голову.

Тогда – он напрямую обратился к себе (камню на своём сердце); камень ответил и поведал о тех (отчасти – родственных ему) существах, что «предстояли ему» за металлической дверью; более того – камень сделал гораздо больше: сказал ему, что дверь никогда и не запиралась (иначе – никак).

Так и оказалось; Стас вошёл и бросился вниз по короткой лесенке, полукругом обнявшей некрашеную бетонную стену, и сразу оказался в самом низу, где воочию смог увидеть тех, о ком поведал ему камень развилки.

Точнее – они (словно бы медленно и почти поочередно) вступили в его внутреннее зрение; но – сначала ему открылось зрение внешнее.

Открылся коридор, просторный и ведущий в раздевалку (там можно было бы оставить все с собой принесённое), потом – сами спортивный зал и офис; потом – сам собою под ноги ему подстлался паркет, начищенный до янтарной прозрачности; но – вдоль стен располагался (словно бы погруженный в них) парапет, обтянутый вызывающе красной искусственной кожей.

Поверх парапета являли себя пустые (ничего, кроме дали и выси, и шири: ничего другого они отражать словно бы и не желали) зеркала. Ничего этого (даже посредством чужих ему глаз Ильи) он не видел раньше.

Ничего этого он никогда (посредством чужой жизни) не проживал; но – он (откуда-то не отсюда) принёс это знание с собой и (изначально) знал, что всё здесь и от века сего, и от прошлых и будущих времён неизменно.

Что внешнее здесь не имеет значения. Что всё здесь – уже было, что всё – ещё только будет (это и есть неизменность перемен): так было даже в предназначенном для телодвижений спортзале (где никакого парапета якобы не было).

Причём – сам он этого никогда не видел; но – знал: даже такую мелочь, что в спортзале одно из зеркал давеча было (или могло бы быть) разбито; причём – тут же (ни мало не медля) заменено на другое!

Но не из зеркала (а из реальности) в его зрение вступили вещественные (а не виртуальные) субъекты. Они – выделились из тени света, они – стали выпуклы и значительны, они – заполнили собой маленькое пространство заведения; но – всё (явно) шло так, как вообще здесь было заведено.

Пока Стас (и внешне, и внутренне) их разглядывал, они тоже на него уставились. Каменные их глазки принялись матово поблескивать, в морщинах лбов начали копиться мысли; но – всё же были откровенные бандиты и мародеры, немного перекормленные и не слишком (от перманентной сытости) обмякшие; люди как люди.

Проблеск из глазок объяснялся просто: они были уверены, что хорошо умеют определять прикладную стоимость человека; но – цену себе они тоже определили (и знали, насколько она мала), потому – никому ни за что платить не собирались.

Причём – ни по какому счёту! Потому что – платят всегда другие; потому что – им бы жить да жить (за счет дивного умения определять цену и возлагать вину); но – вчера это их умение дало некий ирреальный сбой.

Поэтому – сегодня они были особенно (иррационально) раздражены! Перед Стасом предстала в чем-то даже ему самому подобная (только более явственно порассыпанная на персоны корпускул) стая шакалом, волков и гиен.

Почти ничего Стаса с ними не разделяло. Не было меж них никакой реки, полной душного летейского праха; разве что – была меж них тишина (и она их хранила), но скоро кончилась.

Из некоего (несовместимого) единства выступивших бандитов отделился субъект несколько особенный: невысокий и широкоплечий, и нам знакомый (вчера якобы погибший на Сенной лютой смертью), был субъект вызывающе коротконог и более чем уродлив

Разве что – был он уродства значительней. Переполнен не только собой (не только тугими мышцами); в нём присутствовало некое его «настоящее» будущее – всё то (и все те) кем и чем он мог оказаться.

Его осознанная плотоядная целеустремленность. Его толстые запястья, его кисти, способные выдавливать душу из тела. Его волосатая и гранитная (волосы – от Зверя Сатира, гранит – от прометеевой скалы) грудь легко, как волны Эгейского моря, вздымалась и опадала; но – сам он сразу подошел вплотную.

При этом – попробовал заглянуть в глаза (и за глаза). Причём – следом почти сразу двинулись еще двое (рангом пожиже). А вот они оказались высоки (словно клены) и одинаковы как поленья.

Убивали на Сенной убивали именно этих (или других), не имело значения. Главное – никакого выражения на их лицах не присутствовало.

Стас, напротив, принялся улыбаться, причём – очень медленной улыбкой. Потом – подчёркнуто медленно опустил руки в карманы длинного и почти скрывающего движения ног плаща.

Глаза его студенели. Душа (от «уже однажды бывшего» предстоящего) не отворачивалась; но – населянты «Атлантиды» этого «предстоящего» не замечали.

Более того – они и «нынешнего» визитёра не принимали всерьёз.

А потом – (для начала) прозвучало:

– Вы к кому? – вопросил низкорослый; на деле – раздражённо косился за спину: там высились два «полена» – и даже причина коситься была у него «вчерашней»: опять не доглядели за дверью.

– Так менты же уходили! Думал, могут вернуться, – оправдался кто-то из «поленьев».

– Много думаешь. За что и огребёшь по полной. Дабы понял – во многой (моей) мысли много (твоей) печали.

Голос коротконогого и сам был как маслянистое лязганье (закрываемой навсегда двери); заметим, стоило Стасу опустить руки в карманы, охранители коротконогого тотчас оказались (в пространстве ничуть не переместясь) совсем рядом с ним и (всё ещё сами никакого внимания на него не обращая); но – словно бы сдавили его силою своих аур.

Движения их были мягкими и неосознанными; но – Стас продолжил медленно усмехаться. Взгляда от коротконогого он не отвел и внимания на охранителей его не обратил. Более того – (специально для коротконогого) принялся он руки из карманов очень медленно вынимать; потом – стал вынимать их еще более медленно! Словно бы идя по-над бездной по тонкому льду.

Потом – губы его (и слова этих губ) тоже стали ломкими как лед, и дождевой влаги на них давно не было.

Этими бритвами губ он произнес:

– Отзови своих псов. Не люблю.

Тишина раскололась. Полупрозрачная тишина. Она. Пошла, Трещинами. И вот здесь Стас полностью вынул руки из карманов (издеваясь над присутствующими самой бессмысленностью телодвижения), и оказались они (само собой) пустыми; но – глаза присутствующих к ним прикипели.

Кроме глаз коротконогого, который (молча) сказал:

– И что мне с твоей нелюбви? Продолжай не любить; впрочем, ты этого не умеешь. Ты лишь тщишься продолжать (не для тебя – и задолго до тебя) начатое.

Стас (молча) сказал:

– Ты ошибаешься.

Коротконогой молча согласился:

– Хорошо. Поглядим.

Его жлобы (опять – ни на чуть словно бы не сдвинувшись) отступили от Стаса и вновь вознеслись (как два крыла) за спиной коротконогого; но – коротконогий решение принял и вновь (тоже без единого телодвижения) переместился за их спины.

Оттуда взглянул и (уже словами) выговорил приглашение к действию:

– Еще один чудак, причём – уж очень похож на вчерашнего! Право, у нас какой-то проходной двор.

Тогда Стас сказал правду (которую и сам не всю понимал):

– Меня привело происшествие на Сенной; расскажете о нём – разойдёмся без боли.

Каждое. Слово. Его речи. Выступило по отдельности; причём – каждая буква в его словах – тоже выступила (стала выпукла); причём – он не был поэтом (и не знал о поэте на мосту между бывшим и небывшим мирами); но – его время стало замедляться

Его время – стало «не быть»; ему самому – предстояло «не быть»; его время умирало; но – умирало мучительно; а он продолжал и продолжал улыбаться.

Разве что – каждое его слово (заключенное в узком просторе улыбки) рвало эту улыбку на части (как папиросную бумагу).

– Что означает это ваше «только», – начал говорить коротконогий (начиная – очень медленно начиная) на незваного гостя взглядывать; начиная – словно бы снова выглядывать из-за спин своих охранителей. (и продолжая выглядывать и начинать).

Стас равнодушно смотрел сквозь него и дождался:

От сгрудившихся за спиною коротконогого «остальных» наконец-то прозвучало:

– Ну что там, Олег, подсобить?

Время – умирало. Слова (словно пальцы) – перебирали умирающими корпускулами времени (как бусинами чёток); слова – были четкими, слова – не измышлялись; но – на происходящее накладывались, причём – всего лишь называя «происходящее» по имени.

Впрочем – слова были ущербны и заранее обречены; но – они всё ещё продолжались (как нетерпеливый колос тщится пробить асфальт, чтобы попасть под колесо грузовика).

Стас легко пошевелил правым запястьем. Влекомый тяготением, в его ладонь скользнул тот самый – явленный на Сенной – тяжелый и убийственно юный (всего лишь времен Антанты и интервенции в Архангельск) винтовочный штык (доподлинный, он десятилетими хранился в одной из коллекций, настоящее чудо).

Длинной почти в локоть; оказавшись в ладони, он словно бы стал римский меч времен Республики и спартаковской пугачёвщины; клинок делал то, что был должен: ужасал! А сам Стас – уже был рядом, более того, был уже вплотную и – стремился (как вода) заполнить собою объем предстоящих ему супротивников.

Он был лёгок как пёрышко; но – левой стопой ноги (невидимой из-под плаща) он коснулся голени одного из охранителей (как кувалдой по фанере) – кость ослепительно (как сырая морковь) хрустнула!

Коротконогий Олег всё ещё продолжал взглядывать и начинать говорить что-то несущественное (обнажая мелкие зубы, его рот распахивался для ответа окрикнувшему); мышцы груди ещё только давили на легкие, слова ещё только закипали в гортани – всё было медленно, по человечески медленно; но!

Боль от раздробленной голени – ещё не успела парализовать человека (даже осознана не была); но – маленький «бог» (явившийся сокрушать «себе подобных») тоже оказывался не слишком-то быстр! Правая рука Стаса точно так же медленно (хотя – иначе медленно) вместе с клинком уже (тягостно – сквозь реальность) взлетела.

Взлетев, тупая сторона тяжелого клинка встретилась с нижней челюстью охранителя и вдребезги ее расплескала.

Стас протянул левую руку (как бы слегка удлинившуюся) и – двумя пальцами взял (пронзив мышечный каркас) коротконогого за трепетный кадык; но – всего лишь слегка сдавил. После чего он молча (ибо – проговаривать слова было невыносимо медленно) повторил:

– Только происшествие на Сенной. Имя того, кто отдал конкретный приказ.

Имя? – мысленно удивился коротконогий.

– Да, – подтвердил Стас.

Но даже молчаливые слова – были слишком медленны. Медленней, чем удары сердца в груди низкорослого. Медленней, чем студеная боль, настигающая телохранителей.

Поэтому (пока Стас молча произносил их) – один из поражённых им жлобов (уже) сосредоточился – на раздробленной голени, другой – на разлетевшейся челюсти; мед-лен-но; но – кто-то из группы за спиною коротконогого (пока не досягаемый) принялся нашаривать подмышкою кобуру.

Которой на месте не оказалось: всё же полицианты побывали, надобно было предстать; более того – все движения бандиты были прямо-таки невыносимо тягучи и тягостны (реальность сопротивлялась), но – всё переменилось, как только Стас скользнул меж тягости вещей (и толкотни корпускул).

Причём – вправо и вбок; причём – он сразу же прошел между слабо (под его пальцами) похрипывающим Олегом и тем из субъектов, что (вместе со своей расплесканной челюстью) начинал мычать и опускаться на пол.

Волоча Олега за собой, Стас шагнул – дальше и дальше, и приблизился к недосягаемой группе! Впрочем – скользил он недостаточно быстро: коротконогий очень мешал; тогда – Стасу пришлось задержаться.

Ласковым касанием рукояти клинка он лишил своего невольного спутника сознания; причём – не совсем убил, а решил пока просто оставить его на полу (для последующей беседы); но – к остальным у него вопросов не было.

Стас обернулся (причём – недостаточно быстро: сопротивлялись и материя, и не вполне подвластное время; оставленный Олег обустраивался на полу (где – в позах эмбрионов – обвились вокруг своей боли оба его телохранителя).

Время! Его – не было; что данный феномен взаимен (III закон Ньютона) – открылось тотчас: теперь времени не было у Стаса.

Тот громила, что бессмысленно нашаривал оружие, уже метнулся за ним в раздевалку. Ещё двое швырнули себя к Стасу (то есть – приказали себе, а пока что тела запоздали); ещё трое (в коридоре последние) остались на месте, умело не создавая давки; и – тогда Стас решил опередить своё зарычавшее сердце.

Он прыгнул сквозь – тягость пространства, он юлой крутанулся в загроможденном коридоре; его рука – вновь (и сама по себе, и – по приказу) взлетела; его клинок – перерубил переносицы обоим нападавшим.

Мертвые ещё не поняли, что умерли, а он уже шагал меж них к остальным; он (на своем пути) легчайше задел одного из убиенных (того, что был слева) «хрупким» плечиком; но – словно бы тараном о былинку.

Очередной (ещё не осознавший себя мёртвым) труп – отлетел как тополиная пушинка и (глыбою своей) сшиб добиравшегося до оружия бандита; а из перерубленных переносиц остальных – (только-только) плеснули кровь и мозги; но – Стас уже был далеко (почти не запачкался).

Прежде, чем сердце успело ударить, он убил ещё двоих. Полностью провернувшись вокруг земной оси (или наоборот: весь «этот» птолемеев – всего лишь трехмерный – глобус крутанув вокруг себя), он рассек бандитам гортани; но – третий находился гораздо дальше, за спинами новопочивших.

Стас его не достал: тот оказался более чем быстр. Стас получил мощный выплеск кулаком, причем – в область сердца (очень непростой выплеск); но – Стас принялся глотать свое сердце и давиться им (но-но-но)!

И уже в падении он швырнул клинок.

И только тогда убиенные стали обмякать. Стали падать, и очень скоро (здесь время совсем перестало подчиняться Стасу) полностью загромоздили коридор; в свой черед Стас (всё ещё сохранивший «себя в себе») упал только тогда, когда смог убедиться, что брошенный им штык надежно отыскал свою цель.

И упал еще один человек (ошеломленный тяжестью того тела, что швырнул в него Стас); но – оружие этот человек уже успел извлечь!

Оружия человек при падении не выпустил; но – не поэтому всё (для Стаса) окончательно изменилось! А вот почему: дверь офиса (словно бы истаяв) распахнулась, и вышел из нее человек совсем другой.

Который вовсе не обмер при виде залитого кровью коридора. К тому же – в раздевалке вооруженный бандит сделал первую робкую попытку выбраться из-под рухнувшего на него трупа.

Человек из офиса роста был среднего, круглолиц и рыжебород (настолько, что в глазах его, от рождения темнокарих, виделись проблески стали); одет был человек в дешевое линялое трико и выцветшую футболку-хаки,

Причем – ноги его были босы; причём – его присутствие для сердца Стаса (якобы зрячего) явилось ошеломляющей неожиданностью. Причём – (не промедлив ни удара сердца) рыжеродый на Стаса прыгнул, собираясь ступнями раздавать ему грудь.

Упавший Стас – (падший демон) лежал не на полу, а на одном из упавших раньше него трупов; в этот миг вооруженный бандит в раздевалке освободился и стал подниматься; в этот миг рыжебородый обрушился (обеими ногами и с хрустом); но – обрушился уже на труп. Поскольку Стас откатился в сторону.

Рыжебородый (на всё так же хрустящем трупе) покачнулся; но – устоял и (совсем утвердившись) тотчас как бы «приподнялся над прахом» и опять атаковал Стаса обеими (сливающимися в веер) ногами.

Стас закричал.

Крик был страшен. Бешеное копье этого крика ударило навстречу врагу; но – Рыжебородому удалось уклониться; причем – (о дивное диво) прямо в воздухе.

Тогда как – не только дыханию, а ещё и душам стало тесно в этом коридоре, переполненном кровью и смертью; но – рыжебородый совершил свое скромное чудо. Невидимое копье крика – прошло мимо него, лишь немного задев (и почти не ошеломив). А уже через миг рыжебородый вновь утвердился на трупах.

Его рыжие глаза стали холодны (как белое пламя недосягаемой звезды). Одна его рука (с распахнутой ладонью) устремилась вперед, другая (с ладонью, распахнутой иначе) ушла чуть вбок; Стас узнал бы и школу боя, и учителя назвал бы по имени, и даже вспомнил бы его различные (в разных эпохах) облики; но – не было у всего этого никакого смысла в вечности.

Он бы обязательно вспомнил – теперь он был во времени (и это время у него было); но – времени не было у рыжебородого! Который и превысил любую скорость, и даже вышел из самого превышения.

Стас – был во времени (и сам становился временным). А в это время из раздевалки выглянул уцелевший бандит. Его оружие зияло дулом, рыскало и нашаривало (ещё более укрепляя тесноту реальности); но – изгибать параллели бандиту было не по ранжиру.

И он всё никак не мог миновать взглядом спины рыжебородого, застлавшей ему поле побоища.

Стас – дико (в своем времени) извернулся и вскочил (как вырванное в жертвоприношении на пирамиде сердце); весь в чужой крови и – весь в чужом ему времени; но —

И кровь, и время, и само пространство – ему не препятствовали; попросту – (пространство и время) были не его. Потому – он метнулся к двери в спортзал, надеясь обрести немного простора.

Рыжебородый ему не позволил. В спортзале (и без предсказуемого Стаса) было много временного. Поэтому – так и не допустив выстрела из раздевалки, рыжебородый словно бы выстрелил сам.

Он. Ударил. В «никуда». Он ударил (в пустоту, или – по пустоте) в душное «быть никем или скоро умереть»; причём – той самой рукой, что вдруг выпрыгнула из-за спины (как из-за толп плоти); но – пальцы были распахнуты как для подаяния.

Или – в желании схватить; но – именно в момент удара (по пустоте) они почти сомкнулись. Потом – рыжебородый застыл на «своём» трупе (на который он опять – аки душа – опустился), причём – тело под его подошвами перестало хрустеть.

Потом – левая кисть рыжебородого, ушедшая за спину, словно бы расцвела.

Потом – пальцы правой были как полуоткрытый клюв. Они – много не досягали Стаса (тот был уже в дверях спортзала); но – того словно бы ошарашило о спину кувалдой; причём – (невидимый и даже воздуха не качнувший) удар пришелся наискось; причём – беглецу не препятствовал.

Разве что – немного изогнул параллель глобуса (вдоль которой беглец устремлялся).

Стас – давно (даже по меркам происходившего) переставший быть недосягаемым и воздушным (ставший ощутимым и плотным), вломился головой в косяк – и сразу же (раскроив себе череп) стал безмозглою куклой.

Он стал валиться и упал, причём – совсем рядом с наваленными им самим трупами; но – никакой иронии в этом не было (на сегодня убийства кончились).

Рыжебородый перелетел к мёртвому Стасу и опустился на колено перед ним (впрочем, с занесённой для удара рукой); вгляделся – вздрагивая ноздрями (словно бы отлетавшую душу обоняя).

После чего обескураженно вопросил:

– Кто это? Что ему было нужно?

И была после этих слов еще более негромкая тишина; причём – даже те двое на полу (с голенью и челюстью) словно бы призадумались (и на миг перестали скулить); бандит с пистолетом – полностью выволок себя из раздевалки и тоже ошарашенно разглядывал бойню.

– Я спросил, – сказал рыжебородый, не оборачиваясь.

Бандит сделал движение губами (как бы собираясь ответить). Потом – сделал движение животом (как бы давясь желудком). Потом – его (как воздушный шарик) прорвало; но – он зашипел-таки членораздельно (хотя и пустым воздухом):

– Первый раз этого типа видим. Зашёл спросить о происшествии на Сенной.

– Всех сегодня интересует Сенная, сильно интересует, – согласился рыжебородый и впервые (после своего бездумного и бессмысленного вмешательства в не менее бессмысленное побоище) огляделся; но – почти не поминая псевдо-Илию (тоже сюда пришедшего; разве что – уведшего отсюда за собою смерть).

Увидел он лишь тишину и почти понял, что значит быть «никем».

Лежали посреди этой тишины пятеро мёртвых, двое изувеченных и один обеспамятовавший Олег; всё это было даже не бессмысленно, а вовсе бесполезно; но – всего «этого» как бы не было (и не будет) вовсе.

Потому – рыжебородому (на миг) показалось, что и он всё ещё человек; потому – он протянул руку, чтобы пальцами коснуться шеи Стаса (ещё раз совершенно бессмысленно удостоверяясь в его гибели); но – на что-то он, очевидно, рассчитывал (и в этом «чём-то» очень просчитался).

Стас уже был далеко! Стас снова спускался в бездну, в которой уже провел первые сутки своей завтрашней жизни.

Он снова спускался в бездну. Квартира, в которой он провел первые сутки своей завтрашней жизни, опять открывалась перед ним (всё таким же) – всё такими же своими истерической инфернальность и (почти обоснованной) гордыней.

А так же всей своей нищетой, в которой было немного духа и много плоти.

– Кто это? – хмельной человек, отворивший Стасу дверь (и сразу же ставший для него привратником) и сразу же (как привратнику и положено – ни слова не говоря) проводивший его к застолью, только теперь потребовал разъяснений; но – до того совершивший ряд символических телодвижений.

За миг до этого Стаса обогнувший, подошедший к своему месту на «тайной трапезе» и (только подле скудных яств) на Стаса уставившийся; глаза его, впрочем, были как у Цербера.

В предыдущей жизни (Стаса и нашей) я не озаботился его описанием; но – сам по себе ревнивец (если даже лишить его роли в предстоящей теодицее) был вполне приметен: выше среднего роста и возрастом много больше сорока, телосложением он был он был тощ и с яйцеобразною головой, которую хорошо украшала сияющая лысина.

Сам по себе (если его не лишать принадлежащей ему по праву роли в предстоящей теодицее) являлся он «бывшим» художником; на его несколько аллергическом лице особо выделялись карие глаза с дивной чистотой взгляда: выглядел он как русская борзая с немного свалявшейся шерстью.

То есть – телосложением (и вычитанием из тела души) был он хрупок (до исчезновения); но – в душевных (и телесных) движениях очень проявлял недюжинную решительность.

– Погоди-погоди! Натали! – обратился он к сидевшей рядом с ним женщине (так восполнился ещё один пробел прошлой жизни: имя женщины). – Натали, ведь я нашего гостя где-то встречал.

Стас – почти насторожился. Художник напряжения не ощутил. Он лишь пришлёпывал пухлыми губами, он вспоминал и вспомнил:

– Да, с ним была дивная женщина! Они проходили мимо. Я встретил эту пару на Вознесенском проспекте и предложил мне позировать.

– И ему – тоже? – могла бы заметить хозяйка застолья (это она сидела рядом с памятливым говоруном); но – лишь безразлично прокомментировала:

– И прекрасная модель, разумеется, тебе отказала, – хозяйка могла бы добавить: во всём; но – это был бы перебор (даже для дружеской шутки).

Потому хозяйка разговор перевела:

– Потом, когда это ты отыскал в себе дар портретиста? Ты ведь замечательный пейзажист.

Бывший художник (как оказалось, изобразитель перспектив природы) – как не слышал:

– Да, я испытал к ней влечение художника, если вы все способны это понять. Её непередаваемый облик – казалось, он мог быть преображен и мог обрести другую природу (вот как слово в стихе)! Особая женщина.

Здесь говорун негаданно подавился (а у Стаса измени лось лицо); говорун сказал «особая» – вместо «особенная»; казалось бы – ничего не значащая подмена природ (такая же, как если «настоящее» – одновременно заместить «прошлым» и «будущим»); но – нищета смыслов (в толпе помыслов) не бесконечна.

– Простите, – сказал, отдышавшись, художник и опять потребовал у хозяйки:

– Но всё же, Наталия (которая – всего лишь почти Гончарова и никогда – Грушенька или Настасья Филипповна), изволь с нами объясниться.

На эту сентенцию хозяйка (Стас посчитал бы её Хозяйкой Медной Горы, если бы не полагал её плоть дряблой) согласно кивнула:

– Да, случайные люди до сих пор были у нас редки, сам понимаешь; и этот «новый» человек здесь гость, причём – не пустым случаем объявился, – она сидела рядом со Стасом (а встречала ли она его и сама ли усаживала – не суть важно, ибо всё – кажущееся); но – она уверенно улыбалась и уже положила горячую сухую ладонь свою ему на ладонь.

Она – уже склонила (или только собиралась) узкое (хотя уже несколько одутловатое) лицо ближе к его дыханию (которого почти не было); её темные (с какой-то сигаретной проседью) глаза были очень внимательны; но – она – всё сейчас успевала.

Объясняясь с художником, она легко (внутри своих объяснений) отступила – и произнесла ремарку для Стаса:

– Оттого я и посадила вас рядом, знала, что кто-нибудь из моих ревнителей обязательно учинит вам турнир.

– Поэтический турнир в Блуа?

– Вы знаете несравненного Виллона Франсуа (она произнесла, как произносил Мандельштам), сие впечатляет.

Стас (делая свою ремарку в ее ремарке) улыбнулся:

– Лично нет, но – если бы захотел, пожалуй.

– Это вряд ли, – могла бы сказать ему его смерть (ведь рядом с ним была женщина – смерть вполне могла бы её облик примерить); но – не сказала, а тоже улыбнулась действительно женской улыбкой:

– Это вряд ли, он сейчас там, откуда подобным тебе его никак не извлечь.

Смерть многое могла бы сказать (а не только повторять Волланда); но – не сказала, поскольку её рядом с ним не было (она была в нём). Заговорила женщина:

– Если вы знаете Виллона, тогда вам известно, что на том турнире он победил.

Он не стал ее перебивать и молча ответил:

– Это пустая известность; как и то, что (уже после победы) он победил и свою победу: оставил сытую жизнь во дворце и пустился бродяжить – что тоже было вполне бессмысленно.

Она (почти) услышала. Она (почти) понимала, что ему нет никакого дела до их жизней. Она улыбалась (всё ещё горделиво); но – уже напряженно и беспомощно. Она попыталась освободить свою (и уже не свою) руку, которую сама положила на его ладонь.

– Что вы делаете, ведь все же смотрят!

– Пусть видят (если умеют видеть); действительно, устройте нам турнир, где я предстану приглашенным на него трубадуром; но – главное: что будет наградой победителю? Быть может, утоление жажды?

Имел ли он в виду то озеро Зверя в Уруке (и свидание на его берегах), осталось не прояснённым – поскольку дальнейшие его слова (заключённые в двух предложениях всем этим людям за столом) описывали всю историю человеческой (смертной) плоти:

– Действительно – я давно изнываю от от жажды над ручьем. Или наградою будет nova vita?

Он говорил им лютую правду (и улыбался). Потом – он улыбнулся ещё (и люто солгал):

– Быть – может, значит – будет.

Женщина поощрительно усмехнулась:

– Ах, вы и в Алигьери сведущи! – она имела в виду новую жизнь; но – не было у неё (никакой) новой жизни.

Она была тонкой, легкой и высокой. Лет ей было основательно за сорок; но – значения (никакого) это не имело.

Главное: на сердце у нее не было (ничего) настоящего; но – и не могло быть; да он и не собирался забирать у неё богатства её нищеты – которое она понимала несчастьем своим); да он и не смог бы ничего забрать (ни прошлого, ни будущего).

Зато – (оказываясь нотой «да» и отказываясь от ноты «нет» – за неимением альфы с омегой) он собирался утвердить себя в настоящем; чувствовала она или нет (какое-то загнанное выражение металось всё же в её глазах); но – ей никогда не будет дано понять, насколько опасен ее необычный сосед (и насколько обычна его необычность)!

Загнанное (обращенное вовне) выражение в её глазах в глубине своей упиралось о её душу (и не хотело уходить).

– Как опоздавший, выпейте-ка для начала штрафную. Хотите водки? – предложила она.

– Прекрасная мысль! – он её отпустил, и она наконец-то отодвинулась и (уже свободно) в ответ заулыбалась; но – одними губами. Губы были бледны, и помады на них не было; а потом и улыбки не стало.

– Какой такой спонсор? Что же он не проспонсировал сегодняшний стол? – это закипел бывший художник (когда-то – в прошлом или будущем – побывавший её мужчиной); впрочем, кипел он издали; но – его удерживали, и он лишь вскидывался:

– Какая там у него галерея? При чем здесь его галерея и сегодняшний стол (мною накрытый)? При чем здесь все мы?

Стас – обежал его (как и прочих гостей) взглядом. Кроме хозяйки и ревнивца, присутствовали еще две дамы и кавалер. Стас – не задержался ни на миг и безразлично произнес:

– Мне интересен только Илья. Расскажите о нем все, что можете знать.

– Но ведь Илья не художник и никогда им не был, – прошелестел кавалер.

Хозяйка, снисходительно на него покосившись, протянула Стасу полную рюмку.

– Я тоже давно ничего не пишу, – (опять) прошелестел кавалер, ушибленный ее снисхождением. – Впрочем, все мы давно перестали изменяться; быть может, мы все себе изменили.

Впрочем, при виде протянутой (мимо него) рюмки он – изменивший себе, встрепенулся:

– Что! Меня обделяют? – он попытался перехватить рюмку; но – рука его (когда-то твердо державшая кисть) словно бы сама по себе оскалилась пальцами и бросилась, и даже цапнула; но – как-то само по себе получилось, что точно нацеленная пасть руки цели своей не достигла и рюмку просто-напросто обтекла.

То есть – само по себе пространство просто-напросто изогнулось. Художник обмяк и пролепетал:

– Меня обделили… Впрочем, даже Илья от своих стихов отказался!

Стас молча ответил:

– Быть может, просто отошел от них в сторону? Быть может – всего-то и надо: «В сторону отойти! Стать расстрелянным Лоркой, до которого мелкие пули всё никак дотянуться не могут, вот и копятся.»

Хозяйка – могла бы удивиться; могла бы сказать:

– Вы знаете тексты Ильи? Как там дальше: «Но если ты ощущаешь себя в этой мороси (понятно, дороги ради) задержись в ней, ведь мы никуда не торопимся.»

Хозяйка могла бы (пусть даже вслух) так сказать своё «настоящее», тогда и Стас сказал о себе лютую правду:

– Я всегда тороплюсь. Вот и сейчас – времени у меня просто нет; точно так же – как давно его нет у вас.

Все растерянно (действительно – давно порастратили и порастеряли себя) на него посмотрели, а иные – даже испугались; иные – даже пробовали его о чем-то молча спросить; но!

Стас – принял проплывшую мимо художника рюмку.

– Водка есть чистейшей слезы алкоголь; и в одном он сродни искусству: каждая его капля словно бы возвращает песчинку в очертание песочных часов; тем самым человеческому телу (этому очертанию души) – отодвигаются сроки.

Стас – смотрел сквозь прозрачную жидкость; причём – до тех пор, пока прозрачное (но вялое) золото электричества не завершило метаморфозу, и только тогда его (электричество вместе с водкою) выпил; и сразу спросил (о раскалённой воде своей трансформации):

– Можно еще?

За столом произошел восторг. Кто-то (или – «все и вся») завопил совершенно отвязно, становясь (или – готовясь стать) заблудшим скотом:

– Обязательно!

Гости стали тоже глотать и давиться; Стас – даже не взглянул; но – гости снова и снова тянулись за водкой; время действительно для них сдвинулось вспять (или – показалось, что сдвинулось, или – показалось, что действительно); а ещё – показалось, что все они молча у гостя спрашивали:

– Отодвигает нам сроки; но – зачем это нам? Почему нам не дано всё и сразу? Если уж всё равно совершишь (падение или взлёт), почему бы нам не пасть – возлетая?

– Потому что песчинка упала; потому что – вам отпущены малые годы (в меру наших сил и любви); по вашим силам – правят вами малые боги; по вашим силам – вам самим не стать малыми божиками; отодвинуть нам сроки обожествления – это означает ещё один шанс покинуть свою природу, выйти из нее и извне на неё взглянуть.

Они молчали. Отвечать им что-либо на эту лютую правду было бы нечем; но – они могли бы сами себе ответить; более того (диво-дивное) – и хозяйка, и (как ни странно) её «бывший» художник не то чтобы ответить попробовали; но они все внутренне насторожились (их души стали пробовать коснуться своего будущего).

Впрочем – не со Стасом (у которого тем более не было никакого выбора) им было бы равняться предвидением; впрочем, – художник действительно (весьма беспомощно) вскидывался:

– Зачем это нам? Художник и так умеет жить волшебной жизнью. А вот коли не возможет он волшебство предъявить, действительно переходит из живой жизни в мертвую жизнь и становится восковым экспонатом кунсткамер.

Хозяйка молча ему крикнула:

– Замолчи!

Однако художник (бывший и будущий) продолжал и продолжал бормотать (словно бы губами смешивая невиданные краски бытия):

– Слово «мы» (когда мы – в нашем волшебном Петербурге) лишь тогда рифмуется со словом «мир», когда мы словно бы не подвержены ни тлену, ни гнили! Вот за-чем вы пришли к нам, спонсор нашей временности, – вы пришли в нашу (вне)временность! Вы хотите купить нашу (не)тленность? Вы хотите скупить весь Петербург? Накось выкуси!

Художник был прав; но – Стас ничего не хотел покупать. Поскольку он уже их всех купил на дармовщину (что почти сродни слову «дар»).

– Замолчи! – крикнула вслух (и совершенно по птичьи хозяйка), она было взметнулась; но – Стас опять её удержал (и ласково прикоснулся к ней своей спокойной улыбкой); но – она все ещё не понимала (но – уже почти понимала), насколько опасен сидевший рядом с ней человек! Насколько он их всех: и сейчас, и всегда (и – почти навсегда) использует.

Каменным было это ощущение власти. Стас пододвинул рюмку:

– Так мне можно ещё?

Потом он пододвинул другую рюмку художнику:

– Давайте вместе отодвигать наши сроки! А потом – ещё и ещё расскажите мне, почему вы не хотите (или – не можете) писа’ть портреты. Не потому ли, что вы не Франкенштейн – не рисуете трупы в анатомичке (придавая им подобие жизни)? Что до пейзажей – тоже очевидно: вы жаждете изобразить пейзаж целомудренного мира (того самого, что был до мертвецкой); кстати – только в этом стремлении искусство.

Художник словно бы услышал (и понял, и подобрел), и даже (когда Стас ему позволил) приказал:

– Налейте ему! Да и мне тоже. А что я «писа’ть» больше не хочу – не удивляйтесь, ведь это так созвучно телесным отправлениям (мир есть речь) Впрочем, когда это я вам говорил, что не хочу писать?

– Когда сказали, что мир есть речь. Что «ваш» Илья не захотел версифицировать мёртвыми словами. Вы (тоже) не захотите анатомически зарисовывать едва одушевлённые «настоящие (а на деле – прошлые и будущие) трупы, – мог бы сказать Стас; но – здесь ему просто подумалось: а ведь всё сказано.

Вот только что, потому что (при этих словах) – не сломались песочные часы миропорядка, а ещё – не прекратилось потное пространство комнаты, где собралась их вечеря; но – Стас мог бы усмехаться вполне (нена)сытно.

Потому – он позволил плыть этому потоку плоти, поскольку – собирался его испарить, а потом – пробежаться по его испарениям и – выйти из бесконечных «потом»; но – слово «пото’м»– тоже созвучно едкому телесному поту.

Стасу всё равно предстоит потщиться (ежели хочет и далее паразитировать на вершинах человеческой мысли и потного труда); и вот здесь наконец-то вмешался прежде молчавший человек (кавалер при двух здесь присутствующих – кроме хозяйки – дамах).

– Пейзажист наш (что бы ни говорили – Пейзажист с большой буквы) всегда умел красиво себя оправдать: дескать, сама наша жизнь есть не более чем краткий процесс самооправдания для наших не-достижений (не путать с не-деянием); при этом – пейзажист наш изображал природу как некий Сад Камней и всегда говорил, что с людьми у него «так» – не получится.

Стас не то чтобы насторожился. Стасу стало равнодушно-любопытно. Молчаливый кавалер оказывался неглуп (потому – и он ничего не мог сейчас изменить); впрочем, Стас и явился сюда – за чужими умом и бессмертием.

– Не получится, потому что спился совсем, – саркастически (и не без женской истерики) объявила хозяйка; но – неглупый кавалер двух не захотел её услышать:

– Совсем спиться – не получится: отодвинув душе сроки (создав себе иллюзию юности) – разрушим тело (у него пределы бытия очень невелики); есть версия – возможно продать душу (за возможность раздвинуть эти пределы); но – даже душу полностью продать не получится, она дана даром, поэтому – навсегда (частями – сколько угодно); даже функционер какого-либо неживого процесса в искусстве всегда остаётся едва одушевлён и (что его, в конце концов, обрекает).

На что обрекает, Стасу было не интересно:

– А что такое искусство людей? – спросил он.

– Настоящее искусство смертных (ведь вы это имели в виду) есть самооправдание добра за лукавый искус Напрасных Надежд. Скажите, спонсор, зачем вам замолчавший поэт Илья?

Стас – не ответил (сделав так, что никто этого не заметил).

– Он давно к нам не приходит. У него теперь новая жизнь, nova vita, как вы сами недавно изволили выразиться, – перескочил тему кавалер двух дам; Стас попросту протянул ему рюмку; но – Стас не хотел знать, что он сам может данному кавалеру ответить.

– Выпьем амброзии? – сказал он.

Все действительно выпили, и неглупый кавалер выпил вместе со всеми; но – поперхнулся! Его потянуло блевать. Бывший художник, ругаясь матерно (становясь матерью каждому своему слову) стал его выводить в коридор; и всё смешалось (Стас отпустил на волю мистикофизиологию мира); но – всё смешалось лишь поначалу.

Ибо – пришло к своему началу: все стали как до-адамова глина (стали сминаться и смешиваться)! Принялись хором и вразнобой смеяться, причём – безо всяких причин; но – Стасу было мало.

Поэтому – к смеющимся присоединился кавалер двух дам (во всех смыслах оправившийся); причём – в углу его рта застыла рвотная масса (как изблевал Слово из уст своих, так и оставил)!

Разве что хозяйка (почти в отчаянии) пробовала заткнуть уши. Стас взял её за руки и отвел от ушей; потом – Стас отвел её за руку в сторону, а потом – взял всю её на руки; или даже – положил себе на руки и тихо шепнул:

– Все будет хорошо.

Женщина – смотреть на него (снизу вверх) не хотела; Женщина – отводила (словно бы сама по себе) глаза; но – даже не Стас их отводил, а «то», что уже «должно» было совершиться: надвигавшийся на вечерю шабаш (во всей красе потного дионисийства) ничего не мог изменить в псевдо-должном.

– Почему я не пишу – это не тема! – рокотал бывший художник. А вот зачем я не пишу – вот тема, то есть – что за этой темой последует, станет и прошлой, и будущей темой; и это окажется всем темам тема!

Он пожевал губами слово «тема». Было вкусно. Он выпалил дальше:

– Всем темам – да будет тьма всяческих тем! Пусть каждая тема, пришедшая со дна Средиземного моря, накроет Санкт-Петербург!

– Болтун! – сказал кто-то, в этой тьме невидимый; но – хозяйка (пусть и на руках у Стаса) отнеслась к происходящему серьёзней:

– Ты играешь словами, и они тебя никуда не ведут. – сказала она.

– Ты лжешь, но – не искусно лжешь! – крикнул ей художник. – А вот я – искусный лжец, ибо – тщусь отыскать невинность в любом честном зверстве; например: «Где искусства звериный оскал – не сыскал всех концов и начал! Потому что теперь мне картинки свои рисовать – как плясать на плечах (великих) мертвецов.»

Стас мог бы подумать, что из слов художника (бывшего и будущего) прямиком следует, что нет никаких великих мертвецов (всё – просто мертвецы); но – вокруг него торжествовала глина, и «эта» глина от всего (произнесённого) лишь отмахивалась.

– Ни гибкости вселенской, ни её погибельности – ничего (из этого) мне не осилить, – продолжал признаваться (самому себе) художник. – Поэтому – давайте напьёмся досуха! Поэтому – пусть пляшут менады, пусть отодвигаются сроки (чтобы мы отодвинули дряхлость собственных душ и – позабыли, что мы все ещё люди).

Стас (всё ещё держа на руках хозяйку) сказал ему:

– Я вас очень хорошо понимаю и искренне сочувствую. Поэтому – обещаю, досуха напьетесь вы обязательно, причём – я вам в этом помогу.

– Как? – могли бы спросить все они (женщина на его руках – в том числе).

– Я отдам вас вашей хаотической страсти, вы позабудете собственную суверенность (отдельность, персонифицированную корпускулярность), и практически слипнувшись – вернётесь в глиняное первородство.

Все (в том числе и хозяйка) стали согласно кивать и кричать:

– Налейте ему ещё!

– Налейте себе.

Приказ Стаса был даже не холоден (и – не презрителен); но – был необоснованно высокомерен; даже бывший когда-то художником ощутил всю меру своей (перед собой) ответственности, что ему сейчас предъявлялась; но – он всего лишь оторопел.

Словно бы во его глазах (не) замелькали факелы, а в ушах (не) заплескались вопли менад.

Он (всего лишь) он ощутил себя замершей сутью мира; быть может – единственной сутью замершего мира; но – не оторопела хозяйка; услышав приказ, она ухватила обоими руками Стаса за рукав и (перестала кивать – тоже ощутив меру) попробовала «остановить» и так уже замершего в своём мироздании Стаса

Ничего у нее не получалось.

Увидев её порыв, бывший художник зарычал:

– Нас не надо жалеть! Ведь и мы никого не жалеем! Слышите вы, спонсор!

Ни к чему это привести не могло; разве что – художник (бывший и будущий), наслаждаясь своей высокой обречённостью (сам того не разумея), разом подкрепил все стасовы (не нуждающиеся в подкреплении) деяния; но – художник (на «этой» своей роли) настаивал

– Знаю, хорошо знаю! Вы тоже не за жалостью к нам пришли, но и вас мы жалеть не станем.

В ответ ему прозвучало:

– Я всегда прихожу за новой жизнью и нахожу только старую; потому – поскольку ваша поэзия есть подражание этой всегда старой «nova vita», причем – подражание действующим лицам, я и пришел к вам – по следу замолчавшего поэта. А жалость? Что ты знаешь о жалости, человечек? Что ты о ней можешь знать?

Стас, уже не церемонясь, взглядом освободил свой рукав из рук хозяйки и медленно протянул её перед собой; (опять же) взглядом коснулся чужой полной рюмки – и опрокинув, беспощадно расплескал; она было покачнулась на месте; но»!

Стас – стал толкать ее взглядом. Рюмка – как бы сама покатилась по опасной дуге, становясь все ближе и ближе к падению. Все – смотрели и не дышали.

– Остановите её и верните обратно, – попросил Стас.

Никто не пошевелился. Он был вынужден их подчинить. Сказал, перефразируя поэта Бродского:

– Вы хотели маленького чуда. Ради него вы мараете бумагу и холсты. Так взгляните на себя ниоткуда.

Тогда – все повиновались. На самом краю рюмка каменно замерла; но – никто так до конца и не понял, насколько опасен сидевший меж них незнакомец.

– Принесите граненые стаканы и налейте их всем до краев, – попросил он. – Пожалуйста, начните все заново.

Тотчас – время вернулось в комнату, время – обернулось, время – перекинулось; и опять, и опять покатилась – катилась-катилась-катилась рюмка (уже после того, как упав, себя расплескала); подкатилась и замерла (сама себя расплескав); но – она замерла-замерла-замерла (на самом краю, опасно с края кренясь).

Все смотрели-смотрели-смотрели – не живя, не дыша и даже не стеная; но – всё ещё не понимая, насколько опасен явившийся меж них незнакомец.

Смотрел бывший художник. Остекленели его некогда такие ясные глаза. Смотрела (прямо с его рук) хозяйка. Нездоровый желтушный свет ложился на её прекрасную бледность. Её воля была утомлена. Прочие гости (пришло время их описать) тоже смотрели и не дышали. Пожилой низкорослый красавец с демоническим профилем и близорукостью. И две пожилые тучные девы.

А рюмка, меж тем, продолжала погибать! Тогда он опустил хозяйку (на землю).

– Пожалуйста, – неслышно (вновь и вновь времена возвращая) велел он ей. – Пожалейте её, налейте нам полные стаканы.

Она. Медленно. Осознала и (за стаканами) вышла. Вернулась. Разлили и сразу же (все-все) выпили залпом; и совершилось! Опьянения как бы не стало; но – настал момент чрезмерности бытия.

Он не стал высью и ширью, и глубью; но – вполне тщился их заменить.

Люди – стали пьяны не хмелем, а своей возможной чрезмерностью. Люди – впали в Элладу (в её мистерии).

В каждом – затанцевал его собственный речитатив. В сопровождении бубенцов и флейт, настоящий и – как кровь темный; но – они вышли из разума, приготовляя себя к преступлению за край.

Потом – в них словно бы не стало никакой примеси. И тогда – их кровь стала как бы чиста (как словно кровь Перворождённых).

А потом – вмешались стихи-Стихия, на которые указал Стас.

Что-то внутри, похоже,

сорвалось, раскололось.

Произнося «о Боже»,

слышу собственный голос.

Так страницу мараешь

ради мелкого чуда.

Так при этом взираешь

на себя ниоткуда.

Это, Отче, издержки

жанра (правильней – жара).

Сдача медная с решки

безвозмездного дара.

Как несхоже с мольбою!

Так, забыв рыболова,

рыба рваной губою

тщетно дергает слово.

(Иосиф Бродский)

Знакомые по самиздату, они заменили им чистоту крови. Потом – вся их кровь перекинулась в алкоголь. Который по весеннему забурлил – стал проедать во плоти пространств и времен (а так же – разлагая плоть человеков) некие червоточины и (от слова «чрево») чревоточины; но – на самом краю оврагов и чревоточин стоял Стас и смотрел на коричневую воду.

– Это всё мистиколфизиология, – поведал он бывшему художнику. – Сейчас мне почти всё возможно. Даже вам почти всё можно (попробовать); но – не хватает сил за это «всё» ответить (и в этом действительная поэзия).

Потом он обратился к низкорослому (демоническому) красавцу.

– А вот зачем вам, именно вам (почти незрячим), мистика (и её физиология)? Расскажите.

Раскрепостившийся и самое себя не помнивший красавец вдруг (одна из пожилых дев положила ему руку на колено) покраснел и бормотнул:

– Почему я здесь? Вы об этом спросили?

Потом – ответил:

– Из глупости и жадности.

Потом – он (руку девы с колена не убирая) пояснил:

Не только из своей глупости и жадности я вышел, а ещё – чтобы сюда (к полной ясности результата) прийти; а ещё – сегодня я пришел сюда из чужой глупости.

Он обратился к хозяйке:

– Я привел тебе двух новых учениц. Желают – обучиться; причём – желают учиться у серьезного мастера; но – рисовать собираются картинки для рекламы.

Хозяйка скучно сказала:

– Желают обучиться продажности?

– Да!

– Им не надо учиться. Всегда найдется покупатель задешево и даром. Впрочем – даром дается не всем.

Стас незамедлительно восхитился:

– Ах, вы начинаете видеть!

Потом – он сам себя перебил, а остальным – констатировал статику:

– Реальность – всё «страньше» вам. Реальность – всё «чудесатей». А вот невидимое – не про вас, вас восхищает видимое. Потому – пусть прямо сейчас к обучению и приступают. Вот им (прилежным ученицам) достойные учителя: жадный проводник (приведший «учениц») и «исписавшийся» художник.

Его услышали «правильно». Что женщину он учителем не назвал – никто не обратил. Потому – все с готовностью из-за стола взметнувшись и перед ним (опять подхватившим на руки хозяйку здешних мест), восхищённо (колено)преклонились; но – этого было недостаточно.

Стас вытянул руки перед собой; но – доводить до абсурда не стал (хозяйка осталась на двух его ладонях); впрочем – и на ладонях она (лёжа на боку) тоже подогнула колено

– Теперь я вас попрошу, – пропела коленопреклоненная (на своём боку и его ладонях) хозяйка. – Пусть всё будет хорошо, и не будет никаких разрушений.

– Хорошо, никаких телесных разрушений больше не будет, – солгал Стас.

После чего не менее напевно он крикнул душою своей – касаясь ею женского тела, полагая его себе веслом (чтобы переплывать Стикс):

– Так выпейте – до самого дна! За нашу нерушимость!

Они все взметнулись с колен и бросились к стаканам; они все стали пить и давиться, и (здесь же) блевать; но – пили и пили. И действительно – всё исчезло: вялость кожи и размытость зрения, скверна нездоровья и мертвое «сейчас» – всё становилось «прекрасным вчера»: все они стали молоды.

Доброю улыбкой (глядя на своих орфеев) улыбался им прокаженный.

– Ты действительно любишь поэзию, Стас? – спросила (с его ладоней) хозяйка.

Он промолчал.

– А известно ли тебе, что Илья действительно был неплохим поэтом?

Ему (на это) нечего было сказать. Человеческая жизнь, эпическая или трагическая – всегда комична! Никоим образом нельзя действительно понять, сама ли она пользуется ритмом, словом, гармонией, цветом, телодвижениями, пространствами и временами – или они, эти мертвые структуры и едва одушевленные вещи, пользуются человеческой жизнью как одним из скудных органов чувств (например, осязания).

Она сказала еще:

– Он сказал мне: не хочу быть пророком! Не хочу извлекать из мертвецов в мертвецы, делать, чтобы мертвые жили.

Стас как будто не слышал; но – негромко сказал:

– Отчего, словно мать, ты даруешь мне имя? – Стас перестал улыбаться искусственной улыбкой; Стас как будто опять ступал по тонкому весеннему льду еще только предстоящего (и всегда – уже бывшего) спортзала «Атлантиды»; Стас произнес:

– Уйдем от всего. Что теперь нам до этих?

– Хорошо!

Тогда (на ладонях своих) он понёс её. Мимо помолодевших пожилых дев и их невеликого демона (или – всего лишь плоского профиля демона); прошли они мимо (и – гораздо дальше) переполненного алкоголем бывшего художника; причём – все и вся дали им дорогу! А потом художник опять рухнул лицом в скудный салат.

Проходя мимо, Стас попросил:

– Вы возьмите его к себе. Не бросайте.

– Не бросим! – хором ответили девы.

А он повел её в ночь, где – коснулся груди, ощутив, как сосок распахнулся навстречу губам; кожа женщины была суха и горяча; она – стала жарче самого ада пустыни, а он – ничего не понял, когда женщина вдруг ему зашептала:

– Как тридцать лет назад!

Одежда – стала неважна и истаяла: Её длинные и бледные ноги прижались к его ногам, её груди – проникли в его грудь, их дыхание жизни переплелось; они – не стали плотью единой; но – оказались чертовски близки к этому.

А ведь он ещё не принял её (всю). Он лишь выпил губами ее груди.

Потом – он испил её губ; только тогда он опьянел. Жестокий огонь перетёк в его сердце (и стал там копиться). Жестокий огонь плескался (как в чаше) в его сердце; потом – чаша переполнилась, а огонь выплеснул в пах; но – медленно, всесокрущающе (как тектоническая магма) медленно.

А за стеной ночи (в которую они ушли оба) – тоже заполыхал свой жиденький огонь жалкой оргии, бессмысленной и беспощадной.

Стас же – возлег на её белый живот, и распахнул её ноги; но – не как крыла лебедя. Скорее – как ноги роженицы (распахнул – как та орфеева повитуха), чтобы выкрикнуть приходящему в мир плоду: скорее-скорее-скорее беги от меня, бедный охотник на диких зверей.

Тогда и вывалился он на земляной пол пастушьей хижины, мимо которой вот-вот должен был пройти юный ученик музыканта; но – никакой повивальной бабки рядом не оказалось.

Некому его было принять. Тогда и услышал он свой младенческий крик.

– Да, как тридцать лет назад! – прорыдала (или – как младенец прохныкала) хозяйка; она тоже поднималась (ценой безобразия) из бездны прошлого – и совокуплялась со своим прошлым.

Она – тоже почувствовала себя юной и видела себя совсем в другой обстановке совсем другой квартиры: это действительно был притон, никогда не бывавший богемным приютом; «эта» квартира (выплыв из её давно задавленной медикаментами памяти) оказалась низкопробной «малиной».

Существовала она (ещё лет тридцать назад) здесь же на Сенной – совсем-совсем от нынешней квартиры хозяйки неподалеку; в отличие от Стаса (находящегося в своей реальности), женщина проснулась в своём «здесь и сейчас» (разве что «здесь и сейчас» – были «тогда»).

– Не надо! Прошу вас! – бился за стеной человеческий крик.

Стены были картонными, акустика – превосходной (перемычки, во времена торжества революционного пролетариата поделившие «под себя» чуждый им простор сознания, ни от чего не могли оградить); разве что – каждой корпускуле даровать свободу собственного суицида.

Она – распахнула глаза; но – ничего ей не далось увидеть (кроме кромешных криков). Ведь вокруг неё самой было темно и тихо.

Она (конечно же) в этой темноте была не одна; но – сейчас она очень хорошо понимала свое одиночество. Будучи притиснута к стене одурманенным телом надышавшегося хитрых самокруток мужчины.

– Пожалуйста! Ну пожалуйста! Не-е-т! – кричали за картонной (отделившей её обыденноплоскую землю от прочих плоских миров) перегородкой.

Тогда – она стала легкой и (как выдох) взлетела, причём – переметнув себя чужое (мужское) тело; причём – тоже теплое и мускулистое, причём – тоже как бы парящее (благодаря пропитавшей плоть «дури»); она – оттолкнулась от картонной (о которую лупили копыта Дикой Охоты) стены.

По пути к двери – она ещё успела миновать брошенный на заблеванный пол матрац и – на нём тело некоего неизвестного старика (погрузившегося в свою нирвану); миновала разбитое кресло и – ещё одно старое тело в нирване (явно – соратника «предлежащего» старика); она – не смогла полететь; но – она подбежала к двери!

Которая оказалась заперта.

– А-а-а-! – кричали за стеной; более того – кричала сама картонная стена; более того – стена – (словно бы) багрово полыхала от крика.

Она – ещё успела крикнуть:

– Откройте мне дверь! Дайте мне ключ! – она прянула обратно и вернулась к мужскому мускулистому телу; она схватила его за плечо и стала трясти и умолять, умолять и трясти; но – вытрясла лишь удивленный вопрос:

– Что такое? – голос был теплым от сна.

– Открой дверь! Немедленно!

На что теплый (от бесконечного сна) голос – её как и не слыша, ответил странное:

– Не мельтеши! Не рассыпайся на бабочек и светлячков! Спи! Даже если твой сон окажется кошмаром, все равно гордись: он только твой.

Она не слышала. Она ещё успела крикнуть:

– Открой!

Голос резонно спросил:

– Зачем? Там то же, что и здесь.

Сама не понимая, что говорит, она ответила лютую правду:

– Там моя младшая сестренка!

Тёплый голос (ничуть не утратив сна) жестко ответил:

– Что, насилуют – только твою сестру? Принуждают рожать (друг друга) в смерть? Сподобились – сами пришли в этот мир, и теперь этот мир (сотворенный по вашему образу и подобию) за вас взялся.

Потом голос сна кончился. Мужчина почти пробудился и сказал:

– А-а… – голос оказался (как и глаза говорившего) мутным. – Сподобились! Насилуют-таки… Я и не верил, что силу сыщут – после «дури»! Я вот – на тебя не сыскал пока.

Потом он закрыл мутные глаза. Сон тотчас к нему вернулся, и он сказал:

– Вы хотели быть только собой и теперь ропщете.

Она собралась ноготками вцепиться в его лицо! Но он был во сне, а она – осталась наяву: она промахнулась, ибо – иначе и быть не могло.

Она попыталась ещё. Тогда он (как бы объясняя и даже глаз не открыв) легко перехватил её руку; и лишь потом он (сквозь веки) соизволил на женщину взглянуть: (поначалу) даль такого взгляда могла бы ужаснуть!

Потом даль истаяла, и остался пустой взгляд сквозь веки.

– Разве ваша природа, наделив вас силой, необходимой для того, чтобы подчинять вашу природу вашим желаниям, не солгала вам (одновременно – якобы доказав), что вы имеете на это право?

Конечно же – всё это ей послышалось. Она убедилась в этом, когда он открыл мутные глаза и – заговорил по человечески:

– Да и тебя мы тоже собирались, понимаешь? А потом – все притомились, так что – тебе до утра повезло. Будешь это правильно понимать, будет и дальше везти. Не буди лиха, утром довершим остальное.

Отшвырнув её легкую руку, он заворочался в своей преисподней и отвернулся от неё, и спокойно (снов уже не видя) уснул. А она – так и не смогла.

Сон стал ей сниться – только сейчас, через тридцать лет. Снилось ей – она подняла Стаса из мертвых; но – лишь утром восстал он с её ложа.

Был он нагой, прозрачноглазый и (как кузнечик среди трав) мускулистый – оказался он ошеломляюще молод и уже не был (благодаря ей) маленьким мёртвым богом.

А она спала и (впервые за тридцать лет) видела сон Возрождения. Она видела, насколько вечна и насколько напрасна надежда. Не видела она лишь одного: что и у её настоящей жизни больше не останется иллюзий по отношению к ней самой.

Такою ценой вернул себе жизнь незнакомец – если возможно назвать вечной жизнью этот дантов круговорот возвращений.

На стене её комнаты висело старое зеркало – в котором Стас сначала отразился, а потом это отраженное «вчера» вышло из жизни.

Итак – итог: Стас открыл глаза! И оказался во тьме запертой раздевалки спортклуба, причём – и рядом, и на с остывающих телах убитых им людей; более в клубе живых не было (так он надеялся); потом – он встал и пошёл среди мертвых, проходя между и не касаясь (так он надеялся).

Во тьме он подошел к запертой двери и не стал пробовать открыть её; просто – легко её смял, деревянную, своими пальцами. Потом – протянул руку и включил освещение (в котором не нуждался), разве что – ещё раз убеждаясь, что рыжебородый сейчас далеко.

Итак – итог: он открыл глаза! Сам – он увидел себя всего в крови. Но – в отражении зеркал никакой крови на нем не было; он увидел себя запертым и одного с мертвыми; бросившись к бронированной внешней двери, он убедился, что она легко отпирается изнутри (а если извне вовнутрь – так вообще не заперта).

Сумасшедшая эта ирреальность его не смутила. Он отправился в душевую, по пути сдирая с себе заскорузлое (в чужой и своей крови) одеяние. Потом – отыскал чужую чистую одежду и облачился.

Когда наконец он вышел на воздух; ему показалось – простерлось перед ним всё то же «вчера», причём – готовое перетекать в бесконечное «всегда»; ему ещё только предстояло вернуться в мимолетное «сегодня» и (пройдя «сквозь» женское тело) воскреснуть.

Когда он (наконец) вышел на воздух, шел вчерашний дождь, состоявший (или составленный) из бесчисленных капель порассыпанной вокруг него Леты.

Итак – итог: шёл вчерашний дождь! Почти невидимый и почти неощутимый. Стас шагал не между, но – сквозь; он шёл по мокрому асфальту, и подошвы его были влажны. Проспект был пуст. Ночь тоже была пуста. До утра было ещё бесконечно.

На его губах тоже была влага. Дождь тоже был бесконечен. Он прекратится только тогда, когда рассветет. Но к этому времени Стас давно уже будет дома (в ожидании «вчерашнего и завтрашнего» звонка от Яны), подобранный у Фонтанки невесть откуда взявшимся такси.

P. S. Пользуясь случаем автор (ничуть не умаляя – и ни в коем случае не умоляя! – достоинства самого случая) выражает искреннюю благодарность авторам самого автора, которые ни в коем случае (как и в случае с первыми строками Ветхого Завета) не должны быть персонифицированы – даже и в том маловероятном случае, если сами одушевленные истоки когда-либо этого возжелают.

Пользуясь достоинством, автор с одинаковым недоверием относится к шаманским камланиям и к философическим теодицеям – полагая и то, и другое находящимися ещё даже не «до веры»; автор не глумится над вышеназванными практиками, но – равнодушен к ним (равен душой собственной душе) и готов к подобному равнодушию пригласить каждого.

Пользуясь совсем другой пользой, автор так же выражает благодарность некоторым людям (тоже ставшим авторами самого автора), как то: Аристотелю и Ницше, Головкеру и Шестову, Рильке и Лорке, Мандельштаму и многим другим – не исключив даже двадцать девятого издания орфографического словаря русского языка, растиражированного под редакцией коллектива авторов.

Пользуясь любовью, автор продолжает любить своих любимых женщин (рожавших и не рожавших меня в смерть), в числе коих – и прежде всех: Жанна Липчевская и Мария Назаретян.

А также тех, без кого всей (не только этой) истории не было бы: Яны Ашмариной и Маргариты Фроловой.

Content

Николай Иванович Бизин
Вечное возвращение