Николай Иванович Бизин

Как вернувшийся Данте

© Бизин Н.И., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Роман – как жизнь: никогда не завершён и всегда окончен

…ещё одно истинное имя «этой» истории – Вечное Возвращение (II), в котором (ещё один) Да’нте из своего псев-до-рая возвращаются в свой ад (который – не менее «псев-до»); в котором аду – действия запредельно много; но – оно почти невидимо (как количество бесов на острие иглы).

потому – ноту до до начальной прекраснейшей си про-играв (или – изначально нача’в изо-лгать), я свой текст про-до-лжаю прекрасной цитатой эпиграфа:

Словно именно я был такая-то мать,

всех всегда посылали ко мне.

Я обязан был всё до конца понимать

в этой сложной и длинной войне.

Борис Слуцкий

На «этот» раз (– раз): Чёрное Солнце взошло над Санкт-Ленинградом (в прямом отличии от «прошлого» Санкт-Петербурга), и никого «начала» не потревожило: и без-временье, и не-до-творение – никакого отношения к «началам» иметь не могли (они всег-да старше начал).

Более «того» (– два): никакого «другого» времени (ни у кого) – уже не было; но – много людей уже (не) умерло, много событий (вчера, сегодня, завтра) – уже (не) произошло; разве что – ничего окончательно ужасного тоже не случилось: просто прозвучала нота до (альфа человеческой гаммы).

Далее «того» (– три): всё это бессмертное действо Чёрного Солнца (что словно бы не на-всегда завершилось в современном мне Санкт-Ленинграде) – не только про-до-лжалось, но – уже и начинало (одномоментно и гармонично) «начинаться» в прошлом будущем, и ещё только задумывалось «задуматься» в будущем будущем.

Ведь все эти (так называемые) «начала» и ока-зывались, и про-виделись наглядным сосредоточением невидимых сил бытия.

А что место на «этот» раз (не раз, не два и не три) будет именоваться Санкт-Ленинград, причём – и в невской реальности (происшедшей – вообще, а не только от сфинксов набережной), и в монументальной ментальности какого-нибудь града Мемфиса в Древнем Египте: причиною – целокупность времён, Среда Воскресения «моего» Русского Мира (и даже вообще – Царства Божьего СССР).

Действительно – ни к чему мне не-до-говаривать (если можно – до-говорить): живая жизнь есть экзи’станс бытия – центр и точка поворота описания того, к чему конкретно я устремляю мою историю человечества; поэтому – вся предыдущая (а так же – настоящая, а так же – будущая) мировая катастрофа как была, так нику-да из гра-да на Неве не делась.

Помянутый экзи’станс любого бытия – Царство Божье (а вот СССР ли, или даже принявший иное имя – это уже дело глубины личного осознания); поэтому (как бы то ни было) – всё опять и опять сосредоточится на вершине поэтики (версификации) иллюзорных реальностей, в Среде Воскресения которых (почти что броуновской) – единственной точкой оказывается непрерывно самовоссоздающая себя личность.

Личность – мускулисто стяжающая себя в разброде корпускул; причём – быстро выясняется, что единственно действенным мускулом для реально продвинутой личности оказывается её (личности) ирреальная не-смерть.

Разве что (уточню – для скороспелых образованцев) – не сметь путать «этот» мой Санкт-Ленинград с его неизбежным альтер-эго (из эпигонских новоделов) – каким-нибудь псевдо-градом из «мёрзлых капель пустоты» на несокрушимом и мимолётном Капитолийском холме.

А также же (уточню – ещё не раз и не два) – повсюду в любых мирозданиях есть некая общность очертаний: что вверху, то и внизу – там и там: ведь и небесное (живое), и (забальзамированное) мёртвое – и могут, и даже обязаны выглядеть сходно; отсюда (здесь я забегу наперёд) – каждая частная человеческая история выглядит сообразно данному сходству (и с небесным, и со скотским).

Ведь «это» – история «всего». «Это» – прямой (от первого лица) пересказ. О само-воссоздании каждого человека, но – (так же) и об альтернативе самовоссоздания: о прижизненной само-мумификации героя (само-переходе его из живой жизни в жизнь мёртвую).

А также – о том, как и посредством каких резервов (воспоминаний о настоящем) герою суметь этой лжи избежать: потому здесь и первая часть описываемой мировой катастрофы: книга Вечное Возвращение I – очевидно, что никак нам не обойтись без (описанных там) перевозчиков через Лету и Стикс.

А в добавление к первой книге скажу: все помянутые в Вечном Возвращении со-бытия’ одновременно совпали ещё и с неким таинством жрецов (предположительно) Анубиса (отчасти – аналога Харона, «из не-жизни в не-жизнь» проводника и перевозчика), совершаемом (то есть – и совершённом, и совершенном) во древнеегипетском граде Мемфисе.

Отсюда же – аналогия со здешними смертоносными эпигонами «мировой энтропии», а именно: с видимыми или невидимыми, но – вполне влиятельными и «не к ночи помянутыми» врагами моего народа; но (именно сейчас) – этот пример приведён только лишь для «ребячливой» наглядности.

Итак – в Мемфисе пробудился человек (так и не ставший нано-богом; но – без-успешно убивший отца-фараона); итак – в Санкт-Ленинграде в «это» же самое время другой человек (серийный душегуб по уму – тоже неудачливый нано-бог) поджидал свою очередную жертву; итак – тогда же(!) в Санкт-Петербурге в очередной раз умер Первочеловек (отведавший Плода с Древа псевдо-Адам).

Каким образов эта совместимость несовместимого может привести к nova vita Алигьери или к Царству Божьему иудеев и христиан (и даже к земному его аналогу – Царству Божьему СССР), мне совершенно неведомо; но (главное) – ипостась погибшего псевдо-Адама носит имя Илья (псевдо-Илия), и я могу уверенно повторить бесконечно повторяемое (и ни разу полностью не расслышанное): Бог жив!

История о том, как именно всё это (не) произошло (не произойдя), требует совсем другого речевого аппарата для совсем другого языка (для которого любой алфавит просто-напросто тесен); разве что – свойственная мне гордыня (свойственное мне лёгкое чувство неоспоримого превосходства над нынешним невежеством образованцев) побуждает меня уверенно приступить к моему рассказу.

Повторю (если ты, драгоценный читатель, ещё не понял) – никакой язык не обладает должной глубиной для изложения этой истории (или ещё вариант: никакой человек из ныне живущих не овладевает полностью даже и своим родным языком); но – в меру моей скромной гордыни (и доступного мне инструментария) я попытаюсь со-бытия’ изложить.

И пусть моя беспомощность тихо сгинет – точно так, как обязательно (хотя и не окончательно – перед нашим лёгким чувством неоспоримого превосходства) сгинут все враги рода человеческого (а также – моего народа).

Ведь более чем очевидно: есть вещи более значимые и весомые, нежели чья-либо (недостижимая и неизбежная) «власть над миром». Потому (для меня) – неизменным (хотя имя всему – перемены) осталось и само имя здешнего места и сейчашного времени: Санкт-Ленинград!

Здесь – «всё более вечны» эти неслыханные невские сфинксы; здесь – «всё более неизбежны» их загадки о человеческих ногах: четырёх утренних, двух дневных и трёх вечерних – а ведь я (казалось бы) могу переступать богами, как переступают ногами.

Поэтому – как по нотам (то есть – с бога на бога и с места на место, и из времени во-время) мы приходим всё к тому же: ближе к вечеру (то есть – закату так называемого светового дня) Чёрное Солнце взошло и над Санкт-Ленинградом, и над блистательным древним Мемфисом; и опять никого оно поначалу не потревожило.

Ведь (бесспорно) – явления царей и цариц и мировые катастрофы, и частные воплощения богов и богинь никогда не бывают отделены от мимолетной суеты человеков. Ведь (практически) – одни и те же (разве что визуально различные) люди про-до-лжали (не) рож-да-ться и (не) умирать – всё ещё пребывая и в старой, и новой гамме бытия: начинаясь от альфы и (не) до-ходя до омеги.

Ведь и катастрофы, и перерождения богов и богинь – лишь буквицы твоего и моего языка (того самого – которому любой алфавит просто-напросто тесен); поэтому – отныне я прекращаю делить людей на заглавных и прописных!

Отныне и до века я (прямо и без экивоков) – предоставлю простой текст о происходящем всег-да – да: ведь (бесспорно) – только лишь то, что происходит всегда и навсегда: это и есть (не) иллюзорная внешность реальности.

Такова ирреальность реальности – в ней нет ноты до, зато есть нота да. Причём (очень часто – почти всегда) – каждая «такая» нота каждой «такой» гаммы есть персона – маленький языческий бог (экзи’станс языческого человека).

С другой стороны – каждый бог суть звучание какой-либо (его «собственной») ноты совершенной музы’ки; далее (с любой из сторон) – каждый бог суть языческий человек (бог своего языка, версификатор своего миропорядка).

А куда идёт языческий человек? Куда он вообще может идти? А туда лишь, куда язык заведёт!

Куда язык заведёт – туда человек и идёт (вот уж на полсвета секрет): от рождающей ноты к завершающей сути со-звучия; и если ты (как персона) – ещё и человек языческий (а не только абстрактный deus ex machina – в идеале нано-бог), то тебе «сам Бог велел» именно что не ногами, а богами шагать (причём – переступая с вершины на вершину прозрений).

А что помянутое Черное Солнце взошло именно сей-час(!) – так восходит оно для каждого из нас и в каждом сей-час: и сказал Он, что «это» хорошо.

А что такое «это» – тоже оче-видно: «это» – «там», где Слово стало Делом.

И вот теперь мы (из нашего не-до-«это») рассматриваем, как нам (при минимальной коррекции величины личной жертвы) сразу же стать населянтами nova vita? Как пройти из Санкт-Петербурга в Санкт-Ленинград? Как (попытаться) стать целыми миром?

Очень быстро (почти сразу) – выясняется, что никак. И вот ведь что «знаково» – «это» никак оказывается невиданно глубокой вещью в себе.

Потому. Именно. Сейчас. В этом частном месте. И этом частном времени. Мы с вами (всеобщие) определяем себе – себя (одного); то есть – единственную личину из множества версий себя.

Итак – определяем некий промежуточный «итог»: перед «нами и мной» всеобъемлющий свет от светила.

Далее – определяем наши «дали» и «близи»: перед «нами и мной» в этом свете легли частные тени от общего мира; и вот только потом (с трудом и по’том) – время приходит за-звучать человеческой гамме: шагнуть от ноты к ноте.

Да-лее – только теперь речь пойдёт о герое (который дерзает – переступить): попробую описать его – не сразу во всех его ипостасях (никто не возможет), а только «здесь и сейчас».

«Этого» древнеегипетского (ведь есть и другие – санкт-ленинградские) мужчину, который должен бы был на рассвете простодушно умереть и (не)воскреснуть, разбудили как раз в миг восхождения этого (ибо – есть и другие) Чёрного Солнца; но – все эти восходы подробно описаны в первой части моей истории (в которой меня почти не было).

А теперь я есть (здесь и сейчас) – именно я ещё более расширяю (и без того необъятное) действие не моей (не немой), а именно что – мировой истории.

Я со-творяю историю: приступаю к действию (возвращаюсь к нему), которое и без меня (и без моих расширений) – вечное; за-чем? А всего лишь потому, что это (всег-да) вопрос личного самоопределения.

Моего само-определения (а не кто именно исполняет очередную ноту в очерёдности гаммы; но – нужно ли мне «это»? Конечно же, нет! Нет никакой нужды (то есть – вообще); но – есть долг: человек (нано-божик) всегда мечется между должным и гордыней; впрочем, моя история и об «этом».

«Это» – лишь неизбежно (а не эгоистично необходимо); «это» – лишь со-знание ежедневного противостояния неизбежному распаду; «это» – лишь надежда на само-воскресение (само-собрание себя) из множества само-смертей.

Я (всего лишь) ещё раз переживаю уже бывшее со мной осознание. Переживаю (каждую смерть – при всей своей «обречённости» на бессмертие) – дабы избежать прижизненной мумификации.

Поэтому (на этот раз) – я словно бы пойду от противного: ипостаси героев – и так весьма опосредованно относящихся к убеждению, что мир (вообще) – может быть «спасён» станут доступны каждому (кто посмеет примерить); более того – «эти» ипостаси я собираюсь изобразить ещё более нано-обоженными.

То есть (как есть) – ещё и «едва одушевлёнными» (живущими мёртвой жизнью); но – это моё намерение стало сразу же очевидно ещё при упоминании невских сфинксов и Мемфиса (да я его и не скрывал)!

Казалось бы (ещё и ещё раз) – всё же зачем «умножать сущности»?

Бессмысленно умножать весну (воскресение – повсеместно) – ведь «помянутые» сущности божественных энергий (именно что) повсеместны: что «это» значит? А только то, что Отец вовсе не оставил весь этот миропорядок (и все эти миропорядки) на произвол вивисекторов.

Но (всё равно) – зачем? За-чем – разбудили именно этого мужчину? А он (прежде всего – мне) – нагляден. Я (и сам, и не сам) – всё ещё учусь видеть логосы.

Видеть. Золотой эфир. Видеть. Движение логосов в нём. При всей человеческой восприимчивости – как это возможно: не чудом (но – навыком) увидеть то, что повсеместно? Увидеть – то, что (не только) скрепляет корпускулы в целокупность

Что (не только) делает корпускулы – целокупно живыми; но – связует времена и пространства человеческой мысли; делает бледное «это» (любого эго) – золотым сиянием логоса (которого сам я – почти не вижу).

А что в прошлом повествовании (Вечном Возвращении) золотое сияние логосов именовалось мной повсеместной весной (которой как бы нет: ведь она и так является и раздаётся всем) – так ведь только «так» (почти что телесно) и возможно их для себя определить: и сойдя в шеол, и придя обратно.

Золотые логосы – единственное, что не позволяет считать виртуальную реальность именно преисподней (древнеиудейским шеолом); золотые логосы – единственное, что подтверждает возможность добра в этом (отданном злу) мире; единственное!

Потому мне и нужен образ «вернувшегося Да’нте»: единственный – сумевший (посредством проводника и поэта Вергилия) из-мыслить такой личный шеол, в котором нет логосов (и добро – вообще не существует), а потом пришедший назад; именно наглядность такого примера (а так же то, что после своего путешествия Алигьери мог увидеть уже здесь) представляется мне ключевой в свете вышеперечисленных задач.

Задач. Среды. Воскресения.

Представьте. Как (у)видеть. Сущее.

Понять. Что всё остальное – не существует нигде и везде присутствует (как неуловимая виртуальность – майя, кажущееся); но – не менее ключевое: отчего мной выбран именно этот момент, а не бесконечное количество других атомизированных времён? И вот (посреди всего «этого») – человек пробудился от сна.

Того самого, который полагают малой смертью. Малым инструментом «извлечения человека из человека». Причём (при всём) – пробуждение сразу же стало субъектом (персонифицировалось); причём (при всём) – пробуждение даже улыбнулось несколько злорадно.

Оправданием зло-радства (языческие боги, известно, люты и радостны) мог послужить тот факт, что помянутое мной пробуждение (как персона) оказывалось весьма ветхозаветным (то есть евангельским – персонифицировано-лазаревым быть не могло); итак (а как иначе?) – произошло про-до-лжение бес-конечной истории.

Которая (так или иначе) – только лишь отразилось в дождевых лужицах Санкт-Ленинграда.

А так же (так или иначе) – реально воплотилось во древнеегипетском граде Мемфисе (быть может, посреди тамошнего лета – порассыпанной всюду Леты); итак – и Санкт-Ленинград года 199… от Рождества, и Мемфис – который до Рождества (не будем прилепляться к точной цифири).

Кстати – о Рождестве (умереть и проснуться).

Малая смерть. Пробуждение из сно-видения (со’бытие – и до, и после): восставший ото сна герой не явился перед нами столь же соверше’нен, аки Сын Человеческий; но – всё же сыном царя он всему местному мирозданию (и народу, и миру) являлся: был он сын младшей жены самого фараона.

Разумеется, он был (или казался) прекрасен. Именно для него (такого прекрасного) – Чёрное Солнце взошло над Мемфисом; Чёрное Солнце взошло – и царевич (сын бога живого) пробудился в застенке (в полной темноте).

То есть (там и тогда) – когда любое человеческое зрение ока-зывалось бес-сильно; именно (там и тогда) – если бы зрение было способно преодолевать преграды (а ведь сие даже богам едва ли полностью по плечу), сын царя нам бы виделся и высок, и прекрасен.

Это был бы (внешне – как если бы мы видели и весь его рост, и всё его «египетские» души) – молодой мужчина, обликом почти титанический и могучий; и всё же – сейчас мы его с трудом разглядим и очертим (определяя в трёхмерности плоского глобуса), да и то лишь по теням от Чёрного Солнца.

А вот с описанием всех его древних душ мы (со всеми нашими якобы со-ври’менными нам душами) немного помедлим: до-ждёмся совпадения событий (и в двух помянутых градах, и во всех умалчиваемых временах).

Итак – человек (в человеке) пробудился, причём – не сам по себе, а посредством лазаревой субботы (размышлений о Боге): итак – сына царя – разбудили.

Хотя (а мы всё ждём совпадений) – разбудить человека (в человеке) могли бы попробовать (и хотели бы мочь) не только в Древнем Египте.

Ведь (того или этого) человека уже не раз и не два так и не раз-будили – и в Санкт-Ленинграде, и в орфеевой Древней со-мнамбулической (где-нибудь в пред-сказательных Дельфах) Греции. И гильгамешевом Междуречье (во граде клинописаний и шаманских камланий Уруке).

Наконец – (со’бытия) почти совпадают: мы почти что «на-ходим» искомого человека в тогдашнем Египте; итак – человек пробудился, ибо – его разбудили:

Сейчас (то есть – в «его» древнем сейчас, ибо – сразу признаюсь: есть и другое «его» воплощение – в Санкт-Ленинграде) видом человек этот связан и брошен на пол некоего ещё не определённого нами застенка; презрев тьму, всё же признаем, что он строен фигурой, в коей все составляющие его бессмертной души чудеснейше соединены с уязвимою плотью; какие части его человеческой (слишком человеческой) души действительно бессмертны, а какие не совсем бессмертны – не суть; но – телом мужчина кажется молод и даже красив, хотя сейчас на лице его смятение берется с врожденным достоинством

Таковы, впрочем, все люди. Ведь по своему все они цареубийцы. Это и есть пробуждение от смерти в бездне пре-исподнего прошлого.

Но! Одновременно! С этим древним пробуждением! Произошло ещё одно – более близкое нам: в Санкт-Ленинграде, где (одномоментно с Мемфисом) Чёрное Солнце восходило для человека по имени Цыбин.

Случалось это восхождение по-над самым центром города, по-над улицей Казанской и двором дома номером то ли 7, то ли 8, то ли 9, то есть совершенно неподалёку и над (то есть – по-над адом) знаменитого Собора.

Поскольку помянутый Цыбин являлся серийным убийцей (этим – ничем не отличаясь от древних царей и могучих героев), он действительно (лишь увидев предвестника своей мировой катастрофы – Чёрное Солнце) мог бы сразу же поспешить в Собор к вечерней или утренней исповеди и испросить отпущения грехов; но – нет!

Ведь смотрел он (серийный душегуб) сей-час не на небо, а на сию-минутную землю. А всё потому, что был он откровенный душегуб по уму (и этим ничем не отличался, к примеру, от доблестных народовольцев), ничего покаянного с ним не могло приключиться: мы (из нашей с ним общей истории) давно извещены, что для «надуманного человека» возможно лишь углубление бездны.

Впрочем – этим он (надуманный человек) для нашей частной истории и превосходен.

Ведь и само это странное (им самим для себя придуманное) имя его словно бы произошло от другой (не православной и не языческой) сути: безликая энергия ци (пти-ца, вылупившаяся из яйца мироздания); именно надуманность и сроднила его с богоборцами-разночинцами века ХIХ-го; причём – роднила сильно отчасти (не по части плоти, и не частью души); но (всё же) роднила – предназначением (почти что кармой).

А вот что связывало его с помянутым ранее египтянином, так это (магическая) подмена смыслов и (наглядная) перемена имён: ведь и царевича (сейчас – безымянного), до последнего времени звали по имени! Теперь же (после подмены имён) стали звать именно «отсутствием» всяких имён.

Здесь важен вопрос: куда (и кого) этот зов пустоты увлекает (и в Мемфисе, и в Санкт-Ленинграде)? Примечательно – оба эти персонажа (и в Мемфисе, и в Санкт-Ленинграде) полагали себя пустоте противостоящими; разве что – оба они к её помощи прибегли (полагая, что убегают от неё – как будто можно избегнуть того, что везде: и вовне, и внутри всего); но – не только поэтому они в гамме данной истории столь созвучны.

Душегуб Цыбин вовсе не был классическим (этаким до-стоевским) «право имеющим» (повторю: сей рефлексирующий типаж хорошо нам известен и достаточно прозаичен: силы не имеющий, но – находящимся в собственном своём праве себя полагающий разночинец); тогда – кто же он на самом деле есть, представший пред нами надуманный человек Цыбин?

То есть – давайте увидим ноты его имени (чистые, без надуманной «цы»).

Ведь если сущность его оказалась столь легко совместима с сущностью некоего древнеегипетского сына царя (вспомним: титанически прекрасного, но – всё же вполне человека): должен и он быть магически функционален в тонком мире имён.

Потому – для понимания такой простой вещи: кто это «он» – «сейчас» он? И по отношению к тому: кто «сейчас» мы? – нам придётся (пройдя меж речей), постичь «душу имени» помянутого египтянина, пленённого сына младшей жены фараона.

Итак (пролог) – кем именно сын фараона предъявлен был миру (до того, как он пал – стал миром пленён)? Был он сын царя (от младшей жены – потому, должно быть, что и царь прописан не с заглавной буквицы); далее (итог) – до того, как он пал, у него было другое имя (которое оказалось стёрто со всех картушей).

После того, как он пал, (от него) осталась только памятка: что раньше его звали как-то иначе; как – не суть; суть – он убийца отца (почти что – Отца); всё имел – и не понял «этого» своего всего; чего же ему не хватало?

Должно быть – (целокупной) души; но – неужели её не заменили ему его девять египетских жизней? Был он сыном (казалось бы – всего лишь один из сынов) фараона Рамзеса III; и вот здесь начинаются дела прямо-таки разночинные, унижающие и оскорбляющие: то есть вечно до-стоевские!

Ведь и происходил он даже не напрямую от фараона Рамзеса II Великого. А всего лишь от его сына (тоже, конечно же, фараона) Рамзеса III.

Причём – был он хоть и неоспоримым сыном; но (опять же – всего лишь) – от младшей жены и «младшей царицы» именем Тейе! А ведь именно с этого разночинного «всего лишь» иногда (то есть – почти всегда) для людей волевых (понимай, свое-вольных) и происходит начало их личного жизненного конца.

Казалось бы, пусть их, «вечно младших» разночинцев! Каждый умирает по себе, (особенно в Египте – как отдельная мумия); но – потом обязательно происходит вселенская катастрофа с их родиной (гибель Атлантиды, распад СССР – а это явление уже коллективное, нам ли не знать).

А если не происходит всеобщая катастрофа – происходит частная смерть отдельного атома в социуме

Потом – приходит Царь. Он. Воскрешает. Весь Египет (и каждый отдельный атом его социума). В этом смысл со’бытия Царя.

Из века в век – «так» и происходит. В Египте ли (там это наиболее наглядно – с их Книгой Мёртвых), или даже в нынешнем Санкт-Ленинграде (городе на грани православия – не чистоте его, а усилия вещенственно воплотить вещее); так бы и шло из века в век.

Были бы все они (те или иные ипостаси одинаковых смыслов) – по отдельности: Чёрное Солнце, убийца отца и серийный питерский душегуб-разночинец; но – так должно было совпасть: мировая катастрофа (а каждая гибель псевдо-Адама есть мировая катастрофа – сколь часто или редко бы Адамы не гибли) оказалась персональным средством коммуникации для каждого помянутого персонажа.

Оставаясь пока что каждый на своём месте и в своём времени, они оказались друг к другу – притянуты (своим сходством). Вы скажете: за историю мира сколько было таких сходств? Было их бесчётное количество, но (реально) – никаких совмещений (прижизненных реаинкарнаций) не наблюдалось.

Так ведь и логосы мало кем наблюдаемы.

Быть может, подобные прижизненные реинкарнации (попытки обожиться – освободиться от ада посредством сил самого ада) столь же повсеместны, как и весна мира (и коммуникации, в единое бытие скрепляющие отдельные жизни и смерти).

Так началась эта метаморфоза: нота до человеческой гаммы не стало омегой гаммы божественной, но именно что ре-шила приступить к механистическому конструированию; в мире сплошных персон, атомизированных эго это неизбежно.

Ведь сейчас, когда душегуб Цыбин своею убийственной и надуманной сутью (находящийся, впрочем, очень недалеко от Казанского Собора) совместился с существом этого давным-давно для него мёртвого царевича, этот пусть и вторичный, но – данный всем нам царевич оказывался из своего сыновнего и почти царского чина низвергнут и простыми людьми заключён (перестал быть для духа ключом) в темницу.

Причём – повторю: его заключили (и переменили его имя: «Пентавер» означает – прежде именуемый иначе) люди, прежде ему подневольные; но – теперь ведомые не им (телесным царевичем), а теми Силами, что всеми и о всех ведают.

Ибо (повторю) – сын-разночинец, конечно же, оказался убийцей отца.

Ибо (уточню) – общий царевича с матерью заговор против Царя оказался слишком успешен. А потом (как убийцу отца) его разоблачили (физически).

А потом – его продолжили разоблачать (уже метафизически) и лишили прежнего (живого) имени и даже стёрли его прежнее имя с камней и с гранитных стел, и из человеческой истории, сделав для нас неизвестным; но (прежде всего) – определим его для себя именем: этого нынешнего Пентавера (так же Пентавери и Пентаверета, который был древнеегипетским принцем 20-й династии, сыном фараона Рамсеса III и его второй жены Тийе).

А что и кто есть древнеегипетский фараон (царь «тогдашних» людей)?

Понимайте – фараон есть тогдашний «обессмерченный» (почти что искусственный бог), вся сущность которого заключена в его воскресении из собственной мумии. После чего – он воскресит весь Египет: каждого египтянина; причём – уже из каждой древнеегипетской мумии (буде оная у египтянина есть – изготавливаемая по известным технологиям «deus ex machina»; согласитесь, аналогии со Страшным Судом и последующим Воскресением Мира напрашиваются прямые.

А так же – прямые аналогии с административным обожением римских императоров (когда каждый – пройдя административную лестницу, теоретически мог стать deus ex machina); речь лишь о том, что (и кто) влияет на не-телесные Силы.

«Кто» – это прежде всего: либо отец-фараон воскрешает Египет, либо его незначительный сын от всего лишь младшей жены: какое именно (и чьё именно) тело займёт место царя – это имеет мировое значение; но – ведь сейчас (казалось бы) с означенными телами всё просто.

Телесно – царевич сейчас заключён и зависим. Это и есть результат попытки сына занять место отца.

Того самого сына – что во всех временах и пространствах всё ещё влиятелен и совмещён со множеством за-говоршиков против царя земного и Царя Небесного.

Того самого сына – чьих ипостаси порой заключаются в разных телах и эпохах.

Так что сейчас мы с тобою, читатель, кроме злосчастного Пентавера должны вспомнить и рассмотреть в заключённом царевиче и другую его ипостась: «другого» убийцу Отца – помянутого мной серийного душегуба Цыбина, находящегося сейчас в Санкт-Ленинграде.

Мы находим этого «убийцу по уму» (делая «это» весьма последовательно – от Сил бестелесных мысленно идя к предметному убиению) в примечательный миг подготовки к очередному «деянию убийства»; а именно – в момент его смысловой само-концентрации и такой же (как и у царевича в Древнем Египте) потуги добиться физической власти над (не)телесными Силами.

Именно поэтому – на-ходим (переступая богами) и здесь, и там (по вершинам ступая): ведь и нам жизненно (не)об-ходимо узнать – почему сие таинство смерти обречено неудаче? Почему – даже ежели удаётся убиение телесное?

Ведь (казалось бы) – проис-ходит совершенно наглядная смерть (со всеми атрибутами распада); но – ясно одно: ведь не может считаться для нас успехом (само)убийство.

Если мы не сиюминутны, а изначальны – никак не может.

Но! Тем не менее оба они (и царевич, и Цыбин) обречены к «дерзновению сметь» (созвучному «право иметь» умереть): убийству Отца; разве что – «этот» Цыбин, который (в моей России) сейчас словно бы «на свободе».

А царевич (в Древнем Египте) сейчас словно бы «заключён»; почему? Ведь мы могли бы сказать, что каждый из них и заключён, и свободен – одновременно (сутью един во времени); но – зачем говорить очевидное: Цыбин (не) свободен в России (никогда от Отца не свободной)?

И что есть очевидное? Оче-видное заключение (не финал, но – начало Среды Воскресения); итак – эти двое друг другу зачем-то предназначены (и с этим предназначением связаны судьбы моего мира); разумеется – кто-то из них (если не оба) был всегда заключён (сам в себе).

Разумеется – прежде кто-то из них (или – оба из них) полагался на то, что свободен. Потому – если отныне (и на веки веком) его имя будет (не)звучать как Пентавер (или Цыбин), бывший сын фараона и бога Рамзеса III.

А если даже – просто прохожий (мимо Собора в Санкт-Ленинграде), то нам – всё равно (всё – равно: что вверху, то и внизу); то есть – кем бы ты ни был, убийца Отца, дальнейшее оче-видно: это ведь о разночинце-царевиче – его мертвый (ибо – уже и реально, и виртуально им убитый) отец произнес:

Повелел я (то есть Рамсес III) начальнику сокровищницы Монтуэмтауи, начальнику сокровищницы Паиферту, штандартоносцу Кара, дворецкому Пабеса, дворецкому Кедендену, дворецкому Баалмахару, дворецкому Паирсуну, дворецкому Джхутирехнеферу, царскому докладчику Пенренут, писцу архива Маи, писцу архива Параэмхебу, штандартоносцу пехоты Хои: „что же касается речей, сказанных этими людьми – я не знаю их. Пойдите и допросите их“. Они пошли, и они допросили их и они предали смерти от собственных рук тех, кого они предали смерти – я (их) не знаю, (и они) наказали других – я (их) также не знаю. Повелел (я накрепко): „Берегитесь, остерегайтесь ошибочно подвергнуть наказанию чело(века) … который над ним“. Так я сказал им опять и опять. Что же касается всего сделанного, это они, которые сделали это, и пусть падёт все, что они сделали на их головы, ибо освобожден я и защищён я на протяжении вечности, ибо я среди праведных царей, которые перед Амоном-Ра, царём богов, и перед Осирисом, правителем вечности.

Но! Мы – всё ещё люди: нам важны детали. Потому – вот перечислим (с души на душу – как со счёта на счёт) подробности неудачного за-говора (не правда ли, очень созвучно с магическими формулами, которые тоже следует произносить):

«Несмотря на то, что мы довольно мало знаем о реально происходивших событиях, из текста источников становится ясно, что во главе заговора находились царица по имени Тейе и её сын, именуемый в отчёте Пентавером («которого – прежде – звали другим именем»), хотя его настоящего имени мы опять же не знаем. Заговор быстро распространился в женском доме (гареме) царя. В итоге, царица Тейе хотела посадить на трон своего сына, который, по-видимому, не имел на это никаких прав. Законный наследник престола, будущий Рамсес IV, упоминается в качестве единственного претендента на престол уже с 22-го года правления отца, предстающий в текстах вместе со своим братом, будущим Рамсесом VI. Вероятно, подобная определённость вызывала зависть и ревность со стороны второстепенных жен и их детей, которые и создали основу для заговора.

Женщин царского дома поддержали многие высшие сановники: всего двадцать два человека. Одну из центральных ролей в произошедшем исполнял управитель дворца фараона Паибакикамен, ему помогали дворецкий Меседсура, начальники гарема Паининук и Патауэмдиамон, другие знатные люди. Вместе с царицей они стали посылать другим дамам женского дома подстрекательные письма. Особый интерес представляет способ, которым преступники пытались погубить царя: Они прибегали к колдовству, изготовляя «магические свитки для препятствования и устрашения» и делая «богов и людей из воска для ослабления людских тел».

То есть – всё было почти что так, как и во времена прочих дворцовых переворотов. Отличие – (однако) было неявным, зато – глобальным: трансформации и перерождения в египетской практике были делом почти что индустриальным.

Практически – каждый мог быть (и – должен был быть, и – всею душой желал) после смерти мумифицирован и оставлен ждать воскресения фараона, который (только таким образом) оказывался этими самыми его ожидающими людьми обожествлён – именно для того, чтобы воскресить весь свой народ.

Чтобы каждый древний египтянин стал нано-богом, в полном соответствии тогдашним мистическим технологиям.

Младшая царица (то есть даже не сестра фараону, а попросту – ещё одна знатная женщина царя) хотела, чтобы её сын (никак не наследник божественного престола) стал Осирисом и чтобы именно он воскресил (её и народ Египта); но – что бы всё это могло означать в магическом калейдоскопе имен?

Самый известные эпитеты Осириса – Уннефер, или «вечно благой» и «первый среди Западных», т. е.умерших, который является именем бога-шакала Хентиаментиу, древнего абидосского бога умерших. Осирис также именовался «пребывающим в Гелиополе», что указывало на его связь с древним культовым центром солнечного бога Ра. Согласно гелиопольскому учению, Осирис входил в состав Эннеады, или Девятки великих богов, имена которых впервые засвидетельствованы еще в Текстах пирамид, был сыном богини Нут и бога Геба, братом Сетха, Хорура, Нефтиды и Исиды, которая позже стала его супругой. Крипты храма Опет в Карнаке (Фивы) почитались как место, где когда-то Нут родила Осириса в мир.

В Мемфисе Осирис отождествлялся с местными божествами Птахом и сокологоловым Сокаром, владыкой кладбищ, принимая облик триединого божества Птаха-Сокар-Осириса, великого повелителя некрополей, гробниц и усопших.

Итак – мать должна была поменять (переставить с места на место и на-время сделать во-время) сущности вечно-младшего сына-«разночинца»: человеческую на божественную. Не посредством переступания с логоса на логос (даже если рассматривать сугубо механистически – это полный абсурд); но – со слога на слог (даже не с ноты на ноту – по вершинам голосов).

Дальше – больше: будучи женой живого бога, стала ли она (или – стала бы, или – уже «мистически» являлась) женой своего сына, дабы (как когда-то – в Вечном Возвращении I – Шамхат у Сатира) отнять его зверство (здесь – человечность), сотворив из него человека (здесь – бога)?

Нет (она) – пока что не стала; но – пусть останется в тайне сие; впрочем, в мифах людей много подобных соитий, и это совокупление и перетекание смыслов почти что привычно (в их мифах); но – в сверх-реальности чревато рождениями страшных уродов: ведь и в мифах такие соития не всегда сотворяют телеснопрекрасных богов и титанов.

Потому – всё, что может родиться от кровосмешений в реале, пусть там и останется: там, где изначально находится – в преисподней; но – на этот раз Черное Солнце не только взошло; оно (ещё и) – дало стимул самоопределиться не только «герою» (псевдо-Адома или псевдо-пророку), но – «всем повсеместно».

И эти «все» – опять захотели понятного им рукоприкладства к очертаниям предметов, их виртуальности (становления нано-богов). Ведь даже «не в этот прошлый раз, а в другой прошлый раз» Адаму и его Лилит удалось (помните, уже вместе) определить свою смерть как причину и исток своих бесконечных (и ничтожных) побед над незначительной (хотя и болезненной) смертью.

Ведь даже все мои возвращения – это возвращения именно к Первоженщине, причём – (на-всегда) к единственной.

Поэтому (все мои истории) – о ней. Какие бы имена (убийцы по уму Цыбина ли, отцеубийцы Пентавера ли) не носили в качестве иллюзорных личин мои мимолетные и вечные герои.

Ибо (если, опять-таки, помните) – перед этим Вечным Возвращением II было Возвращение I (предыдущее).

И во всех возвращениях «моя» Первоженщина (каждый раз) – по иному; но – всегда видела одно и то же: что все эти бесконечные победы над смертью и явились причиной её постоянного и неоспоримого (внешнего, быть может) превосходства над любыми не-до-богами (или, ежели осовременено, нано-богам), но – и ничего они не решали.

Вот и Вечное Возвращение (II) ничего не решит; поэтому – решайте сами: начните опять с первой части.

Без возвращения к началу – нет у прочтения смысла! Без прохождения всех да’нтовых кругов (даже не по ирреальной спирали, а всей осью – насквозь) – нет у проживания (в теле) смысла.

Это ведь только Господь (в Страстную пятницу) одномоментно пребывает и в иудейском шеоле – куда нет доступа ни богам, ни демонам, и в мертвом теле во гробе, и одесную Отца; нам (с нашими потугами на административное или нано-обожение) всегда следует начинать со смирения (и целостности) себя самих.

Ведь всё (на)всегда происходит – сейчас.

Итак – осовременим словесную личину происходящего: вновь Черное Солнце стало нано-богом и взглянуло на Санкт-Ленинград; но – не увидело ни Санкт-Ленинграда, ни какого-нибудь Урука, ни ещё какого города или человеческого бога (иначе: нано-не-до-бога): тех попросту на месте не оказалось.

На местах городов и богов остался лишь человек. Который был мужчиной и находился в темнице. Свет в ней отсутствовал полностью, и сейчас только Черного Солнца (зеркала, в котором можно увидеть готовность «предыдущей» души уступить место «следующей» душе) не хватало мужчине, чтобы ещё более усугубить неусугубляемую тьму вокруг себя.

Но – потом (из своего) «извне» к двери темницы подошли стражи фараоновы (я не забыл упомянуть, что мы – виртуально предполагаемся не только в Санкт-Ленинграде, но ещё то ли в древнем Мемфисе, то ли в Фивах, почти что современных помянутому в Вечном Возвращении I царю Гильгамешу.

Итак – мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь (или в полдень) Черного Солнца.

Стражи эту дверь распахнули и пролили свет на мужчину.

Когда. Свет. Коснулся мужчины (вот так, по частям) – тот осознал, что тело «его души» неведомым ему образом проголодалось. Этот факт (нечто, данное в ощущениях) его удивил: прежде он («золотая молодёжь») всегда просыпался сытым от сно-видений: от одного золотого сна переходил к другому.

Казалось бы – с ним сейчас совершалось именно одно из его видений (так он мог бы уверенно предположить). Казалось бы – пленена была лишь одна из его прижизненных реинкарнаций; но (зато) – все его другие личины (в других версификациях реальности) продолжали заклинать Невидимое (налагая на него свои псевдо-Силы).

Искали Пентаверу (безымянному, но – сыну царя) место – «там и тогда», где может решиться вопрос Воскресения Мира (дело было за «малым»: понять, что мир и в аду, и во гробе, и одесную Отца); потому – отыскали убийце убийцу.

Почему – через тысячи лет и (всё же) в Санкт-Ленинграде? Сфинксы на набережной (и их загадка) – не основание для тысячелетних метаний; разве что (ответ более чем очевиден): где ещё (если не в Санкт-Ленинграде – этом нововавилонском зиккурате, протянутом к псевдо-небесам европ) есть столь плодородная почва для чуждых (даже самой этой почве) разночинцев-отцеубийц?

Здесь – возможно если не остановить Апокалипсис, так осознать его (в его целокупности); это осознание и есть архимедова точка опоры любому бытию.

А что царевич-отцеубийца о Цыбине знать не мог (как и о решимости его именно «сейчас» совершить ещё одно злодеяние) – так это пусть его; главное – в роли имён (личин, которые мы тщимся наложить на логосы божественных энергий) Пентавен (которого прежде звали иначе) не ошибался.

Итак – когда свет коснулся мужчины, Черного Солнца вокруг него меньше не стало; Пентавер осознал в себе чувство невыносимого голода (по новому восприятию бытию); более того – осознал, что вошедшие стражи непосредственно ему (никакого нового восприятия) не предложили.

Да и не могли предложить: никакой многомерности в них не было.

Это были местные (со-временные «древние» – ищущие бессмертия) египтяне. Они были – здесь и сейчас (логосы наполняли пространство меж них – в самих тогдашних египтян не проникая); в будущем воскресении они не были сущи (были объектами-лазарями).

А вот будут ли они сущи где-либо ещё (в прошлом либо будущем) – это зависело не от падшего Пентавера, а от «будущего» нано-бога, следующего фараона (знать которого будут по его имени: Рамзес III).

Хотя – какой-никакой завтрак (для временного поддержания его внешнего тела) его тюремщики должны были ему (как бы) предложить.

Пред-ложить (немного лжи) – и (даже её) не дать; не дать – именно когда он согласится завтрак принять (чем бы очень унизил своё, пусть и бывшее, достоинство).

Поэтому он – должен был бы от предложения отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтрашнем завтра, довольно сегодняшнему дню (сегодняшнему завтра) своей заботы; но – предложено ничего не было, слуги просто (вместе со светом) вошли.

После чего – он даже подумал о том, что таков весь нынешний человек!

То есть – словно бы сопровождаем светом; но – слишком уж «искусственно мёртв» (в живом свете логосов): словно бы (более чем оче-видно) – ещё до рождения подготовлен к мумификации.

Конечно же – всё «это» (сейчас про-исходящее с ним) раздражающе напоминает скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь; но (ведь) – это и есть соборность времён: логосы (как от них не отворачивайся) повсеместны и скрепляют всё (в том числе – душу и души души).

Сопоставляется не сопоставимое. Совмещается несовместимое. Жизнь живая – (даже) включает в себя (как ничтожную частность) жизнь мёртвую; но – «эта» набоковская искусственная (литературная – пришедшая к нему из далёкого будущего) аллюзия не принесла древнему Петаверу никакого облегчения.

Ибо – не время и не место сейчас ему (убийце по уму) праздно размышлять об истине. Итак – древнеегипетские стражи вошли и встали вокруг него. Один из них (даже) мог бы произнести его (прежнее) имя; но – не произнёс: сейчас имя перестало быть истиной (став предметом подмен и манипуляций).

Ибо – царевич Пентавер (которого раньше звали иначе), сын (от младшей жены) фараона Рамзеса III, в жизни своей (и сейчас – в предсмертии своём) руководствовался даже не куртуазным кодексом (по отношении к «своей» Лилит) и не «будущей» Нагорной проповедью: он был более чем язычник – Пентавер был сын царя.

Вот чем именно (примерно) руководствуется какой-нибудь «пентавер»:

«Внимай тому, что я говорю тебе,

Чтобы ты мог быть царем над землей,

Чтобы ты мог быть правителем стран…

Будь черствым в отношении ко всем подчиненным!

Люди остерегаются тех, кто держит их в страхе.

Не приближайся к ним, когда ты один,

Не полагайся на брата,

Не знай друга,

И да не будет у тебя доверенных лиц -

В этом нет никакого смысла.

Когда ты спишь, сам принимай

меры предосторожности.

Ибо не находится друзей

В злой день.»

(Поучение фараона Аменемхета I, ок. 1991–1962 гг. до н. э., своему сыну Сенусерту)

Отсюда (навсегда) – у него не было Брата (Сына Отца); следует добавить вот ещё что: он не был убийцей физического тела отца (он был убийцей мистическим)! То есть – (был) убийцей личин (ведь имя, когда и если оно – перекинулось из сущности в предмет, и есть личина).

У него (сына царя) – «не было» Брата; но – Отца он всё-таки предал: попытался убить нечто, что остальными принималось за истину. Хотя и говорят, что истина приведёт к свободе; которая «свобода» есть ещё одно имя смерти, но – пленённого человека она (бесполезностью своей для него) приведёт в бешенство.

Ему же – убийце по уму, в здешних делах мироформирования надлежало иметь недостижимое: чистые руки, горячее сердце и холодную голову.

Он (пока что) нисколько не почувствовал, что сейчас вместе с ним со-вершенно со-мыслит некий Цыбин из Санкт-Ленинграда; впрочем – если бы и ощутил, ему (мистику и претенденту в нано-боги) не предстало бы ничего странного: как понять непостижимое? Только так – слушая душой имя.

Современному (атомизированному) человеку – нет ответа.

Кроме одного (лживого): непостижимого нет. Поэтому – и не надо понимать (то, чего нет); а вот если – решишь понять (то, чего нет), тогда возможно сделать всё, что в моих (его, твоих, чьих-либо – это всё равно) силах.

Тогда (и только тогда – это и есть сила веры) Бог сделает остальное.

Но! Я не Бог! Я (всегда) делаю не «всё», а лишь малое (и не по «всем» моим силам). А самое малое из «малого» (что я должен): всего лишь напомнить, что было до этого про-до-лжения!

То есть – некие факты о нано-богах; например: давно всем известную и уяснённая банальность: те, кто ищет плоскости, а не всего пространства, могут остаться живы и бессмертны здесь и сейчас; но – это и есть их всё: никакого другого объёма! А будет ли с нас довольно любого бессмертия, я не знаю и знать не хочу.

Остальным я обязуюсь сказать обязательное «до-бро – или до-зло – пожаловать».

Итак – продолжилось: мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили не только посреди местной (мемфисской) полночи, а ещё и в полдень Черного Солнца, что взошло над Санкт-Ленинградом.

И даже этот за-гово’р (что сей-час Черное Солнце взошло не над Санкт-Петербургом, а именно над Санкт-Ленинградом) может оказаться неким индикатором невидимых сил, вызывающих такие совпадения.

Действительно – мой город изменился: он стал – везде; и он стал – всеми (не совсем «всеми», конечно, но – теми, кого изберёт и сделает своим сиюминутным воплощением), стал – почти что персонифицированным героем моей истории.

Город – стал персоной и личностью; персона и личность – могет потщиться стать нано-богом и заняться версифицированием своего понимания «самого себя» (по большому счёту – в этом и состоит терраформирование); какая, в сущности, разница – скалывать со стел картуши с именами (оставляя пустоту – пентаверов), или – на место пустоты наносить невесть что.

Потому – пришедшим за Пентавером слугам его мёртвого отца (их ушедшего в бессмертие фараона) всего лишь мнится, что самое обычное светило (тоже некий человеческий – или почти человеческий – бог Ра) сияло сейчас над Мемфисом.

Обычное солнце того Мемфиса вполне могло быть Чёрным Солнцем над Санкт-Ленинградом; итак – Санкт-Ленинград! Ещё в первой части я бессильно пытался (устами псевдо-Илии) раскрыть его тайну – зная: нет никакой тайны, есть таинство.

Теперь немного о таинстве (даже теодицее) этого города: который город (место и время его) есть непостигаемая совокупность всех версификаций града Петра-апостола.

Потому слово «Петербург» (в картуше) – заменено словом «Ленинград»: это ведь в «прошлое» Вечное Возвращение Чёрное Солнце восходило (только) над Санкт-Петербургом и (только) над Уруком царя Гильгамеша, и ещё (только) над некоторыми примечательными местами; теперь – ещё и всеми прочими реинкарнациями нынешнего постсоветского Петербурга.

Поэтому (сейчас) – и от древнего мифа (и ещё более древнего – ещё до Сотворения – мира) – изначального мира, из которого мы лишь изгнанники, ничего не должно бы зависеть! Что бы мы не (с собой) вершили.

Более того – что бы там (с нами) не вершил этот город. И что бы там не вершило (над нами) Черное Солнце.

Ведь и сам этот знак мировой катастрофы явил себя столь откровенно персонифицированным – как игрока-соучастника этого действа: до-творения не-до-творённого мира; но – при этом мой Санкт-Ленинград (из самосохранения, быть может) всё более обосабливается и самоопределяется.

И (даже) начинает неслышно зазвучать: до, ре, ми, фа, со, ля, си – словно бы начинает неслышно сиять: как рассветающие личности или как голоса фуги – каждый из которых возвышает себя в соответствии с замыслом Со-творения!

До остановившего это Со-творение грехопадения. До так и не прозвучавшей (даже если и прозвучала бы – в такт) окончательной си.

То есть – Черное Со-лнце (на)стало богом. То есть – богами теперь могут захотеть (на)стать не только люди, а и знамения, символы: вообще – всё! Более того, сам этот не-до-бог понимает: желанный ему результат не-до-стижим.

Что личностью, персоной, игроком – нас делает только со-участие в процессе. А «сам по себе» этот не-до-бог (который даже не личность, а всего лишь функция) ведёт себя совершенно неприемлемо: словно бы уже не художник поставил себя вровень с создателем, а вся совокупность его (со-ремесленника) навыков.

Вот нынешняя (века сего) тонкость, вот искус искусства: воля к власти подменяет тишину логосов (пространство и время перестают светлеть и начинают багроветь – переполняясь насыщенной кислородом кровью); это столь же бессмысленно, как разрушать (или, если разрушен – заново сооружать) храм Соломона или наполнять живой кровью мумии Тутанхамона или Ульянова-Ленина.

Хотя – и об этом всё давно уже сказано:

Еводий. Каким же образом я подобен Богу, если не могу творить ничего бессмертного, как творит Он?

Августин. Как изображение твоего тела не может иметь той силы, какую имеет само твое тело, так не следует удивляться, если и душа не имеет столько могущества, сколько имеет Тот, по чьему подобию она сотворена.» – то есть сам этот не-до-бог, который даже не личность, а всего лишь функция.

Здесь – я не удержусь и бес-сильно (ибо лукавство есмь) проиллюстрирую (штрихами души – по-над словами) искривления метрики, называнием имен порождаемое:

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты?

Он сказал: Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал [Бог]: Кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

Адам сказал: Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.

И сказал Господь Бог жене: Что ты это сделала? Жена сказала: Змей обольстил меня, и я ела.

Надеюсь, читатель, что ты определил для себя, сколь многослойно повествование, которое и в первой своей части могло бы сотворить из твоего тела (или вытрясти из него) сияющую от наготы душу; мужайся, дальше будет дальше.

Или – повторю: возвращайся в первую часть – там (на первый взгляд) всё проще.

Здесь реальность опять расступилась – давая место сноске на своих полях, пояснению текста происходящих событий: конечно же, человек есть гомункул культуры, но – лишь в своём настоящем; тогда как в не-своих прошлом или будущем он по прежнему оказывался тварью Божьей и подлежал так называемому спасению (которого нет) от смерти (которой тоже нет).

Но – отсутствие или присутствие какого-либо факта значения не имели; на первый план всегда выступало невидимое деяние логосов (непосредственно о котором я, в меру своего неразумия, расскажу чуть ниже).

Конечно же – это казалось глупостью; но – что именно лишь казалось, а что на самом деле – реально де’яло, значения не имело, ибо в виртуальности мира значимо лишь начало.

Конечно же, человека сна-чала спасали (пробуждали от сна – как Пентавера), и лишь потом выяснялось, что нечего спасать (всё равно о, псевдо-Адам, был рождён своей матерью, псевдо-Евой, в смерть).

И (отсюда) – изначально некого было спасать: нет ещё ни самого человека, ни даже сна о нём.

Так что нечего спасали от ничего: Вполне пустое дело, на которое можно и должно было (или стало, или станет, или уже есть) потратить не одну и не две (если вместе с единственной женщиной) жизни.

Но ведь мир (и жизнь в нём) – есть обязательное дело (иногда Слово и Дело не переходит черты горизонта, но – опираются о неё: потому и черта горизонта подчёркнуто горизонтальна).

Но (в миру) – оставался лишь один нерешенный вопрос: кого (во плоти) невидимым Слову и Делу обяжут? Кто (сам) попробует (воплотить) наполнять и наполнять (собой) бесконечную пустоту мира?

Это был главный вопрос: найти героя на обязательный (и бесполезный) подвиг. Царевич Пентавер явно на эту роль не подходил: все его таинства были столь механистичны; подойдёт ли убийца Цыбин – это вопрос со-временности: все мы (так или иначе) убийцы по уму; но – отличны от древнего египтянина Пентаверна: мы знаем, что мир нельзя спасти, разделяя его (и – атомизируя человека).

Спасти мир возможно лишь целомудрием: мудрой целостностью всего, а не какой-либо отдельности.

Так зачем нам (учитывая вышесказанное) Пентавер? А затем, что его история очень иллюстративна. Более того – вся егопетская религия богов-фараонов иллюстративна (как и административно обоженные иператоры Рима – deus ex machina).

Ещё раз зададимся вопросом: может ли убийца по уму стать героем? Это и есть главное определение: кто именно (и по-именно – идя от имени к имени) будет спасать пустоту от ещё большей (или ещё меньшей) пустоты, кто именно (и по-именно, идя от имени к имени) будет совершать все эти бессмысленные телодвижения губами – именования: совокупления, зачатия, рождения в муках, вос-питания (отсюда, очевидно, и возникла евангельская рефлексия о завтраке и завтрашних заботах).

Итак – кто (из меня) обязан принадлежать мне? Кто (из меня) обязан быть мной? Этим самоопределением человек Пентавер, ничем (кроме убитого им отца) не примечательный убийца по уму (не то что наши показушные народовольцы и прочие башибузуки-эсеры, любители себя рекламировать), только и смог, что на дознании во всём сознаться.

Не было у него опыта (убийства личного бога-отца) – даже и серийный душегуб Цыбин его (по числу могил – об этом тоже ниже) за спиной ощутимо превосходил; причём – это если считать без метафизики перманентной борьбы и смерти, а исключительно прагматично и «по большевистски».

Даже как мистик (царевич) – (душегубу) Цыбину тоже уступал: худо-бедно, но Цыбин был рождён в эпоху торжества православия – мощь Воскресения Сына (так или иначе) стояла за ним; Цыбин мог (бы) даже мудрствовать на тему: что есть убийство, если нет смерти; но – (так или иначе) как православный Цыбин под-разумевал: убивая – он убивает себя, а не (бессмертную) жертву.

Пентавер – желая стать нано-богом и (уже сам) воскресить Египет, отнимал такую нано-божественность у отца; согласитесь: Цыбин и Пентавер (оба несуществующих имени) – «вещи в себе» суть разные.

Потом! Пентавера (как царевича) – хорошо обучали всему (владению оружием, к примеру); но – пока что его связанное тело (по воле Отца) лежало без тело-движений (и не могло убивать).

Пока что он был занят иным: всего лишь праздно размышлял об истине (то есть – безо всякого смысла «убивая» её по частям).

Подобное – происходило и в «другом» Египте и «другом» Междуречии (то ли в «новом» Вавилоне, то ли в «новом» Мемфисе – а не тамошнем и тогдашнем Санкт-Ленинграде: речь и о тамошних, и о всегдашних таинстве и о теодицеи).

Казалось бы: новые веяния (атомизация homo sum) – дело более чем со-временное; но – это действительно так: времена для подобных деяний более чем со-вместимы.

Убийство Отца (а чем ещё является приведение homo к полному ничтожеству «узкой специализации»: использование ремесла’ и потребления его продуктов) есть дело злобо-дневное; а потом (то есть – ещё ближе к зло-радству) – Пентавер вдруг возомнил или вспомнил, что и на этом свете, и на том никто никому ничего не должен (и это помогло ему определиться).

Должен он был – только убитому им отцу (ставшему «никем»; его самого сделал «никем» уже иму «убитый» Отец); потому – Пентавер покинул свои псевдо-рассуждения и вспомнил о тело-движениях: и только тогда и в его реальном пленении начались изменения этого самого плена.

И всё вокруг него опять началось: самоопределяясь, он обязательно «вспомнил» о женщине; но – это «вспомнил» (на деле) означало, что Пентавер опять о себе возомнил: ведь «вспомнил» царевич не о дочери Евы – а только лишь о никогда не принадлежащей ему Первоженщине.

Пусть его – ибо все они (дети Адама и Ева) есть «псевдо»-ипостаси Стихий (ютящихся в мужских и женских «псевдо»-оболочках).

И только она – настоящая: не знающая грехопадения; только она – даже в повсеместном шеоле (где нет ни богов, ни демонов) является и полной Стихией (буде её взбредёт это в голову).

Потому – лишённый всего «своего» сын живого (им убитого) «бога» постиг(ал) непостижимое: он вспомнил о женщине. Вспомнил о том, как в далёком будущем будет её искать. И всё это произошло по весьма заметной причине: до-селе он – связанный по рукам и ногам – томился во тьме заслуженного заточения, ожидая от слуг фараона решительной и лютой казни за отцеубийство.

Той «самом смертной» казни, которая ничуть не лишала царевича его (изначального, от Отца) бессмертия, разве что – делала это его (и без того лютое) бессмертие ещё более нестерпимым; вот (каковы были) эти суд и казнь – покажем их; но – покажем и Силы, благодаря которым все эти казни египетские бессмысленны.

Да – его имя было Пентавер, сын бога Рамзеса III; и это о нём его мертвый (ибо – уже реально и виртуально им убитый) отец произнес: Что же касается всего сделанного, это они, которые сделали это, и пусть падёт все, что они сделали на их головы, ибо освобожден я и защищён я на протяжении вечности…

Фараон (нано-бог человеков) произнёс приговор – и его нано-вечность взглянула на бывшего сына царя (повторю: сын царя носил имя, которое нам неизвестно); Пентавер – это нечто совсем другое, нежели человек-функция (вовсе не сын нано-бога); но – именно его душу (беспощадно и люто – к его несовершенству бессмертную) прежде смерти его хрупкого тела стали взвешивать на весах царства мертвых.

Здесь мог бы возникнуть вопрос: которую из её оболочек будут взвешивать? На самом деле гораздо значимее другой вопрос: что именно соединяет невидимое (если уж человек умудрился его атомизирировать).

И вот здесь и связующая роль логосов (божественных энергий, проникающих и пронзающих весь этот «кажущийся» шеол.

СЕМЬ ОБОЛОЧЕК ЧЕЛОВЕКА

Посвященные Древнего Египта считали, что человек – это многомерное существо, которое имеет семь оболочек (из которых были поименованы пять), соответствующих семи уровням его существования.

Первая оболочка человека (др. – егип. Сах) – его вещественное тело, видимая часть человеческого существа. Она является лишь малой частью того, что на самом деле представляет собой человек. Египтяне дорожили сохранностью тела умершего. Более всего они заботились о сохранности головы – «седалища жизни». Обезглавливание и сожжение считались в Египте страшной участью.

Вторая оболочка человека (др. – егип. Ку, позд. – егип. Ка, Кэ) представляла собой его жизненную энергию, эфирное тело, энергетический двойник человека, душу-двойник. Из современных понятий более всего этому соответствует термин «биополе».

Ка – это, с одной стороны, совокупность психических ощущений живого человека, а с другой – Ка неразрывно связано с личностью, индивидуальностью умершего, его телесными и духовными чертами.

Посвященные могли узреть Ка в виде цветного, радужного сияния вокруг вещественного тела. Обычно вещественное тело и энергетический двойник человека не разлучаются. Но при слабом здоровье, сильном нервном потрясении или возбуждении эфирная оболочка Ка может частично покинуть тело Сах. В результате этого человек впадает в полубессознательное состояние или транс.

Незадолго до смерти, когда энергетическому двойнику Ка становится неуютно в вещественном теле Сах, он может выйти из него. (В этом заключено удивительное явление привидения-двойника – многие видят своих двойников перед смертью.)

После смерти человека его Ка может находиться в потустороннем мире, чтобы встретить там умершего, направляющегося к своему Ка. Они оба пребывают в мире ином, вместе с тем Ка обитает в гробнице, в которой покоятся останки умершего, и принимает там подношения от живых родственников умершего (вернее, принимает энергетические двойники-Ка яств и напитков, ладана и проч.)

Третья оболочка человека (др. – егип. Би, поз/7.-егип. Ба, Бэ) – сущность человека, то, что называют «жизненной силой», душа-проявление, оболочка подсознания, которую в современной литературе нередко именуют «астральным телом».

Ба образуется из совокупности человеческих чувств, желаний, эмоций. Ба с удивительной быстротой меняет свою форму под влиянием каждого воздействия ощущении, чувств, желаний и мыслей.

В Древнем царстве считалось, что Ба обладают только боги, цари и первосвященники, то есть великие посвященные.

Ба мыслилось как нечто отдельно существующее только после смерти великого посвященного. Б а изображалось в виде сокола с головой человека. Полагали также, что Ба – это энергия, которая оживляет изваяние или фетиш бога, или мумию (при этом Сах и Ба мыслились связанными тесными узами).

Когда сущность (Ба) отделяется от тела (Сах), последнее впадает в сонное оцепенение. Посвященные египтяне могли по своему желанию совершать в виде Ба странствия в различные места и даже в мир иной.

Вместе с тем Ба, которое, как птица, могло покидать тело спящего, мумию в гробнице, изваяние бога или царя и удаляться сколь угодно далеко, неизменно должно было возвращаться к тому телу, чьей душой оно являлось. Ба изображалось иногда сидящим на дереве близ гробницы, пьющим воду из пруда, но непременно спускающимся в гробницу к телу, с которым оно было связано.

Ба образуют мир иной душ и мир сновидений. Более того, именно Ба умершего обладало способностью переселяться в другие тела, переходить в другую вещественную сущность.

В «Книге Мертвых» говорится о вселении Ба умершего в божественного золотого ястреба, в птицу Феникс, в журавля, ласточку, овна, крокодила, змею.

Боги тоже имели свои души Ба, нередко несколько. Бог Ра обладал даже семью Ба, астральными энергиями семи светил (Солнца и Земли, Луны, Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна). Кроме того, планета Марс считалась Ба Гора (Красный Гор), Юпитер – Ба Гора и Ба Сета, Сатурн – Ба быка Гора.

Неподвижные звезды и созвездия также рассматривались как Ба богов. К примеру, созвездие Ориона считалось Ба Осириса (особенно Пояс Ориона), созвездие Большого Пса (звезда Сириус) – Ба Исиды. 36 звездных деканов воплощали Ба определенных богов.

Иногда один бог считался Ба другого бога. В частности, Ра именуется в текстах Ба Нуна, Апис – Ба Птаха, Сокарис – Ба Осириса.

Четвертая оболочка человека (др. – егип. Иб, позд. – егип. Эб) – душа-сердце, вместилище человеческого сознания (для сравнения более всего подходит современное понятие «ментальное тело»).

Эб образовано человеческими мыслями и мыслеобра-зами. Эб чрезвычайно подвижно, прозрачно и нежно. Согласно ощущениям посвященных, при поступательном развитии Эб приобретает сияющую неземную красоту. Эб – это бессмертная душа.

Средоточием человеческого сознания египетские посвященные считали сердце. Отсюда – единое именование для двух понятий: «ментальное тело» и «сердце». После смерти человека Эб возвращается к своему всеобщему первоисточнику – Эб бога Осириса.

Эб рассматривалось как нечто, наиболее осведомленное о скрытых помыслах человека и тайных мотивах его поступков. Поэтому на Загробном Суде Эб могло стать опасным свидетелем, дать богам неблагоприятные показания о земной жизни умершего. Ведь Эб фиксирует запись всех добрых и злых мыслей человека.

«Книга Мертвых» (главы 27 и 30) содержит магические заклинания, побуждающие Эб не свидетельствовать на Загробном Суде против умершего.

В процессе мумификации тела в него нередко вкладывали искусственное сердце в виде изваяния скарабея с начертанными на нем заклинаниями. Амулет скарабея пеленался и над сердцем мумии. Эб-скарабей должен был обеспечить умершему благоприятные показания о его земных деяниях на Загробном Суде.

Данная символика иносказательно описывает Эб как энергию Солнца, ведь скарабей – символ бога Хепри (одна из ипостасей Ра – бог восходящего Солнца).

Пятая оболочка человека – также Эб, душа-причина или надсознание (ближайшее современное понятие: «причинное или кармическое тело»). Душа-причина бессмертна, передает информацию в следующие воплощения в виде неосознанных устремлений. Она ответственна за место и время рождения человека, все его врожденные телесные пороки и заболевания.

Именно душа-причина позволяет человеку родиться в определенной семье, роде, племени, народе, товариществе и государстве, с членами которых у нее были связи и в прежних воплощениях.

Шестая оболочка человека – также Эб, душа-смысл или самосознание; по египетским понятиям, душа, производящая смысл. Благодаря ей человек может наблюдать за течением своих собственных мыслей, осознавать свое существование, усматривать сокровенный смысл своей жизни.

Если душа Эб (сознание) загрязнена злыми мысле-образами, то они препятствуют душе-смыслу (самосознанию) воспринять бесконечность сознания, как облака и мгла препятствуют Солнцу (Оку Уажат) воспринять поверхность Земли.

Седьмая оболочка человека – дух (Ах), часть всеобщей энергетической подосновы вселенной. По-египетски Ах буквально означает «светлый, просветленный, освещенный, блаженный».

Ах бессмертен, беспределен, он пронизывает абсолютно все, что существует во вселенной. Ах находится и тут и там, в каждой точке пространства и содержит всю информацию во всех ее видах. Ах пребывает и в вещественном мире и в мире бестелесного, он вездесущ.

Ах – один на всех. Этот дух защищает от зла: злых мыслей, слов и деяний, – перекрывая его источник плотными заслонами причинной оболочки.

Дух-Ах есть и у богов. Чаще всего упоминается Ах (дух-душа) Осириса, Гора, Ра, а также собирательная множественность духов-душ или душ-духов инобытия, которые гостеприимно или враждебно встречают различные виды душ умершего (его Ка, Ба, Ах).

Дух Ах изображался в виде хохлатого ибиса.

Чтобы облегчить умершему странствие, боги создали в Дуате (Царстве Мертвых) ариты – места отдыха, остановки, где душа могла остановиться и передохнуть. Однако войти в ариту мог не каждый, а лишь знающий имена богов и определенные заклинания.

Заклинание предполагает точное знание имени. По представлениям египтян, восходящим к доисторической эпохе, имя-Рын человека, духа или божества являлось составной сокровенной частью его сущности. Сам великий Ра творил мир силой слова. Давая вещам и существам имена-Рмн, он тем самым определял их сущность и место в мироздании. Знание подлинного, сокровенного имени давало власть над его обладателем.

Но! Мы с вами знаем, что душ (на самом деле) – больше, скорей всего не менее девяти (и до бесконечности): ведь по-над каждой из семи душ есть душа-кирпичик (строительный материал бессмертия) и душа-раствор (скрепляющая всё одушевлённая смерть).

Души-кирпичики – сущи по-над каждой из помянутых семи душ, но – вместе их не четырнадцать, а всего две: такой беспощадный дуализм, когда – всё завершено, но – ничто не окончательно.

Это и есть логосы – животворящие нити вечности (или – одна единственная бесконечная «кармическая» нить, сшивающая ипостаси твоего (моего или чьего-либо ещё) падшего бытия; вот что написал об этом некий версификатор, переругивавшийся с каплями повсеместной Леты на мосту между мирами:

Ты счастлива, прекрасная швея,

Сшивая мир как пушкинские строфы:

В иголку продевается змея,

И этот сладкий запах катастрофы!

И жаворонка звон, и ковыля тяжелый зной.

Мой апокалипсис случается со мной

Единожды за год, за день или за миг:

Какая тьма или какой народ падут на наши земли -

Пусть любой! И если бы не русский мой язык,

Давно бы так! Теперь скажу – помимо:

Любить людей не значит – добрым быть!

Любить любовь не значит – быть любимым.

Каким образом человек может «располагать» силой логосов (тогда как сама постановка вопроса о «силе логоса» – бред: логосы – предъявление целостности, целомудрия), неизвестно: скорей всего, (почти) никак.

Поэтому – мы не будем выбирать из себя: какая именно (и поимённо) душа – по душе (не менее одушевлённым) весам царства мёртвых; мы обратим внимание на лишь на тот факт: чтобы облегчить умершему странствие, боги создали в Дуате (Царстве Мертвых) ариты – места отдыха, остановки, где душа могла остановиться и передохнуть.

Однако – войти в ариту мог не каждый, а лишь знающий имена богов и определенные заклинания; отсюда – так не об этом ли вся предыдущая история: о именах имён – отсюда главный (на данную краткую вечность) вопрос бытия.

Более того – «не места ли для отдыха» есть всё так называемые мучительные воплощения Адама и Лилит?

Все эти псевдо-рождения и псевдо-смерти: чем ещё, кроме отдохновения (и вдохновения) от мучений недотворённости, прельстить всё испытавших (и многожды самих себя переживших) Перволюдей?

Прельстить – нечем; но – что отсюда следует, что отсюда выходит?

Только то, что все люди (так или иначе) всегда прельщаются какой-либо статикой (от-дыхом).

И не выйдет ли так, что кармическое (серийное) бытие серийного (кармического) душегуба Цыбина – всего лишь такое «место и время» для вне-временного отдохновения? Отсюда ещё – что и древнеегипетская чудесная возможность нано-обожиться вполне себе (временно) – современна.

Разумеется – выйдет; но (ещё и) – понимается: никуда ей (душе над душой) не деться; разве что: может стать более чем (или – менее чем) злободневна; но – так бы оно всё и произошло всё в одной из версификаций реальности.

Если бы не не одна важная особенность любых отдохновений.

Остановив мгновение (ибо – прекрасно) – «каждый» сам себя выводит (во-вне) из про-странствия своих версификаций (не переставая быть статичным, запертым – пригодным для переворота миров в архимедовой точке) – и вот здесь-то (этого самого) «каждого» и настигает суд «убитого» им Отца.

Ибо – лишь точка сиюминутности (подлежит) достижима суду (аки ноеву судну); но – не само к ней движение: отсюда наша жизнь – как бесконечное многоточие (много-очие – чтобы наблюдать и судить); отсюда – необходима и возможна точка, с помощью которой нано-боги тщатся перевернуть плоскость любого мировосприятия.

Именно нано-боги и помышляют возмоочь перевернуть плоскость любого мировосприятия. Причём – до такой ступени (степени презирающего нынешнее статус-кво прозрения), чтобы начать реальное (а не виртуальное) продвижение к финалу (ноте си); по крайней мере, попробуют помышлять.

Итак (сейчас и всегда) – перед нами одна ли, другая ли версификация одной ли, другой ли овладевшей Лилит и её Адамом нестерпимой страсти: до-завершить Сотворение Мира! Поэтому – всё нам с вами ещё только (пусть и в древнем, давно канувшем Древнем Египте) предстоящее – ещё даже не произошло; но – оно уже неоднократно (готовое бесконечно красть сию истину – аки огонь у богов) было-было-было.

Но (всё равно) – сейчас тишина: мир ещё не решил, какая из версия совершенства ещё только потерпит (а так же – давным-давно уже потерпела) крушение своего совершенства.

Более того – оно (это произошедшее событие) собиралось стать (а ведь и событие может стать нано-богом) более осмысленным, что ли: для этого ему (со’-бытию’) понадобился сторонний наблюдатель – который (своими сторонним взглядами) придаст особенный объём нашему повседневному (весьма плоскому) бессмертию.

Нет в бытии случайного. Потому – всё и случается.

Так и вышло, что серийный душегуб – возмог: словно бы приравнял к себе «сына царя» – стал смотреть на несостоявшегося нано-бога (и мистического отцеубийцу); но (равно) – произошло и наоборот: нано-бог разглядел своего жалкого подражателя!

И не всё ли равно, что меж ними – пригоршня столетий? Нет в бытии случайного. Потому – всё и случается: если уж всё равно сейчас эти две (разновременные, зато – равновластные) ипостаси одного и того же принуждены наблюдать друг за другом.

Произошло (это) – неподалёку от площади Собора, во дворе одного из домов по улице Казанской. Там (если спуститься в полуподвал) – располагалась квартира одного петербургского то ли поэта, то ли художника, то ли ещё какого артиста; казалось бы, зачем Цыбину никчемушный представитель богемы?

А (затем) – чтобы убить его и (затем) посмотреть: изменится ли мир, если из него насильно изъять нечто (более чем) живое. А что т. н. «Цыбин» (его прежде звали иначе) – «бывший» умелый убийца на службе тогдашних криминальных структур; но – вдруг подвинулся умом (на почве разностороннего советского образования и прочей достоевщины); это – факт (но – не нано-суть).

Суть (в том) – что Цыбин был из «раньших» – каких теперь не делают) и совершенно стихийно лишился смысла бытия.

Как профессионал он был более чем удачлив (почти легенда); потому – завершить свою карьеру банальной гибелью от руки конкурентов либо правоохранителей у него не выходило (хотя – он настолько подвинулся размышлениями, что даже был не против); для того, чтобы просто уйти от дел и медленно умирать от старости, Цыбин был слишком экзистенциален.

Он умел (в наигранном экзиста’нсе) идти по «головам голосов» жизненной фуги – пребывая меж альфой и омегой; даже застряв там (и понимая это – до того был продвинут) – Цыбин не мог измениться, поэтому решил (путём вивисекции) изменить саму гамму старого (им проигранного) мира.

Кстати, это общая формула для любых убийств «по уму». Отсюда и родство древнего отцеубицы-египтянина с современным нам маньяком-параноиком Цыбиным: они сам-двое изымают из ткани мира живые нити логосов (дабы мир распался – потом уже надеясь его сложить по иному); итак, мы рассмотрели связь разночинного бунта против Отца и (внезапно) обнаружили нечто более серьёзное, нежели подростковые комплексы.

Теперь и мы посмотрим за ними: «Так души смотрят свысока на ими брошенное тело».

Итак, по земному летоисчислению – 2015 год. Земля, третья планета от преисподней звезды по имени солнце. Мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь.

И (самоопределяясь) – он обязательно вспомнил о женщине.

Казалось бы, ему сейчас следовало бы помышлять о какой-либо из своих душ: о каждом взгляде этой (каждой нераздельной и неслиянной) души на дела наши скорбные. Мир (якобы усложняясь в своих коммуникациях) на деле надменно и лукаво воплощал наидревнейшую ложь:

– Съешьте яблочко – познайте себя! Человек есть мера всех вещей! Станьте как боги, причём – здесь и сейчас, в теле и мыслепохоти.

И в самом деле: человек возомнил, что его кажущиеся возможности (коли ему удалось-таки немного обожиться) стали огромны; но – казалось бы – нас (людей и прочих нано-богов) должно занимать иное: что дальше?

А дальше – дальше-будет-дальше: и ничего нового! Всё как в старой фразе актера Ливанова из нашего Шерлока:

– А у нас всё по прежнему, – речь, разумеется, об убийствах.

Никакая здешняя магия (замена одного имени на другое) не оказывалась способна обойтись без убийств; но – я (со-автор этой версии бытия) тоже не могу обойтись без прелюдии (подготовки к убийству статики); ведь, казалось бы: изложи внешность действия (то есть – со-бытие); ан нет!

Слишком по стрекозьи фасеточен каждый глаз каждого (не)делимого мига, который следует изложить. И если уж мы помянули великих сыщиков, вот ещё одна характерная фраза, на сей раз Пуаро:

– Я не о-до-бряю убийств.

Вот, собственно, и всё, что до-статочно знать о нано-богах.

И вот как это нео-до-брение (дробление абсолюта на прикладные истины) происходило в Древнем Египте: человек в темнице (здесь и в тогдашнем «сейчас» – он пленённых слугами его отца царевич) почти что раздвоился.

От-части своей; но – ещё меньшей своей частью он находил себя (в другом) «сейчас»; а именно – в Санкт-Ленинграде; но – он не только (на)стал един в двух лицах!

Не только оставался молодым мужчиной Пентавером (сыном того человеческого царя и египетского бога-человека, которого собиралась убить его мать); но – «одновременно» словно бы стал своей собственной матерью Тейе.

Ибо магия (насилие над сущим, осуществляемое частью сущего) – как раз и есть попытка поменять у сущего Имя на имена; поэтому – человек-царевич-убийца стал един в двух лицах и примерил на себя новое имя: «Царь-царевич-Король-королевич-сапожник-портной; кем ты будешь такой?

Выходи поскорей! Не задерживай добрых и честных людей.»

Прежде – ещё ребенком – он (первенцем ее) жил при матери, и лишь потом стал жить жизнью мужчины; но – всю его жизнь царевича хорошо обучали быть сыном царя; от этого зависел порядок вещей – должным образом любому сыну бога – быть сыном бога (большого ли, маленького ли нано-бога, не всё ли равно?).

Когда царевич стал жить жизнью мужчин – он стал быстро взрослеть: тогда у него было его другое, ещё настоящее имя – достойное быть внесенным в картуши после его смерти и погребения его тела.

Оно останется нам неизвестно. Как и вселенское имя мифа, в котором он бы поселился и там уже стал нано-богом: вселенная – вселить!

Вселить – что это означает? Опять взглянем на процесс со стороны: представим себе ту несбывшуюся вселенную: как если бы было возможно оттуда повелевать – сюда!

Такая малость: ничтожное вмешательство в реальность, простейшая магия; но – всё это было затем лишь, чтобы потом (из своего волшебного оттуда) ставший-таки там Осирисом фараон возмог бы (оттуда) воскресить (здесь) свою неудачливую ипостась.

То есть – некоего сына своей (то есть прошлого я: «я» как сын «самого себя», нано-божик от младшей жены) – которому надлежало претерпеть фараонову казнь и (пусть вполне поправимо) всё-таки умереть.

А потом – всё пошло бы как всегда! Потому – повторим ещё и ещё раз (легко изгибая при этом пространства и времена: в этом и есть отдохновение точки – замереть посреди многоточия):

Всё это воскресение последовало бы перед тем, другим воскресением: ставший Осирисом фараон воскресил бы весь народ Египта – одного за другим; и на этой уверенности – во всеобщем фараоновом (нано-бога) воскресении возвышалось всё величие египетской цивилизации.

А если нано-бог – узурпатор, что меняется? Ровным счётом ничего: воскрешение всего Египта никак нельзя было отменить. Египту было бы без-раз-(два или три…) – лично, тот ли, иной ли нано-бог совершил бы его: если бог – искусственен, нет разницы – убивал он отца или нет.

Ведь Отца он в себе убил – до того, как убил отца (да и Отца в «том» отце – не было: «тот» отец тоже убил Отца); потому – в этой реальности всё происходящее (да и уже происшедшее) должно было произойти и могло произойти, и произошло лишь посредством воли живого бога, фараона, его отца.

А заступив на место отца или – сына, занявшего место отца: ибо он (её сын) наконец-то стал мужчиной!

А она (его мать) – младшая жена живого бога; она – заронила в нём искорку глобального экзи’станса: самому стать причиной величия – ничуть не подозревая, что учит его простейшему правилу нано-богов: если хочешь, чтобы было сделано (не)хорошо – сделай из себя бога сам!

Он не был наследником бога – не мог (кармически, его ипостасью) заступить на «его» место (камнем в готическом своде), не мог назваться именем бога; но – его мать не захотела смириться с этой немочью.

Поэтому – как примерно в это же время (а может – много раньше или не-много позже; то есть – во времена мифические) некая зеленоглазая блудница Шамхат возмогла сотворить из козлоногого и рогатого Зверя Сатира человека (не бога, но – равного царю Гильгамешу соперника для ратоборств), так и младшая царица Тейе поступить вознамерилась с собственным сыном.

Но – если Шамхат со-творила (словно бы пере-родившись – то есть дважды или трижды – в богиню Иштар) своё превращение посредством телесных соитий с Сатиром, то здесь – этот путь эротических трансформаций и кровосмешений был почти что заказан: союз фараона с сестрой был делом обычным (из сестер выходили прямиком в старшие жены), а вот кровосмесительные союзы с матерью оказывались не-(или мало) – известны.

Хотя – в остальной человеческой мифологии даже и неизбежны.

Откуда ещё, скажите на милость, взять женщину (рожающую человеков в смерть) – для будущего бога? Для реального нано-бога – ещё куда ни шло: смерть (она ведь женщина) всегда готова увиваться подле того, кто от неё себя искусственно ограждает.

Иной женщины нано-богу – не найти. Ведь заветного (невидимого – заранее добавленного к к ныне имеющимся) ребра – уже нет. И вовсе не случайно (прогуливаясь посреди Санкт-Ленинграда) Яна и Илья помянули об эдиповом комплексе.

Впрочем – дело не только в древнеегипетской ментальности. Тем более – что простого физического соития матери и сына в данном конкретном случае попросту не было да и не могло быть: не таковы условия фараонова гарема; зато – получившееся у них некое нано-на-итие было если не мистическим, то магическим!

Просто потому, что (так или иначе) – оно обязано было быть. Как и каким образом в гарем доставили магическую фигурку царевича, с коей царица и сочетала себя в божественном таинстве брака, будет несколько прояснено в дальнейшем повествовании; но – даже египетская цивилизация (даже – тогда) была слишком молода и не со-зрела для таких превращений.

Поэтому – события пошли самым обычным (чело-веческим – через голову – всячески осмысляя века) образом: даже несмотря на то, что мы довольно мало знаем о реально происходивших событиях, из текста источников становится ясно, что во главе заговора находилась царица по имени Тейе и её сын, именуемый в отчёте Пентавером («которого звали другим именем»), хотя его настоящего имени мы опять же не знаем.

Заговор быстро распространился в женском доме (гареме) царя.

Внешнею причиною за-говора являлось, что некая младшая царица (даже не сестра фараону) захотела, чтобы её сын (никак не наследник божественного престола) стал Осирисом и чтобы именно он воскресил её и Египет.

А вот внутренне – что всё это могло означать в магическом калейдоскопе имен?

А совсем ничего – кроме потуги на изменения природы одного человека (вместо того, чтобы поменять всё мироздание). Во имя этого изменения мать должна была поменять (переставить с места на место и не-время сделать во-время) сущности сына: человеческую на божественную.

Дальше – больше: будучи женой живого бога, стала ли она женой своего сына, дабы (как когда-то Шамхат у Сатира) отнять его зверство, сотворив из него человека? Нет, не стала; но – но (пусть останется в тайне сие, пусть останется мифом, ибо в мифах людей много подобных соитий) и это привычно.

Но – нас (людей и богов) опять и опять должно занимать совершенно иное: никакая здешняя магия (замена одного имени на другое) не оказалась способна обойтись без убийств (то есть – убийства Отца).

И вот – теперь человек (царевич ли, сын ли убитого им бога или ещё кто) вспоминает свой за-говор; и – поначалу всего лишь слышит, что к фараоновым слугам (рабам нано-бога) за дверью подходит вестник.

Во всяком случае – это должен был быть вестник. Человек – не может разобрать принесённых этим вестником слов. Да и не собирается этого делать. Вот всё то, что он собирается делать (то есть – «собирает дела по частям»): он пробует частью исчислить целое.

В дальнейшем повествуется, что Сетх, завидуя своему брату Осирису, пригласил его на пир, во время которого показал гостям великолепный саркофаг, обещая подарить его тому, кому он придется по размеру. Как только в него лег Осирис, Сетх и его приспешника захлопнули крышку и выбросили его в Нил, воды которого вынесли саркофаг в море. Прибитый волнами к набережной финикийского Библа, саркофаг врос в ствол священной ивы, из которой местный царь приказал сделать колонну для своего дворца. После долгих лет поисков Исида, сестра и супруга Осириса находит тело и возвращает его в Египет. В то время как Исида в болотах Дельты рождает Хора, Сетх находит тело Осириса и в ярости разрывает его на 14 частей, число которых в различных источниках варьируется до 42. Исида собрала части тела супруга, вылепив из глины недостающий фаллос Осириса, упавший в Нил и съеденный священными рыбами оксиринхом и лепидотом. Выросший Хор отомстил за отца, победив Сетха и отстояв свое право на наследство Осириса перед великим советом богов. После сражений, которые длились более 80 лет, Хор получил египетский престол, Сетх – владычество над песками пустыни; сам же Осирис возродился к новой жизни, проглотив Око Хора Уджат, символ великой жертвенности и вечного существования, и стал владыкой мира иного.

Итак – где-то далеко (и давно) продолжили убивать «живого» нано-бога. Долго ли или коротко (длилось это продолжение) – неизвестно; но – и оно должно завершиться: манипуляции с фигурками – если и не ослабили божественной – если она вообще таковой была – силы фараона, то придали уверенности заговорщикам.

Проделав что-либо над предметом неодушевленным, слабый человеческий разум одушевляется предпринять что-либо и над невидимым продолжением предмета); итак – мертвые предметы помогли убедиться, что и над живыми это возможно проделать (словно бы «доводя» до их же совершенства).

А как именно (такое возможно) – пусть время (в своё время) покажет. И вот (уже) своё время пришло – себя показать.

В этот день нано-бог Рамзес III ожидался в гареме. Там (в гареме) всё было образцово: ни пылинки в воздухе. Числа’ жен фараона и числа’ наложниц фараона никто из посторонних (а посторонними были все, кроме фараона и его писцов) не знали и ведать не ведали о том, зачем богу женщины.

Речь не о телодвижениях священного совокупления, не о плодородии всей земли египетской (напрямую поощряемой мощью фараоновых чресел), но – о некоей метафизической нужде: зачем вообще есть у человека его женщина?

И кто она есть для мира, который – бес-пол? Разумеется (даже разумом) – о бесах жрецы фараона судили сугубо с практическим подходом. Разумеется (даже разумом) – бесы (иначе – персонифицированное искажение связи души человека и тонких материй) должны зело наблюдать за предстоящим соитием фараонова тела с телом его сегодняшней избранницы.

Предъявляя ему меру: где твоя телесная божественность, фараон?

А где небесная божественность? Над тобою? В тебе? Под тобою? Но! В этот день фараона ожидали в гареме, и он (в каждый свой визит – по разному) должен был на этот вопрос отвечать: как он (нано-бог) превосходит в себе человечность.

Отвечать – именно этому дню. Отвечать – именно этой женщине, с которой сегодня ему предстоит возлечь.

Зайдёт ли речь этого ответа столь далеко – изменяя себя (или – под себя) само мироздание; да и ведомо ли уже этому миру, как годы назад (или годы вперед) царь Гильгамеш (впоследствии так и не достигший бессмертия, то ли добровольно, то ли нет) отправил на встречу со Зверем женщину Шамхат (одну из ипостасей Лилит, демона безводной пустыни или Первожены Адама).

Зайдёт ли речь столь далеко, что выразит невыразимое?

Разумеется – не зайдёт! Разумеется – не будет рассказано о том, как Шамхат (совокупившись со Зверем) отняла у него его личное зверство, сотворив из него человека-гомункула, двойника Гильгамешу (который тоже оказывался не прост: являлся – или казался – одним из перерождений Первомужчины Адама, праотца всех людей).

Разумеется – сказано будет лишь о том, что всё на свете зеркально: что вверху, то и внизу.

Что живой бог, возлегая со своей половиной (женой, наложницей или даже блудницей) – отдает ей свое основание быть божеством; потому-то – его (а не только благо-даря манипуляциям с фигурками бога) здешнее тело становится доступно для здешней маленькой смерти.

Но (вопрошу ещё раз) – зайдёт ли речь столь далеко? И ещё раз отвечу: разумеется, нет; да и что нам с того? Нам сейчас интересны (местные) телодвижения, а не основания для них.

Рамзес III (местный и временный) бог – посетил свой гарем.

И вот – когда он выразил желание возлечь с именно с Тейе (очевидно, привороты и прочие манипуляции с фигурками дали определенный эффект: любая магия всегда была, есть и будет попытка манипуляции божеством посредством человеческих средств (здесь явно применили какой-либо приворот).

Женщина – поняла, что пришло время забрать у божества божественность и передать её своему сыну; какое-то слишком человеческое по-желание.

Более того – вполне женственно-механистическое (ущербно понятое): женщина рожает человека в смерть, а мужчина есть средство для оплодотворения и пропитания (что питать будут бессмертием – роли не играет); отсюда – некие предпосылки ошибочности замысла.

Применение магии – предполагало, что само убийство должен был совершить сын бога; но – его не было (да и – как мы уже говорили – быть не могло) в гареме фараона. Поэтому – самому убийству предшествовало ещё одно святотатство; впрочем – считать ли святотатством брак человека с собственной матерью?

Или – можно было и не считать?

Один из вовлеченных в заговор евнухов (а конкретно: человек, на коем лежала обязанность снабжения гарема всем необходимым – от пищи до прочего-прочего-прочего – и потому имевший свободу перемещения) пронес в помещения гарема еще одну магическую фигурку: ещё одного сына! Тем самым – кровосмесительный брак был обозначен.

Так они разделяли и властвовали: совокуплялась одна магическая сущность, а убивать предстояло другой – женственно-материальной: так – «убить отца и возлечь с матерью» (Зигмунд Фрейд); что тут добавить?

Впрочем – убавлять тоже нечего.

А что убивать предстояло непосредственно Тейе – так и это и есть власть женщины: отнять (поменять) сущности, перетечь (как человек Воды) – из природы в природу.

Наличие в мироздании псевдо-женщины (не-Лилит) предполагает, что псевдо-человек (не-Адам) захочет не единения и со-подчинения; но – именно насилия (магии). А что убивать предстояло непосредственно Тейе, так это и есть власть женщины: много слов (суета символов) и мало дела (всего лишь – царское тело убить).

Вот младшая царица и «взяла и убила»; но – лишь тело царя: когда фараон отвернулся (насыщенный ею, конечно), то ласковая женщина извлекла из складок покрывала лезвие и одним движением перерезала мужчине горло – после чего «который мужчина» перестал быть богом и умер почти что мгновенно.

А потом наступила расплата: то ли бог-фараон оказался слишком силён, то ли – магия женщины была слишком слаба (что, впрочем, одно и то же); но – фигурки фараонова сына на месте убийства оказалось явно недостаточно: сила бога не перетекла в Пентавера (ещё и поэтому – теперь он носит другое имя), и сын не смог вовремя поддержать мать.

Опочивальня царицы была обыскана, фигурка сына найдена, причастность его стала очевидна (а вина за непосредственное убийство с жены – снята, так-то); заговорщики были схвачены.

После чего – в дело вернулся сам убиенный фараон, который с небес принялся судить виноватых: «вступление Туринского папируса представляет собой речь самого царя, наставляющего судей, которые будут разбирать дело; одновременно царь представлен так, как будто он уже находится в ином мире среди богов.

Речь идет о тексте, безусловно созданном, подобно папирусу Харриса, уже при Рамсесе IV, выступающем в роли исполнителя последней воли отца. Этот факт подтверждает гипотезу об успешно осуществленных намерениях заговорщиков; далее – «повелел я (то есть Рамсес III)…»

Впрочем – всё это уже сказано выше. И вот здесь уже – далее: когда сына царя осудили: решили «прину’дить к бессмертию» – а не так ли он сам захотел: принуди’ть себя стать богом; что сего его мать захотела – дело второе), вспоминается убийца Цыбин – который в Санкт-Ленинграде ожидает у лестницы, когда к нему снизойдёт (держась за перильца «душевной лествицы») его «Рамзес».

Ибо (разве я не упомнил? Простите, отвлёкся на метафизику) – Цыбин сейчас ожидают свою жертву (и только этим отличен от Пентавера – у санкт-ленинградца ещё есть ничтожная надежда; да – надежда, да-же у серийного душегуба).

Впрочем – об этом мне ещё предстоит рассказать (а потом ещё и пересказать, а потом ещё и ещё…), а пока же: ты (отцеубийца) хочешь быть – без смерти? Так получи!

Сына царя мумифицировали за-живо (не вынув ни желудка, ни мозга, основных компонентов человеческих хотений; человек, пожелавший отнять у народа Египта его воскресение (должное происходить благодаря воскресшему фараону-Осирису) не мог ожидать меньшего, и была в этом саркастическая (лютая и радостная) символика.

И когда это всё совершилось – лишь тогда вдруг мужчина (недоделанный нано-бог) опять и опять вспомнил о своей женщине.

Не о Лилит-Яне, а о Тейе – той самая «младшей царице», что захотела передать царство – ему (своему сыну); то есть – не какому-то «будущему» Цыбину, пока что загадочной (и загаданной мной) персоналии – которой ещё только предстоит быть полноценно явлену в этой истории; передать право быть Царём.

То право, передавать которое у неё самой – не было; но – женщина (такова её функция в миру) словно бы передаёт из смерти в жизнь и обратно; причём – словно бы ноту (находящуюся посреди альфы с омегой); причём – передавая другому звучанию (на более высоко или более низко озвученной орбите гаммы).

Женщина – передаёт (и предаёт) собой: и видимыми, и невидимыми сущностями-ипостасями от альфы до омеги (нотами до и си). А выше или ниже прозвучишь – так всё равно в смерть: нет человеку другого финала; а что Тейе была Пентаверу матерью – так в подобии божественного кровосмешения, якобы «сотворив» вне-телесный свой союз как мистический обряд соития половин мира.

У человеческих богов подобное небезызвестно – оба они попыталась (но – как фараоны со своими сестрами: во имя того, чтобы божественность не вышла за пределы родства) передать саму (ту самую восьмую или девятую) скрепляющую душу скрепу обожествления (но – не сияние логосов).

А именно – тот пыльный рой корпускул (который – механически – казался единственным цементным раствором миропорядка); но – не только что (что важно) «что», а ещё и за-чем? А лишь за самими собой – чтобы выйти (на простор) из последовательности кармической цепи.

Чтобы переступить через очередное (тебе – твои делом на земле – предназначенное) звено; переступит – в следующее (не тебе предназначенное); это было кощунственно и непоправимо пошло; но – (при всём при том) ничего необычайного в этом не было!

Необычным оказалось то, что произошло после провала заговора.

Он (царевич-без-имени) – «сей-час» лежал в темнице (словно бы во тьме своего тела); долго ли, коротко ли содержали его во тьме безвозвратной полу-смерти – неизвестно; но – он и до этого со-держания (как сын царя) обучался грёзам: он умел жить в своих сновидениях (маленьких смертях).

Сейчас – когда он должным образом проголодался, он почти что проснулся (или проснулся, понимая, что реальный мир – тоже сон во сне), и он стал грезить в реальности, следуя своему (и его жене-матери) разоблачению:

Люди, приведенные из-за тяжких, совершенных ими преступлений и помещенные в зале допроса перед великими вельможами зала допроса, для допроса начальником сокровищницы Монтуэмтауи, начальником сокровищницы Паиферту, штандартоносцем Кара, дворецким Пабеса, писцом архива Маи, штандартоносцем пехоты Хори. Они допросили их. Они нашли их виновными. Они установили их наказание. Их преступления схватили их.

Тяжкий преступник Паибакикамен, который был главой дворца. Он был приведен из-за заговора, который он сделал вместе с Тейе и женщинами гарема. Он объединился с ними. Он стал передавать их речи во вне, их матерям и их братьям и сестрам, говоря: “Волнуйте людей! Поднимайте возмущение, чтобы сделать злое против их владыки”. Он был представлен перед великими вельможами зала допроса. Они рассмотрели его преступления. Они нашли, что он говорил их. Его преступления схватили его. Вельможи, которые допрашивали его, дали его наказанию постигнуть его.

Тяжкий преступник Меседсура, который был дворецким. Он был приведен из-за заговора, который он сделал вместе с Паибакикаменом, который был главой дворца, и с женщинами, чтобы поднять возмущение, чтобы сделать злое против их владыки. Он был представлен перед великими вельможами зала допроса. Они рассмотрели его преступление. Они нашли его виновным. Они дали его наказанию постигнуть его.

Тяжкий преступник Паининук, который был начальником царского гарема при службе. Он был приведен из-за объединения, которое он сделал вместе с Паибакикаменом и Меседсура, чтобы сделать злое против их владыки. Он был представлен перед великими вельможами зала допроса. Они рассмотрели его преступление. Они нашли его виновным.

Они дали его наказанию постигнуть его (…)

А (пока что) сын царя (как и другие «кармические царевичи» – виртуальные сыновья реально ими убитых отцов) продолжал себе грезить в темнице. Попробуем собрать хотя бы двух – в единой точке осмысления: сейчас (и тогда) Спиныч-Пентавер полу-грезил (ибо его наказание, его кармичечские цепи) настигло его: «тяжкий преступник Уаэрму, который был дворецким. Он был приведен из-за (того, что он) слышал речи от главы дворца, к которому он пришел, утаил их и не сообщил их. Он был представлен перед вельможами зала допроса. Они нашли его виновным. Они дали его наказанию постигнуть его (…)

Жены привратников гарема, сообщницы людей, которые злоумышляли речи, и которые были представлены перед вельможами зала допроса. Они нашли их виновными. Они дали их наказанию постигнуть их, 6 женщин (…).»

Пенавер (которого звали другим именем): он был приведен из-за за-говора – который он сделал с Тейе, своей матерью, когда она злоумышляла речи вместе с женщинами гарема, чтобы сделать зло против его владыки.

Он был представлен перед дворецкими, чтобы допросили его. Они нашли его виновным. Они оставили его на месте. Он умертвил себя сам (типичный «гражданин кантора Ури»); но – ничего не известно о судьбе сердца заговора, об участи царицы Тейе.

Повторю – особый интерес представляет способ, которым преступники пытались погубить царя: «…он начал делать магические свитки для препятствования и устрашения, начал делать богов и людей из воска для ослабления людских тел; он дал их в руку Паибакикамену, которого Ра не сделал управителем дворца, и другим тяжким преступникам, говоря: “Возьмите их”; и они взяли их. Теперь, когда он укрепился во зле, которое он сделал, в котором Ра не дал ему преуспеть, он был допрошен. Его нашли виновным во всем зле, которое замыслило его сердце…

Воистину, он сделал все это вместе с другими тяжкими преступниками …Вот, когда Пенхевибин, бывший смотритель царских стад, сказал ему: «Дай мне свиток, чтобы наделить меня силой и могуществом»; он дал ему магический свиток царя Усермаатра Мериамона, да будет он жив, невредим, здрав, Великого бога, его господина, и он начал (совершать магические действия) над людьми. Он пришел к стене гарема, отдаленному, пустому месту. Он начал делать людей из воска с надписями, чтобы их внес внутрь управитель Арим, (препятствуя) одному двигаться и околдовывая других…

Теперь, когда допросили его, нашли его виновным во всех преступлениях и во всем зле, замысленном в его сердце. Воистину, сделал он им все это, вместе с другими тяжкими преступниками; отвратительны они миллионам богов и миллионам богинь. Были им вынесены великие наказания смертью, о которых боги сказали: «Исполните их над ними!»

Описывая казнь главных злоумышленников, писец употребляет довольно странные выражения «они оставили его на месте; он умертвил себя сам». Это могло означать, что по приказу суда преступники покончили с жизнью самостоятельно. Однако Г. Масперо после тщательного исследования мумии, найденной в Дейр эль-Бахри и известной как «Безымянный принц», высказал более драматичную догадку. Останки принадлежали мужчине тридцати лет, хорошо сложенному и без всяких пороков, который был погребен без обязательного бальзамирования. Более того, тело было завернуто в ритуально нечистую для египтян сырую шкуру барана. Все внутренние органы остались на месте.

«Никогда еще лицо не отражало такой мучительной и страшной агонии. Искаженные черты несчастного говорят о том, что почти наверняка его похоронили живьем.» – а когда его хоронили живьем, помнил ли он о женщине?

Разумеется; но – вспомним и мы о ней (пусть – его памятью и вместе с ним), зато – здесь и сейчас; и разглядим его – тоже здесь и сейчас, то есть именно в Санкт-Ленинграде (и из Санкт-Ленинграда).

Итак, Цыбин ждёт – перед «мастерской» художника; но – каким по счёту должно бы могло стать это убийство?

Ничего об этом неизвестно; но – тогда по городу прокатился шквал передела жилого фонда (мастерские художников тоже подпадали в эту категорию), и отдельная статистика не велась; так что какая по счёту «казнь египетская» должна была обрушиться на мир, неизвестно.

Разве что – после первой части этой истории мы понимаем: должно была – значит, была, есть и будет (даже если видимо и не было); представим, что художник (поэт, артист или ещё кто в мастерской) – это пленённый Пентавер; поджидающий его в засаде Цыбин – это слуги мёртвого фараона (численность тоже не имеет значения, только функция); и вот – настоящий восход этого источника тьмы совершился.

Да – далеко не сейчас; но – очень «когда-нибудь», во тьме египетской: египетский царевич (и санкт-ленинградский артист в нём) в предсмертном ожидании растекся мыслью по Мировому Древу времен (по всем его ветвям и корням), и пришло время опять описать одно из таких ответвлений.

Как вот давеча в «прошлой вселенной», где за-говор удался: убивая отца – «убили» (в себе) Отца.

Поэтому – когда слуги убитого им фараона явились его казнить, древнеегипетский царевич-отцеубийца вдруг вспомнил, как (не)впервые Черное Солнце взошло над Санкт-Ленинградом и никого поначалу не потревожило: и тучи оказались низки, и мелочный дождик прилипал к ресницам.

Но рождения и гибели богов, а так же любови царей и цариц, глобальные катастрофы и прочие человеческие умопомрачения не остаются незамеченными, так что и эта грозная предвестница таковой не оказалась.

Раз (или нота до) – обречённый царевич вспо-мнил (возо-мнил о себе), что тогда – уже в будущем – дождь прекратился ближе к вечеру. Два (или нота ре) – именно тогда в толпе людей он (уже не царевич – а чуть ли не Первочеловек) поднялся из преисподней метро и в который раз вспо-мнил о женщине (от которой – и к которой – все свои бесконечные жизни без оглядки бежал).

Итак – Цыбин (который у мастерской артиста – художника, поэта или ещё какого скомороха) поджидает, когда распахнётся дверь, и можно будет приступить к изучению анатомии творческого индивида (и попытаться мумифицировать невидимое).

Итак – царевич Пентавер (уже убийца отца), который – сам в роли артиста (к которому пришли свои же «цыбины»-вивисекторы); здесь подмена понятий сопровождается подменой душ (для чего их словно бы мумифицируют).

Итак – псевдо-Илия (герой первой части), вышедший из подземелья метро: казалось – повторяется восход Чёрного Солнца; разве что – действия героев теперь трактуются посредством древнеегипетской «посмертной» (магической) мумификации.

Итак – все они вспомнили о женщине; причём – не просто о псевдо-Еве (любой сестре, жене, матери), а о той – с которой был полностью несовместим: ни от альфы до омеги, ни от омеги к альфе – сколько ни возвращайся к истокам Стихий, они всегда замутнены желанием обрести очертания во-плоти; но – и забыть нельзя.

А ещё – тот (прозревший) Пентавер (к которому пришли его «цыбины») прекрасно понимал всю бессмысленность даже вероятной своей с ней совместности: они оба были полны до краёв, и нечего было к каждому из них прибавлять, но и убавлять тоже было нечего.

Так и совершаются подмены: сейчас ты «маленький» творец (убийца «всеобъемлющего» – назвавшийся его псевдо-именем, загоняющий объем в плоскость твоего «ви’дения»), а через миг – ты уже жертва, к тебе подходит очередной версификатор реальности, твой личный Цыбин.

Есть ли в мире что-либо иное?

Есть. Логосы. Тонкость мира. И нет их (казалось бы). Есть корпускулярная пыль (с грубой пустотой меж ничтожных частиц).

И вот (меняя скрепы логосов на нечто более понятное): сделайте нам понятно – отсюда начинается любая смерть рассудка) он не мог не вспомнить о женщине; но – в любом случае «он» оказывается кем угодно и исполняет любую функцию (палача и жертвы, или даже перевозчика между мирами)

Итак – женщина; «он» (любой «он») – вспомнил о «ней»; другое дело – что его с нею разделенность оборачивалась бессмысленностью ещё большей (порой ему казалось, что вся жизнь – любая жизнь – искусственно составлена из сравнения бесконечностей и отсутствий); тогда – он опять возо-мнил о женщине, ибо следовало с чего-то начать, то есть – составлять (со)мнение о мироздании.

Миро-здание – таково, каким ты (и какой именно ты «из какого-то себя»), его составляешь.

Потому – Цыбин стоит перед входом в полуподвал мастерской; потому – псевдо-Илия идёт к полуподвалу «Атлантиды» («сей-час» его опять называли псевдо-Илия – не путать с ветхозаветным пророком, вознесенным на небо: наш удел – это люди).

И он окончательно утвердил своим воспоминанием (тем самым – наполнил бездонную пустоту прошлого), что когда-то «в будущем» дождь действительно прекратился ближе к вечеру.

Почему – Цыбин стоит? «Если бы Прокруст уложил меня на свое ложе, ему бы не пришлось меня вытягивать – слишком много лишнего наросло во мне за тысячелетия цивилизации.» Но Прокрусту все равно, что отсекать, и он режет по живому.

Если убить в человеке ветхого Адама, то на его месте возникнет бессмертный робот-андроид. Если вынуть из человека душу живую, то можно делать с человеком все что угодно – хоть мертвых оживлять (как утверждал Федоров). И современная цивилизация достигла на этом поприще впечатляющих успехов – по оживлению мертвых и умертвлению живых.

Когда выползал я из ложа прокрустова,

то весь мой костяк и стонал и похрустывал -

во мне умирала античная Греция.

И северным вьюгам открыл свое сердце я.»

(Владимир Яковлев)

Потому (и на чём) Цыбин стоит – что именно тогда в толпе людей, равнодушной и (как давно выветрившийся скверный алкоголь) немного пенной (этакими грязноватыми хлопьями разложения) из рукотворной глотки преисподнего метрополитена на свет Божий поднялась одна из ипостасей Первочеловека (именно та, которую именовали Ильей).

Станция именовалась Фрунзенской, и помянутый Илья (не понимая, что принимает на себя роль некоего – вспомнившего о женщине – Пентавера) сразу же свернул на Московский проспект и направился к мосту через Обводный канал.

И как раз в это мгновение (запомним его: это и есть точка сопряжения имён – где происходит явления новой персоналии) какой-то пьяный (оче-видно – до краев переполненный тем самым не выветрившимся и склоняющим к само-разложению алкоголем) человек принялся на мосту приплясывать, задирать взлохмаченную голову и пере-ругиваться с каплями.

Было ещё более очевидно, что (в отличие от Ильи) он всё ещё не был способен проходить меж каплями; хотя – оказался не без крыльев и даже иногда рифмовал слова; но – всё оказалось без толку; хотя (именно поэтому) – роль Пентавера ему тоже вполне подходила.

Разве что – Пентавер (а ведь его когда-то тоже звали иначе) мог бы посетить его тело; разве что – проделать всё это посредством одной или нескольких своих душ; согласитесь, не всё же убийце отца пребывать в тамошнем аду; пусть – вернётся (перенесётся) в наш древнеиудейский шеол из своего древнеегипетского посмертия.

А вот за-чем это – (нынешним) нам? А очень просто – речь не только о личном бессмертии какого-нибудь эгоиста; дело – в самой возможности победы добра в мире, который отдан злу (и где нет ни богов, ни Стихий – возможны лишь смертные тела); потому я и возвращаю отцеубийцу в мир псевдо-живых.

А в кого вернётся наш древнеегипетский Да’нте? Прошедший свои круги своего а’да (документально описанного выше); итак – Илья уже переходил через мост и на камлания пьяного версификатора внимания не обратил; и зря – быть может; хотя – на скорую гибель очередного псевдо-Илии никакие вернувшиеся Да’нте никак повлиять не могли бы.

Разве что – описать; но – эта гибель и так мной уже описана: именно в том описании показалось – идя к погибели (в этот самый миг) псевдо-Илия перешёл мост и оставил позади не просто один берег канала, а всю обыденноплоскую землю.

Что как раз сейчас он (уже – совсем другой он, уже немного – по отношению к нынешнему Илье – по-более будущий) решал, какой именно из его ипостасей ему предстоит стать; так что – никакого внимания на человека на мосту он не обратил не обратил: переходы из мира в мир – всё «это дело тел!

Мы «друг для друга – души»: мы меняем души, не тела; телом пьяный поэт остался всё тот же, а вот с душой произошёл казус: если Пентаверу, сыну младшей жены царя, не удалось осилить тогдашней царской власти фараона, то тело пьяного версификатора (убийцы смыслов) оказалось вполне «по нему».

Что такой вот Пентавер (которого раньше звали иначе) будет делать в Санкт-Ленинграде?

Нет такого вопроса, есть такой ответ: что он будет делать в стране (которую тоже – раньше называли иначе)? Каким образом он поможет ответить на главный вопрос миропорядка: как такие убийцы по уму способны спасти мир (или, по крайней мере – не совсем погубить).

А никаким образом. Мы (всего лишь) сами для себя отвечаем на простой вопрос: возможно ли спасти человека (в человеке) и мир (в миру) без спасения Русского мира? Учитывая, что смысл жизни русского человека (вся история показывает) – спасение человечества русскими; и при чём здесь смешения времён и подмены понятий и душ? На самом деле всё просто.

«Для «поддержания в порядке» всего разнообразия материального мира – вплоть до каждого отдельного атома – необходимо огромное количество информации (носителем которой является энергия). Она должна быть всегда и везде – для Бога нет категорий времени и пространства, они чисто человеческие. И тут физики не протестуют. Более того, о том же самом говорят феномен голографии, эффект Бома, парадокс Эйнштейна-Розена-Подольского, концепция морфогенетических полей Шелдрейка: информация о всей вселенной содержится в каждой точке вселенной.» (Божественные энергии Григория Паламы,

логосы Максима Исповедника

и их участие в Творении мира,

изложенное в современной научной терминологии.»

Р.Б.Галина (Руссо) – вот так человек на мосту стал ещё более человечен: перекинулся в заживо мумифицированного сына царя!

Вопрос действительно (до полной безответности) прост. Да и отчего бы ему из одной мёртвой амбиции не перекинуться в чуть более живую надежду? Ведь собирался же он перебежать из Санкт-Ленинграда в Москву, за карьерой; так вольно’ ему, а мы посмотрим за ним и за Россией.

Причём (глупец) – за карьерой, прежде с ним (как древнеримский гений – крыла за плечами героя) никогда не бывавшей; но – оная карьера (вестимо) во Первонепристойной столице всякого хитреца-простеца прямо-таки изначально готова возне’сть сразу с места в карьер (даже если это карьера кармически предполагает занятия чужого места в готическом своде – чем не символ убийства).

Предъявляя претензию миру – всяк стремится на мир наложить свою меру: все мы словно бы душегубы серийные, всем нам надобно с места в карьер.

Но (ведь вот что особенно чудесно): именно ему (потенциально – виртуальному серийному душегубу, версификатору душ) сей момент и в самом деле невиданно повезёт: его место займет душа, действительно дерзнувшая на переустройство (пусть тогдашнего – ветхого) мироздания.

Итак – псевдо-Илия прошёл мимо псевдо-демиурга: если псевдо-первый (Адам) и псевдо-пророк – решал вопрос собственной целостности (посредством единения с Первоженщиной), то второй (потенциально) – мог возжелать (посредством кармических манипуляций) воскресить невидимое Божье Царство «погибшего» СССР.

И то, и другое – дело безнадёжное: нельзя спасти то, что и так спасено и целостно; но – вольно’ (им обоим)! Пусть стараются: очень наглядная иллюстрация (даже индивидуальной) многомерности бытия.

Потом – нам ведь уже известно: совсем не для этого ещё одной реинкарнации Первочеловека предстояло сегодня же банально умереть (почти как профану: это же надо уметь – «умирать»). Пора бы отучаться от этой привычки. И в плане личном, и в плане всего мира.

Перестать – умирать (предавать – изменять); причём – именно здесь (на свету и во тьме), на Чёртовом этом мосту (суворовском) – между адом вверху и адом внизу (хорошо понимая, что «все» преисподние – всего лишь псев-до); здесь – следует расставить все точки в бесконечном многоточии (пресловутые точки над i): описываемые мной события свое-временны с другими свое-временными событиями.

Например – Илье (псевдо-Илии Вечного Возвращения I) в скором свое-времени предстояло встретить камлания совсем другого рода: начиная от самых без-обидных (подростки на гоп-стоп попросят закурить) или даже предъ-явленых (бандиты, ученики адепта не-зла, пригласят на разминку в спортзале – где его «опять и опять» пометят его личной «отсроченной» смертью).

Которая «личная» смерть – столь частична, что становится звеном бесконечной кармы. И нельзя сказать, что пророк Илья этого не понимал; но – он стремился к целостности мира – идя к не ведающей ни зла, ни добра, ни смерти Первоженщине; он – добром и злом уязвлённый насмерть.

Поэтому – (только) он! По прежнему! Не обращал себя – (воспалённой губой) на тот факт (из реки по имени Лета), как пьяный версификатор (ещё до небес не превознесенный и в преисподние не сброшенный) тщится оправдать своё будущее.

А (меж тем) – и от пьяного версификатора зависят судьбы мира. Всего мира. Тогда как Илья ищет – своего (ку)мира; согласитесь, что может быть незначительней пьяного поэта на мосту? Только его (или – ещё какого-никакого «артиста») убийца.

И вот – Илья-пророк уже перешёл мост, а человек и поэт – остался на мосту между мирами. А на том берегу – Илью встретило (персонифицированное) здание будущего универмага, в те годы (о которых сейчас свое-временная речь) представлявшее из себя почти что руины после знатного пожара, весьма прокопченные и огромные.

Меж тем – реальность уже начала (или уже продолжала) стремительно изменяться и сдвигаться в области сна: на мосту между мирами поэт – исчез, зато – остался сын царя.

Илья-пророк (на некоторое время я перестану называть его псевдо-Илией – ведь ему действительно придётся сказать своё «Бог жив»») – продолжал погружаться в мир шеола; впрочем – при-видение руин универмага Илью ничуть не смутило (хотя – чем не символ останков Божьего Царства).

Илья-пророк проследовал дальше и дальше (мимо руин) – то есть свернув по набережной и от берега Леты (Обводного канала) далеко не отходя; Илья-пророк претендовал на роль взятого живым на небо (стремился стать целостным воплощением Адама – не «псевдо» а того, до евина яблока); тем самым – пред-отказываясь от кармы (само)убийцы.

Поэт (и серийный убийца смыслов – «очертив» словесно один, отказываешься от прочих) не смотрел ему в след – он был занят совсем другим делом: в нём обустраивался Пентавер (этим «именем без имени» я и самого поэта буду именовать в дальнейшем); если бы события происходили в августе девяносто первого, я бы счёл, что древний египетский отцеубийца явился в мой мир, чтобы до-бавлением своей сути в мир (за-ранее) предотвратить беловежскую подлость (тем самым – не воскресить СССР, а за-ранее уничтожить его смерть).

Но! Пожалуй, сейчас была осень девяносто третьего (не удивлюсь, если конец сентября); а если даже и не была сей-час та самая осень – кто сказал, что только весна повсеместна?

Итак – Илья-пророк пошёл к «своей» Первоженщине (не мог не пойти к началу: ведь этим он тоже говорит своё «Бог жив»); поэт и серийный душегуб (я уже говорил, что человек на мосту полагал себя версификатором смыслов – игрался буквицами, составляя их в речь) не смотрел ему в след (когда должен бы был душой – след в след – полагаться на его перво-свет); боги – тоже не последовали за Ильёю, зачем?

Нано-боги были (бы) на стороне древнего египтянина (убившего в себе Отца) – если бы он хоть что-то мог в новых реалиях; но – «новому» Пентаверу предстояло последовать за своим новым телом – поехать в столицу для некоей нынешней (тамошней) карьеры; что он мог?

А ничего (кроме воскрешения своего Египта – согласитесь, с православным и мусульманским, иудейским и буддийским СССР дело другое); хотя – не хотел поминать мумию Ульянова, дремлющую то ли в вавилонском зиккурате, то ли почти точной копии самой древней (из сохранившихся до наших дней) пирамиды.

Повторю: что он мог? И опять отвечу: а ничего сверх того, что мы и так можем.

Именно поэтому поездка версификатора-Пентавера в охваченную локальной гражданской войной столицу великой империи – это действо весьма значимое: кто знает, каким невидимыми силами определяются судьбы мира?

А что касаемо душегуба Цыбина (подстерегающего свою жертву на улице Казанской) – напомню: он таится во дворе дома – тоже перед входом в некий полуподвал (расположенную в цоколе квартиру-мастерскую некоего артиста); чем не аналогия с полуподвалом бандитской «Атлантиды» из первой части истории?

Что артист на улице Казанской – сам-один, а бандитов в «Атлантиде» (на Вознесенском проспекте) – много, роли никакой не играет: мы ведь говорим о мире логосов, о переплетении мертвечины бытия и живой Силы Творения – с этих позиций артист в своей мастерской значительно более «вооружен» (чем кто бы то ни был – из убийц тела).

Что псевдо-Илия (которого ещё можно считать псевдо-Адамом) выбрал для поисков женщины себе дорогу – среди убийц; так он (коли он – всё ещё человек) – и сам сыщет на себя вполне человеческую управу (среду своего воскресения).

Точнее – эту среду он (в первой части) уже отыскал.

И тогда же (тысячелетием раньше или столетием позже) – вспомнилось пседо-Илии, как пахли травы на поле Куликовом.

Только там (показалось ему) – не оставалось в людях ни толики подлости; показалось – (на мгновение – и не более) мир можно спасти.

Показалось – вот только что была в миру смерть; и сразу стало – никому и никогда (именно здесь и везде) не было и не будет никакой смерти.

Показалось – повсюду тишина и покой иного мира (завершённого – когда мир становится миром); показалось – и в душе, и во вселенной (ибо вселенная – вселить, пусть даже в ад) не осталось никакой гордости (зато – осталась пригодность), ибо – больше не было в ней ни гор, ни впадин.

Поле Куликово – как на нём победили?

А только так: Словом и Делом; где Дело – твоё хрупкое тело, а Слово – Второе Лицо Пресвятой Троицы. То Слово, чрез Которое все «начало быть», и без Которого «ничего не начало быть, что начало быть» (Ин.1:3) – это Божественная Ипостась, это Сам Бог, Его откровение в мир (Григорий Богослов).

«Тварный мир существует вне Бога, («не по месту, но по природе» – И.Д.), но логосами «засеяно» все пространство тварного мира. Таким образом, Бог сразу и «вне» и «внутри». Мир творится согласно логосам, но не сами логосы становятся тварными существами.

Нам незнаком такой тип взаимоотношений, аналогов ему в мире сем не существует. Блаж. Феофилакт Болгарский так выразил эту парадоксальность: «Слово, оставаясь тем, чем Оно было, стало тем, чем Оно не было».»

Божественные энергии Григория Паламы,

логосы Максима Исповедника

и их участие в Творении мира,

изложенное в современной научной терминологии.

Р.Б.Галина (Руссо)

Итак – в человеке слышна тишина. И вина – искупления вины. Оставались человеку в миру одни я-годины (самому себе по-годки) – на виноградной кисти вселенной. Причём – какую ни сорви, брызнет твоею виной.

И цена этому – спасение мира; но – пока что мир «поэту на мосту меж миров» представлялся смертельно больным; причём – даже «нынешний» Пентавер понимал – мир надо воскрешать; как именно?

Очевидно – только лишь именами; но – что он мог здесь, если ничего не смог – там? Быть – здесь «поэтом на мосту меж миров», сам не имея имени; зато – называя вещи по имени?

Что он мог – здесь, если ничего не смог – там?

А Илья ушёл от него – волной, возмущающей зацветшую гладь пруда. Казалось бы – всё это уже было – тогда; и снова будет – теперь. Казалось бы – до тех пор, пока он не распахнет напрочь запертую дверь потаённого спортклуба Атлантида.

Где именно ему (пусть даже и псевдо-Первочеловеку – который и сам псевдо-мера всему) предъявят очередную малую меру тварного мира.

Эта мера его не измерит, зато – отчасти измерит. Покажет, в чём именно тот (очередной) «прошлый» псевдо-Илия изменил себе, причём – в каждой корпускуле своего статус кво (и чем он отличался от другого любовника Яны, статичного истерика и убийцы Стаса – ничем).

Оставим пока «нынешнего» Пентавера – на его пути в Москву, за «нынешней» карьерой; рассмотрим Илью-пророка – увидим, как (в свете новых вводных) его желанное и невозможное единение с единственной женщиной соотнесётся с реалиями мировой катастрофы.

Рассмотрим – посредством какого поля Куликова предстоит русским людям спасти даже нынешний ад – от более «низкого» ада. Того самого – в котором мы уже не будем страдать; ибо – нечему (и некому) будет со-страдать самим себе: мы сами станем атомами ада.

Возможно ли противостоять этому – противостоя лишь своими (пусть даже невидимыми) Силами?

Рас-смотрим – а Илья (меж тем_) опять свернул в переулок (пере-сёк ирреальность и окончательно – на сегодня – рас-сёк свой зрачок на корпускулы видений).

Два-смотрим – там-то и встретились ему долго-жданные (вчера-жданные, сегодня-жданные и завтра-жданные) указательные «камни-вместо-хлеба» на дороге (направо-налево-прямо пойдёшь, ничего не найдёшь, но всё потеряешь), причём – облеченные во плоть стайки малолетнего местного хулиганья.

Три-смотрим – он знал! Не заранее, а просто так. Что именно сейчас начнётся «исключительно его» (но – ещё раз для нас пересказываемое) прошлое.

В котором прошлом они (то есть камни-подростки) обязательно вот-вот обратятся к нему (ибо – тоже чему-то обязаны) с непременной просьбой о сигарете, в коей им (разумеется даже разумом) будет беспощадно отказан.

Напомню, что роста Илья был немного выше среднего, телосложением сух и железен; причём – в движениях своих опережал само зарождение своих же движений. Отчасти поэтому – на сей раз он не стал дожидаться, когда местные «гавроши» его окружат и начнут свой гоп-стоп-приседания.

Он легко оставил им на расправу (и себе на забаву) одну свою видимость. В то самое время как другая его видимость (уже – в прошлой реальности – всё-всё у подростков повыспросив) как раз и отправилась к помянутой Атлантиде.

Короткое время спустя его «оставленная» видимость нагнала «ушедшую» – и (всё равно – повторить не вредно) передала ей слова «гаврошей» о дороге к помянутой (где-то, когда-то, в каком-то из прошлых будущих) Атлантиде:

– Туда-то и туда-то; такие дела, брат! Такие тела! Они суть почти не совместны. И совсем бы тебе не след вдребезги разрывать свою целую часть вселенской ткани событий своим их (событий) «опережением»; тебе (именно целому тебе) – след бы отнестись к ним, аки к неокрепшим детенышам своим, – занудливо высказала ему его прошлая видимость.

– Немного высокопарно, не находишь? – отозвался Илья.

Но! И сам тотчас вспомнив о настоящей высокопарности (о Лилит и Адаме); поэтому – произнес следующее:

– Ведь я, как все, витаю и парю от счастья, что нельзя мне в душу плюнуть. (стихи Юнны Мориц), – после чего его «ушедшая» видимость смирилась с «оставленной»:

– Рассказывай, – извиняясь перед прошлым собой, попросил он: все они (прошлые друг другу) шли сейчас след в след!

– Я спросил их о спортклубе. Они указали Атлантиду, – сказал ему (тем самым оправдывая само существование встреченного им юного хулиганья) «прошлый» он.

– Хорошо, – сказал ему «прошлому» кто-то «ещё более прошлый».

– Что? – мог бы спросить (но не спросил) кто-то ещё «из него».

– Определение себя (одного). И её (не одной; но – Единственной).

С этим они все (всем миром — собором настоящих, прошлых и будущих миров) согласились; тем более – в другой (почти синхронной этой) ипостаси происходящего были детально рассмотрены персонификации не только людей одушевлённых и неодушевлённых, но даже корпускул миропорядка.

Потому – следуя персонификациям указаний, очень скоро он (из гласных альфы и омеги выйдя; но – ставший согласным меж них) эту самую Атлантиду нашёл: вот она, порассыпанная меж капель повсеместной Леты. Итак – мир есть (оставленный Отцом) ад – да, конечно; но!

я увожу к отверженным селеньям.

я увожу сквозь вековечный стон.

я увожу к погибшим поколеньям.

был правдою мой зодчий вдохновлён:

я высшей силой, полною всезнанья

и первою любовью сотворён.

древней меня лишь вечные созданья,

и с вечностью пребуду наравне.

входящие, оставьте упованья

Так и вышло, что персонифицированная претензия «быть Первочеловеком» – опустилась в ад, а претензия «стать нано-богом» и царём (речь о Пентавере) – из ада вышла; но – тоже вопрос: насколько «вышла» (не частью ли себя) – да и вышла ли, если собирается за карьерой в Москву?

Впрочем, все эти затопленные миры – прекрасная иллюстрация мироформирования (версификации нашего настоящего).

Итак! Неоновая надпись, чьи стеклянные буквицы были вылеплены искуснейшим каллиграфом, гласила именно это: Атлантида; но – здесь Илья на миг задержался (причём – совершенно не обратил внимания ни на бронированную дверь учреждения, ни на скопление перед ней драгоценнейших иномарочных автомобилей), ибо – его сердце пробовало почувствовать в этом аду нечто живое.

Напротив (его функциональный «соратник») Цыбин перед дверью на улице Казанской знал, что за дверью – «нечто» живое (персонифицированная претензия на право «быть живым», быть может – не обоснованная); итак – Илья попробовал услышать живые души в «Атлантиде; но – не вышло (причём – не только у него) выйти за свои пределы.

Более того, «какой-то» серийный убийца Цыбин – дрогнул сердцем перед железною дверью в полуподвал; более того, Цыбин вдруг понял – он принял на себя роль меры, предъявленной миру (носитель «раньшего» – советского образования, он умел сопоставлять якобы не сопоставимое).

Казалось – всё происходит одновременно; но!

Казалось – дальнейшее (впрочем, как и некоторое предшествующее) можно было бы пропустить, поскольку всё это уже было описано в рукописи Вечное Возвращение I.

А если что и будет переписано наново, так разве что в большем объеме внутренних про-странствий и со-деяний.

Поэтому – всё, что уже произошло, произойдёт ещё не раз (и не два – а на самом-то деле не менее о-странено и от-страненно, нежели в самый первые разы); но – ткань про-странства такова: сущее существует, не-сущее всё равно несёт на себе сущее, поэтому – из большего внутреннего объема повествование переходит не в ещё больший внешний объём; но – во всё тот же.

Что вверху, то и внизу. Далее – видимые изгибы тонкого мира станут ещё более просты и чисты; поэтому – я (автор и этой, и всех прочих здешних историй) временно прекращаю указывать на них графическим выделением.

Разве что – сохранив за собой лишь право некоей престидижитации, то есть – право на тело-и-слово движение буквиц и их шрифтов.

Что это значит? А только то, что и судьбы России (а через них – человечества: кто ещё будет спасать оное, если не русские?), и судьбы совершенно не представимых пространств и времён сейчас будут зависит лишь от того, не кто именно – а как именно умрут или не умрут несколько бессмертных и смертных сущностей.

Которые – здесь и сейчас «надумали» реализовать свои частные претензии к непостижимому (и неделимому) миропорядку.

Возникает вопрос: а существует ли такая небыль, как частная претензия? Претензия на рай, которая – заключена в очертания тела (которое тело – может восходить из ада, может опускаться в ад, то есть – там всегда быть); такое существование (и спасение из него) было совершенно невозможно.

Поэтому – Цыбин направился к двери жилища артиста, его мастерской. До этого – он на скамье сидел в дворовом скверике. Потом – встал и отправился в левый угол двора (это если смотреть со скамьи в сторону Казанской улицы); потому (где-то на Московском проспекте) – Илья (тоже) перестал искать жизнь за бронированной дверью «Атлантиды».

Поэтому – всё, что уже произошло (сделав своё происхождение простым и наглядным), произошло чуть иначе: немного другими стали смерть и бессмертие – каждая корпускула (смерти и бессмертия – персональных и персонифицированных) сама стала мускулом своего бытия (и своего забытья) – выхода отсюда не было.

Но! Он и не был нужен. Ни линейные, ни плоские, ни объёмные или даже без-мерные решения просто не существовали. Следовало – другое: всему предстояло стать всем; «это» тоже – уже было, а теперь – наступало в гораздо в большем масштабе; то есть – ещё раз (но – так и не сделав (не) это своё происхождение ещё более простым и наглядным: даже и у совершенной личности есть пределы её личного несовершенства).

Пример этому – («не совершенный» душегуб) Цыбин, брезгливо наступая на расшатанные крошащиеся кирпичи ступеней, спустился в затхлость коммунального бытия (отчасти сходную с бытием бойлерных, котельных и проходных жилищных контор); но – в это же время – (псевдо-совершенный) Илья-пророк рукой (а мог бы – взглядом) толкнул бронированную дверь «Атлантиды», и та без ропота и скрипа отворилась перед ним.

Пример (этому несовершенству) – даже не сам Илья; но – та версия событий, в которую он (псевдо-Адам) раз за разом возвращается; например – за его дверью оказалась короткая винтовая лесенка, мягким своим объятием приглашавшая сбежать в ещё одну (после подземелий метро) преисподнюю.

Илья сбежал (я бы даже сказал, Илья по-ступил как человек Воды – то есть обрушился как поток) и сразу свернул в небольшой коридорчик, чьи стены оказывались донельзя примечательны.

Они. До половины человеческого роста. Были затянуты искусственной (а если человек есть тварь Божья – тем более искусственной) кожей цвета артериальной крови; причём – поверх помянутой кожи были выложены зеркальные панели.

Ещё. В коридорчике наличествовали две или даже три (на твой выбор, читатель: про-три-ка очи свои) двери; причём – из-за одной доносился гул голосов! Титанический гул, подземный и подспудный, и под-сознательный.

Даже над-сознанию псевдо-Илии было бы не раз-обрать слов, не рас-ставить по образу мысли. А под-сознание псевдо-Илии (то есть маньяк Цыбин) – дышал парами подвальных коммуникаций и тоже слушал: идёт или не идёт кто к двери; то есть – Илья-пророк (суть многомерность в трехмерном – то есть «плоском» – мире) перешёл-таки к реальным делам.

А его проекция (та самая «плоскость» – параноик-вивисектор, удаляющий из «тела цивилизации» болевые точки культуры) – просто ждал, чтобы жертва сама пришла открать ему дверь; но (напомню) – тот же Илья просто распахнул всегда открытую дверь в «подводный мир».

Там. Был. Слышен. Гул голосов. И всё. Но! Илья сделал шаг навстречу словам. Тотчас дверь отворилась, и из-за неё выкатился уже не (полу)подземный морок (полу)образов, а сразу – два образа (или всё же три-четыре – опять же: глаза про-три!) местных аборигенов.

Которые – были почти что людьми. Или – всё ещё людьми. Отличия были почти не видны (но – они многое определяли в их личном мироформировании). Увидев перед собой Илью, эти (сквозь корпускулярное сито) про-тёртые почти-люди замерли и на него очень недобро уставились.

Внешностью эти аборигены были примечательны: на первый взгляд – словно бы точки из многоточия, самые обыкновенные (на первый взгляд), бандиты из бывших спортсменов. Могучие и почти титанически необоримые (и даже необозримые, но – не только от понаросшего на мышце’ жира).

Числом их оказывалось всё же трое – совсем-совсем простое число (казалось бы); но – всё было не совсем так просто (точнее – просто, но совсем не так).

Двое образцов «личного бытия» – с ничуть не изуродованной лбами харизмой, с беспощадно выдавленными на стриженых головах амбициями-амбициями-амбициями, оснований для коих не было бы вовсе, если бы основанием для любой (падшей) жизни не было простое: я так хочу.

А вот третий «почти что образ» был несколько и’наче ис-пытан жизнью и явно оказывался особенным, «генномодифицированным» образцом: был он зрелищно, на показ гармоничен – до пояса, но – его почти что аполлонический торс водружён был на короткие корявые ножки.

Что ничуть не мешало и не слишком бы ограничивало его перемещения: Ни здесь, ни по прочим пространствам и временам – будь он чуть более продвинут в Невидимом; что, впрочем, и не являлось его прямой обязанностью: перемещаться. Ибо – он являлся некоей функцией, средством коммуникации.

Впрочем, мы отвлеклись и забежали немного наперёд (функции, персонификации – это всё из понятий атомизации, стандартизации и даже обретения «бессмертия» простейших организмов – благодаря идеальной взаимозаменяемости); но – оставим дела бессмертных именно бессмертным, наш удел – это люди.

То есть – разночинцы, которым тоже надо доказывать свою первичность (после того, как они неправильно начали её осмысливать).

Вернёмся к ним; ибо – как раз сей-час параноика Цыбина вопросили из-за «его» двери в его «Атлантиду»:

– Кто? – вопрос был краток. Голос был хрипл и тонок (как у евнуха).

Оба они (персонифицированные голос и вопрос – и некоторые тонкости их восприятия) принадлежали санкт-ленинградскому поэту Емпитафию Крякишеву, личности примечательной; но – в этом городе (месте и времени его) примечательно всё.

Кто-то мудрый сказал: «если я перестаю молиться, совпадения прекращаются.» Что есть жизнь, как не молитва о совпадении (Адама с Лилит, разночинца Пентаверна с целостным именем и так далее).

Ведь скажите на милость, каким образом псевдо-Адам (Илья-пророк), пребывая в поисках своей половинки – находит банальных бандитов (пока что метафизическую подоплёку из разнообразного бытия мы игнорируем), а «альтер-эго» Ильи – параноидальный вивисектор Цыбин (убийца художников и артистов), оказывается перед дверью поэта (то есть – ныне персонажа социально незначительного)?

А вот каким образом: Цыбин застал славного Емпитафия в момент любовного свидания; то есть – лютая смерть пришла к поэту (точнее – за поэтом: а что там, за тобой?) именно в момент его личного экстаза (но – не просто телесного совокупления, а экзи’станса его личной сути).

То есть – в миг, за тобой приходит конкретная смерть, и сразу же становятся значимы внешние различия между (видимым и настоящим); рас(два-три: глаза протри)смотрим их (эти различия).

Итак – «Атлантида»: вспомним, что «там и тогда – в прошлом повествовании» будет дальше. Там (одеты были бандиты «Атлантиды») – соответственно месту. Везде – дорогие спортивные костюмы, на ногах роскошные кроссовки.

Здесь (на улице Казанской) – совершенно очевидно (не было нужды проникать взглядом за дверь), что и поэт Емпитафий Крякишев (тоже в своём роде «атлант») – оказался одет соответственно «своему» месту.

Ибо (оказывался) – поэт Емпитафий сейчас попросту наг. И не было в этом ничего удивительного: поэт только-только воспарил от ложа страстей (гордыни, корысти и похоти) – где пребывал сегодняшней своею подругой; мы пока что не будем вдаваться в детали; но – сразу же бросается в глаза ещё одна (не совсем одушевлённая) вещь.

Если (в прошлом повествовании) «прошлому» Илье-пророку бандиты являются указующим перстом в сторону «его» Лилит; то (спрашивается) – какой же это пророк, если ему требуются земные указки (и нет «небесных»)?

А такой, каким оказался и спаситель моего народа Иосиф Сталин: другого пророка (и другого спасителя) у меня для вас нет.

Напомню – как раз «сейчас» тишина в «Атлантиде» (нарушаемая лишь сердцебиением Ильи) кончилась; что произоёдёт там, нам уже известно; но – напомню (так же) – тишина перестала быть и на улице Казанской.

– Кто там? – повторил хриплый и тонкий (повторю – как у евнуха) голос.

– Это я, – сказал Цыбин.

– Кто это «я»?

Вопрос был (почти что) глобален. Редко кто понимает такой вопрос (что есть и другие «я»); но – впорос прозвучал, и ничего с этой глобальность не сделалось: даже дверь не запылала, аки терновый куст. Даже убийца Цыбин – не запылал (как меч Гавриила-архангела); слово помянутого поэта оказалась лишённым воли к власти.

Или – воля к власти поэта оказывалась менее сильной, нежели воля к власти серийного убийцы; очевидно: либо поэт – не совсем поэт (а так и есть – всяк поэт лишь подмастерье у Перволюдей, называвших вещи по имени), либо убийца – не совсем убийца (а так и есть – если есть бессмертие).

Так и есть – если оставить тонкости (заметкою ad marginem); разве что – здесь следует раз-веять криминальную видимость происходящего.

Цыбин «маскировался» под серийного убийцу. Зверски потрошил большим кухонным ножом художников в их мастерских. Отчасти – похоже на египетских мумификаторов: вскрывал желудки, отрезал гениталии, извлекал сердца (маскировался старательно, без брезгливости – и всё равно рассудком подвинулся; как в такой инфернальности без сумасшествия?).

Пока что – «спасало» Цыбина вот что: никто не мог предположить такую метафизику его изуверств. Кроме того – была у правоохранителей и другая версия: в Санкт-Ленинграде тогда же происходил передел жилищной собственности – и «органы» искали интересантов всех этих дел.

Кстати (мы как-то забыли об описании) – внешностью убийца Цыбин обладал антиподной внешности псевдо-Илии (или – Ильи-пророка): был он среднего роста и несколько коренаст, лицом обладал округлым (губы толстоваты, нос курносый, глаза просто синие); но – подвижность черт роднила его с псевдо-Адамом.

То есть – в памяти встречных людей (буде они оставались живы) Цыбин редко задерживался. Поэтому – его икали усердно и (пока что) безуспешно: никто и подумать не мог об «убийце по уму», о «право имеющем» творце реальностей, революционере сущностей, версификаторе «нашего» коллективного бессознательного.

Который – формально (кроме изменения формы бытия своих жертв) никак не был «привязан» к жертвам (разве что – теперь: кармической цепью прикован); но – именно сейчас убийца мог сделать ошибку: поэта Емпитафия Крякишева он знал лично (и многие об этом было осведомлены).

Будучи человеком «тонко» организованным, Цыбин предвидел, что посредством перебора вариантов «органы» на него всё же выйдут; но – суть не вы этом: главное – не содрогнулось мироздания от запредельно болезненного удаления из его рыхлого тела нервных окончаний (то есть– людей искусства).

Поэтому – из дела предстояло «выйти».

Разве что – и «выход» из дела (как души из тела) должен был быть осмыслен: задумал Цыбин отправиться бомжевать по России.

С другой стороны – он представлял ничтожность бытия бомжа (даже – метафизического бомжа пространств и времён); поэтому – ему требовалась причина уйти из своего нынешнего благополучия в такую «пустоту»: убивая близкого знакомого, он создавал для себя опасность – от которой волей-неволей пришлось бы сбежать.

Фактически – ожидая у двери Крякишева, Цыбин совершал эрзац продуманного суицида. Допускал «спасение» своего тела (которому требовался стимул для бегства от расплаты за совершённое) и лишался своего «дела» (фактически – лишался эрзаца души); но – не будем углубляться в тонкости переживаний серийного убийцы (нам бы с собой разобраться).

– Это я, – повторил Цыбин. – Открывай. Это я.

– Кто «я»? «Я» бывают разные (цитата из мультфильма). Ты пустое «я», или ты я полное? – вопросил поэт (за дверью).

– Я с собой принёс – (опять цитатой) ответил ему убийца (перед дверью)

Каждый говорил «о своём»; но – они друг друга (почти) поняли. Что-то в голове поэта замкнуло, породив некую искру. Замок заскрежетал, дверь стала отворяться. Цыбин чуть подался назад (не то чтобы готовясь к чему-либо, просто – слушал себя, готов был ко всему); наконец – дверь открылась.

То, что открылось, казалось невозможным в самом сердце «культурной столицы». Перед убийцей предстал абсолютно голый и мертвецки пьяный человек. Голова его была лысой, небольшой и круглой, пах был тоже выбрит, глаза на лице казались бессмысленными, из уголка толстых губ тянулась мутная капель слюны.

Цокольная квартира (которую занимал помянутый Емпитафий) была двухэтажной. И как раз в этот миг (открывания двери) – когда убийца уставился на голого версификатора, стало ясно: перед серийным (почти что кармическим) убийцей и маньяком Цыбиным оказался некто куда более опасный (перед которым бандитствующие мистики-населянты «Атлантиды» – не более чем одурманенные иллюзиями подростки).

Да-да, именно пьяного Емпитафия я и имею в виду. Когда он отворил дверь перед Цыбиным – он отворил лишь нижний (общедоступный) предел преисподней; на втором этаже – располагалась совсем другая иллюзия смыслов: там, где Емпитафий оставил женщину.

Цыбин мог бы процитировать строчку:

– Ибо опыт свидания с женщиной есть опыт свидания с могилой, – это была третья строка (но – лишь второй этаж смысла).

Крякишев (на мог протрезвев) процитировал бы «этаж первый» и «этаж нулевой»:

Я волшебный поэт, но любовник я тоже не хилый.

Не гляди на меня исподлобья, а прямо гляди.

Все эти версификации слов, все эти переборы ступеней духовной лествицы – не для нас: нам бы убить и убежать; но – перед убийцей стоял словно бы гомункул со слюнявой рожей и бессмысленными глазками на тупом лице.

Мир постмодерна, мир искусственных мыслей – его можно (и должно) убить; но – никакого смысла в этом нет: нет в гомункулах несравненной (собственной) личности; те же бандиты в «Атлантиде» представляются себе значимы (их можно было бы убить – решать здесь пришедшему к ним псевдо-Илии).

В вот поэт Емпитафий Крякишев казался словно бы невнятно очерченной первобытной слизью. Убить его – тоже было можно. Уничтожить – было нельзя (просто потому, что нельзя уничтожить то, в чём нет даже псевдо-смысла).

И вот здесь – умелый убийца по уму ничего не решал. Он. Не мог. Изменить мира. Быть может, посредством убийств и возможно что-либо воскресить; но – убивая (даже) всю протоплазму, невозможно воскресить всего человека.

Я не знаю, осознал ли это Цыбин сразу. Я не знаю, осознал ли он это – потом, когда станет-таки бомжом «пространств и времён (пойдёт «босиком» по России – это совсем другая история); но – ясно ему было одно: отсюда следовало бежать (немедленно); поэтому – никуда он не побежал.

– Это ничего, что я голый? – вопросил гумункул у убийцы.

Он продолжал цитировать мир.

– Это ничего: человек божий, покрытый кожей, – ответил ему поговоркой убийца.

– Так у тебя есть что?

– Да.

– Тогда заходи.

Покачиваясь, голый поэт повернулся и стал со спины похож на глисту. Цепляясь рукой за стену, он пошлёпал ступнями к лестнице на второй этаж.

Цыбин вошёл. В подвале (в который была встроена квартира поэта) прорвало какую-то трубу – дай Бог, не канализацию; но – пол в прихожей был заполнен какой-то непонятной серой массой. Масса эта несколько подсохла, и поверх неё были брошены доски. По этим доскам поэт и шлёпал ступнями.

Пахло чем-то не слишком чистым. Поэт дошлёпал до лестницы и стал взбираться наверх. Цыбин догнал его и стал подниматься следом.

На втором этаже он, конечно же, обнаружил женщину (в некотором роде – сущность женщины). Об этом – немного позже; пока же – проведём некоторую аналогию с с происходящим в этот миг в «Атлантиде»; согласитесь, не за вселившимся в «поэта на мосту между миров» Пентавером отправляться нам сейчас.

Отправимся за Ильёй. Илия – тоже (сначала) спустился по лесенке; Илия – тоже (сначала) столкнулся с людьми.

Итак – каменные глазки под глыбами лбов (на незваного гостя) уставились.

Каменные слова – как песок просыпаясь – начали произноситься; но – из неизъяснимых про-странствий сна происходящее ещё не проснулось: Всё осталось на месте своём…

– Это кто? – вопросил некто коротконогий.

Ответа не последовало. Да его и не должно было здесь быть: Ответ превышал данное помещение смыслов, да и само пространство клубного помещения.

Впрочем, коротконогий ответа и не ждал, но стремительно от остальных отделился и к Илье (словно глыба с откоса) бросился; точнее – постарался броситься. И не вышло у него, причём – очень заметно.

Он остался как есть, на своём месте и в своём времени. Поэтому он попросту спросил:

– Как ты нас нашел?

И получил не менее простой ответ:

– Указали дрогу добрые люди.

Этот разговор был внешним, на деле происходил разговор внутренний: коротконогий неощутимо пробовал прикоснуться к душе Ильи; не было никаких всадников Апокалипсиса «с мерой в губах их» – это всего лишь означает, что катастрофа происходит повсеместно, что каждый встречный предъявляет (каждому встречному) свою меру.

Итак – коротконогий попробовал (прикоснуться); но – душа Ильи взирала на него из такой недосягаемой дали, где её никто и ничто не могут осквернить.

Тогда коротконогий попробовал применить некие специальные навыки (не свои собственные, разумеется, но коим по своим скромным возможностям был почти что обучен). Но стоило ему усилить внутренний нажим… И он тотчас отпрянул, ошпарившись.

Возникла долгая пауза.

– Ну приглашайте!

– Что? – не понял коротконогий.

– Приглашайте же меня поскорей на разминку, – молча сказал Илья.

Ему было скверно. Ибо прошлое время тянулось как скверная резина: Рвалось и рвалось, и его приходилось связывать новыми и новыми гордиевыми узлами…

– Как ты догадался, что мы решим позабавиться? – удивился коротконогий; на деле, его вера была проста и даже ещё проще: Он играл, он забавлялся. Разве что для забав своих измышлял имена, выбирая (играя) между: «Хочу, чтобы меня боялись» и «хочу, чтобы меня любили» – то есть являлся органчиком, музыкальным инструментом.

Илья (ни единою нотой) не ответил, но шагнул к ним и – прошёл меж них, стоявших донельзя плотно… Илья перешагнул через их смыслы бытия, аки Сын Марии меж тех, кто прежде срока желал наложить на Него руки… Миг, и Илья уже на пороге спортзала, в который как раз и вела одна из закрытых дверей.

Миг, и дверь распахнулась сама по себе.

– Ну что же вы, – повторил Илья (и спародировал Брэма Стокера). – Приглашайте меня – сами.

В прошлом повествовании Илья им всем уже пояснял, что ищет некую Яну (разумеется, созвучную в единстве инь и ян) – и от себя добавил о её увлечении экзотическими единоборствами и о том, что непостижимая женщина обязательно окружает себя дружиной единомышленников.

В этой ипостаси повествования мы сию подробность опустим, полагая её само собой разумеющейся: вопрос о том, зачем человеку женщина – главный вопрос мироздания, и на него нет однозначного ответа, есть лишь ипостаси ответов.

Потом – в этой ипостаси повествования присутствуют Цыбин и пригласивший его «наверх» (на второй этаж своего полуподвала) поэт Емпитафий Крякишев; в другой– псевдо-Илия и бандиты «Атлантиды» (а ещё где-то устремляется в Москву осовремененный Пентавер); итак – «Атлантида».

Илья (продолжая пародировать) ещё раз тенью прошёл меж них и заглянул им в лица; коротконогий (а вместе с ним его глыбообразные – хотя жиром и подзаплывшие – подчиненные) заозирались (Илья двигался так, что – кроме того, что непонятно как миновал их) и очень не сразу (через один или два сердцебиения) вновь не обнаружили его у себя за спиной.

Илья опять был перед ним. Коротконогий вынужденно его попросил:

– Погоди!

– Что ещё?

– Верхнюю одежду оставь в раздевалке, возьми взамен что-нибудь спортивное. Можешь подобрать себе кроссовки по размеру, там всего в достатке.

– Нет.

– Что?

– Ноги будут нагими.

И вот он уже перед дверью в спортзал, обмотав себе бедра каким-то тряпьем и босыми подошвами обнимая шершавость паркета. Ибо и в спортзале, точно как в коридоре, пол оказался паркетным. Разве что перед входом он янтарно сиял, а после – напоминал подтаявший лёд весеннего озера.

Как по предательской скорлупе (весеннего льда) он ступил по паркету. Ему было досадно – повторять уже преодоленное, и он попробовал поторопить:

– Позовите вашего учителя. Меня только равный убьет.

И в ответ гулко прозвучало:

– Откуда ты знаешь…

– Знаю.

– Хорошо. Ты теперь приглашённый (мы тебя пригласили) – выбирай себе равного. Нам что? Баба с возу, кобыле легче, – коротконогий бандит, произнесший пословицу как заклинание, прекраснейшим образом осознавал всю многослойную лютость изреченного им (эти слои будут разъяснены в дальнейшем); более того – бандит гордился своим умом и имел на это основания.

Но вот его (коротконогого, то есть) рукастые и глыбистые подчиненные попробовали ему возразить. Впрочем, они сделали это вполне мысленно, то есть – про себя, но все (и коротконогий в том числе) услыхали их искренние простые позывы:

– Зачем нам учитель? С этим жалким человеком нам учитель не нужен (ах, ежели бы догадались, на-сколько они оказались правы!). Мы и сами с усами. Особенно ежели его не сразу убить. Пусть сначала предоставит нам себя как женщина, а то сразу «баба с возу». Незачем торопиться, мы хотим сладкой власти над его душой и телом.

Разумеется, они понятия не имели ни об обрядах инициации, ни о магии сексуального подчинения, ни об переменах природы и пола, зачем? Всё – просто, если есть воля к власти; но – власть (сама по себе) бессмысленна и зиждется на простом: я так хочу.

– Пусть, – молча сказал (демонстрируя Илье, что и он – способен) коротконогий и велел позвать учителя; он, разумеется, прекрасно понимал, что простое «я так хочу» не столь просто, а гораздо проще: На нем действительно всё зиждется, и без него ничего не будет! Ни существования миров, ни преходящей формы у тела, ни даже осознанного (обособленного) бессмертия у души.

А кому оно нужно, бессмертие неосознанное (гулкое и тягучее как смола), коли оно и так у всех есть?

– Позовите вашего учителя.

Коротконогий «послушался» и сделал жест. Один из глыбистых (тоже – послушливо) «в путь потек и к утру – или к ночи? – возвратился с ядом»: С ним вместе в спортзал вступил некто, кто мнил себя равным Илье.

Вот краткое описание этого (очередного, сколько их уже было) человека: был он немного ниже среднего роста и столь же подвижен, как и Илья. Был он босоног (как и Илья), но (в отличие от Ильи) был он небрит: Округлую его голову с немного раскосыми карими (в отличие от серых Ильи) глазами украшала неровно стриженная тупыми ножницами рыжая борода, а лицо украшали солнечные веснушки.

– Что здесь?

– Вот этот простой человек, учитель, – ответил коротконогий рыжебородому.

– Людей много. Просто пришёл (ещё один). Просто убейте (ещё одного).

– Этот ищет женщину.

– Да? Тогда можете сами не трудиться. Все мужчины ищут себе женщин. Их женщины их же и убивают (опуская на землю).

– Но этот ищет не Еву. Этот ищет Яну. И пришёл прямо к нам. Говорит, добрые люди указали дорогу.

– Хороша доброта, – хмыкнул рыжебородый.

Но – насторожился. Впрочем, лгу: он всегда был на страже. Но – он был мудрей коротконогого. Он – не пробовал приблизиться к душе Ильи.

Поэтому – Илья ему ответил:

– Настоящая доброта сродни сказочному камню у развилки: направо ли, налево ли, но (всё равно) – прямо. К очередной смерти, которой нет. И в этом мы все равны.

Рыжебородый – глянул. В глазах его крылись карие бездны (которых – тоже не было). В этих безднах полыхали отсветы света, которого и быть не могло, ибо сколько ни отражай пустоту, всё равно останется голая правда: нечего отражать, только сам себя (себе) и предъявишь.

Учитель бандитов сказал:

– Ты ищешь Единственную.

Илья ответил:

– Я ищу одну. Просто одну.

– Да, – сказал учитель бандитов. – Но твоя претензия имеет вселенский масштаб, и если она ложна, ты не погубишь мира.

– Да, – сказал Илья. – Не погублю. И не ты мне интересен, наполовину обученный. Но мне нужен твой учитель. А потом, если понадобился, станет нужен обучивший его. Или обучившая.

Итак, Слово (что было в начале всего) прозвучало; но – ничего не произошло. Просто учитель бандитов теперь доподлинно узнал, с кем свела его жизнь, и о чём именно идёт речь (и на собственных ногах, и рука об руку): слово стало делом.

Но он не мог уступить. Поэтому – не уступил. Потому (какое-то время-вне-времени) была тишина.

– Ты тороплив, – наконец (но как-то очень вскользь) заметил рыжебородый (замечу, что остальные трое, глыбообразные со-участники событий, беседы этой слышать не могли, ибо и само время для них не даже шелохнулось, пребывало неподвижным).

– Найди сначала женщину, – говорил (продолжая скользить по верхам своих маленьких бездн) рыжебородый. – Пусть она признает тебя достойным своего внимания. Тогда мой учитель сам явится тебя испытать.

– Как тебе уже известно, испытания ты не выдержишь. Ибо – узок и этот твой «твой» путь: самого себя повторять бесконечно.

– Что ты знаешь о моих испытаниях? – ответил псевдо-Илия.

Но рыжебородый – знал, потому – ответил:

– Ничего. Зачем мне определять то, что опять сейчас переменится? – он намеренно не произнес изменится; почему – понимайте сами!

– Поэтому – всем встать в круг, – продолжил он.

Эту команду учитель бандитов дал действительно всем, находившимся сейчас в тесном (находя себя, ибо пройдя кровеносно-зеркальный коридор реинкарнаций: Что вверху, то и внизу – словно бы и до, и после краткого спуска в преисподнюю клуба) спортзале. И вот теперь самое время напомнить обстановку помянутого зала для физических телодвижений: Был он не велик, но словно бы раздвигался зеркалами, протянутыми от пола и до ослепительно белого-выбеленного невысокого потолка.

Поэтому – все действия находившихся в зале многократно повторялись их отражениями. Поэтому – малодушный человек мог бы ещё более раздробить свою душу на ипостаси сиюминутных вос-хотений. Поэтому – любой человеческий гений (гений места, времени, помещения) был здесь дискретен.

И мог бы считаться дискредитирован – теми отражениями первых людей: Адама и его Лилит (которые – только и делали этот мир – миром); которые – предъявляли людям свою языческую меру, и люди её не выдерживали.

Не могли удержать этот настоящий (ирреальный) мир в реальности его бесчисленных версификаций; поэтому – повторю: именно отсюда (в дальнейших событиях) – по-явится намеренно нами забытый (на мосту между мирами) версификатор; который версификатор – пойдёт предъявлять свою лютую меру своему очередному миру.

Но! Пока его по-явления – ещё нет, а Илью – уже собираются убивать, всего лишь повелев встать в круг; итак – станьте кру’гом! Перекиньтесь в полную замкнутость.

Услышав команду, глыбообразные (во главе с коротконогим) – образовали вокруг центра спортзала подобие окружности (столь же неровное, как орбита планет вокруг светила или утроба беременной женщины); но – Илья их примеру не последовал.

Он не вышел из кармической цепи. Но. Он. Не был звеном. Каждый раз (сколько же раз) – умирая-рождаясь, карме не оказывался подчинён.

– Ну что же ты, – наигранно удивился рыжебородый. – Вон твоё место в пространстве человеческих взглядов.

Он указывал на разрыв в окружности.

Илья, помедлив, шагнул; но – (не) занял и этот смертельный разрыв: но – тотчас наполнил собой.

– Начали, – сказал рыжебородый и (невидимо глазу) ударил.

Этот удар был самым обычным, разве что почти не доступен (из-за скорости своей) простому зрению: зрачок не поспевал.

Кулак рыжебородого нашел грудь ученика, который – и не подумал защищаться. А (меж тем) Илья и рыжебородый продолжали молча общаться:

– Всё это очень напоминает… – сказал Илья.

И «замолчал»; но – дабы рыжебородый продолжил.

– Конечно, – сказал рыжебородый. – Египет, заговор царицы Тейе, убийство живого бога.

Меж тем кулак рыжебородого выбил из ученика душу.

– Для такого убийства понадобилось очень сильное волшебство, – сказал пседо-Илия.

– Магия, – поправил рыжебородый. – Не волшебство, не дар, а умение. Оно (у-мение) у меня есть.

Он почти не ошибся: его магия (насилие над естественной силой вещей) была – по его силам. К волшебству это не имело отношения (впрочем, это только слова, им ещё предстоит – или «уже» предстояло, здесь сложно не заблудиться в настоящих и будущих продолженных временах – обернуться делом).

А тогда опять (против моего, почти что автора – а скорей всего, ловкого пере-сказателя этой истории – свое-волия) вступили в силу искривления реальности: ученик-бандит, из которого душа оказалась выбита, стоял-стоял-стоял…

Стоял-стоял-стоял – словно стоик Луций Анней (расположившийся в ванне с бокалом в руке, протягивая руку вторую цирюльнику для отворения вен: кровь философа собиралась истечь, а сам её носитель полагал себе умереть)…

Вот так рыжебородый втолковывал ученикам (и демонстрировал незваному гостю Илье) простую истину: прекрати странствовать, ибо – ты дома.

И вот так Илья сказал (опять и опять выпрямляя пространство произношения):

– Мне не хочется, чтобы ты странствовал и скакал с места на место: во-первых, частые переезды – признак нестойкости духа, который не перестаёт блуждать да озираться вокруг, не может утвердиться в привычке к досугу. Чтобы держать в узде душу, сперва останови бег тела.

– Во-вторых, чем длительней лечение, тем больше от него пользы; нельзя прерывать покой, приносящий забвение прежней жизни, – опроверг Илью рыжебородый. – Дай глазам отучиться смотреть, дай ушам привыкнуть к спасительному слову. Как только ты двинешься с места, так ещё по пути что-нибудь попадётся тебе – и вновь распалит твоё воображение.

Илья сделал жест и прекратил выверты измерений. Поэтому его следующие слова стали слышны всем:

– Что-нибудь не будет чем-то; но – что вверху, то и внизу: наверху – тоже что-нибудь, не более. Пока я её не встречу, так и останется повторяться, и никаких «настоящих вас» не будет. Ты – моя иллюзия моей смерти, её версификация. Пока что (для тебя) – навсегда.

– Я никогда с этим не соглашусь, – сказал рыжебородый.

Первый раз сейчас (в этом сейчас) он так сказал.

– Ну и что? – равнодушно – и не всё ли равно (в который раз – равно душой) сказал Илья.

Всё это время душа ученика, что была выбита из тела бандита, тщилась в своё тело вернуться. Разумеется, в конце-концов ей это удалось.

Рыжебородый (это был его ответ) – двинулся дальше и ударил следующего ученика. История (как и множество ей подобных историй) – повторилась: у человека забирали (или выбивали, как дорожную пыль, это всё равно) его первородство.

История – повторилась; но – на этом (витке дрессировки) местные ученики закончились. Следующим под удар попадал Илья.

Даже не посмотрев (зачем видеть, если за-ранее – за раной, за рекой, что унесет тебя в за-упокой – знаешь, что произойдет или уже произошло?), рыжебородый ударил не-званого гостя; и (на этот раз) удар был иным.

Само пространство вокруг этого предмета: «сжатого-кулака-руки-учителя-бандитов» (это был как бы один одушевленный предмет, составленный из помянутых частей) распустилось серебряной паутиной.

Некто весьма могучий и мудрый (разумеется, что не сам рыжебородый; куда ему!) плюнул ядом вечности в бес-смертного Илью. Будь Илья столь же смертен (а это, на деле, великое благо), как и прочие люди земли, ничего бы не произошло.

И только Черное Солнце никогда не взошло бы над Санкт-Ленинградом; но – что с того?

А вот что. Мир всеобщего тлена, временности и распада был бы вполне счастлив, объясняя самому себе самого себя – тем, что надо плодиться и множиться, растить, кормить, воспитывать и любить, быть человечным и противопоставить краткое свое величие равнодушию истины.

И только Черное Солнце никогда не взошло бы над Санкт-Ленинградом. Длился бы День Восьмой и никогда не окончился. Мир не был бы завершен.

– Так он и не завершится, – сказал рыжебородый.

– Ты сказал, – ответил Илья.

Всё это время – кулак рыжебородого устремлялся к сердцу Ильи. Всё это время – времени не было. Всё могло бы окончиться миром, но не было и мира. Мир бы не был завершен, так бы и продолжил представляться изменчивым. И в предстоящем убийстве ничего нельзя было изменить.

Всё, что вверху, то и внизу. Всё, что будет, уже не единожды было. И тогда Илья вспомнил человека на мосту между всеми этими (возможными) мирами и не стал жалеть этого человека (грешника, игреца словесами и буквицами, полагавшего, что эти его детские игры имеют глобальный и даже взрослый смысл); но – дал исполниться его Напрасным Надеждам.

Дал осуществиться его мечтам и страхам: теперь для него станет вечным искусство, любовь не будет изменять, тело не будет дряхлеть и разлагаться, а рукописи перестанут сгорать:

Где горизонта нет и нет предела,

Там нет и дела для тебя, о не-любовь!

Там нет и тела для тебя, вода сосуда…

Но сделал я простую вещь, поскольку жив:

Пороки Ганнибала, Александра,

Когда б мы видели без дарований их…

Я отпущу на волю ваши страхи:

Тела, что превращаются в труху,

Старух, в которых обратятся жены!

Но можешь ты спокойно угощать

Меня согретым снегом из ладони.

А потом – отсроченная смерть, затаившаяся в кулаке рыжебородого и метившая прямо в сердце Ильи, изменила направление полета, и удар пришёлся в живот; итак– «этого» Илью опять «убили».

Разумеется, убил его не учитель бандитов; но – не всё ли равно?

Разумеется даже разумом! Что! Перерезать! Даже! Волос! На коем висит сейчас бесконечная жизнь, может лишь тот, кто её подвесил.

Да и не волос это вовсе, а крепчайшая цепь прижизненных реинкарнаций; какая-такая карма, если смерти нет?

Итак, этого Илью убили; но – сделано это убийство было таким образом, что отравленное «смертью» тело само должно было уйти из Атлантиды; точно так – как отравленное сознание Пентавера (переместившись в «поэта на мосту») должно было отправиться в столицу бывшей империи.

Смысл – отправить «отравленное»: воскресить погибший мир силами (пусть) невидимыми; но – вполне человеческими.

Сколько можно ещё наступать на одни и те же грабли? А сколько нужно, столько и можно. Пока чуда не произойдёт; а оно – не произойдёт: оно уже произошло.

Напомню: здешний Илья – смертный; но – в отличие от своих бледных глиняных потомков: он ещё и познавший Добро и Зло Адам – помнивший о своей единственной (ни в коем случае не путать со взятой из ребра Евой) женщине Лилит – ныне демоне без-водной пустыни.

Напомню: он прошёл мимо «поэта на мосту», всё ещё занятого шаманскими камланиями на мосту; всё ещё занятого пустяками, скажете? Впрочем, отчего бы и не сказать, коли всё в мире речь, а времени нет.

Пустяк: Слово и есть чудо. Итак (было сказано) – и свершилось!

А вот что на это сказать? Только то, что у пьяного поэта больше не будет его жизни, и с ним (совсем как в булгаковском романе, но совершенно не романтично) произойдет лютая и радостная вещь: бессмертие.

Начиналось бессмертие.

Чудо произошло, а дальше продолжилась обычная волшебная (смещённая в области сна) жизнь: обреченный на скорую погибель «здешний и сейчашный» Илья сказал рыжебородому (то ли носителю так называемого зла, то ли всего лишь человеку, продвинутому в борьбе за вы-живание из своей жизни своей по-гибели – согласитесь, вполне безнадежное дело: пройти по-над гибелью и не запачкаться).

Итак – Цыбин (словно бы) всё шёл и шёл шёл следом за голым поэтом; лестница, по которой они поднимались, имела два коротких пролёта, и они довольно быстро миновали её и оказались в довольно большой комнате с довольно большим количеством око; разве что – подоконники окон оказывались почти вровень земле во дворе.

Слева при входе оказался захламленный стол с бутылкой водки на нём, неряшливой закуской и рукописями; слева при входе оказалось разбитое лежбище поэта, на котором спала пьяная и избитая (очевидно, помянутым поэтом) абсолютно голая женщина.

– Хорошо, хоть кожа не содрана, – довольно громко произнес серийный убийца Цыбин (опять и опять цитировал: пожалуй, мы последнее поколение, которое может между собой общаться цитатами)

– Чего? – бормотнул и оглянулся (и едва не рухнул на полн) голый поэт Емпитафий.

Цыбин не ответил. Он разглядывал женщину. Причём – если поэт Крякишев был выше пришедшего к нему убийцы более чем на голову (разве что оказался уничижительно узкоплеч), то разметавшаяся на нечистой простыне вакханка казалась крошечной; разве что (как и любая нагая женщина) – на фоне своего даже всегда (даже одетым) пошловато выглядевшего любовника казалась она утончённой.

Даже кровоподтёк под её правым глазом казался искусной поделкой.

– Ты её ударил? – спросил Цыбин.

– Не твоё собачье дело, – сказал поэт. – Показывай, что принёс. Какой алкоголь и (главное) сколько.

И вот здесь Цыбин (впервые) задумался о том, что его самопринятый псевдоним созвучен кличке пса аида Цербера.

– Ты подарил мне новый смысл, – сказал он поэту. – Поэтому я не буду тебя освобождать от твоего ничтожного бытия; но – я ничего не буру даром; получи.

Он скользнул к Емпитафию. Сердце не успевало ударить – он уже обогнул поэта и оказался прямо перед его мутными поросячьими глазками.

Теперь поэт смотрел на него сверху вниз и ничего не понимал.

Тогда Цыбин вынул из кармана плаща простую жёлтую с синим колпачком шариковую ручку (да – ещё забыл деталь: на убийце был длинный-длинный и чОрный-чОрный итальянский плащ); какой-то миг (казалось) он раздумывал, а потом выбил Емпитафию правый глаз.

Произошло всё настолько быстро, что никакой боли поэт осознать не успел (поскольку следующим движением Цыбин чиркнул его по кадыку, и (отныне – без-глазый) поэт потерял остатки сознания.

Убийца не любил воплей. Более того – когда он обставлял свои предыдущие «зверства», всегда прибегал к «анестезии»; итак – казалось бы: акция проведена, теперь всё равно придётся бежать; казалось бы – на этом всё с «присутствием Цыбина в моей истории мироформирования; но – избитая женщина на постели вдруг «пришла в себя».

И действительно стала Женщиной.

А чему здесь дивиться? Если уж Пентаверу дозволено переселиться в «поэта на мосту», отчего бы и Лилит (в одной из ипостасей – блуднице Шамхат) не поприсутствовать в прихожей аида (тем более – Цербер в наличии); итак – маленькая избитая (поэтом) женщина пробудилась от забытья.

Она оторвала от простыни своё кукольное личико (оказалось, кровоподтёк нисколько не мешал кукольности); её нагое и грязненькое тельце с нежными грудками вздыбилось – становясь ипостасью Великой Блудницы.

Потом – сама по себе (по лествице себя) она словно бы возлетела (замерев прямо над простыней); потом – она словно бы сделала шпагат (приготовившись обхватить грозного убийцу ногами и притянуть к себе) и руки свои простёрла к незваному гостю, спросив:

– Кто ты такой, что посмел за меня заступаться? Не лучше ли (было бы) взять меня даром?

Цыбин (уж на что был ко всему готов) – попросту выронил из ладони окровавленную ручку и ответил вопросом на вопрос:

– Кто я такой?

– Ты не знаешь этого, а мне и не надо знать: я буду тобой пользоваться; но – не так, как дочери Евы (беря ваше семя, чтобы рожать человеков в смерть); я хочу знать смысл этого города, хочу знать смысл этой страны, хочу посмотреть, способна ли эта страна к воскресению – или она такой же ад, как и весь прочий мир.

Как раз на подобный (и на все – ему подобные) вопрос сейчас отвечали и в «Атлантиде»; итак – именно в этот миг псевдо-Илия обратился к рыжебородому:

– Ты подарил мне свою смерть, небольшую, но всё же. Так получи же мой ответный подарок – меня (бедный-бедный убийца).

– За-чем? – спросил ничуть не удивившийся учитель бандитов.

– Мне – ничего не дают даром. Ибо – дар у меня уже есть.

– За-чем ты это мне говоришь?

– Ты хочешь знать, что для тебя наилучшее, – утвердительно сказал Илья. – Ты хочешь за этим («наилучшим») последовать.

– Ты ли это говоришь? – спросил (всё ещё не испугавшись) учитель бандитов. Потом спохватился, испугался и заявил:

– Ты не знаешь. Никто не знает.

– Наилучшее для тебя – вполне недостижимо: не быть, не существовать вовсе, быть никем. А наиболее предпочтительное для тебя: скоро умереть.

Итак, чудо произошло: всё было сказано.

– И с этим я никогда не соглашусь.

– Ну и что? Теперь объясняй дорогу к Яне, дорогу в твоём понимании, – «не все ли рано в который раз» сказал Илья.

– Учитель! – вдруг воскликнул коротконогий бандит (для которого опять началась его временность). – Скажи, что нам с ним сделать, и мы сделаем.

– Ничего вы не сделаете: нечего делать, – сказал рыжебородый, который начал (наконец-то) действительно (слово, равное делу) говорить.

Ведь всё, что было сказано прежде, являлось молчанием. Поскольку люди – молчат, если говорят о настоящем; так и получается, что все говорят (и молчат) об одном и том же.

Но вот что (на самом деле) произошло – когда рыжебородый ударил Илью: Первочеловека отбросило с его места (ибо рыжебородый выбивал души из тел; но – тело Ильи не могло с душой расстаться) и впечатало спиной в одно из настенных (от пола до потолка) зеркал.

Потом, вечность спустя, Илья произнес свою (или чужую, это всё равно) притчу.

Потом рыжебородый её отверг.

Потом Илья (всё это бесконечное мгновение он стоял впечатанный в зеркало) от стены отступил. ________И тотчас по серебру зеркала побежали трещины, и оно осыпалось… Ибо мужчина и женщина – зеркала друг для друга, в коих они могут не только видеть свои (и только свои, а не партнера) души и даже пробовать мучительно их изменить.

_____________________________Вот это я и называю чудом: зеркало осыпалось, освободив пустую поверхность Черного Солнца! Черное Солнце взошло над Санкт-Ленинградом.

I ЧАСТЬ (хотя уже второго романа – II(!)

пролог совсем другой истории:

Путешествия из Санкт-Ленинграда в Бологое)

Теперь – подмена состоялась: отныне человека на мосту (на)звали странным именем-без-имени: Пентавер. Так (то есть – никак) его (на)звали все его предки, современники и потомки, то есть – все те, кто его (по)звал за собой, и даже те, кто его за собой не (по)звал.

Хотя – вряд ли все они ещё тогда (а теперь – его же современниками оказываясь) осознавали сладость такого имени.

Прежде (какие-то миги назад) – сам он себя называл остранником и существовал в остраненом мире, сдвинутом в области сна и смерти: он был и поэтом, и (поэтому) серийным убийцей Слова; но – когда он наконец-то стал убийцей отца-фараона, Илья-пророк – стороной прошёл мимо него и не узнал в нём себя.

Быть может – нечего было узнавать.

Хотя (какие-то черты сходства) – узнать был должен и был не в праве не узнать. Ибо – душа Пентавера пребывала в таком же нано-отчаянии. Ибо – она была почти побеждена местной мировой пустотой. И тщетой пребывания на мосту между местными мирами.

И его всё равно ожидало многожды худшее.

Ведь мы меняем души, не тела. Тела – это ис-кус, ис-пытание нам; но – доселе он пытал (не) себя (то есть – пытался пытать) тем, что вмешиваться в Сотворение Мира технологически, то есть – скальпелем словесной версификации.

Ничего хорошему из его пошлых вивисекций выйти не могло; ему бы следовало поменять свою душу на душу своей души; но – кто на такое способен? Только (всег-да кто-то другой) – никто. Ему предстояло стать – никем.

Его ожидала такая (и даже непередаваемо большая) перемена души.

Вот что с ним случилось: «никто» предков стал «кем-то» зримым для иноплеменных потомков; чтобы понять дальнейшее, следует рассмотреть продолжение встречи Лилит и Цыбина; удивительная просматривается аналогия.

Напомню: Цыбин – после на наших с вами глазах несостоявшегося убийства (опять-таки: куда без них) поэта Емпитафия Крякишева должен был бы бежать и раствориться на просторах России; напомню: вселившийся в «безымянного» поэта на мосту не менее безымянный египтянин-отцеубийца Пентавер, влекомый амбициями поэта, тоже двинется в дорогу.

Ещё – если убийство поэта Емпитафия не состоялось (на наших глазах), это вовсе не значит, что его вовсе (в каких-то других глазах) не было; тем более, что одного глаза поэт всё же лишился (хотя до Гомера не дотянулся).

А что дорога перерождённого Пентавера ведёт в Москву – так Москва есть III-й Рим, и понимание этого непреложного факта следует воскресить в сознании моих соотечественников.

Итак – смешались времена (на этот раз ощутимо близкие): пришедший за Крякишевым Цыбин (Цербер аида) – на деле есть порождение недавнего прошлого: его история уже произошла (и будет более подробно изложена чуть ниже); зачем он (такой) понадобился Единственной Женщине – только Лилит и ведомо; но – мы можем проследить за результатом этой нужды.

Итак – избитая и мертвецки пьяная маленькая блудница вдруг оторвала от простыни своё кукольное личико (оказалось, кровоподтёк нисколько не мешал кукольности); её нагое и грязненькое тельце с нежными грудками вздыбилось – становясь ипостасью Великой Блудницы; потом – сама по себе (по лествице себя) она словно бы возлетела (замерев прямо над простыней); потом – она словно бы сделала шпагат (приготовившись обхватить грозного убийцу ногами и притянуть к себе) и руки свои простёрла к незваному гостю, спросив:

– Кто ты такой, что посмел за меня заступаться? Зачем пытаться делать мне ваше добро? Не лучше ли взять меня даром?

Цыбин (уж на что был ко всему готов) попросту выронил из ладони окровавленную ручку и ответил вопросом на вопрос:

– Кто я такой?

Окровавленная ручка не успела упасть на пол. Поскольку так и осталась в воздухе. Помедлив там в неопределённости, персонифицировалась и решила (почти сама) вернуться в руку убийцы.

– Хороший первый вопрос, – сказала Великая Блудница. – А второй вопрос будет таким. Зачем ты сделал Киклопа из этой слякоти? Киклопами были Потёмкин и Кутузов (здешние классические – облекшиеся в барокко – герои); данный полу-поэт полу-распада – это что-то постмодернистское.

Липкая ручка просилась в ладонь. Цыбин отшвырнул её в угол.

– Правильно, – сказала Лилит. – Хорошее решение ты мне подсказываешь: я сильна; но – я не всеведуща и не вездесуща; поэтому – к чему множить сущности? И без того песчинки ипостасей рассыпаны по моей пустыне; но – в данной истории странным образом соединились странные персонажи: так соединим их в одно существо!

Так Цыбин (сам того не заметив) совершил нечто осмысленное: решил нерешаемое – уменьшил сущности в море бытия; а что мир не завопил от боли (как того Цыбин домогался) – так слишком всё было просто.

Не надо было быть Первоженщиной, чтобы так решать. И не надо быть убийцей (что, кстати, совсем невозможно), чтобы такие решения подсказывать.

– Итак, – сказала Великая Блудница. – «Моего» Адама всё равно убьют (убили, убивают); не важно – кто, не важно – каким образом; так совмещайтесь! Незачем тебе действительно идти по «твоей» России так называемым «бомжом» – будем считать, ты уже сходил за эту грань.

Так она приказала. Она имела в виду тогда ещё не написанный (мной) роман Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое.

Мир подчинился. А «убийца мира» (сотворитель Киклопа) Цыбин пережил свои «странствия» – не странствуя (о-странился); итак, он вернулся.

Хотя, конечно, история его «Путешествия из Санкт-Ленинграда в Бологое» – ещё впереди.

Посмотрим, как это произойдёт! Как душа Первочеловека проснётся в нём. Проснётся в бомже (а он социально был совершенный бомж), вот только-только (то ли сегодня, то ли месяц назад, не всё ли равно?) вернувшимся в остраненый город Санкт-Ленинград.

Даже за миг до того, как его душа уступила место другой душе, он всё ещё был в этом своём искусственном отчаянии.

Даже за день до того, как его карма (цепь прижизненных реинкеарнаций) принудила его (его – который смог почти что раствориться в коллективном сознании нищей духом России) вернуться из сладкого (хотя и – как любая нищета – мучительного) небытия в реальный мир.

Это было ему (маленькому нано-божику) суждено: вот именно теперь вернуться в Санкт-Ленинград.

То есть! За вечность до того, как душа Первочеловека угнездилась в нём, он был прошлым (за-до-лго до возвращения в Санкт-Ленинград) убийцей по уму, был «право – по-достоевски, так сказать – имеющим». Поскольку положил себе считать себя живым нервом общественного организма.

Потом его карма – увела (не уводя) его от убийств. И из города на Неве он сбежал (не сбегая) бомжевать по России; но – не вышло у него (Лилит запретила)! Не возмог он обойтись без своего современного ему Петербурга.

Но! Всё у него получилось. Не бомжевал «этот» Цибин по России (бомжевал «другой» Цыбин); но – лишь для неё, а не для самой России.

А Великая Блудница – так и не поняла: Силы Стихий в человеке (свободные и всевластные) – это и есть личный ад; Да’нте, вернувшись из искусственного (личного) ада – оказался в аду всеобщем; иначе – к чему бы здесь Кербер?

Цыбин сотворил из поэта Киклопа – словно бы тщился избавиться от собственной сущности; мало того, что все мы носим маски (это уже общее место) – мы ещё и тщимся повесить свою маску на чужое (кармическое) место в готической пирамиде; отсюда, казалось бы, вывод: человечество (и мою Россию) спасать бессмысленно.

Нет никакого человечества (и никакой России) – есть коллекция масок; как только Цыбин (с окровавленной ручкой в ладони) сформулировал эту мысль, Великая Блудница велела ему:

– Ступай на своё место.

После чего убила его тело – изничтожив до пустоты; но – энергию ци убицы перебросив на «её место» (как в деяниях апостолов: Иуда – чтобы идти в «своё место»). Сама осталась с новосотворённым Кербрером: перестала парить над простыней и опустилась; впрочем, так и осталась на шпагате, ожидая пробуждения изувеченного любовника.

Переживёт ли своё (скорое) пробуждение одноглазый поэт Крякишев – неизвестно; но – всё сказано им самим: «Ибо опыт общения с женщиной есть опыт свидания с могилой».

Меж тем новопоселённый в современное тело Пентавер – определялся, куда ему отправиться для-ради воскресения всего миропорядка; впрочем – Лилит отправила ему подсказку (вместе с «прошлым, настоящим и будущим» убийцы Цыбина – без самого «телесного» душегуба Цыбина).

А вот что находиться в этих прошлом и будущем: принятые решения – ведь в принятии решений (и в любом деле, и в любом теле) не обойтись без практического и деятельного ума (и убийства «по уму» – решений отвергнутых); всё это не имеет смысла без самого первого решения: например – родиться в смерть (полагая – «выбрал» жизнь).

Что там приключилось (приключится или приключается) с Цыбиным во время бродяжничества по России, тоже будет или не будет упомянуто(чуть позже или чуть раньше) – не суть; сейчас нам важно, что перенесение его ци в Петавера имело причиной не только волю Великой Блудницы, но и внутреннюю эволюцию (персонификацию) всей совокупности всех этих личностей.

То есть: поэта на мосту между миров, убийцы отца-фараона Пентавера и «волю к власти» (энергию ци) серийного душегуба – из всего этого коптящего Огня и вылупился Феникс (или – вернулся в свой ад некий Да’нте); разве что: нельзя уж совсем в одну Воду и ту же зайти одним и тем же Огнём дважды.

Поэтому – вернулся он не в Петербург, а в именно Санкт-Ленинград.

Согласитесь: хорошая получилась кармическая смесь (прямо-таки спесь кармы); добавить к этой смеси еще провиденциальность Первочеловека (пусть даже эта добавка – всего лишь псевдо-Адам) – и по этому «образу и подобию» действительно можно было бы рассмотреть вопрос о воскрешении Царства Божьего СССР.

Разумеется – такое воскрешение (тоже, как и воскрешения псевдо-адамов) обречено на перманентную неудачу; но – кто сказал, что мы будем воскрешать только лишь СССР? Что это такое вообще: «воскресить» Божье Царство?

Речь идёт – о спасении всего человечества русскими. Ведь как-то так всегда получается – больше некому.

Потом (для нас сейчас главное) главное) – во всех этих сумбурных ипостасях тоже таится псевдо-Адам; поэтому – опять из неживых подземелий он вернулся в аид; а зачем именно – пока что сам он не ведал.

Потому (поначалу) – решил, что вернулся к банальным убийствам. А далее – (уже) перенесясь своей энергией в Пентавера, он (теперь – нано-бог) впал в помрачение (нано-ересь) рассудка и стал собираться перебираться в Первопрестольную.

Но разве именно там – сердце его души? Ведь у тела души должна быть душа души (как у сердечной мышцы есть пронзивший её поток кровяных телец).

Напомню: этого Пентавера (мистического убийцу отца) – мумифицировали заживо (сердца не вынимали); но – теперь у него было живое сердце нового (здешнего) тела и старая душа (все девять душ) убийцы отцы Пентавера.

Если сердце его души совместить (в пространстве и времени) с сердцем его нового тела, у мироздания могут появиться новые варианты дальнейшего бытия: так он, нано-бог, полагал, что сможет воскресить этот мир.

Почему нет? Раз уж прошлый мир – его убил; но (при всём при том) – не убив.

И всё это происходило под влиянием воли к власти Цыбина; поэтому – напомню со-держание истории «Путешествие из Петербурга в Бологое»: в ней описано, как некий человек Цыбин расчетливо и вдохновенно (то есть – следуя честному зверству, хотя и посредством изящного хирургического скальпеля) взялся уничтожать лучших представителей городской художественной культуры.

Полагал он (наивный и единичный человек), что персонифицированный «общественный организм» почувствует нестерпимую боль и захочет само-исцелиться.

Во всяком случае, он (заскорузлый в цинизме «общественный организм») попытается отреагировать и выжить (для чего от цинизма несколько отступит).

Здесь у остранника Цыбина явно присутствовало упование на гармонию мира.

Но – им не учитывалась мировая недотворённость. Хотя – упование обнадёживало: Цыбин (всё же) был записан в Книге Живых и не был (даже живя мёртвой жизнью) душой полностью мёртвой.

Напомню – ещё и это: не столь уж давно по Санкт-Ленинграду прокатилась волна чудовищных убийств художников, происходивших в непосредственно в их мастерских. Напомню: Тогда причина их была разъяснена общественности как бандитский – или коррупционный, это почти всё равно – передел жилого фонда).

Напомню – убийства внезапно прекратились, а исполнитель их так и остался неизвестен.

Напомню – тогда (в соответствии мировой гармонии) его словно бы вынесло на просторы мира (то есть – бомжевать по России): Цыбин отправился становиться нервами русского Бога.

Итак – (составной) человек на мосту вспомнил себя тогдашнего и ответил:

– А у нас всё по прежнему, – сказал человек на мосту между мирами.

Это значило: никакой единоличной боли организм миро-здания не ощутил; показалось – так и остался равен заскорузлой «соборной» душой хаосу всего.

Убивая лучших (каковыми «лучшими» он свои жертвы наивно предполагал), Цыбин надеялся, что весь мир разом (словно бы мир – в разуме) ощутит утрату своей огромности.

Но! У него! Вышло, что (не смотря ни на какие утраты) мир не утратил своей огромности. Более того, убивая, Цыбин полагал, что не убивает: ибо смерти нет (что очевидно, не смотря на видимость вездесущей смерти).

Но! Он оказался прав: всё, что делает Бог, пребывает вовек, и к этому нечего прибавлять, но и убавлять тоже нечего.

Так что все его потуги оказались кровавы и смешны (напоминая провансальские баллады о Съеденном сердце): отныне всех, кто творя (в своём понимании) благо, собирается жить за счёт этого своего блага (даже питаться благом) – всех ждет именно такое питание! Пошло-овеществлённое.

И всё у него вышло почти «красиво», то есть грязно и глупо. Как и все убийства по уму; но – потом он таки усомнился в собственной результативности, сбежал и отправился бомжевать по весенней России, полагая, что такой образ жизни его быстро уничтожит (и тем успокоит).

Весь вопрос сейчас в том – сбежал он до визита к известному поэту Емпитафию Крякишеву (гнуснопрославленному алкоголизмом и вымоганием денег у женщин, которых иногда избивал), или он замыслил и осуществил такое бегство раньше (или позже) своей встречи с Великой Блудницей в полуподвале дома на улице Казанской.

Когда имеешь дело со Стихиями, нельзя быть уверенным в адекватности своего восприятия; впрочем – значения очерёдность не имеет: главное – у Цыбина была изъята его воля к власти («жизненная сила» ци) и отдана воплощённому на мосту Пентаверу.

Поскольку (после такого изъятия) тело Цыбина стало «ничем» (словно бы истаяв), убийства художников в их собственных мастерских на этом в Санкт-Ленинграде прекратились.

Рассмотрим (наконец-то) Цыбина – во всей его красе: раз уж он перекинулся в персонифицированную волю к власти (утратившую тело) – теперь нам только и остаётся, что говорить о функции (дабы понять, что за солянка будет подана на стол Первопрестольной); теперь я опишу моего нового героя.

В которое тело воплотилась его воля к власти? Ведь который герой (поэт на мосту) – совсем не походил на Илью.

В те годы, о которых идёт речь, он всё ещё был «видимо» молод. В отличие от Ильи, который был молод ещё и «невидимо».

Однако его лицо уже начинало (под воздействием вины и вина) изменяться в худшую сторону. В те годы он всё еще казался хорошо развит физически, но его версификации мира (поэзия – чрезвычайно вредный образ жизни, ежели имеет истоками дионисийство) уже обещали ему скорый полураспад.

В те годы уже никто бы не поручился, что поэт на мосту – доживет до своего Воскресения (став частью попытки Воскресения России).

Среднего роста, поначалу весьма стройный (несколько лет тому назад бывший стройным – выстроенным – но потом располневший и лишь усилием вернувший «себя в себя», на что потребовалась незаурядная воля), он не был красив, но лицом обладал подвижным и живым.

Лицо его могло бы стать зеркально по отношению к миру, стать как мир – мирным или кровожадным; могло ли его лицо – отдавать? Пока не знаю.

Точно та же истоория и с энергией ци которую изъяли у Цыбина. Ведь Цыбин (изначально) – в движениях он всё же не был сверхъестественно быстр (хотя – тогда и бомжевание, и сопутствующий ему алкоголизм ещё только предстояли).

Когда-то – он двигался без-рассудно, потом стал двигаться под-судно (полагая себя только под божьим судом); как ему удалось выжить и вернуться в Санкт-Ленинград? Об этом я тоже пока не знаю.

Что до поэта на мосту: был он среднего роста, среднего ума, среднего таланта; причём – во всём. И нигде не было в нём полной посредственности; но – была полная непосредственность бытия не по средствам.

Впрочем, каким он был и каким станет – после преображения, у меня ещё будет время сказать; главное – он не был живущим мертвой жизнью.

Был он (как поэт) преступником: переступал за пределы. Более того, полагал себя свободным от страха (и ошибался в этом).

Таким же был (бы) и Цыбин – как раз перед тем, как прекратить убивать и начать бомжевать: душа Ильи выбрала себе именно такую волю к жизни – дабы тело России (с её солянкой из душ) прошло все стадии самоуничтожения и самовосстановления, а потом – отказалось от стадий (древних мер пространства), добровольно поменяв их на прижизненные (вне измерений) реинкарнации.

Следует признать, что таким он и остался – когда Лилит «свела его на нет»; такая воля в жизни стала частью души (этаким чудищем Франкенштейна) того поэта на мосту; такова реальность: души – не приходят ниоткуда и не исчезают в никуда, у всего есть своя персонификация.

Ибо всё (наше бессмертие) – здесь и сейчас: в каждую нашу секунду возможно пережить (и переумереть) множество своих и чужих вариантов бытия.

Итак – таким был поэт на мосту (тело, в котором все соберутся). Итак – таким был Цыбин: убивал во благо и ошибался в понимании этого блага. Потом убедился в бессмысленности блага и не-блага и сбежал в «ничто», стал «никем», потом убедился в бессмысленности не-бытия.

И вот он вернулся в Санкт-Ленинград, где навалилась на него мировая катастрофа: с ним произошло чудо иного рождения, нежели рождаются в люди!

Он стал частью соборной души (хотя – всё ещё бесконечно далекой от соборности России) и перестал быть маленьким богом.

Помните: съешьте и станете как боги? – так искушали тех, кто мог бы переступать богами, как переступают ногами, и никогда не прийти туда, где мы с вами живы доселе и где – вместо нас с вами – нашу жизнь за нас выбирает тело: Своими животными «хотело», «сме’ло», «велел’о»…

И вот именно таким «чудовищем Франкештейна» Цыбин (Пентавер, поэт на мосту – переставлять можно как угодно) стал в тот самый миг, когда рыжебородый ударил Илью в живот и выбил из живота (из этих низких – погрязших в познании – и наибольнее вероятных жизней и смертей) его Первородство.

Вот каким Цыбин был на мосту (ежели смотреть уже со стороны Цыбина, уже ставшего для себя – Цыбиным будущим); а каким он стал для нас, нам возможно посмотреть на него из настоящего.

Из «моего» настоящего. Я не хочу быть с ним в «его» будущем. Да и мы все – здесь, а не (в будущем) с ним.

Так откуда он словно бы возвращается?

Как и всё убийцы по уму, он мог лишь убежать от убийств: сойти с ума в долину, где растёт Древо понятного (разумного) Смысла Жизни. И отведать плода его ветвей, протянутого женщиной, и стать как всё: перестать мудрствовать (что равно начать мудрствовать) о непостижимом.

А это и есть человеческое, по силам человеческим, будущее.

Отчего же он сейчас словно бы возвращается из своего будущего (к нам)? А он не смог быть там, без нас: ему нужны были зрители (и почитатели). Он не освободился от человеческого (слишком человеческого) вопроса: существует ли красота, если на неё некому смотреть?

Он не стал этим самым никто (за этим ему и пригодится Петавер).

Точно так, как он сбегал когда-то из города на неприметном электропоезде (рас-считывая на конечной станции пересесть на поезд другого маршрута), точно так он в город (два-считавая, три-считывая) и вернулся: переходя по расписаниям и воплощениям, будучи увлекаем тем или иным локомотивом.

Той или иной прижизненной (ибо безжизненных нет) реинкарнацией в том или ином вагоне.

Уезжал он с Московского вокзала и на Московский же вокзал и вернулся: отсюда и очевидная глупость его решения: перебраться со своим из-мысленным скальпелем непосредственно в сердце моей родины – как если бы он захотел социальной реализации, реализации видимой.

Доселе он осуществлялся не-видимо. Полагал он, что стал для этого в силе: обрел опыт бродяжничества (брожения души) по России.

И здесь-то он (сам того не ведая) пересекся с тысячелетней давности историей убийства живого бога.

– Но сокрушать, быть может, города

Способна и любовь моя, хоть города не горы, -

Пел крестоносец, забираясь в ноты,

Где померещилась ему вода в его пустыне.

Потом привиделось сошествие с ума,

Как бы с горы… И он сошёл в долину!

Была вокруг прекрасная сама

Природа, для которой всё едино:

Была внизу весна, и было дивно.

Прекрасное вчера! Из всех отчизн

Сберёг он эту! На глазах у всех

Из чуда, именуемого жизнь

На волю отпустил он божий смех:

Смех над грехом-ха-ха, над святостью-ха-ха,

Над вечною любовью-Боже-мой, кочан капустный.

Лист за листом срывать пустые потроха,

Чтоб стало пусто наконец! Но вот не стало пусто.

Когда-то поэт на мосту сверсифицировал сию – вышепроизнесённую – смертельно опасную (ибо непоправимо пошлую) позицию. Словно бы оправдал Цыбина, который – затем и взялся за скальпель, чтобы – лист за листом… Лист за листом… Листать (убивать) очередного живого бога.

Но! Для того, чтобы свою бес-смысленность (или – исчисленность) понять, ему (хотелось бы сказать: самому; но – увы, его принудили) пришлось человеческим божиком (листателем страниц) – быть перестать, став по образу и подобию – человеком лишь отчасти механическим (не особо живым, но уже и не мёртвым ничто).

Как? А поместив свою «волю к жизни» к сути «поэта на мосту» и добавив к их симбиозу – нечто от Первочеловека.

Итак – нечто произошло с ним (с ними); но – для того ему (им) сейчас пришлось вспомнить своё (их) последнее убийство по уму (согласитесь – не всё же ему убивать пошлого поэта-альфонса Крякишева).

Мастерская художника – первого ли, второго ли, или третьего-четвертого-пятого уже по счёту, не всё ли равно?) тоже располагалась на втором этаже, а на первом была грязь, прорвавшаяся из подвала.

Удивительны такие совпадения? Повторю ещё раз (или – я этого ещё не говорил?): когда я перестаю молиться, совпадения прекращаются.

И не важно, что мастерская того художника – тоже(!) располагалась в полуподвале (как обиталище Емпитафия); и не важно – что год от рождества Христова был ни в коем случае не 2015-й, а скорей всего лет на десять раньше этого помянутого года (или даже поболее, нежели десять).

Внешность реальности (тоже) – совершила видимый кульбит: (на сей раз) имя художника, конечно же, уже было не поэт Емпитафий Крякишев; но – так же и не фараон Рамзес III, да и женат он был (если и был) не на царице Тейе, и сына его звали (а был ли у него вообще сын – не знаю) никак не Пентавер.

Всё равно в Москву из Санкт-Ленинграда предстоит отправляться Пентаверу (совместно с частью души псевдо-Адама и энергией ци Цыбина).

Имело ли это значение теперь?

Нет. Но! Значимо (было) – место, где собирались произойти события, уже начатые мной быть описываемы: убийство очередного художника (нано-бога палитры или даже местного фараона нищей богемы) серийным душегубом Цыбиным.

Значимо (было) – планируемое им (а сейчас – он, воспоминая, опять его «планировал») душегубство; произойти оно должно было иметь место на улице Казанской, совершенно неподалёку от Храма, во дворе жилого дома.

Имело значение – что мастерская художника (подлежащего закланию) располагалась почти что в полуподвале. Что спустившись сначала по лесенке (как и в «Атлантиду») на несколько ступеней, посетитель оказывался перед железной (хотя с атлантидовой ни в какое сравнение не идущей) дверью.

Что за которой дверью располагалась сразу же за порогом обширная (совмещенная с прихожей) кухня; что перед лицом сразу же оказывалась лестница, влекущая сначала к туалету с умывальником (скрытым деревянною дверью), а потом непосредственно к мастерской, в коей «тот» художник (или тот «Рамзес III») и проживал-творил свои полотна.

«III» – не следует ли из цифры, что Рамзес тоже (не единожды и не дважды, а многожды перерождаясь) проживал свои прижизненные перерождения? Имевшие воплощение в описанных чуть выше версификациях видимой реальности.

У меня нет ответа на этот вопрос (я не Рамзес); но – продолжим: мастерская была большой, имела три окна, практически (благодаря подвальности всего помещения) расположенных едва-едва на уровне земли или чуть выше его, и была бы загромождена полотнами, когда бы они не были сейчас собраны вместе и составлены в угол.

В отличие от «Атлантиды» никаких зеркал на стенах здесь не было. Когда Цыбин (напоминаю, было это «словно бы» годы назад – так что это был другой Цыбин) спустился со двора (а подвальная мастерская, напоминаю, располагалась во дворе) к железной двери, он ведать не ведал, что для убийства живого бога потребна сильная магия.

Но! Ведь и для того, чтобы серийный убийца Спиныч вернулся в свой знакомый до слез город целым и невредимым (ис-целенным, собравшим свои прижизненные реинкарнации в кулак) тоже потребовалось некое стороннее вмешательство: одна из внешних величин, что именуется судьбой.

Итак – перерождение Цыбина (сделавшее возможным очистить его ци).

Оставим в стороне все эти глупые убийства. И оставим себе магию этих убийств – тогда, быть может, поймём перерождение Цыбина.

Итак – убийца Цыбин толкнул дверь в мастерскую, и она оказалась не заперта. На первом этаже подвала (напомню: пол представлял из себя засохшие потоки грязи, прорвавшиеся откуда-то «ещё ниже»); со второго этажа доносились звуки богемного загула (художник был известный в городе алкоголик).

Убийца Цыбин посмотрел на грязь под ногами: от порога к лесенке на второй этаж подвала были положены две доски; но (на самом деле) – он ещё и ведать не ведал, что (и как) перенесёт его по-над грязевою бездной.

Он (ещё и ведать не ведал) – в своём будущем, вернувшись из бомжевания по России, вот-вот соберётся сбежать в Москву, чтобы (безнадёжно и во «благо») попробовать убивать там; но – сейчас он пробует убить здесь.

Весь этот обрывок («прошлого будущего» в «настоящем будущем») – (не) мною включен в «настоящее происходящее» лишь затем, что в нем помянуто слово «чело(век)»; ибо – речь об обликах века (скоморошьиъх масках коллективного бессознательного).

Тот же самый Пентавер (по своей персонификации в за-говоре) – не более чем скоморошья маска его матери Тейе, не более; таким образом – когда убитый (мёртвый) фараон произносил приговор своим убийцам, он подвергал наказанию облики тогдашнего (и всегдашнего) века.

Все эти «лики чела», все эти человеческие разнови’дения самое себя (оказывающиеся иллюзией), и для этого их должно остановить посреди клокочущей пустоты перемен.

Итак – Цыбин проник в мастерскую. Но! Оказался на самом первом этаже подвала. Причём – если Крякишева убийца застал с избитой им женщиной, то в этой реальности художник-Рамсес (которому предстояло быть убитым) тоже находился несколько выше Цыбина и гулеванил с друзьями на втором этаже.

А ведь то, что Цыбин не смог подняться (сразу) и присоединиться к пирующим – это не только потому, что хотел остаться безликим в этом собрании босховых персонажей; но – потому ещё, что был словно бы перенесен в годы ок. 1185–1153 гг. до н. э., в настоящее продолженное время жизни живого бога которого собрался – во имя своей благой цели – убить).

Зачем я назвал примерную дату убийства того Рамзеса-отца? Сам не знаю.

Зачем он (нынешний Цыбин) – вспомнить именно то душегубство? Слишком было бы по’шло и про’шло, что именно здесь он (версификатор реальности) должен был на себе ощутить, что есть убийство живого бога; или пусть он сейчас осознает свою прошлую пошлость.

Да, именно так! Ощутит свою пошлость в магическом калейдоскопе имён. И захочет вульгарно (не менее пошло) сбежать.

Потому-то Цыбин – приступает (не в этом «сейчас» – на мосту и в теле поэта, когда совсем уж собрался сбежать в Москву), а совсем в другом, уже поминаемом мною «сейчас» (по’шло собираясь убивать и вы-ступая – из реальности – по «Храму Искусств»: по грязному полу на первом этаже мастерской некоего художника!); итак – убийца извлекает из кармана старенький медицинский скальпель.

А на втором этаже этого Храма Искусств (в относительной чистоте и уюте жилья, которого – впрочем – мы не видим, находясь ниже жилья) продолжается.

Фараоново пиршество: его возможно изобразив только как одну из многих фресок на стене одной из гробниц в Долине Мёртвых; или нет! Со стены погребального храма Рамзеса lll в Мухафазе Луксор.

Потому-то – Спиныч приступает снизу.

Ведь при всей значимости функции Осириса как властителя плодородия и заупокойного культа, важнейшим аспектом его сущности было возрождение жизненных сил в результате победы над смертью и обретения жизни вечной.

Снизу слышно, как там (наверху) звучит женский голос:

– …, – говорит (какая-то – не из реальности Крякишева) хмельная женщина Рамзесу.

– …, – отвечает (какой-то – не из реальности Крякишева) хмельной женщине не менее хмельной Рамзес.

Цыбин – не может разобрать слов. Да и не собирается этого делать. А вот что он собирается делать: менять имена, живое имя на имя мертвое, целое имя на имена частей – вот так, например: если счесть (то есть поменять целое на часть) имя Сетх на имя Цыбин, то станет понятна магия ритуального убийства, к которому он при-бегает.

На деле – бежит от самого себя (и никуда не может прибиться).

Если счесть «на пальцах» (приближаясь к окружности «пи» или даже прислушиваясь к человеческому спутнику вокруг этой Геи-окружности: пи-пи-пи-пропищание) все возможные имена всех возможных прижизненных реинкарнаций одного и того же человека – всё равно любое насилие над реальностью есть бесполезная попытка убийства.

Ведь никакой-такой Смерти всё равно нет; (но – не только) поэтому – все благие порывы серийного убийцы Цыбина (на) всегда бесполезны.

Но – сейчас он всё равно убьет этого Рамзеса; ведь – он слышит опять и опять: одно и то же «одно и то же»! Хмельная женщина чего-то требует от хмельного мужчины (не любви, конечно); но – не всё ли убийце равно, что требует и на чём настаивает хмельная женщина?

Не всё ли убийце равно, что отвечает женщине её Рамзес?

Но! Женщина повышает голос, и Цыбин начинает её (даже в грязном подвале, переполненном потеками засохшей массы из-под прорвавшихся недр) слышать:

– Я хочу хорошего вина!

Напомню: в те годы продажу алкоголя ещё не ограничили.

– Хорошо-хорошо, – пробует успокоить её Рамзес. Он почти смирился с необходимостью совершить некие бесполезные телодвижения, отправиться в ночной магазин (я не забыл упомянуть, что сейчас – в том «сейчас» – царит ночь?).

Итак – Рамзес почти что смирился (со своей близкой смертью)! Итак – Рамзес напрасно надеялся на какую-то её возможную ему вину (про-до-лжал надеяться). Что он (царь горы) вином и виной отодвигает сроки.

Откупается вином и виной. Нена-до-лго, но…

– Так ты идёшь за хорошим вином, мой любимый? – громко и на-показ всему верхнему миру застолья (якобы отдельному от подвала и засохших потёков грязи на полу первого этажа).

Мужчина Рамзес смиряется.

А потом бог (в человеке) начинает спускаться.

Кто-то из празднующих (будущее убийство бога) кричит богу вослед:

– И водки не забудь, хорошо?

Как мной уже не раз и не два поминалось в первой части этой бесконечной и безначальной истории: водка есть чистейшей слезы алкоголь, каждая песчинка (просыпаясь из его зачарованных часов) отодвигает нам сроки распада и прижизненного разложения.

Конечно, это ложь: алкоголь лишь множит иллюзии, причём – только в пределах слабого тела; причём – всё более его разлагая: только за счёт саморазрушения постигая вершины (такой вот дионисизм).

А мужчина Рамзес, меж тем, (окончательно) смиряется и спрашивает:

– Какого вина?

– Любого.

Звучит так – люблю свою вину. Все эти слова произносятся на пиршестве богов, в мастерской художника, где идёт сейчас пиршество духа (а Цыбин находится этажом ниже и вроде бы слышать подобных рассуждений не должен; однако о вине – как и о грехопадении в серийную смертность – он извещён достаточно), внизу стоит затхлая тишина, и ни зги не доносится (ибо свет здесь – в мастерской художника – должен бы сочетаться со звуком), однако становится ясно: всё впереди.

– Хорошо.

Цыбин улыбается: «И сказал Бог, что это хорошо». Цыбин походит к разбитой лесенке на второй этаж и готовит скальпель. Всё это озарено тухлым светом слабой электролампы (такой же слабой, как «прозрения по уму», даруемые адептам «навязывания реальности своих представлений о ней»); но – Цыбин улыбается.

А Рамзес повторят:

– Хорошо.

И начинает двигаться к лестнице, ведущей в зловонный подвал (являвшийся прихожей для мастерской – этаким предбанником ада, где самое место быть Церберу); разумеется, Цыбин (при всём-при том, что он убийца) ещё и человек провиденциальный.

Иначе – душа Ильи (в настоящем «будущем» или будущем «прошлом» никогда его бы не избрала для своей реинкарнации совместную с собой энергию ци серийного душегуба.

Разумеется, Цыбин (в происходящем – лишённый индивидуальности, ставший чистой энергией ци) никак не может не ощутить аналогии с прекрасной (но – подрывающей все основания для нынешних спинычевых душегубств) басней Эзопа:

Баснописец Эзоп однажды на досуге забрел на корабельную верфь. Корабельщики начали смеяться над ним и подзадоривать. Тогда в ответ им Эзоп сказал: Вначале на свете были хаос да вода. Потом Зевс захотел, чтобы миру явилась и другая стихия – земля, и он приказал земле выпить море в три глотка. И земля начала: с первым глотком показались горы, со вторым глотком открылись равнины, а когда она соберется хлебнуть и в третий раз, то ваше мастерство окажется никому не нужным.

Итак – Рамзес (по воле женщины) спустился с небес; но – Цыбин тотчас (используя хирургический скальпель) удалил его (аки лишний рудимент, апендикс) из тела недотворённой и почти иллюзорной реальности.

Итак (вопрос) – а была ли (мистически) убийцей «своего Рамзеса» отправившая его за вином женщина; или (на сей раз) – видимость происшествия оказывалась пошлой и излишне плотским; впрочем, видимость плоти – (тоже) не суть.

Ведь с точки зрения вечности взгляд художника (да и сам художник, будь он хоть трижды титан своего Возрождения) на-всегда преходящ и не-значим: удаляй-не-удаляй эти само-совершенства (само-любования и само-восхваления) с поверхности холстов (или даже тверди) – ничего не изменится: не будет никому больно (кроме тех, кого удаляют).

Не всегда – даже тем больно, кто за удалением наблюдает.

Иногда – это даже правильно. Ведь когда (и если) тебя убивают, то убивают лишь одного «из многих тебя», поэтому – эта «только твоя» одинокая смерть (или даже миллионы одиноких смертей) никому не нужны.

Но! Вернёмся за миг до убийства: туда, где Рамзес, между тем (или смыслов всего), начинает двигаться к лестнице, ведущей в зловонный подвал… В нутро мироздания… В его подоплёку!

И ведь именно в этом подвале его ожидает убийца.

Ничего не изменят – ни одна смерть, ни даже моря смертей простецов или гениев; но – Цыбин не может не попробовать; хотя (ибо: таково его личное я хочу) – это будет уже и не первая проба.

Цыбин – держит скальпель в правой руке; левую – тянет-тянет-тянет и касается перильца лесенки: он словно бы бережно придерживает этот спуск вниз, дабы хороший художник (нисходя в свою преисподнюю) на пути своём не споткнулся.

А тогда, тысячелетия назад, сиятельные заговорщики, дабы ослабить магию фараона (они полагали силу бога магической), изготовили восковые, тряпичные и глиняные фигурки, в которые собирались поместить что-то, содержащее фараонову силу: то ли волосы живого бога, то ли ногти или даже семя (здесь Тейе пришлось бы проделать определённые манипуляции).

Итак – то ли волосы живого бога. То ли ногти живого бога. То ли семя живого бога. Всё это (вестимо) легче всего было заполучить в гареме; поэтому – первыми заговорщиками стали женщины гарема; о причинах их вовлечённости сейчас уже трудно судить: Скорей всего, это были бы (буде заговор удался) подвижки по иерархической лестнице.

Если бы сын младшей жены стал отвечать за воскресение всего населения Египта, то (быть может) зеркально поменялись бы небо с землёй и уже там (в невидимой иерархии бессмертия и посмертия) тоже всё поменяется.

Эта задача была сродни пересотворению вселенной. Ибо вселенная – вселить; причём – не абы как, а восходя (или – нисходя) по кармической лестнице смыслов.

И вот Рамзес (очень хмельной Рамзес – надо признать) делает попытку шагнуть на первую (очень подгнившую – надо признать) ступень, а убийца Цыбин ещё крепче вцепляется в перильца, пытаясь вселить в них крепость своих (крови жаждущих) пальцев.

Но! Оставим эту (не душераздирающую; но – душезабирающую) сцену, и вернемся к самому моменту слияния псевдо-первородства Ильи с энергией и волей к власти обыкновенного убийцы и душегуба (то есть – вернувшегося в Санкт-Ленинград Цыбина); ещё раз отметим, что собрание душ происходит в теле вербального версификатора реальностей, поэта на мусту между мирами.

Согласись, читатель: убить живого бога и самому занять его место – это сродни мировой катастрофе (ибо – глупость вселенских масштабов)! А теперь пусть откроется нам не спуск, но подъём: пусть составной нано-божик (уже вместе) прозреет и увидит первый миг своего миротворения.

Итак (вечно вернёмся) – Илья идёт через мост между мирами (а на деле всего лишь через Обводный канал, отделяющий мифы от были); но – как раз в этот миг человек на мосту начинает (очень тихо – почти до немоты) ругать пустоту в своём сердце (а так же пустоту своих глаз, что не видят души мироздания).

Это всё удивительным образом напоминает камлания древних шаманов.

Итак (вечно вернулись) – идёт меленький дождик (казалось бы); но – вместе с ним Илья (легко проходя между капель) идёт через мост и (казалось бы), видя всё – не видит частностей.

На мосту под разящими каплями пританцовывает человек (приговаривая мир на продолжение):

И ожидается грехопадение града:

Неспешный шаг меж капель и распада!

Не ожидается, но происходит

Простое изменение природы.

Кто только изменение природы,

Легко пройдёт меж лезвий дождевых

И станет бесполезен умиранию…

И станет бесполезен воскресению!

Грань преступивши, божии создания.

Ты скажешь, что бесплотной тенью

Они, мои влюбленные в любовь?

Когда ты совершаешь обладание (как бы под сенью лип)

И занимаешься своим кровосмешением,

Не помни миг, когда ты не был слеп (как будто)

И видел тех любовников, что были, есть и будут.

Пространственный изгиб (этого прочтения под дождём) – был невидим; но – не поэтому Илья его не разглядел: (просто-напросто) капли лупили по чтецу – чтец принадлежал этому миру всецело.

Но! Ничего не преображалось. Нечему было выйти из мира распада в мир (среды воскресения).

Как (живой) египетский нано-бог – должен был бы сначала у-сопнуть, и лишь потом – быть подверженным манипуляциям мумификации; так и мир (окружающий нас и разрушающий нас) – должен был бы зайтись в экстазе механических преобразований.

Но! Внезапно (хотя какое «внезапно»? За близкими санкт-ленинградскими тучками – точнее, почти саванами пелены – пылало Черное Солнце) вместо капель дождя на поэта обрушилась Лета.

Уже уходим мы. Конечно, мы уйдём.

Последние поэты под дождём,

Но как бы в окружении света

Сто лет назад здесь протекла Лета.

Теперь она везде идет дождём!

Уже уходим мы. Конечно, мы уйдём.

Как утреннее солнце на лугу,

Освобождение от зла невелико:

Ты успокоен, ты река, ты далеко -

Тебя не пожелаешь и врагу.

Тебя не переплыть, но – я смогу!

С условием, что будет в этом смысл.

Все в мире дождь, все в мире мысль,

Все в мире смерть последнего поэта.

Сто лет назад здесь протекала Лета -

Теперь она рассыпалась дождем!

Всегда последние, конечно мы уйдем.

Наверное, они не снятся мне:

Всегда последние – в таком прекрасном сне!

Но вечна боль, которая им снится.

Я эта боль, я чистая страница.

Произнес сын царя Пентавер эти слова или не произносил – сей-час (а вместе с ним произнесли и серийный убийца, и санкт-ленинградский бродяга-поэт); главное – он их не то чтобы когда-то сочинил их или измыслил; главное – Черное Солнце взглянуло на него (словно бы зрачок Отца ощутимо упёрся).

Ещё и так (упёрся) – поэт на мосту перестал быть сам по себе (Чёрное Солнце – словно разбитое зеркало в Атлантиде, проникло под скоморошью маску его версификаций); и что же вышло из человека? Неужели демиург?

Вряд ли. Всего в поэте (отныне) две личности – демиургу тесно в двухмерной плоскости; но – ещё и одна псевдо-Первооснова: сейчас в «Атлантиде» из псевдо-Илии напрочь выбили его бессмертную душу.

Поскольку – как только свято место стало пусто, сразу возникли «мысли» заменить душу на её составляющие (раз уж целостность недостижима, то можно бесконечно к ней приближаться); к тому же – где-то в Атлантиде из Перворождённого выбили его неистребимую душу.

Природа пустоты не терпит; но – возможны в ней кротовые норы (псевдо-логосы), которыми хоть как-то связуется часть пространств и времён; итак – произошло «убийство» Перворождённого; но – по причине родства всех убийств «душа» (не вся – только часть её: энергия ци и воля к власти) Цыбина словно бы навестила поэтово тело на мосту, занятое сейчас магическими камланиями.

Так и произошёл ещё один бог из машины. А что произошло это – (почти) тотчас, как Илья миновал поэта (а не на следующий день, когда псевдо-Илию пометили псевдо-смертью), так напомню: времени нет (от слова совсем); далее – «душа» Цыбина тело поэта тотчас (и из-за несовместимости, и из-за сходства задач версификаций и вивисекций) покинула.

Далее – что дальше будет с «душой» убийцы, я не знаю (не моё дело – судить); главное – в теле поэта осталось нечто большее: карма Перворождённого.

Карма -

Это когда с кормы,

Смотрим на чаек, которые были мы:

Мы говорим не карма, а корма.

Мы смотрим на дома, в которых жило дело.

А тело распадается моё:

Останется одно или другое…

Но дело продолжается моё:

Ведь нас от века в этом мире двое!

Ведь я в ловушках собственного я.

Ведь я бессмертен в мире бытия.

Ведь ты бессмертна в мире бытия.

А мира забытья не будет.

Вот потому-то мы с тобою люди,

Не боги.

И нет нужды нам подводить итоги,

Оглядывая берега с кормы…

Но! Здесь убийца Цыбин (которого теперь звали Пентавер – с его волей к власти) – уже воз-мог (бы) проходить меж капель, и дождь Леты для него на-стал оче-виден (очень виден) и послужил причиной того, что Лилит (в квартире Емпитафия Крякишева) оставила от него только его волю к власти.

Тогда – (уже) Пентавер прекратил камлать и безмолвно петь, прекратил говорить пустые версификации заклинаний, навеки прерав свое стихо-сложение, ибо – отныне он будет тщиться слагать Стихии; но – мне (автору этой истории) жалко прерванного текста, и я (заступив на место Сапиныча) решаюсь его досочинить:

Горласты чайки (это были мы)!

Глазасты чайки (это были мы)!

Мы совершенны, потому-то с нами

Несовершенный мир никак не завершается:

В меня вселяется (весельем иль геенной)

любой его пустяк.

Но (здесь) – Пентавер на-стал проходить меж капель идущей повсеместно Леты и увидел свет, разбивающийся о поверхности бесконечных твердей: он увидел все те жизни (на самом-то деле их было немного, мене десятка убийств), которые он отнял у людей. Он увидел эти отнятые жизни и увидел этих (убитых им) людей; но – уже с другими (не менее богатыми и не более бедными) жизнями.

Но (здесь) – Пентавер на-стал проходить меж капель и (наконец-то) получил возможность сойти с моста между мирами (то есть – перестать быть поэтом); а жаль – так мне с ним было бы намного проще.

Вот так это всё и произошло. И некому (кроме богов) было происшествие увидеть.

Но! Нет ни богов, ни демонов – в «окружившем нас» шеоле; поэтому (повторим вместе со всем человечеством) – всё то, что из вашего и моего понукания нашего с вами буриданова «осла поступков», проистекающих из нашего с вами подчинения нашему с вами мировосприятию и так каждый день повторяем.

Итак – в этот день фараона ожидали в гареме, и он (в каждый свой визит по разному) должен был на этот вопрос отвечать. Отвечать (персонально) – именно этому дню. Отвечать (персонально) – именно этой женщине, с которой сегодня ему предстоит возлечь.

Зайдёт ли речь (этого ответа) столь далеко (до Адама с Лилит)?

Да и ведомо ли уже этому миру, как годы назад иль годы вперед царь Гильгамеш (впоследствии так и не достигший бессмертия, то ли добровольно, то ли нет) отправил на встречу со Зверем женщину Шамхат (одну из ипостасей Лилит, демона безводной пустыни и Первожены Адама)?

Зайдёт ли речь столь далеко, что выразит невыразимое?

Разумеется (даже разумом) – нет! Разумеется (даже разумом) – не будет рассказано о том, как Шамхат (совокупившись со Зверем) отняла у него его личное зверство, сотворив из него человека-гомункула, двойника Гильгамешу.

Который – тоже оказывался не прост: являлся (или казался) одним из перерождений Первомужчины Адама, праотца всех людей.

Разумеется – сказано будет лишь о том, что всё на свете зеркально.

Что живой бог, возлегая со своей половиной (женой, наложницей или даже блудницей) отдает ей свое основание быть божеством, потому-то его (а не только благо-даря манипуляциям с фигурками бога) здешнее тело становится доступно для здешней маленькой смерти.

Но! Зайдёт ли речь столь далеко? Разумеется (даже разумом) – нет! Нам сейчас интересны телодвижения, а не основания для них.

А ведь давеча (согласитесь) – всё было и’наче.

Рамзес III посетил свой гарем. Когда он выразил желание возлечь с именно с Тейе (очевидно, привороты и прочие манипуляции с фигурками дали свой эффект: магия – попытка манипуляции божеством посредством человеческих средств), тогда – женщина поняла (даже разумом), что пришло время забрать у божества божественность и передать её своему сыну.

Действительно – слишком человеческое по-желание. Более того – вполне женственное. Хотя – магия и предполагала, что само убийство должен был бы совершить сын бога; но – его не было (да и – как мы уже говорили – быть не могло) в гареме фараона. Поэтому – самому убийству предшествовало ещё одно святотатство (впрочем, святотатства брака с собственной матерью можно было и не считать).

Один из вовлеченных в заговор евнухов (а конкретно: человек, на коем лежала обязанность снабжения гарема всем необходимым – от пищи до прочего-прочего-прочего – и потому имевший свободу перемещения) пронёс в помещения гарема еще одну магическую фигурку: добавляя к тому, к чему нечего добавлять, но и убавлять тоже нечего.

То есть – образ ещё одного сына человеческого!

Так они разделяли и властвовали: совокуплялась одна магическая сущность, а убивать предстояло другой. Так (предопределяли) – «убить отца и возлечь с матерью» (Зигмунд Фрейд); что тут добавить? Впрочем, убавлять тоже нечего.

А что убивать будет (непосредственно) Тейе – так это и есть изначальная власть женщины: отнять (поменять) сущности, перетечь (как человек Воды) из природы в природу; но – наличие в мироздании женщины (псевдо-Евы) предполагает, что человек захочет не единения (со-подчинения), а именно насилия (магии).

Это и есть власть женщины: много слов (магия слов) и мало дела (всего лишь тело – или убить, или родить в смерть)

Вот младшая царица и убила царя: Когда (и как только) фараон отвернулся (насыщенный ею, конечно), то ласковая женщина извлекла из складок покрывала лезвие и одним движением перерезала мужчине горло, после чего «который мужчина» перестал быть богом и умер почти что мгновенно; но – потом наступила расплата.

То ли бог фараона – оказался слишком силён, то ли магия женщины – ока-залась слаба (что, впрочем, одно и то же); но – фигурки фараонова сына на месте убийства оказалось явно недостаточно: Сила бога не перетекла в Пентавера (ещё и потому-то он носит другое имя), и он не смог вовремя поддержать мать.

Опочивальня царицы была обыскана, фигурка сына найдена, причастность его стала очевидна (а вина за непосредственное убийство с жены – снята, так-то); заговорщики были схвачены; а вот после всего этого – в дело вернулся сам убиенный фараон, который с небес принялся судить виноватых:

Вступление Туринского папируса представляет собой речь самого царя, наставляющего судей, которые будут разбирать дело; одновременно царь представлен так, как будто он уже находится в ином мире среди богов. Речь идет о тексте, безусловно созданном, подобно папирусу Харриса, уже при Рамсесе IV, выступающем в роли исполнителя последней воли отца. Этот факт подтверждает гипотезу об успешно осуществленных намерениях заговорщиков.

Повелел я (то есть Рамсес III) начальнику сокровищницы Монтуэмтауи, начальнику сокровищницы Паиферту, штандартоносцу Кара, дворецкому Пабеса, дворецкому Кедендену, дворецкому Баалмахару, дворецкому Паирсуну, дворецкому Джхутирехнеферу, царскому докладчику Пенренут, писцу архива Маи, писцу архива Параэмхебу, штандартоносцу пехоты Хои: «Что же касается речей, сказанных этими людьми – я не знаю их. Пойдите и допросите их».

Они пошли, и они допросили их и они предали смерти от собственных рук тех, кого они предали смерти – я (их) не знаю, (и они) наказали других – я (их) также не знаю. Повелел (я накрепко): «Берегитесь, остерегайтесь ошибочно подвергнуть наказанию чело(века) … Который над ним».

Так я сказал им опять и опять. Что же касается всего сделанного, это они, которые сделали это, и пусть падёт все, что они сделали на их головы, ибо освобожден я и защищён я на протяжении вечности, ибо я среди праведных царей, которые перед Амоном-Ра, царём богов, и перед Осирисом, правителем вечности.

И вот здесь (когда сына царя осудили и решили «принудить к бессмертию»; а не так ли он сам захотел: принудить себя стать нано-богом?

Что сего принуждения – его собственная мать (за него) восхотела, дело второе; отсюда (опять) – вспоминается всё ещё «телесный, сам в себе» Цыбин, который ожидает у лестницы, когда к нему снизойдёт (держась за перильца) Рамзес.

Итак – ты хочешь «быть без смерти»? Так получи свою осознанную нано-божественность!

Сына царя мумифицировали за-живо (не вынув ни желудка, ни мозга, основных компонентов человеческих хотений); человек – пожелавший присвоить себе право воскресить народ Египта (должное происходить благодаря воскресшему фараону-Осирису) не мог ожидать меньшего; но – была в этом саркастическая (лютая и радостная) символика.

Та самая символика, которой душегуб Цыбин (Кербер у врат аида) не донес до своего Санкт-Ленинграда.

Но (здесь) – повторю и напомню – «новый» (составной) Пентавер стал проходить меж капель идущей повсеместно Леты и увидел свет, разбивающийся о поверхности бесконечных твердей: он увидел все те жизни (на самом-то деле их было немного, три или четыре убийства), которые он отнял у людей. Он увидел эти отнятые жизни и увидел этих (убитых им) людей уже с другими (не менее богатыми и не более бедными) жизнями… Но здесь Спиныч стал проходить меж капель и (наконец-то) получил возможность – сойти с моста:

Сойти с ума и выйти из души.

Оставить свою внутреннюю жизнь.

И поменять её на вещество

И внешность: стать другое существо

И осознать свою бездушность.

И вот я пуст (и вот я путь)

вокруг меня лишь сущность.

Вот я без-умен и сошёл с ума

В долину, где растут деревья смысла, – и вот здесь-то он перестал быть поэтом. А жаль, так мне с ним было бы намного проще.

Но! Я могу завершить начатый текст поэта (переставшего быть поэтом):

По ней рекой течёт моё сознание.

В надежде, что я мимо проплыву,

На берегу стоят простые мысли.

И ждут, чтобы начать формирование.

Сойти с ума и выйти из души.

И принести во внешний мир признание

О том, что он внутри моих миров.

Всё для того, чтоб ты в них огляделась.

И у моих костров согрелась.

Итак – уже из «Атлантиды» Илья отправился (либо – уже неся с собой свою смерть, либо – и это скорей всего: идя с ней бок о бок); причём (отправился) – в следующий (для «этого» Ильи – последний) день, дабы встретить свою единственную женщину и быть убиту на её глазах.

А вот переродившийся (дважды рожденный) безымянный поэт Пентавер-Цыбин на мосту через Обводный канал вдруг сказал сам себе (другой сам ещё более другому себе):

– И ведь это действительно хорошо!

И перешёл из не-настоящего «следующего» в будущий «следующий» день.

Этот (в отличие от прошлого) «следующий» день был ему нужен, чтобы начать жить следующей (а не вчерашней) жизнью.

На деле – этот переход выглядел совсем просто. Если Илья миновал «бывшего» поэта и серийного убийцу, всего лишь пройдя по мосту с берега на берег – дабы потом миновать «сгоревшее» здание универмага – весьма многоэтажное и очень удручающее в своей огромной неустроенности): это ж сколько сил предстоит приложить для восстановления?), то «составной» Пентавер – попросту «подхватился»!

То есть (взяв «себя»– сколько смог) – отправился в строну противоположную. То есть (ежели смерть есть нечто ложное: как на ложе с женщиной искать и находить одного себя – не найти никого) – отправился не прямиком в Москву (к чему множить сущности: Первоспрестольную можно найти и в Санкт-Ленинграде), а направился прошлое Ильи.

Не представляя, куда именно (и по-именно) его заведет это прошлое. А ведь оно уже заведено (как часовой механизм некоего устройства).

Взорвётся ли это устройство (то есть – наше с вами нынешнее мироздание) рождением мироздания нового, более со-вершённого – никому со-вершенно же неведомо; н – обнадёжено); поэтому – когда новый Петавер оказался в «следующем дне», то этот день и оказался для него истинным дном ясности.

Оказался он – поздним вечером, почти что ночью. То есть – ничтожными остатками (останками) света.

В этих сухих останках (аки орден в гробу на костяке) – был все тот же Московский проспект (никакого умножения сущностей). Место располагалось – неподалёку от Сенной и даже продолжалось проспектом Вознесенским; там было пасмурно, но – не дождило Летой; ещё – там был небольшой мост (никакого отношения не имевший сейчас к мосту между мирами).

Впрочем – реальный мост тоже был (пока что) невиден.

И на мосту были мужчина и женщина. Не – между мирами, но – в миру. Ведь (они идут) – медленно мир раскачивая.

А потом они мост переходят и становятся теми, кто они есть. Ибо – что им миры? Ведь эти два человека, псевдо-Адам и его Первоженщина, уже (и на-всегда) идут по направлению к Вознесенскому проспекту; причём – именно там (как эта история уже рассказана в Вечном Возвращении) их поджидает засада совершенно нелепых бандитов, учеников помянутого рыжебородого.

Который (рыжебородый) – в свой черед прижизненных реинкарнаций является учеником самого Энкиду (побратима-соперника и двойника царя Гильгамеша).

Новый Пентавер (как давеча, то есть год или два назад, ещё перед своим бомжеванием по городам, годам и весям моей родины) – осознаёт себя (телесно и разумением) в «этом сейчас», и находит себя в прекрасной форме (его душа стала осязать изнутри его тело и восприняла его как добровольную бочку Диогена); Пентавер – находит себя в одной из излучин (переулков, «примыкающих к…») перед самою встречей Или и Яны с ожидающими их убийцами.

Итак, двое (Илья и Яна) – идут. Пентавер – находится в переулке неподалёку и слышит:

– А у нас всё по прежнему.

Пентавер – смотрит во все глаза. Более того – он (сын живого бога) впервые осознаёт, что это может означать: смотреть во все глаза. Видеть не одну, а все возможные (и даже невозможные) окончания любых начал.

Пентавер слышит, как Яна соглашается:

– Да. Но сегодня ты был особенно назойлив.

Пентавер – (почти) понимает, о чём говорит Первоженщина; волей к власти – (почти) понимает, почему Илья не стал открывать ей, что вчера его опять поразили смертью. Вместо этого он опять стал рассказывать сказку:

– Я назвал тебя Спящей Царевной и не солгал. Ведь ты никогда не просыпалась и еще почти не жила живой жизнью, – и вся сказка его уместилась в крохотной бесконечности нескольких слов!

– Жизнь моя, о чем ты? Ведь ты здесь и сейчас, и со мной, – она рассмеялась вслух, причем – подчеркнуто беспечно; но – в их общей реальности сновидения она, говоря лишь словами, на самом деле в ответ (как и он только что) сотворила ему аллегорическую иллюзию: слова перекинулись в образы!

Слова объединились, и предстали перед ним в как античная статуя безголового и безрукого Аполлона, занявшего место прекрасной, но столь же изуродованной богини любви.

Казалось бы, самая обычная персонификация смыслов, а поди ж ты! Мужчина и женщина сказали друг другу правду:

– Ты хочешь хозяйкою быть мирозданию и душу мою, как гончарную глину, вылепливать из-бытия (избытка бытия или из не-бытия – это всё равно); но – руки твои (без меня) безъязыки, ибо мир – это речь.

– Это только слова, что согреют нас по ночам, – сказала женщина.

Пентавер (в своём ручье, впадающем в Вознесенский проспект) внимал и (не) понимал: прознесённые слова не сшиты логосами в материю бытия.

– И ничего не значат, когда нас оставит удача, – продолжил мужчина её речь о словах (её мир о словах).

– Но они как посмертная слава, – сказала женщина.

Такими их взаимные речи – могли бы быть; но – такими они не были: как раз в этот миг пришло время объявить о себе засаде; пришло время безрукой Венере предъявлять своё продолжение любых рук.

То есть – подмену пустоты пустотой (нано-версификациями бес-смысленности); поэтому – Лилит смогла лишь распахнуть своему со-беседнику лишь одно из своих прошлых любовей (и одну из его прошлых реинкарнаций).

– Вспомни, – сказала она. – Ты сам от меня отказался.

Тогда (он) – попробовал вспомнить.

Тогда (у него) – почти получилось: каждое воспоминание есть наполнение, версификация были, становящееся ещё одной былью: он всегда был (так называемым) «отшельником» – а на деле (почти всегда был ренегатом) спасающимся от одной отдельной истины; но – заключённым в другой отдельной истине.

Что не значит неверности истин (как и телесная измена жены не есть «её» неверность, но – её изменение); а что в его теле таилась даже не душа Адама (куда уж), а карма Первомужчины – это было сейчас несущественно.

Нас ведь интересует метода (техно-логия) передачи предназначения – иначе именуемого первородством или благословением.

Помогая воспоминанию – она словно бы навела на него марево.

Илья (как в Вечном Возвращении I) увидел себя в теле монаха. Кроме Ильи (в теле монаха) в так называемой келье (на деле лесной избушке, почти что хижине) были обнаженная дева и отрок, ученик живописцы, пребывавший в бреду болезни, от которой не выздоравливают.

И он (монах-Илья) спросил у обнаженной девы:

– Откуда вы?

– Из Ростова. Бежали от московских бояр.

Она легко улыбнулась его кощунству: она (если и не сама его сюда привела – то узнала задолго до первых слов; а все кощунства по сути своей одинаковы), и его сердце поежилось от этой знакомой улыбки.

Но монах (безнадежно и не прерывая молитвы) – продолжил игру:

– Вот и добегались… Куда же мне теперь вас?

– Куда? – решила она призадуматься и тотчас вся стала как объятая майским ветром береза; она неслышно рассмеялась:

– Отче! Мне снятся бесконечные сны. Иногда в этих снах я летаю над самой землей, стремительно и опасно. Не хотел бы ты вернуться со мной в мои сны и узнать соль земли, ее первородную глину?

– С тобой не вернусь, – вслух ей ответил, не прерывая умной молитвы, монах; но – он мог бы (хотел бы) гордо ответить и мог бы (хотел бы) усмехнуться брезгливо; но – молитва внутри него воспротивилась.

Она – заметила все эти его хотения и не-можения и опять рассмеялась (без небрежности или брезгливости); но – отчего ему стало обжигающе больно; вздрогнув, он схватился за ребро в боку (так и не исчезнувшее, поблазнилось) и только тогда услыхал ее смех.

Огненными были лишь её волосы. Лишь казалось, что очень коротко они стрижены; казалось – вот-вот их обнимет ветер; казалось – вот-вот он передаст внешний огонь волос прямо вовнутрь (то есть – сердцу); казалось – вот-вот сердце сделает шаг и выйдет из плена ребер; но – куда?

Даже не глядя на нее, он очень хорошо понимал: никак не могла эта якобы юная женщина коснуться своей несуществующей косы и распустить её – для него и перед тем, как предложить ему необратимо надкусить пресловутое яблоко.

Поежившись опять (как от студёной боли), он со-лгал:

– Холодно у меня. Я, кажется, продрог.

– Отче! Быть может, хватит притворяться? – без улыбки спросила она и вернула ему его ребро.

Он выпрямился. Перестал стискивать бок. Он (на миг удаливший от нее лицо свое) опять медленно к ней обернулся.

– Хорошо, вот он я! Но как смеешь ты притворяться столь доступной, когда ты не из ребра?

– Кто мне запретит? Не ты ли, отступник? Или дочери Евы, что беспомощно и людоедски мне подражают (а вовсе не я им)? Но ты другое спроси: зачем я так поступаю? Хотела я знать, у кого ты рождён обучаться. Каков ты, когда без икон (и других оберегов).

– Я не должен и я в праве тебе не ответить.

– Да, ты не должен и в праве. Но я узнала. И я всё по-правлю (я в своём праве).

Цыбин (у себя в Санкт-Ленинграде) смотрел, как идут Первомужчина и Первоженщина. Лилит (везде – у себя; а сейчас ещё и – в келье отступника) смотрела на лжемонаха и никакого внимания не обращала на умирающего ученика живописца.

Илья (которому вот-вот умереть предстоит) – в своем Санкт-Ленинграде смотрел на женщину (которая никогда не признает очевидного).

Он сказал (а Цыбин услышал):

– …, – могли бы произнести его губы.

– …, – могли бы ответить её губы.

Они шли.

Конечно, сейчас в мироздании темно’ (ибо – ночь уже наступила); но – повсеместная сырость куда-то сгинула; казалось – вместе с сыростью вот-вот были готовы сгинуть и мороки летейских забвений; впрочем – о талом податливом паркетном льде «Атлантиды» (о нём Илья позабыл вполне добровольно.

Здесь и сейчас – асфальт под их быстрыми ногами был матовым в лучах фонарей и казался достаточно прочным; здесь и сейчас – они переходили мост через Фонтанку; но – на середине моста (ибо – мы вновь «вечно вернулись» на сердцевину) он остановил ее:

– Подлинный, не оболганный эдипов комплекс. Мы, Первоженщина и Первомужчина – сейчас одни и не завершены: бездну времен мы в муках рожаем друг друга – словно бы вытаскиваем друг друга из бездны; но – происходит это очень уж плотски и пошло, потому – вполне безнадежно.

– Это претензия? Или ты лжешь? Ты не можешь так говорить.

– Могу. Ибо жизнь есть претензия. А так не должно. Ибо – осознавать жизнь в недотворении есть ложная претензия.

Он не знал, насколько он прав. Что подсматривающий за ними составной египтянин Пентавер (волею цыбинского ци, но – в теле некоего поэта отправившийся в Первопрестольную), как раз сейчас московскими вопросами и займётся (очень версифицированно: зачем самому отправляться куда-то, если Москва пожаловала в Санкт-Ленинград).

Кстати, тоже ложная претензия. Но! Пока что мужчина и женщина говорят (почти) сами по себе.

– Тогда и ты (если «ты» – это ты, и тогда именно ты не-поправимо прав) уже не живешь, ибо – здесь и сейчас ты погиб! – сказала женщина мужчине.

Сказано было просто и негромко; но – руки своей женщину у мужчины не отняла (давеча, останавливая, он руки её коснулся); она – почти отозвалась на зов той изначальной силы, что в словах его безусловно присутствовала и тщилась прозвучать на весь свет.

Но! Без Яны никак не могла (бы) прозвучать.

– А теперь повтори, какой ты меня обнаружил!

– Как и всегда, смертоносной. Спросил у добрых людей, куда им нет ходу, и им пришлось-таки стать (хоть и не сразу, но – всё в мире слово) разговорчивыми, – произнес мужчина нарочито безразлично.

Она, разумеется, его безразличие легко раскусила и ощутила при этом прикусе сладкую горечь и теплоту чей-то крови.

– Так просто? Тогда это тревожно.

– Да, – согласился он. – У нас всё по прежнему.

На деле она спросила:

– Кто это рядом с тобой?

Разумеется даже разумом, что сам по себе ответ был ей ведом; причём – ещё до начала вопроса.

– Моя смерть, которая могла бы стать и твоей (но – не станет).

– И это хорошо, – чужими словами могла бы ответить она; но (как и смерть) – не стала.

Он повернулся и пошёл. Она тут же его настигла. Они вступили в круг света. Близился очередной и последний на этом мосту фонарь.

– Подлинный, не оболганный Эдипов комплекс; мы оба за него в ответе, – упрямо повторил он. – Шагая друг к другу, мы слепнем для жизни мертвой, чтобы нигде и ни в чём не видеть её; зато – увидеть (только) живую душу.

Она молчала и не возражала, но – и не соглашалась.

Любая мертвечина была для неё – словно бы равновелика живому (если не явлена была от Сотворения Мира); мир деградировал (в её глазах) – уже сейчас (хотя еще ничего не решилось) для нее уже почти не было живых среди мертвых и мертвых среди живых.

Он сказал:

– В этом смысл всего: чтобы хватило сил ответить.

– Перед кем? – горделиво усмехнулась она.

– Я бы сказал: перед Отцом; конечно же – это слишком возвышенно для наших низин (вестимо – и Петербург на болотах) и, стало быть, (внешне) даже по’шло; мы в ответе перед самими собой «ещё не-бывашими», каким ещё быть (не) предстоит, ибо (как и твой волшебный Петербург, тоже всегда незавершенный) мы «здесь и сейчас» – не для проживания в «здесь и сейчас».

Всё это было им сказано; но – не договорено было другое: ты, Первоженщина, скрываешься в Петербурге, а вокруг нас (здесь и сейчас) Санкт-Ленинград; поэтому – пока ты скрываешься, ты не живёшь.

Она оценила эту недоговорённость.

– Ты перестал быть поэтом, – раздумчиво сказала она. – А вот кем ты видишь нового себя? Ты теперь много говоришь (о перемене имён): имена, имена, имена – помнишь, как некто давал имена предметам и душам? А ведь ты (почти) приближаешься к существу вещей, то есть: много чего произнося, ты на самом-то деле немотствуешь!

– Да! – тотчас согласился он с ней. – Когда ветхий Адам наделял этот новорожденный мир именами, он душой отвечал за их силу; но – поэтом он не был, поскольку не был им (сотворенный не из серебряных глин) рождён. Ты, что (тоже) не была рождена, должна это хорошо понимать!

– И все же не верю! Кто говорит за тебя, чьими словами ты пользуешься? Сам ты слишком слаб для такого кровавого родства! – так она говорила и не видела чуда (она, почти всевидящая)!

Они – словно бы «шли и не шли»; словно бы – увязли в конусе света последнего на их мосту фонаря. Как будто тысячелетия назад они напрочь увязли в просвеченном насквозь янтаре.

– Сказать тебе, «бывший поэт», в чём именно ты лжешь, я сейчас не могу (не поймёшь); но – могу объяснить, почему лжёшь: тебя бесит твоя конечность и следующая из неё ограниченность – ты не состоялся как полноценная личность! Ты ропщешь на Отца, который якобы не дал тебе (при всей несомненной для тебя твоей драгоценности; видишь, здесь всё от стяжательства) состояться, и не знаешь своего общечеловеческого грядущего: тебя ждёт настоящее и ничтожное человеческое бешенство рассудка.

Она продолжила. О человеках.

– А он бы попросту (будь он – ты) вспомнил, как взбесившиеся рабы своего ума сначала буйствовали у стен Бастилии, а потом бешено морили туберкулезом сына убитого ими (по уму) Короля – вот он, твой человеческий эдипов комплекс! Он вовсе не во взаимных родах. Ему не надо было бы раз-мыш-лять, два-мыш-шять (без-конечно), он – уже присутствовал.

Она (почти всеведущая) – не знала: она оказывалась сейчас (и всегда) бес-конечно права! Он (почти) присутствовал.

Пентавер – (почти) присутствовал. И старательно (и с умом) – слушал. А так же – с волею к власти. Которая – теперь не от матери Тейе (младшей жены царя, родившей претендента-разночинца); но – от убийцы по уму (почти что «честный атеиста», полагавшего податливым вивисекциям).

Как нам определить «составного» Пентавера – подглядывающего за теми, на кого ему и глаз поднимать (коли душа неподъёмна) не стоит; пожалуй – тоже чисто (метафизически) арифметически!

Итак – (перед нами) мыслящий «имитациями благодати», калькуляторно версифицирующий реальности «поэт и гражданин» (в одном теле).

Ещё – (перед нами) сын от младшей жены царя, думающий имитациями благодати, калькуляторно версифицирующий реальности, который («разночинностью» своей) – не понимал, что речь идёт о грехопадении о (том, что мир не-завершен).

Сей-час решается – (как и когда) его завершить.

Раз-решается – (кому по силам) его завершить. И (уже после всего) по-мышляется – что получится с человеком после завершения мира. Именно об этом пытается говорить Илья («вкусивший» Плода с Древа псевдо-Адам), и именно об этом не хочет услышать Яна (истинная Лилит – не знающая ни смерти, ни зла и добра):

«– Не забывай, они люди …

– А мы все еще люди.»

Итак – Пентавер-Цыбин не мог полностью слышать этой «закавыченной» ремарки: она прозвучала немного раньше, еще в каком-то местном кабачке, где Яна и Илья пробовали выяснить отношения друг к другу и к людям (и все это в присутствии людей, для таких выяснений посторонних).

Итак – Пентавер-Цыбин (как человек, из своего человеческого экзистанса) мог бы попробовать это понять – и не вышло бы у него; но – что теперь он был уже не совсем человек.

Поэтому (напомню) – он был очень далек от Яны и псевдо-Илии (не только в плане падшести и даже некоторой вторичности его природы): составной не-до-царь и «разночинец» был далёким потомком познавшим добро и зло Адаму и Еве, но и по причине некоторого расстояния), однако же почти что в понимании со-участвовал.

На самом деле – он ещё не полностью изменился, не совсем из людей вышел, и дальнейшие его преобразования самое себя вот-вот будут мной описаны.

Он не догадывался, что слова Яны об убиенном Короле есть не только предсказание ближайшего будущего или описание относительно недалекого чужестранного (и не только) прошлого; но – прямое указание на некую сейчашность; но – пошлое ежедневье нынешнего происходящего.

Того самого – которое вот-вот себя явит, как (внешне) обычная бандитская стрелка с коррумпированным местным чиновным бонзой, а на деле будет иметь вид многомерной засады.

Не так всё просто в этом лучшем из миров.

Всё гораздо проще.

И вот – настало: она – ещё произносила это своё «– вот он, твой человеческий эдипов комплекс! Он вовсе не во взаимных родах»; но – вот здесь она замолчала (еще не понимая, почему) а потом даже изумилась невероятному факту: он её не слушал!

Он видел, как от Сенной площади к мосту близились люди (и в этом вся странность: пространство их как будто продвигало само в себя: они – не шли, но – наплывали на Яну с Ильей), и совсем скоро все они оказались лицом к лицу.

Только тогда она ощутила перед собой эту взгорбленность материи! Тогда и он (в «своем» янтаре) замер и ответил ей:

– Ты сейчас груба и пошла в определениях.

– Разумеется, – снисходительно согласилась она. – Ведь я горделива.

Она – полагала себя свободной, хоть и не вполне всесильной. Первородная – намёк на пошлое плебейство она просто не заметила.

Но! Она (тоже – в «своем» янтаре) уже замерла и стала разглядывать возникшую перед ними помеху (мелкую, разумеется; но – каким-то знаковым образом сумевшую вмешаться в миротворение); тогда два примечательных субъекта (оказавшихся перед ними) тоже – замерли.

Замерла и их мускулистая обслуга, клубившаяся поодаль и бывшая пока несущественной.

Первый – вальяжноглазый и костистый, и весь какой-то смутно знакомый, обмундированный в заоблачно дорогую (даже для вольного воображния) костюмную «тройку», на сгибе пиджачноманжетной руки (обращали на себя внимание запонки) не несший никакого зонта, был настолько поглощен беседой, что и сам (так и виделось, что он лишь минуту назад покинул свой лимузин) не приметил, как остановился.

Второй (в полном отличии) – опасную встречу сразу же локализовал и вычленил из волшебной ирреальности города; да! Место – было приметным.

Время – было приметным.

Люди – приметными не были: они пришли сюда поделить вре’менные блага. И внезапно столкнулись с вечным.

Но! Всё продолжилось – во временности.

Невысокий и коротконогий субьект из «Атлантиды» (причём – так и не соизволивший сменить памятного нам спортивного костюма) был явно при важном (добычливом) деле: вот он то как раз и нёс в вежливой правой руке сложенный зонт (одновременно жестикулируя левой).

Причём (именно что временно) – объем пространства словно бы обернулся перед ним плоской поверхностью; причём (именно что материально) – на которой поверхности уверенно выписывались диаграммы щедрых комиссионных; обнаружив перед собой нашу негаданную пару, субъект не стал паниковать.

Илья стал уверен, что для коротконогого встреча не была случайна. Тем более, что давешний «спарринг-партнёр» просто, как знакомому, кивнул Илье.

– Странно. Это ведь политикан здешнего полиса, часто выступает в СМИ «за всё и против всего», где-то я его видела; один и без лакеев, что он здесь делает? – удивилась досадной помехе женщина, причем звенящего своего голоса она совершенно не сдерживала, ибо зачем?

Яна сказала: «странно». Она – янь, произнесла: «странно». Она (почти всеведущая) не учитывала подглядывающего за ними убийцы Пентавера-Цыбина (египтянина в теле поэта, переполненного волей к власти над реальными версификациями бытия).

Поэт (давеча) – собрался совсем уже сбежать в Москву, за карьерой; но – «составному» разночинцу не было нужды множить сущности (Москва нашлась и в Санкт-Ленинграде).

Яна (не) сказала: «странствовать» – смыслом; но (разумеется) – её услышали. Причём – до того, как она продолжила:

– Да, я этого политикана узнала: я знакомилась с бытом аборигенов, – повторила она. – С чего бы ему так привольно разгуливать и путаться под ногами?

– Ты опять груба и пошла в определениях, – отозвался (голоса тоже не приглушив) Илья. – Впрочем, пусть их, наверняка они творят какую-нибудь очередную пошлую подлость.

От этих их слов, как от публичных пощечин, вальяжный (возвращенный в реальность из своих эмпиреев) поплыл лицом, уподобившись неокрепшему серому облачку; он хотел заговорить; но – голос он так же утратил и стал быстро-быстро открывать и закрывать (как рыба, что тщится отщипнуть себе воздуха суши) тонкогубый рот.

– А я знаю второго, это просто бандит, – мимоходом отозвался Илья.

Пентавер – услышал. Ничего не понимая, он внимал. Его тело – менялось, становясь каким-то отстраненным (странствовало в «новых» смыслах); но – не обретая настоящую всевозможность.

Обозначенный Ильёю бандит – мгновенно взбугрившись, должен был бы на нашу странную пару кинуться; но – отчего-то (очень не случайно) не кинулся!

Стало быть, только лишь для политикана нежеланная эта встреча явилась катастрофической неожиданностью. Обозначенному (поименованному – кто он там в первой истории: псевдо-Прометей или псевдо-Ной?) бандиту встреча с ними была непреклонно предопределена.

Или (даже предсказана) – либо его учителем, либо силами многожды более властными.

Яна и Илья – произведенного ими в серых человеческих клетках переполоха словно бы не видели, ибо – в этот самый миг янтарно освещенное пространство последнего на мосту фонаря отпустило их.

Они – посмотрели друг другу в глаза и могли бы увидеть только глаза друг друга: её (исчезающе карие и почти зеленые) и его (тоже совершенно обычные, серые); казалось бы – ничего от Первородства.

Но! Они (друг на друга) не смотрели, а поднимали (друг друга) из ада.

– Пойдемте отсюда! Немедленно пойдемте, – совершенно раскисший вальяжный словно бы захотел последовать их (невидимому и недосягаемому) примеру; но – даже его баснословный костюм мгновенно взмок и почти провонял.

Он совсем было захотел схватить спутника за руку; но – нечаянно схватился за зонт (помните, ещё матроны-римлянки так брались за «жезл» Приапа в семейном алтаре?).

Одновременно с этим символическим действом Яна (а они меж тем уже миновали янтарь фонаря) легко подытожила встречу:

– Верно, это и есть твои добрые люди? Роль Харона им не подходит, мелковаты по повадкам и виду.

– Мелковаты; но – они не сами по себе, и роль им подходит.

– Посмотрим, – безразлично (но как-то многообещающе) сказала Яна, отведя от Ильи взгляд и более ничего не предпринимая.

Меж тем коротконогий вырвал зонт у совершенно деморализованного спутника и крикнул им вослед:

– Рад тебя видеть, незваный гость! – разумеется, он так не крикнул и даже не подумал; но – Илье достало и тени несостоявшейся мысли.

Потому – он сказал Яне:

– Их наставник не слишком умен и умел. Впрочем, и того ума, что (не) имеет, с него более чем довольно.

– Да пойдёмте же! – где-то уже далеко от них все еще верещал побелевший чинуша

Псевдо-Илия не замедлил с ним согласиться:

– Что нам до них?

«Составной» Пентавер – его рас-слышал и понял: к нему (разночинцу) слова «что нам до них» – тоже относятся (хорошо, плохо или с безразличием). Что умные бандиты и коррумпированный чинуша (классическая мафиозно-официозная схема) сейчас совершенно ничем от него (убийцы по уму) не отличаются.

Потому – незачем ехать в Москву, где всё сейчас так же телесно и душевно, и псевдо-истино, и полностью праведно в своём роде – кроме одного: там нет Первомужчины и Первоженщины (сейчас – они здесь и сейчас); но – в сравнении с этими мужчиной и женщиной все на свете мужчины и женщины есть лишь их бледное отражение.

Отражение – из-лучения Черного Солнца.

Отражение – от разбитого зеркала, от не-завершенного миропорядка – от его дребезгов; «составной» Пентавер понял (или мог бы понять – со временем мы все поймем, что это всё рано) – в свете этого Черного Солнца никакие его серийные душегубства не имеют значения, ибо – их попросту нет.

Казалось бы, я вижу свет и тьму, и изрекаю свет.

И вдруг откроется, что тьмы не только нет (поскольку света нет).

Поскольку даже будущего нет, и всё – в прошлом.

Весь мир – прошлое, именно поэтому он нестерпимо пошл: в нём всё не так!

Более того: то, что сейчас Цыбин видит – это тоже воспоминание о всевозможных умираниях так и не состоявшегося настоящего (а о будущем даже речи никто никогда не заводил): весь мир – прошлое; именно поэтому пошлость непобедима, что она и есть жизнь, и смерти нет.

И вот как происходит то – чего на самом деле нет: Яна и Илья миновали ошеломлённых бандитов, и только теперь «составной» Пентавер увидел, что на самом деле их трое (рядом с ними идёт несуществующая смерть Ильи, облеченная в образ юной девушки со светлым лицом и телом, и светлыми волосами, и светлыми небесами в глазах).

Пентавер (надоело упоминание «составной») – видит, как происходит (то, чего на самом деле нет ни в Москве, ни в Санкт-Ленинграде): Перволюди миновали бандитов и политикана местного полиса; если кто-то полагал, что Воскресение моей родины зависит от политиканов и бандитов (или даже – от честных политиканов и честных «бандитов») – такой человек и в себе не способен попробовать что-либо понять.

– Что нам до них? – повторит вопрос (вослед за Первомужчиной) Первоженщина.

– Ничего. Но им есть дело до нас, раз уж они – наши.

– Ты хотел сказать: от рождения они – отражения (и отторжения) нас, – утвердительно вопросила она (рождений не ведающая).

Он улыбнулся её лукавству:

– Наши отражения (и отторжения) – суть (не) наши прижизненные реинкарнации, (не) наш песок сквозь пальцы; но – всё это неизмеримо (наше).

– Да, – не могла она не признать.

Они – шли. Шли к Сенной площади, которая в те недалекие (во всех без исключения смыслах этого слова) годы еще загроможденная расхлябанными и тускло освещенными ларьками (как раз грядущую её перестройку и обсуждали чинушу с бандитом); но – не видели и даже не предвидели, как бандит сделал движение, подзывая подручных, что из несущественных тотчас перекинулись в свою суть.

Пентавер (сын царя) и поэт (виртуально нашедший Москву – телесно никуда не переместившись) – заметили и не удивились, а энергия ци Цыбина прямо-таки расцвела в них обоих, признавая в происходящем нечто знакомое.

Разве что – кому было бы (не)вдомёк, что Сыну и Дочери Царя Небесного нет дела до (не)обычности происходящего; но – с их присутствием в виртуальной Москве поэта именно на реальной Москве нынешнее (не)здешнее происшествие отразится.

Быть может, и до Воскресения (по крайней мере – до его отражения в Чёрном зеркале) дело дойдёт; итак – о Среде Воскресения (наш удел – это люди):

– Что за нелепица! Такие ставки на кону, и вдруг кто-то посторонний путается под ногами! Это вы недосмотрели, – тихонечко и как-то вдруг взревел чиновник, успевший несколько (во всех смыслах этого слова) оправиться и сразу же (простым проворотом механизма отформатированного мозга) спешащий снять с себя любую ответственность.

Что именно говорит этот объект миротворения, значения не имеет даже для него (сам он так не считает); но – на примере дальнейшего увидим ли мы с тобой, читатель, именно технологию спасения моей родины; да! Именно – начиная от такой мелочи, как коррупционная встреча на Сенной.

Даже не могу сказать; поэтому – надо посмотреть (за дальнейшим); причём – сделать это следует немного иначе, чем уже проделано в первой части этой (не)правдивой истории.

Меж тем vip-чиновник (действительно едва не обгадившийся – непонятно только: от страха – или как кошка – от ярости) продолжил дозволенные речи:

– Да и сам этот антикварный городишко (черт бы его забрал туда, откуда извлекли), как он мне наскучил, мне бы в Москву; ничего – я всё этому городу припомню.

У чиновника случилась истерика, и его можно было понять; я не понимаю давешнего поэта на мосту, оказавшегося созвучным истеричному политикану: использовать Божий дар как лопату, чтобы выкопать себе дорогую могилу! Ведь без того таинства, что совершается Перворождёнными (которые – вечно некстати неустроенному миропорядку) – ничто и никто не имеет смысла.

Бандит, меж тем извлекший «мобилу» (так в те лихие годы люди его круга называли мобильные телефоны), искренне и как бы даже незлобиво удивился:

– При чем здесь случайность? И кто это (именно здесь) посторонний? – он был собран и уравновешен и уже всё решил, когда стал распоряжаться по телефону:

– Машину сюда. И подготовленных людей побольше. Ещё посмотрите, нет ли кругом полициантов, – необычное слово выдало необычность говорившего, представившегося своему собеседнику и представшего поначалу совершенно заурядным; но – и теперь не давшего зацепиться изощренным инстинктам интригана за необычность, поскольку коротконогий сразу же сказал и ему:

– Сейчас, уважаемый, вы уедете, а мы будем решать проблему.

Яна и Илья в этот миг уже миновали сенную и стремительно (как песчинки часов) летели к Вознесенскому проспекту, и он декламировал неизреченные строки (поэта Рильке):

И как в открытом море ветер резко

меняет направленье, к ней, как к мертвой,

бог подошел и встал вдали от мужа,

и бросил, спрятанные в легком жесте,

ему издалека сто здешних жизней.

А тот, шатаясь, бросился к обоим

и, как во сне, хватал их. Но они

уже шли к выходу, где затолпились

заплаканные женщины. И вдруг

когда она с улыбкой обернулась,

светла, как вера или обещанье

вернуться взрослой из глубокой смерти

к нему, живущему, -

и, рухнув ниц,

лицо закрыл он, чтобы после этой

улыбки больше ничего не видеть.

Здесь – она взглянула на него. Как Стенающая Звезда взглянула. И не путать ее с простой Полярной, просто-напросто приложенной к небу как направление! И лишь тогда он попросил:

– Не смотри так!

– Ты опять пришёл не один (я имею в виду не только любимого тобою и мной Рильке); и зачем ты ее всегда за собой приводишь?

Она имела в виду не Пентавера (что ей «его» Пентавер – даже со всеми человеческими спинномозговыми помыслами?), а его смерть.

Смерть Ильи (теперь даже Пентаверу ставшая видимой: именно в этот миг даже Пентавер становился псевдо-наследником Первочеловека и оказывался обречён на величие: предназначен воскресить саму мысль о Воскресении СССР) сделала на личике гримаску и хотела что-то Яне заявить.

Причём – наверняка умненькое (за-явить – за-предельное), ведь любая смерть по своему умна и приходит во-время; но – Яна не позволила.

– Ты не умрёшь, – сказала она Илье.

Илья, конечно же, отвечать ей не стал, но она и не ждала ответа: они шли, касаясь друг друга сердцами, и уже свернули на улицу Римского-Корсакова.

Здесь он продолжил происходящее иной декламацией из трактата Эндимиона о любви, о философии унижения, об античных эротических таинствах, и в унисон его голосу невидимо загремела музыка.

Всё было очень имперски (шло от древних империй); так и в СССР осуществлялась мечта о Царстве Божьем на земле.

Не хотим здесь мистики потустороннего!

Пребывать в посюстороннем много лучше.

На этой торжественной ноте их и встретили. Илья даже улыбнулся, признавая среди «встречантов» знакомца – того самого гиганта, из которого еще вчера рыжебородый выколачивал душу.

Яна еще была захвачена его несовместимыми декламациями и успела сказать:

– Ты, верно, хочешь, чтобы твоя смерть (ибо – только твоя) стала мне видима и наяву?

– Хочу, – сказал он, наблюдая, как и прочие его вчерашние знакомцы (не было только – что примечательно – рыжебородого) стайкой ловких пираний вытекли из переулка, умно рассредоточились и принялись окружать.

Вот здесь Яна (ещё почти их не видя) – взглянула на них! Они тотчас замерли (но – не окаменели: настолько было велико ее недоумение); потом – она стала как Ниагара перед прыжком в бездну.

Вооружен был только коротконогий (причем – огнеплюющим железом, исключающим чистоту ристания); он (не тратя слов) – уже выцеливал Илью; но– никак не мог выцелить (Илья и без того не вполне помещался в тесную реальность).

В этот пограничный миг простецы оказались вынуждены его взглядом нашаривать.

Время – опять пластилиново растянулось: стало высью, глубью и ширью.

Илья – с трудом отвлекаясь от своих (если бы вы знали, насколько) аполлонизма и дионисийства, попросил:

– Отдай мне хоть одного; предположим, вон того битюга.

Удивление медленно касалось её лица (по мере того как она понимала происходящее во всей полноте), и её неслышный крик нарастал по мере ее понимания:

– Ты не сможешь, в который раз не сможешь! Ни этого (всё ещё) человека, да и вообще никакого нынешнего (из множества кажущихся) мироздания тебе не сокрушить! А ведь никакого другого мира за тобой ещё нет.

Более того – она хотела крикнуть ещё и ещё; но – нам (сторонним наблюдателям) в этом её нарастающем крике удивительно, что в этот роковой и пограничный между двумя мирами (настоящим и будущим) миг она вдруг призывала Илью не прибегать к сокрушительному насилию.

Тому насилию – воплощением которого от-части (все мы от-части и частичны) сама и являлась (если кому на пути являлась).

Он спросил:

– Впрочем – может ли быть роковым Вечное Возвращение к постигнутому (которому надлежит неведомо измениться)?

Она ответила:

– В прочем – и для прочих; но – сейчас не для нас.

Пентавер – услышал.

Пентавер – почти понял, что речь и о нём. Ведь если твоё миро-здание – дом, который всегда недо-строен, то – строен ли ты, красив ли или силён (как – и какими – эти двое были всегда и даже более чем всегда: почти навсегда), не всё ли равно?

Коли ничто не полностью, то и любые потуги любого временного оставаться (в своей временности) значимым – не более чем мысли о бессмысленном.

Этого Пентавер – не услышал. А вот что он увидел (даже если не понял) – это то, что не ему (сейчас и навсегда) обращаться за «ответом на ответы»: перед ним была почти все-ведущая (но – не знающая ни добра и зла, ни смерти) прекраснейшая и смертоносная (то есть – несущая «то, чего нет») женщина!

А рядом с ней был единственный достойный её мужчина, которого она сейчас (или опять и опять) потеряет.

А ещё Пентавер (пусть и убийца по уму, но ещё и в оболочке поэта) – подумал, что в этом почти есть великая почти-тельности, по-читание текста на языке, кому наш алфавит слишком тесен. А ещё (через убийцу) – персонифицированное мироздание опять склонилось к душегубству.

Мгновение (получившее глубину вечности) – так и оставшееся мгновением, отдало вечности свою осязательность и стало пригодно для мгновенного (каким и должно быть миротворению) изменения.

Было ли это Воскресением Русского Мира? Оно бы (персонифицированное и уже не ничтожное) единичное мгновение – и готово было к тому, чтобы обернуться (всему) – мановением длани Отца; то есть – обернуться к Началу: мгновение (персонифицируясь) само могло стать Началом; но – опять всё пошло по накатанной колее.

Мгновение не (на)стало; зато – стало нано-богом: стало центром и точкой поворота – забегая наперёд (в плоское будущее), там – изменяясь и (уже преображённым в будущем объёме) возвращаясь в плоское прошлое, заведомо его превосходя большей реальностью иллюзии.

– Отдать тебе – одного? – сказала она вслух. – Не того ли, что сейчас подглядывает за нами? Ты хочешь сделать его местной «точкой поворота» (откуда путь поведёт из одной плоскости в другой плоский объём)

– Да.

– Сейчас даже этого много.

– Прошу тебя. Убийства неизбежны, но – хоть одного из них я у тебя заберу.

– Ты действительно перестал быть поэтом. Ибо – заговорил на языке, которому человеческий просто-напросто тесен; но – на этом языке никто ни о чём не может просить. Ибо – всё на нём сказанное становится сущим.

– Ты женщина, и тебя просят.

– Хорошо! Но сейчас я особенно помолилась бы за тебя. Если бы могла помолиться себе самой.

– А ты солги себе: сочти себя богиней и обратись к себе.

– Это ты был поэтом и искусным лжецом. Помнишь бога Мома, сына Ночи, который уверял, что ложь – это единственная правда миропорядка, и правдивее всех тот, кто искуснее лжет?

– Помню, что советы его были исключительно мудры. И, в то же время, окончательно гибельны тем, кто им следовал. Ты хочешь сказать, что поэзия лжёт – не во спасенье. Ибо не уводит из теснин языка и не влечет в невидимые просторы ирреальных иерархий; так вот – это и так, и не так!

Она (не глядя на него – сердце не в счёт) привела ещё одну формулировку его (кажущейся вечной) обречённости:

– Всё дело и в поэте, и в слушателе поэзии (ныне дело – во мне, слушающей тебя); но – мне стали тесны иерархии, ибо – они лишь свидетельство тяги незавершенного к своему завершению.

Она улыбнулась и обратилась к поэзии:

– Мне осталась одна забава (она осознанно цитировала поэта) – признать очевидность: и сказал Бог, что это хорошо! То есть – я хороша, а вы (грехопадшие, перекинувшиеся в пседо-сути) плохи.

– Никогда не слышал такого персонифицированного определения добра и зла, – пошутил он (долей шутки).

Она ответила той же монетой:

– Вам жизненно важно право на неизбежную смерть: только так (бесконечно воскресая) возможно нащупать, где вы ошиблись в прошлой своей ипостаси.

– Моя (настоящая) жизнь не нуждается в понятии кармы; где я, Первочеловек, ошибся, известно всему миру.

Это было сказано (почти) серьёзно; но – потом он сыронизировал:

– Моя ошибка – это (не) ты; а так же, разумеется, (не) твоё яблоко.

Она улыбнулась, оценив комплимент; кстати, мало кто в мироздании мог бы по достоинству его оценить (даже смерти не зная).

Он сказал:

– Обладая экзи’стансом своего бытия изначально (и в воскресении не нуждаясь; это катастрофически важно), ты не допускаешь, что я (псевдо-Адам) могу взойти на вершину – идя по вершинам бытийной фуги голосов; у моей веры есть несовместимая с ней альтернатива – ты не представляешь, насколько ты столь же со мной непримирима.

– Отчего же? Я всё себе представляю (и об альтернативе – извещена); впрочем – на вершинах нет антагонистов; но – есть вопрос: а вершина ли это?

– Второй вопрос (который первому должен предшествовать): если «это» – вершина, то вершина чего? – сказал он. – Так можно до бесконечности.

– Так должно до бесконечности, – сказала она. – Если твои антагонисты фарисеи, сам будь буквален до запятой (в каждой запятой им противостоя).

Он промолчал. Она сказала:

– Фарисеи. Мумификаторы-вивисекторы. В целом – пустые нано-боги внешней буквальности.

Пентавер – слышал и (всё лучше и лучше) понимал, и всё почтительней к происходящему относился: речь идёт о нём самом; но – о нём прошлом (и непоправимо пошлом) версификаторе с моста, а так же и о разночинах Цыбине и Пентавере Спиныче.

Она (напротив) – молчания Ильи как и не слышала (ей было все равно): грань между человеком и героем, между талантом и гением, между наделенным личностью богом и пустопорожней стихией – то, что невидимо глазу, но где и совершается вся динамика миропорядка души (тихая лестница восхождений), представлялась ей чем-то более изначальным, нежели Сотворение людей.

Она договорила:

– Ты не можешь помнить сына Ночи, и что ты знаешь о снах, дарованных Ночью! Они – более реальны, чем реальность людей, посреди которой ты морочишь мне голову: настоящая загадка начинается с первоначальной разгадки и загадке предшествует… – и вот только здесь она спохватилась!

Ибо – заметила (позволила себе заметить), что своими словами начинает как бы подтверждать его слова (причём – им ещё даже невысказанные), и что он как бы за руку ее ведет по этому пути; то есть – влечёт почти что силой!

Она (первоначальная для людей) – увидела именно что версификацию и вивисекцию (и была права); так они говорили!

Мир – смирился и перестал вращаться вокруг них; мир – замер и становился готов вернуться к самому себе (которого ещё не было, но – которому быть надлежало), а окружившие их бандиты (как валуны при дороге, согретые днем, но – ночью лишенные солнца) принялись остывать-остывать-остывать.

Оставаясь и становясь-становясь становясь все более и более застывшими, и почти что в валуны перекидываясь; но – в это самое время (когда загадка грядущего уже готова была обернуться разгадкою прошлого) всё опять переменилось.

– Не смей мною повелевать! Никто не смеет! – осознав это его руководство как принуждение, она вдруг страшно закричала – закричав, она отвлеклась от пространства и времени, которые стали совершенно обычны (то есть в ее понимании закостенели), и в этой обычности нашлось место нано-богам (ибо что может быть пошлей и обычней, чем доведенная до стихийных высот божества человечность?).

Псевдо-боги – стали присутствовать, и уже в который раз захотели истребить саму возможность, чтобы им перестать быть богами.

Черный пистолет в руках ничтожного бандита из «Атлантиды» – начал стрелять; и тогда уже Илья (ему, странному и волшебному гибриду из перворожденной души и рожденного женщиной тела – только в такие пограничные моменты дана была власть превзойти свою временность) отказался от преходящего зрения и стал все видеть остраненно.

Он – увидел вырывавшиеся из дула серые плевки: один… второй… третий…!

Он – сделай он хоть одно скользящее по-над землей движение, и первая из этих медлительных пчел прошелестела бы, не ужалив, под его подбородком, а еще одна состригла бы лоскут кожи с его живота; а пока третья вообще бесконечно запаздывала: её было бы так просто (и так возможно!) взглядом сбить наземь.

А четвертую пулю (которая – не вполне вылетала из дула; но – ещё своим охвостком из пороховых газов касалась зияющего жерлом дула) можно было вообще поймать (скоморошествуя, юродствуя и лицедействуя) зубами: дабы потом в лицо стрелявшему глумливо выплюнуть.

Она – явила себя: стала собой в окружившем её Санкт-Ленинграде; при этом – нано-божественно версифицируя опошленную «поражением» СССР в «холодной войне» Москву: неужели кто-то мог подумать, что разночинцы Пентавер и Цыбин в теле поэта на мосту способны хоть на что-то самостоятельно?

Разумеется даже разумом – не способны; но – тогда-то и грянул гром!

Ночь (давно персонифицированная со-участница) – невидимо расступилась посреди города, над которым сияло Черное Солнце, светило неуспокоенных душ.

Всё (так или иначе) – должно было оставаться на своем месте, уподобившись рекам и горам, ветрам и светилам, и люди (чтобы потом называться богами) должны были тщиться уподобляться стихиям (Яне это всё было близко, ибо – сам ее миропорядок всегда был таков)!

Илья (с его претензией на Первородство) – не хотел оставлять её «прошлой настоящей» или «будущей настоящей»; но – желал её единственной и настоящей (имея некие предпосылки – ибо: Бог жив); разве что – будучи всегда «псевдо», на-всегда опаздывал в происходящем.

Поэтому (здесь и сейчас) – и Яна (ястребокрылая и никогда не медлящая, и – всегда опаздывающая) и на сей раз опоздала.

Она – неуловимым движением сшибла Илью на землю: две пули ушли в никуда, а третья в ужасе замерла прямо перед её разъяренными глазами (чтобы потом на месте в никуда испариться; она – взлетела и повернулась, как крыло мельницы, в воздухе (что тотчас подставил ей спину).

Она – перелетела в протяженном полете за костоломов и встала у них за спинами, и потянулась тонкой рукой, и кончиками пальцев прикоснулась к шее коротконогого (у которого был пистолет) – коротконогий умер.

Но! Пуля (персонифицируясь) – не испарилась, а медленно-медленно погрузилась в живот Ильи.

Илья (уязвлённый) – упал на асфальт. Черное Солнце – сияло, утверждая смертность всего бессмертного и неуничтожимость преходящего. Движения Яны были тягучими и почти человеческими; но – коротконогий ещё и ещё раз не-медленно умер (как если бы она смаковала).

Яна (неуязвимая) – вновь взлетела, опрокидываясь навзничь, и встала на руки. При повороте ее потертые кроссовки напрочь снесли голову еще одному бандиту, но – кровь из огрызка шеи пока что медлила брызнуть! Да и голова бандита легла в воздухе и замерла.

Всё – замерло: бандиты, отлетевшая голова, ветер и… И только мир – остался на месте: то Воскресение Русского мира (о котором я уже поминал – отправляя «составного» Пентавера воскрешать поверженную Москву) – тоже было либо «прошлым», либо «будущим» настоящим.

Итак (казалось бы) – всё замерло!

Но! Только Яна (неуязвимая) – уже была на ногах. Тогда Илья (видя – как расступается ночь) – стремясь опередить того, кто из расступившегося «ничто» мог появиться; но – (как и она) ничуть не подчиненный замершему в ужасе миру, жестоким усилием преодолел свою человеческую тяжесть.

Он (словно бы мироздание ломая) – заскользил по асфальту, поворачиваясь вокруг своей раны – словно бы вращаясь вокруг земной оси! Этим он сломал голени еще одному бандиту, подрубив ему ноги… Но!

Мир – вернулся на круги своя. Время – качнулось вперед. Сердце – опять забилось (в страхе перед неопределимым).

Пентавер (в оболочке поэта и с энергией цы душегуба) – видел.

Разумеется, «составной» сын младшей жены царя не понимал, что его сей-чашнее преображение сродни извечной мольбе: если только можешь, авва Отче… Чашу эту мимо пронеси…

Разумеется (даже разумом) – Пентавер не понимал; но – становился как мир. Которому (миру) – не будет мира, по крайней мере, на нашем веку.

Разночинец Пентавер (опять) – становился псевдо-мерой псевдо-мира; опять он (как и раньше) – только хотел предъявить «свою» меру – и приходил к пошлому убийству; и вот здесь мне придётся признаться: я тоже когда-то мечтал предъявлять и не понимал всю бессмысленность пред-стояний.

Мы все перед эпохой Возрождения (искушения ею); и мы все – никогда.

Пентавер – начинал видеть; но тоже – не увидит ___никогда.

А ведь убийства (и сейчашные, и вообще) всегда сродни мумификации египтян, потугам с помощью скальпеля обрести (или передать) жизнь вечную: то, что и так есть, и что (поэтому) передать невозможно. ___никогда.

Сейчас (на глазах Пентавера) Яна пытается мумифицировать Илью – дабы привести его (всего; но – такого, каков он сейчас, а не таков, каким мог бы явиться) в свою языческое бес-смертие, в свою языческую демоничность: в вечность беса, и разумеется, у неё ничего не получится ___никогда.

И наблюдает за всем этим бывший поэт («составной» Пентавер) – становящийся почти что бесом, человек языка, становящийся все-языком или без-языком: всё – сдвинулось: снесённая напрочь голова – на-стала падать; отделённое от неё тулово – принялось обмякать; из руки коротконогого принялся вываливаться пистолет; бандит с размозженными голенями принялся запрокидываться на спину

Потом (как-то сразу и вдруг) – они все оказались на земле! Тогда Илья, продолжая движенье и уже от своего бандита откатываясь, локтем сломал ему горло.

Губы Яны исказились и стали почти уродливы. Из её хищного горла, напряженного и устремленного, вырвался ночной дикий крик, подобный стону запредельного наслаждения, подобный неслышному вдовьему плачу.

Не всеми он мог быть постигнут и услышан; но – умер еще один бандит (даже не успев сжать ладонями виски) – у него, внутри раскалившегося черепа, закипел и лопнул мозг!

Оставался ещё один живой. Яна заскользила к нему и остановилась, и встала с ним совсем рядом, и взглянула, и долго смотрела, как бандит вяло тянет из светлых ножен бритвенно-отточенный узкий и матовый тяжелый штык (настоящее антикварное чудо времен интервентов-Антанты, даже с полустертым клеймом) – его-то и разглядывала).

Потом – она позволяет бандиту сделать этим штыком выпад; в это время – мёртвые тела упали на землю, а из ран Ильи (которых и быть-то не должно) живыми толчками вырвалась кровь.

Одна из пуль, которые (в другой реальности – куда-то ушли, которые – куда-то испарились) разорвала ему живот, другая перешибла аорту, а третья словно бы в щепки разнесла позвоночник и продолжала там остывать; почему он все еще жив?

Не только потому что бес-смертие не тождественно неуязвимости: в любых мифах неуязвимые гибнут; но (и) – не только потому, что рана Ильи прежде всего уязвила Яну; а оттого – что смерть (его спутница, подробно в первой части очерченная) сейчас радостно возликовала.

Жизнь трагична и радостна – для бессмертных (а ведь и смерть пока ещё бессмертна); смерть – полна радостной игры: ибо – что для бессмертных, предположим, подвиги героев? Подвиги героев (для них) – трудное дело.

Но! Вместе с тем они – зрелище, высокая забава.

Тебе это должно быть понятно, читатель: ибо – сейчас и мы с тобой лишь наблюдающие за происходящим; поэтому (все мы) – лишь посторонние и почти неуязвимые зрители.

Мы – наблюдаем за частной псевдо-смертью псевдо-Адама; Пентавер (вместе с поэтом и Цыбиным) – наблюдает за псевдо-воскресением Русского Мира (и его частности – миропонимания московской элиты); блудница Шамхат (сотворившая из Зверя-Сатира человека Энкиду) – смотрела именно что изначально, как Первоженщина.

Яна (вся Лилит) – извернулась как упавшая рысь, беспомощный выпад штыка даже не углядев; ибо – зачем? Запах первородной души, пробившийся сквозь испарения человеческой крови, мгновенно достиг её ноздрей; она – замерла и затрепетала ноздрями и сердцем; она – слушала этот запах и осязала его, и вдруг она страшно (как рысь) зашипела.

Тогда (как у замерзших дворовых собак дрожат хвосты) – затряслись плавники у всех китов мироздания. Тогда (вся Лилит) – от бандита она отвернулась (и он остался жив): бандит (обгадившийся от ужаса) – стал удирать.

Илья (псевдо-Адам) – уронил голову. Не прошло ни мгновения (и даже чуть раньше); но – Яна уже стояла подле него на коленях и голову успела подхватить! Лицо её (как лик иконы) могло выражать все и ничего.

В её руке – образовалось лезвие из серебристых лучей. Она – коснулась этим лучом окровавленной одежды; одежда – тотчас распалась. Её пальцы – замелькали, касаясь одной раны, потом других, и кровь перестала идти.

Она – перевернула Илью (как тополиное перо, земного тяготения даже не заметив); опять возникло лезвие – и опять распахнулась ткань; кровь из сквозных ран (которые не могли пробить его тела насквозь, но – пробили: такова ирреальность!) иссякла.

Он – попробовал ей улыбнуться, когда она опять его перевернула.

– Самое трудное позади! – закричала она ему в ответ на неудавшуюся улыбку: не только о себе, но – о всём мироздании (а так же – о Русском Мире).

Голоса у него уже не было; но – он ответил (о всём том, о чём она):

– Ты права. Сегодня будущее уже позади. Так будет всегда – и даже ещё хуже; как сказал бы (или ещё только скажет – для нас времени нет) император Аврелий: мужайся, женщина!

И были в его словах такая воля и такая свобода, по сравнению с которыми даже волшебная жизнь есть нечто подчиненное: казалось, он подводит итоги несостоявшегося мироздания, казалось, что вот-вот мы увидим новые лики моих героев.

Увидим novi mundi и nova vita – для нас всех.

– Нет, – вслух сказала она. – Для нас – может быть; для нас всех… – здесь она вдруг не договорила.

Он улыбнулся:

– Ты права: речь о целомудрии бытия (о всех его ипостасях).

Она (опять) – увидела, что ею руководят. С какой-такой радости какая-то Москва руководит Русским Миром? С какой-такой радости Единая Соборная и Апостольская Церковь хранит всё мироздание – в том виде, как это доступно человечекому миропониманию?

– А именно что – с радости; но – никакой в этом лютости, – сказал пседо-Адам «своей» Первоженщине.

Лилит – молчала. Пентавер (когда-то так и не удостоенный стать воскресителем Египта) – видел (и дыхание затаил).

– Да, – сказал молча псевдо-Адам. – Самое трудное – это мы.

Нужны были (если и нужны) новые слова на новом языке, и их не было, но – окруживший их преходящий мир занял надлежащее ему подчиненное место! Сейчас они двое, мужчина и женщина, все в крови и в окружении мертвецов, непреклонно утверждались в своем непреходящем величии, и он ей сказал:

– Все эти мои пробуждения – и это пройдет!

– Молчи! Я всё смогу.

– Нет, – сказал он ей молча. – Не сможешь.

Тогда она, которой перечили, стала иной. Лицо ее побледнело и стало ужасать. Но он распахнул глаза (тотчас – как ввысь и вширь раздались горизонты!) и взглянул на нее, и она в его глазах отразилась.

Они – были (только двое – Пентавер всё более оказывался посторонним зрителем); окружившие их мертвые и даже сама смерть (которая неприметно приняла облик пуль и погрузилась в Илью – благо он ей это неким своим решением позволил) отсутствовали в их несостоявшемся мире – и сейчас она увидела свое отражение!

На нее саму взглянула её судьба-смерть, Лилит-неизбежность – прекрасного, которое – больше тебя и (потому) убивает любую малость: это был демон безжалостного миража пустыни, что в тщетном стремлении к недостижимому принуждает иссушить свою кровь и пустить по ветру плоть – настолько, насколько хватит короткого человеческого века!

Тогда она (которой – перечили) переступила себя и сказала:

– Скажи мне, что делать, и я совершу, – попросила она (или – повелела); но – она кричала сейчас совершенно неслышно (оттого и окружившая их ночь уцелела и не перекинулась в Вечную Ночь); тогда – беззвучно и страшно кричала она, опять надломив в этом крике губы и исказив лицо, и он ей ответил беззвучно и тихо:

– Я пришел и опять приду, и опять у нас будет возможность решать нерешаемое; сначала ты опять все решишь по своему и только потом решишь правильно, но сегодня нам ничего уже не удастся.

Он закрыл глаза, и сердце его тотчас стихло.

А Пентавер (уже почти другой – уже далёкий от этой неудачной мумификации) полностью стал новом Пентавером.

Ибо Илья (этот Илья, этот Гильгамеш, этот Орфей и ещё до бесконечности многие эти) – умер. Но Яна (эта блудница Шамхат, сделавшая из Зверя Сатира двойника Гильгамешу, противоборца ему именем Энкиду; и ещё сотворившая ему двойников до бесконечности многих) – не могла смириться со смертью единственного мужчины, которые был ей, бессмертному демону безводной пустыни (а так же похитительнице новорожденных у симитских рожениц) вровень.

Теперь уже она собралась его живьём мумифицировать.

Но вот ему эпитафия: как и Яна, Илья в своей жизни не был мертвяще этичен, и не только потому, что рационально-этическое не умеет наслаждать – Илья в человеческой своей ипостаси стал поэтом и тем превысил свою ипостась, а потом он превысил поэта – поскольку довольно насладился играми слов, и ему захотелось всего смысла их маленьких смыслов.

– Потрясающе, – мог (бы) подумать «составной» Пентавер. – Это и есть моё Воскресение Среды (воскресение моего Египта).

Но! Есть ли это всё – настоящее Воскресение Русского Мира (преданного, одурманенного и расчленённого)? Я не знаю; знаю только, что всё происходящее – очень человечно; но – человек еще более частичен, нежели его недовершённый мир, в котором он принужден пребывать!

Ведь что мужчина – без женщины, особенно (если это Первомужчина)? И что Первоженщина – без мужчины, если их смыслам не дано совпадать и завершиться? И что такое Русский Мир – без novi mundi и nova vita (для нас всех – в нашем целомудрии не завершённых)?

Эпитафией Илье стал бесконечный вопрос, самому происхождению которого еще предстоит быть раскрытым.

Поскольку рационально-этическое ничего не может решить (а высшее наслаждение – в разрешении катастрофе «не совершаться»); но – может наказывать, то и Яне предстояло принять наказание – заключенное в том, что она была вынуждена поступить формально-логично.

Она – неизбежно попытается вернуть Илье жизнь – в чём он сейчас ничуть не нуждался. Но! Таковы люди (даже если это – Перволюди) – они пытаются остановить данность (отсюда, кстати, не столь уж давно явился в жизни Яны некий честный предатель – тоже предатель по уму – Стас, герой первого Вечного Возвращения).

Они (то есть – все мы) всё время заживо мумифицируют своё время, а потом – по памяти – его воскрешают.

Смерть (здесь по внешности своей – слабая девчушка, а на деле – прозрачноглазая дева-воительница из скандинавских саг) – усмехнулась её будущим потугам (добавив к бесконечности насмешек ещё одну).

Пусть даже Лилит – прибегнет (не) к искусствам людей, а к искусствам человеческих богов и демонов – пусть прибегнет; но (причём – задолго до ноты до человеческой гаммы) – она уже прибегла; поэтому – Пентавер увидел: Яна (как именно – демон) нагнулась к Илье.

И в одном «этом» Пентавере (до за-говора) – уже была (не)правда. А в другом «этом» Пентавере (после за-говора) сами по себе наметились изменения: серийный убийца Цыбин совмещался с серией кармических неудач псевдо-Адама (ибо – все мы странствуем в самых разных «самих себя); причём – он уже понимал, почему очередная попытка возразить (почти) неизбежному – обречена.

Ведь и его убийства – на-вечно обречены «быть бессмысленными». Причём – только лишь потому, что он пробовал покуситься не на «своё» (решать не только «за себя»); фактически – он торговал «себе» novi mundi и nova vita, расплачиваясь не «собой» (а даже если и «собой» – любой торг здесь не уместен.

Ведь ему (аки нано-творцу; но – не нано-торговцу) самому следовало всегда быть вовне и со стороны над-зирать за процессом.

Вот и Яна (неуязвимая) – попробует купить чужой жизнью (причём – прошлой и пошлой) новую жизнь для нового Ильи: она попросит своего прошлого любовника отдать свою будущую жизнь за своего настоящего (единственного) любимого, а ведь сие и подло, и – что ещё глупей – бессмысленно.

Пентавер (уже составной) – остался один на один с собой: Яна склонилась над мёртвым Ильей, легко взяла его на руки и, развернувшись как смерч, побежала прочь с места (но – не из времени) кровавого побоища; куда она могла сбежать с места побоища, коим являлось всё её мироздание? Никуда.

Но! Она (как всегда) – по-пыталась (питая или пытая чужие смертельные вдохновения).

Она (словно бы опережая Воскресение) – вылетела на Вознесенский проспект; но (тотчас к Воскресению возвращаясь) – почти сразу же повернула в подворотню; потом – в изувеченный долгим косметическим ремонтом подъезд.

Она (теперь) – летела вверх, практически не касаясь лестницы; которая – даже не рассыпалась от её легких касаний; разве что – стены вокруг шли волнами, причём – волны едва поспевали за ней! Дискретность (персонификаций, вплоть до ничтожных частиц времени) – множилась.

Она (изначально) – не поспевала за собственным сердцем; но – оказалась на самом верху гораздо его быстрее и там у самой крыши обнаружила новехонькую металлическую дверь, выглядевшую посреди общей ветхости здания чрезвычайно внушительно.

Она – взглянула. Дверь перед ней отворилась. Она – вошла, и сразу зажёгся свет, хотя никакой нужды в нем не было. Открылся безликий офис: коридор, комнаты, мебель, компьютеры, факсы и прочая требуха – и лишь на стенах видятся никем доселе невиданные домонгольские (словно всего лишь единожды когда-то уничтоженные) фрески, порою причудливо и непредсказуемо сменяемые то современной западной живописью, лишь через годы её выставят в Эрмитаже, то коллиграфией обрамленных листов рисовой бумаги с иероглифами. Мазки написания коих очень сходны с ее движениям!

Она – летела мимо и еще раз мимо.

Она – вошла в крошечную комнату без окон; эрмитажные работники (по её убранству) опознали бы в ней каморку, в которой умирал Петр Великий! Именно на его одр она без особой нежности водрузила Илью (и вместе с ним его смерть) и отвернулась от него, чтобы взяться за телефон.

Далее (здесь) – о Русском Мире и империи; здесь – мы немного опередим события и расскажем о внешности происходящего!

Яна произнесла:

– Стас? Немедленно приезжай, ты мне нужен, – и сразу же, словно не было рядом с ней мертвого человека и не было человеческой крови на ее одеянии, совершенно по-женски усмешливо подняла брови:

– Что? Хорошо-хорошо, только успокойся… – и вот (здесь) она произнесла нечто совершенно в этот момент неожиданное:

– На взаимном предательстве держится мир. Прощай, – а ведь ее собеседник так и не успел ничего ей сказать либо ответь; но – (здесь) она опередила самое время (которого для неё и не существовало); но она – и не медлила более!

Положила трубку и вернулась к Илье; но – не стала над ним склоняться.

Лицо её стало просто лицом. Лицом красивой женщины. Сейчас ничего в нем не было. Ни жестоких сказок прошлого. Ни медленного яда настоящего. Ни равнодушной непостижимости будущего.

Но! История эта (как вы уже должны были понять) началась очень давно. За-до-лго до всяких империй (первых и последних); разве что – этот мир только-только был сотворён: и в чём-то своём главном был этот мир тем, что мы понимаем под Русским Миром: не только долг и честь, но и нечто из неопределимого определения: живая жизнь.

Жизнь, в которой смерти – не рады; но (знают) – она не окончательна. Поэтому (такие мы ретро-грады: «ищем потерянный рай») – умирать и воскресать наша традиция.

Здесь уже упоминалось о Царстве Божьем СССР (мельком – ведь это другая история); упоминалось и о феномене Куликова поля: когда на битву пришли подданные разных княжеств, а вернулись с него – войском народа русского.

Написанная с чистого листа,

Любовь была немыслимо проста -

Без прошлого и будущего в ней!

Она звалась всего лишь настоящей:

В ночное не стреноженных коней

Она напоминала шаг летящий.

Написанная с чистого листа,

Страна была немыслимо проста -

Без прошлого и будущего в ней!

Стоящая на поле Куликовом,

Она звалась всего лишь настоящей:

Как солнце, что не ведает теней

И расточает всю свою основу.

Поскольку времена всегда одни,

Она напоминала шаг летящий,

А не считающий, как ночи или дни.

И не считающий, как правда или ложь

Себя соотнесут в своем соитии.

Написанная с чистого листа,

Любовь была немыслимо проста!

А все наивозможные события,

Что никогда не станут бытием,

Поскольку проживают в мертвой жизни,

Сейчас оставили мою отчизну!

И я горю полуденным огнем,

Не разделяющим на ночи или дни,

Поскольку времена всегда одни.

Итак (очевидно) – времена всегда одни; но (точно так же) – свет очевиден как свет, тьма очевидна как тьма; перед нами константа констант – и ничего статичного; поэтому – Яна подводила итоги (не себе, а какому-то своему «намеренному» заблуждению в своих и чужих бытийных ипостасях:

Она произнесла это имя – Стас, статичный (причём – меня не интересуют «Станиславы» и прочие «правильные значения имён»: я и сам – примиряю с моими именами их наполнение, в меру малых моих сил).

И с этим произнесением – Стасу (из первого Вечного Возвращения) придётся войти во второе Вечное Возвращение; хотя – и в первой ипостаси своей истории Стас вот только что успел предать всё, что было возможно в своей неистребимой душе.

Итак – Стасу придётся прийти! И тогда – мы вернёмся назад и повторим, проясняя внешность происходящего; а как иначе? Любое Воскресение (мёртвого человека или Русского – всегда на грани уничтожения – Мира) есть революция в мироздании; она – многожды-мерна (непредставимо объёмна) – проходя сквозь «плоское трёхмерье», именно что напоминает бьющееся сердце.

Воскресая-умирая. Начинаясь-заканчиваясь. Расставаясь-возвращаясь. Вот так флорентиец Алигьери – спустился в измысленный шеол; потом – вернулся не в «обычный» реальный (бесконечно иллюзорный) мир, а лишился части иллюзий и увидел «ад повседневный» (более чем «обычный» и почти неизмысленный шеол).

Смысл таких возвращений – (опять и в который раз) начать с начала; потому (опять) начнём с начала или даже раньше.

Теперь (то есть – или вскоре, или никогда) – помянутому Стасу предстоит пересечься с убийцей Цыбиным (ещё до извлечения из Цыбина его воли к жизни и помещения оной – совместно с «семью-восемью» душами Пентавера – в поэта на мосту), и это будет очень по мирски, очень приземлённо волшебно.

То есть – опять возникает тема центра и точки поворота; возникает тема Зеркала. Ведь известно за-ранее (неисчислимо и неисцелимо), что любая жизнь – это зеркало, но не из стекла или хорошо полированной бронзы – в таком зеркале не увидеть ни живую, ни мертвую души!

Это необходимое нам всем зеркало получают исключительною и долгою шлифовкою глины, точнее, глиняных кирпичей мироздания (как за кирпич кирпичиком тело для выживания будет цепляться кровушкой, зрением, осязанием) – впоследствии тайные каменщики-торопыги (тщась миром править) очень уж уповали, что сумеют-таки мироздание (для себя) до-строить.

Но! Иногда глина (иногда – сама собою персонифицируясь, иногда – даже и в их нетвердых руках) начинала сиять аки чистый пламень солнца; иногда – даже это не-до-совершенное зеркало начинало жить жизнью волшебной и совсем уже было готово отразить и отобразить живую или мертвую душу – что и глаза людей начинали видеть и быть достойны отображенное увидеть.

И (ведь) – ни на что большее это зеркало души непригодно!

Но! Нужна стала душе-кирпичику кроме живой и мёртвой, ещё и волшебная (ибо – как же иначе миротворение вершить, чтобы сразу и без ирреальных иерархий?) жизнь; и пришло тогда глиняному человеку время обжига – тогда и была явлена Адаму по воле Отца его первая женщина!

Но! Никогда она не была подобна «ветхому» (сиречь древнему) Адаму – да и не могла быть; поскольку – различны задачи разделённых мужчины и женщины: она была чище и жарче пламени солнца; но – лишь для него!

Как и он был глиной только для этого пламени, поэтому и сотворена она была совсем иначе; но – (здесь «Шахразада опять прервёт дозволенные речи») пока мы совершали этот экскурс в первую часть Вечного Возвращения, события в части второй отразились от Зеркала (настало время вновь взглянуть на новое отражение одного и того же).

Итак – прошло время и опять пришло время, и Яна прервала своих ветхие размышления над телом Ильи (не в её таинственном офисе на Вознесенском проспекте, а опять в миг после убийств); она – вновь (как и не было этого «до» или этого «после») словно пламя взметнулась – она встала на ноги!

Так встала, что Илья оказался у нее на руках.

Лёгкая как ветер – она опять побежала. Перед ней – распахивались просторы проспекта; но – она почти сразу свернула и еще раз свернула, и вошла в дом; причём – тяжелая дверь из металла сама перед ней распахнулась!

Она – взлетела по лестнице (духовной лествице) «вечного ремонта», и еще одна дверь перед ней распахнулась, и она положила Илью на потертый диван и склонилась над ним; причём – лицо ее при этом стало меняться!

Туманились его черты, и из этого тумана вылеплялись черты совсем другие – так она на него смотрела.

Он предавал ее, причем не единожды и не дважды – на взаимных изменах и изменениях держится мир явленный и неявный, «который уже есть, но еще так и не настал»; но – и она его великое множество раз предавала.

Они никогда не прощали друг друга! Им не надо было прощать. Они умели (ибо ничего более им не оставалось) отодвигать сроки.

И вот теперь он опять умирал (этот слабый мужчина) – и опять у нее на руках; но – помнила она и могучего Гильгамеша (так и не пригубившего чащу с бессмертием)! Помнила она и могучего Геракла – до самого дна сумевшего эту чашу испить (только где он теперь, окаменевший незначительным божиком)?

Она – помнила. Здесь и сейчас (опять и опять) – её лицо перестало меняться.

Её лицо – стало просто лицом красивой женщины; но – всё же он опять умирал и не умер (этот слабый мужчина)! Готовый вновь и вновь отодвигать сроки миротворению, расплачиваясь собой – за себя и за неё; конечно же – у них никогда и не бывало выбора.

Ведь (даже если) сами они были – из небывалых, то – у кого из живущих душой есть этот (так называемый) «выбор»?

Ибо – душу не выбирают; но – всегда «выбирают» только (или – толику: поскольку всё – недостижимо) душу.

И она опять и опять безнадёжно попробовала. Ведь она все равно поступила по своему. Она выпрямилась. Она подошла к телефону. Она набрала номер.

– Привет, – тихо сказала она совсем другие слова души (прежние звучали в минувшем) и продолжила тоже иначе:

– Ты уже спишь, я знаю. Я знаю, что сегодня я опять приснилась тебе – в этом году впервые; как и всегда, когда сегодня плохой год. Приезжай, ты мне нужен. Я на Вознесенском проспекте, ты знаешь.

Здесь она улыбнулась (как улыбается утро в Аравийской пустыне) и легко согласилась:

– Да, конечно же, мосты разведены; разве это преграда? Ты будешь здесь как можно скорее, но можешь и не торопиться.

Она положила трубку, совсем не думая о том, кого позвала, и вновь даже не стала, но – перекинулась собой: Дохнуло пламенным зноем, и мгновенно ее губы потрескались и их обметало горечью, и одежда ее истаяла – она возвращалась к Адаму!

Каким образом (из взаимных предательств – таков строительный материал) мы строим Царство Божье на земле; но – не это важно! Важно – каким образом построим (впрочем, ответ известен).

Итак – мужчину, от которого в этот миг Яна навсегда уходила, звали Стас.

Очевидно (в чём-то одном) – Яна была сейчас сродни младшей жене фараона Тейе, убивающей одного Рамзеса ради другого Рамзеса (и все они – не Адамы, увы); что ж – такова воля к жизни для женщины: рождать в смерть жизни (и живые, и мёртвые).

Казалось бы – это участь не ей предназначена, а дочерям Евы (псевдо-Евам); очевидно, Лилит понимала пределы своей Стихийности – пробуя за них выйти.

Очевидно (в чём-то другом) – Яна была сейчас Вечной Женственностью; но – здесь с ещё большей очевидностью выясняется: красота – может побудить спасать мир; но – сама спасти не способна.

А в чём (третьем-четвёртном и далее) – Яна сейчас находилась для Стаса; но – статичному Стасу не мешало бы сейчас осознать (точку поворота): ибо – время само пришло к нему; пришло – за ним: каждый, кто претендует на царскую жизнь, по царски за неё отвечает).

Многие годы (или немногие годы) будучи рядом с ней, он – просто принял как данность: мы (живем) – вне пространств; но – сами их мироформируя (по мере весьма ограниченных сил); мы (живём) – лишь тогда, когда называем по вещему имени вещи (полу-именем одного или другого полу-мира; я намеренно не употребил термин «псевдо»: по отдельности мужчина и женщина способны лишь к полу-мерам).

Стас (сейчас) – осознал полу-имя того, что ему предлагала Лилит: она хотела Стаса добро-вольно само-убить. Хотела – избегнуть вивисекции (а ведь почти склонилась к нано-машинерии), посторонней её личной вечности!

Она – хотела! Тем самым! Добро-вольно! Она – забрала себе своё «добро»! Не ведавшая зла и добра. Желающая – волей к своей перво-жизни воскресить! Бессмертие в смертном Илье!

Она – хотела (и продолжала хотеть). Сама не понимая, к чему именно (вполне – бессмысленному) принуждает статичного человека.

И сомкнулась тишина надо мной (над моим миропорядком): цветные ледышки космического калейдоскопа опять перестроились: например – (побывав) душегуб Цыбин; он – (безо всякой примеси будущих сущностей) древнегипетский царевич, псевдо-муж своей матери и неудачливый заговорщик).

В этот миг (только в этот мир – а не в прочие «эти» миры) – стал таков: он словно бы перенёсся и понял себя! И здесь, и в древнеегипетской темнице, и вообще. Он понял, что голоден.

Что (должным образом) – проголодался.

Что (прежде) – он всегда просыпался сытым от сно-видений. Но! «Эта» сытость – ведь и было, и есть – не на-всегда, а лишь на-время; итак – ему должны были предложить завтрак (его такое же, как и всегда, наступившее завтра.

Он (разумеется) – должен был отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтрашнем, довольно сегодняшнему дню своей заботы.

После чего (памятью поэта с моста) – он подумал бы о том, что нынешний человек слишком уж искусственен: всё, что происходило с ним, напоминало скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь.

Чужая мысль (чужого образования) – не принесла никакого облегчения: конечно же, человек (человеком же измысленный, то есть нано-божик) есть от-части гомункул культуры; но – лишь в своём не-настоящем!

Тогда как в не-своих прошлом или будущем – он не является частью, но оказывается (ибо – тако’вым всегда и являлся) – совершенно целомудренным.

Он (по прежнему) – оказывается тварью Божьей (в Царстве Божьем); там (в Царстве Божьем) – он не подлежит так называемому спасению (в котором нет нужды) от смерти (которой – как нужды и необходимости – тоже нет).

Итак – человека (которого надлежит спасать) попросту нет; но – есть человек измысленный (в экзи’стансе своём – нано-божик), и его спасти (не)возможно: он подлежит исчезновению! Точнее – подлежал бы исчезновению, если бы вообще существовал где-то, помимо иллюзий.

Итак (в виртуальности) – этого измысленного человека сна-чала спасали (пытались пробудить от участи быть частью), и лишь потом выяснялось, что – нечего спасать и некого: в настоящем нет ещё ни самого человека, ни даже сна о нём.

Разве что (когда-то – в самом начале) – были Адам и Лилит; так что – «нечего спасать» спасали от «ничего не спасти»: вполне пустое дело – на которое можно и должно потратить (не одну и не две – если вместе с единственной женщиной) свою жизнь.

Но! Мир (и жизнь в нём) есть обязательное дело. Оставался лишь один нерешенный вопрос: кого им обяжут? Кто попробует наполнять и наполнять бесконечную пустоту мира? Кто именно (и по-именно, идя от имени к имени) будет спасать пустоту – от ещё большей пустоты?

Кто именно (и по-именно – идя от имени к имени) – будет совершать все эти бессмысленные телодвижения губами (именования): совокуплений, зачатий, рождений (в муках), вос-питаний (отсюда, очевидно, и возникла евангельская рефлексия о завтраке и завтрашних заботах)?

Ещё ближе к рассвету (а ведь это совсем уж предрассветное поселение всё ещё называлось Санкт-Ленинградом) – он вспомнил, что и на этом свете, и на том никто никому ничего не должен, и это помогло ему определиться: он покинул свои псевдо-рассуждения и вспомнил о тело-движениях.

И (тотчас) – всё вокруг него опять началось: итак, по земному летоисчислению – 2015 год. Земля, третья планета от преисподней звезды по имени солнце. Мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь.

«Составной» Пентавер полу-грезил (ибо – его наказание, его кармические звенья цепи’) настигло его: если в Санкт-Ленинграде его «новая» личность состоялась из трёх компонентов (тела поэта на мосту между мирами, со-знания древнего убийцы своего отца и воли к жизни серийного душегуба Цыбина), то карма его оказывалась более разно-образной и даже без-образной (в последнем слове ударение – свое-вольно).

Итак – карма, которую Пентавер принёс в Санкт-Ленинград (как мы помним – затем, чтобы – так или иначе – переместится в Москву): вот она (семь или восемь карм).

«Тяжкий преступник Уаэрму, который был дворецким. Он был приведен из-за (того, что он) слышал речи от главы дворца, к которому он пришел, утаил их и не сообщил их. Он был представлен перед вельможами зала допроса. Они нашли его виновным. Они дали его наказанию постигнуть его (…)

Жены привратников гарема, сообщницы людей, которые злоумышляли речи, и которые были представлены перед вельможами зала допроса. Они нашли их виновными. Они дали их наказанию постигнуть их, 6 женщин (…)

Это (уже) – много; но – вот он сам: Пентавер, которого звали другим именем. Он был приведен из-за за-говора, который он сделал с Тейе, своей матерью, когда она злоумышляла речи вместе с женщинами гарема, чтобы сделать зло против его владыки. Он был представлен перед дворецкими, чтобы допросили его. Они нашли его виновным. Они оставили его на месте. Он умертвил себя сам…»

На самом деле – он этого ещё не сделал (даже если бы мог – ещё ведь не самоубился); он (серийный убийца Цыбин – неудачливый (в отличие от царя Гильгамеша) созидатель человека из Зверя-Сатира; но – зато он увидел во сне, как ему предстоит наяву обессмертиться!

Во-первых – его внутренние органы и мозг не вынимались во время процесса мумификации, что противоречило всем представлениям о погребальных обрядах Нового Царства. Кроме того, тело молодого человека было завернуто в шкуру козы, которая считалась «нечистой» (с точки зрения погребальных обрядов) для членов семьи монарха.

Лишая их нано-бессмертия! А как же иначе: ведь их грандиозная провокация могла выйди боком – всему мирозданию.

Как если бы (и когда бы) Пентавер и Тейе могли об этом помыслить.

На деле – он не обессмертится так, но – станет не-извлекаем из времени и’наче: станет свидетелем мировых катастроф (ошибочно полагая себя их причиной). Станет персонифицированной функцией.

Во вторых, он перенесется (неведомо как и неведомо какой своей частью) через бездну времён и какие-то тысячи верст. Всего лишь затем, дабы в Санкт-Ленинграде стать свидетелем того, как обряды прижизненной мумификации всё ещё соблюдаются.

А пока перед казнью (само-убийством) – ему должны были предложить завтрак.

Он (само собой) – должен был отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтрашнем, довольно сегодняшнему дню своей заботы. После чего (чужим знанием понукаемый) – вновь и вновь подумал (бы) о том, что нынешний человек слишком уж искусственен.

Всё, что происходило с ним, напоминало скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь; но (это чужое знание) – не принесло никакого облегчения, ибо:

Ежели сейчас он сам себя удавит, как он продолжит жить?

Ему (человеку) – предстояло на это ответить.

p. s. Первой части второго при-частия Вечного Возвращения (истории о вернувшемся из ада измысленного в реальный ад Да’нте): и ведь никто никогда не знает, как закончила свои дни царица Тейе (нет упоминаний в манускриптах о её участи).

Сын младшей жены царя мог бы спросить (у её бессмертной тени):

– Как тебе, младшая мама моя? Больно? (тоже цитируя поэта), – но – не спросил: даже «составной» – Пентавер был бесконечно далёк от целостности.

Потому – продолжилось: по земному летоисчислению – 2015 год. земля, третья планета от преисподней звезды по имени солнце. мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь.

Черное Солнце взошло над Санкт-Ленинградом.

Пролог второй части Вечного возвращения (истории вернувшегося из ада из-мысленного в реальный ад Да’нте):

Итак – ничего не известно о судьбе сердца за-говора – царицы Тейе.

Разве что – может делать предположения (нано-формировать псевдо-истины) – здесь: особый интерес представляет способ, которым преступники пытались погубить царя.

«…он начал делать магические свитки для препятствования и устрашения, начал делать богов и людей из воска для ослабления людских тел; он дал их в руку Паибакикамену, которого Ра не сделал управителем дворца, и другим тяжким преступникам, говоря: “Возьмите их”; и они взяли их. Теперь, когда он укрепился во зле, которое он сделал, в котором Ра не дал ему преуспеть, он был допрошен. Его нашли виновным во всем зле, которое замыслило его сердце. Воистину, он сделал все это вместе с другими тяжкими преступниками (…)

Вот, когда Пенхевибин, бывший смотритель царских стад, сказал ему: «Дай мне свиток, чтобы наделить меня силой и могуществом»; он дал ему магический свиток царя Усермаатра Мериамона, да будет он жив, невредим, здрав, Великого бога, его господина, и он начал (совершать магические действия) над людьми. Он пришел к стене гарема, отдаленному, пустому месту. Он начал делать людей из воска с надписями, чтобы их внес внутрь управитель Арим, (препятствуя) одному двигаться и околдовывая других (…) Теперь, когда допросили его, нашли его виновным во всех преступлениях и во всем зле, замысленном в его сердце. Воистину, сделал он им все это, вместе с другими тяжкими преступниками; отвратительны они миллионам богов и миллионам богинь. Были им вынесены великие наказания смертью, о которых боги сказали: «Исполните их над ними!»

Описывая казнь главных злоумышленников, писец употребляет довольно странные выражения: «они оставили его на месте; он умертвил себя сам». Это могло означать, что по приказу суда преступники покончили с жизнью самостоятельно. Однако Г. Масперо после тщательного исследования мумии, найденной в Дейр эль-Бахри и известной как «Безымянный принц», высказал более драматичную догадку. Останки принадлежали мужчине тридцати лет, хорошо сложенному и без всяких пороков, который был погребен без обязательного бальзамирования. Более того, тело было завернуто в ритуально нечистую для египтян сырую шкуру барана. Все внутренние органы остались на месте. «Никогда еще лицо не отражало такой мучительной и страшной агонии. Искаженные черты несчастного говорят о том, что почти наверняка его похоронили живьем».

И вот здесь – возникает тема спасения через смерть (кстати – возникает и сама персонифицированная девочка-смерть); здесь – отчасти становится ясно, почему между ложью и бесчестьем (с одной стороны), и смертью (с другой стороны) – следует стать на сторону смерти.

Здесь (хотя – где благородство в крушении Российской империи или Советского Союза?) – возможен отсвет понимания, как спасти Русский мир (который, если он настоящий – в спасении не нуждается); итак – опять смешались понимания (персонифицированных) времён: мы вновь в таинственном офисе Яны.

И вот здесь – «статичный» человек Стас в офис Яны вошёл. Увидел Яну и увидел мертвого Илью. Стас был мудр. Стас сказал, констатируя:

– Вижу, твой мир не так уж плох.

Она (оче-видно) – тотчас с ним согласилась, причём – без обычной усмешки:

– Да, он именно так и выглядит.

Он поднял левую руку и коснулся виска; но – не нашел там никакой ледяной иглы. Тогда он (как бы вместо неё) – усмехнулся (тогда – окончилось для него время притч). Он сказал:

– Так чего же ты хочешь?

Она ответила очень просто:

– Его.

Он – даже не дрогнул. Он – промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей (да – так же, как и она все свои неисчислимые века изменялась и изменяла)! Конечно же– она на него даже не взглянула; да и смотрела ли когда вообще? Но! Сейчас и он – не смотрел на нее.

– Отдай ему свою жизнь. Пусть живет вместо тебя.

Он (не удивившись) – ответил:

– Ты (на-верное) – ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли? Но! Я вовсе не знаю его; а теперь – и не хочу узнавать. И я – не его мать, что рожает в муках.

– Да, ты не его мать, – сказала она.

Сказала; но – вслух (имея в виду совсем не то, что имел он). Сказала – молча говоря совсем о другом о мировой катастрофе; причём – не только крушения Царства Божьего СССР.

И в самом деле (примерно от двадцати до тридцати лет назад) – если не брать на ум эпоху, когда на самом-то деле всё и началось – Ренессанса, неизвестная эпидемия распада внутреннего содержания обрушилась на планету-мать (не на плоский птолемеев глобус человеческих восприятий, но – на саму суть Геи, царицы богов) и принялась разрушать именно что – всё.

Начиная от корпускулярных связей, продолжаясь связями человеческими и неведомо где заканчиваясь; точнее – ведомо (видящим): человек отказался от логосов, предаваясь Хаосу.

Теперь – не стало родства (материи и Духа), остались одиночества («мёртвых» корпускул).

Он – не понял. Он не мог бы понять; но – даже не хотел. Тогда она пояснила. Так, как только она могла пояснять:

Художник, воспитай еретика’!

Трансгендера и Павлика Морозова.

Твоя свобода бросить свысока

На гроб народа собственные грёзы,

Конечно, никуда не приведёт.

Конечно, будет всё наоборот.

Я столько лет искал проводника.

Но часто находил еретика’,

Которого пугливо отвергал.

Я ростом мал, чтобы оплечь титанов

Легко взойти.

И лишь родная речь

Готовит Воскрешение Среды.

Немыслимые, в общем-то труды

Домостроительства и воспитания.

Откроется невидимое здание

И Царства Божьего СССР,

И исцеления собственных потерь.

Он – выслушал; стихи (на него) – не произвели «ничего»; разве что – заподозрил, что автором являлся тот – кто теперь труп на столе (причём – в комнате, напоминавшей каморку, в которой умирал Пётр Великий); итак – для него всё ещё раз вечно вернулось!

Он – ещё раз оказался (пространственно) совсем рядом с не; но – не близко от неё, а словно «в прошлом продолженном времени»: как бы оказывался забыт ею в скупом мгновении (бесконечно-решающем-бесконечно-решающем; но – никогда и ничего не завершающем).

Он отвлекся от теней, что копились в углах.

Он сказал очень тихо, но – её голосом и её словами:

– Я жив (или – почти жив); но – мне не хорошо, – ибо он возомнил, что принял (необратимое) решение.

А потому (в бесконечно решающем и ничего не завершающем мгновении) ему опять ему показалось, что более он не медлил. А потому – он (опять и опять) вышел из дома. Он сделал жест, и такси, скользившее мимо него, споткнулось.

Тогда (и только тогда!) он увидел, что петербургский рассвет уже наступил; значит – никаких разведённых мостов; значит – никакого поэта на мосту между мирами (точнее – это не о Стасе).

Потому – он очень скоро домчался на Вознесенский проспект; но – он (не) возлетал по обшарпанной лестнице. Он – переступал через множество ступеней. Он – замер перед бронированной дверью, доставая замысловатый ключ (но – опять ничего не успел)! Дверь сама перед ним распахнулась.

– Проходи, – спокойно и в голос сказала ему Лилит (всегда – прекрасная; но – уже нескрываемо чужая), потом повернулась и пошла, и он закричал ей вослед, сам понимая, что вполне безнадежно:

– Подожди!

– Потом. Всё для тебя будет – потом. Здесь и сейчас – (этот) «мой» мир умирает.

Немного смешавшись, он шагнул за ней в комнату. Илья – всё еще спал в своей смерти; но – ему (словно бы) уже приснилась отсутствие бесконечных его повторений, ибо – рядом с ним была Лилит.

А потом – «статичный» Стас шагнул в комнату и зашагал, негнущийся, прямо к мёртвому Илье; причём (озираясь) – шагал и крутил головой, не узнавая привычного мироздания.

А потом – он шагал и увидел мёртвого Илью. Человека, что жизнью и смертью спал среди мира и праха.

А потом – Стаса словно бы отшвырнуло обратно (в бесконечность повторов): и опять (и опять, и опять) – опять он, негнущийся, входил и шагал, и начинал видеть «смертью уснувшего» человека – того, кто действительно (а не в своем самомнении) мог бы из праха восстать и встать рядом с прекрасной и смертоносной Лилит.

Но! Тотчас бы явилась не менее прекрасная смерть – вместе с несокрушимым Энкиду (зеркальным отражением героя Гильгамеша)! Никакие двери не остановили бы Зверя; он просто пальцами смял бы любую броню как бумагу, вот так-то.

Но! И опять и опять Стас шагал, бесконечно озираясь: всё компьютеры, факсы, всё картины по стенам (живопись скупа и современна) и опять и опять он пришел и увидел, и сказал (не ведая что говорит):

– Вижу, твой мир не так уж и плох.

Она – тотчас с ним согласилась, причём – без обычной усмешки:

– Да, он именно так и выглядит.

Он поднял левую руку и коснулся виска, и не нашел там ледяной иглы. Тогда он (как бы вместо нее) усмехнулся, и окончилось для него время притч. Он сказал:

– Так чего же ты хочешь?

Она – ответила очень просто:

– Его.

Он – даже не дрогнул. Он – промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей. Точно так, как и она все свои неисчислимые века изменяла ему подобным и изменяла ему подобных! Конечно же, она на него даже не взглянула, да и – смотрела ли когда? Но! Сейчас и он не смотрел на нее.

– Отдай ему свою жизнь. Пусть живет вместо тебя.

Он, не удивившись, ответил:

– Ты, верно, ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли? Но я не знаю его, а теперь и не хочу узнавать. И я не его мать, что рожает в муках.

– Да, ты не его мать.

– Верно, хочешь, чтобы снова я пошел за тобой долиною смертныя тени, дабы только его ты обратно с собой привела, меня (на замен) – преисподней оставив.

– Да, я хочу.

Тогда он стал читать вслух (совсем как давеча Илья) неизреченные строки:

Он отступил, и вышла вдруг она,

казалось, меньше ростом и печальна,

легка и в светлом платье новобрачной.

Все прочие – лишь улица, по коей

она идет, идет – (и скоро будет

в его объятиях, раскрытых с болью

И говорит она; но не ему,

а богу, и сейчас ей внемлет бог,

и как бы через бога слышат все:

«Нет у него замены. Но есть я,

замена – я. Никто себя не сможет

Отдать, как я. Что от меня, от здешней

останется? Лишь то, что я умру.

А разве не сказала смерть тебе,

что ложе, ожидающее нас,

принадлежит подземью. Я прощаюсь.

Прощанье сверх прощанья.

Никто из умирающих не может

взять больше. – здесь он прервал себя!

Стас (здесь и сейчас) – попробовал саркастически рассмеяться; и не вышло у него. Впрочем – это уже не имело никакого значения! Выбор – был сделан, грехопадение опять бесконечно повторилось, и он становился «богом»: воз-мог навязать мирозданию свою у-часть; но – никогда не станет он целомудрен.

– Ты больше матери мне и больше любовницы, ты заново родила меня, – сказал он ей просто. – Ты душа моя, и не могу я отказаться от души. Но душа не кукловод телу, и я не марионетка.

Он (статичный) – подтвердил свою частичность. Они же (обе: и женщина, и – даже – сама его частичность) ему не ответили. Тогда – он сказал еще; причём – готов был бы говорить (как будто уже сказанного ему – самому ему – не достаточно) ещё и ещё:

– Какой иной помощи ждешь от меня. Отдам всё, кроме тебя и души, – так он предал свою бедную душу.

Они (обе: и «не его» женщина, и «его» душа) взглянули на него с удивлением. Светло-карим был этот взгляд, почти зеленым; но – сейчас (в отличие от царя Гильгамеша) цвета глаз он не разглядел. Ибо Яна сказала:

– Спроси об этом у души своей! Но ведь ты и спросил. Теперь попробуй быть один, быть уже без души: стань бездушен и автономен, обернись рационален! Уходи и никогда не приходи обратно.

Было тихо. И ничего больше не было. Мир – закончился для него, да и был ли когда у него целый мир?

Но! Он – не хотел «своей» мировой катастрофы. Он – попробовал заговорить с ней ещё:

– Неподалеку толпятся спецслужбы. Много мертвых (почти что разбрызганных в кляксы) тел на асфальте. В эфире суета телефонов. Не твои ли дела?

– Нет, – просто солгала она (не скрывая своей лжи); тогда он (обладающий волшебной волей к власти циник и шантажист) – жалко завопил от отчаяния:

– Но тебе нужна моя помощь! Тебе нужна моя жизнь! – он мелко закивал на Илью. – Без моей жизни твой мир может умереть! Я согласен, согласен… На что угодно!

Она ответила:

– Ты опоздал – опоздал за самим собой:: мне нужна смерть «такого» тебя: посмотри на настоящую жизнь! – и она перестала своим сердцем держать жизнь Ильи.

Тогда (как-то очень вдруг и сразу) – Илья перестал (хоть ещё мгновение «прежде» – для не имущих волшебства – дыхание не ощущалось) дышать своей душой; но – это стало совершенно очевидно.

Ибо – какие-то сияние мира (всего мира) поблекло: мир опять предстояло протирать (от пыли и плоти) слезами.

– Вот такая она, смерть, – сказала Яна и безразлично (и в никуда улыбаясь); но – Стас тотчас стал видеть: над Ильею лукаво склонилась изящная девушка в белом! Потом Яна сказала еще:

– Человечек или божик, запомни его и её (Первочеловека и его смерть)! Это последнее, что я тебе показала. А теперь уходи; теперь ты получил всё, что мною было обещано.

Она перестала смотреть на него. Потом перестала помнить о нем. Перестала помнить о том, что солгала ему: не показала, почему Орфей оглянулся.

Он повернулся и вышел вон. Он шёл мимо компьютеров, мимо стен (на которых – гениальная живопись смертныхлюдей – прежде его восхищавшая); он еле-еле перебирал ногами и рухнул вниз по лестнице (прямо в набирающее силу утро).

Далее – он пошёл своей дорогой.

Он – не обернулся. Это было – бес-полезно (а ведь божик и есть бес: ему должно бес-полезно стремиться к собственной пользе); причём – стремиться так, чтобы это было бы вдвойне и втройне бесполезно – и всегда бесполезно.

Если бы он – обернулся, то – обязан был бы увидеть (не мог бы не увидеть – Яна его многому научила), как прозрачноглазая смерть оставляет одр Ильи и устремляется за ним; но – за-чем?

Но! Нет такого вопроса – зато есть ответ: а за-тем, чтобы он (статичный человек) привел её к следующей реинкарнации смысла: Стасу оче-видно (ясно, грубо, зримо) предстояло встретить «свою» смерть – и какой будет это сви-дание?

Сно-видением. Настоящею маленькой смертью. Ведь – здесь нет никакой загадки. Оче-видно, что (и почему) Орфей оглянулся и не увёл за собой Эвридику: Εΰρυδίχη – своеобразный (составной) Пентавер в теле прекрасной женщины; а вот ведо’м ли этот гомункул-суккуб ведомый энергией ци душегуба Цыбина – не суть важно; первостепенен (почти первороден) – немного вульгарный перевод: эври и дике: нахождение должного, нано-обожение.

Таким (составным) образом – не мог Орфей не искать должного (ведя её тень из аида и постоянно оглядываясь: ведь находил лишь конструирование своего понимания Δίκη); так зачем я занимаюсь ликбезом? А затем: вопрос этот должен быть разъяснён.

Но ведь и миру должно быть завершённым (а поди ж ты)! А воскрес ли (благодаря некоему таинству «первородной смерти») ещё и Русский мир – ещё никому на лоне матери-Геи неведомо; но – сам сторонний наблюдатель, «составной» Пентавер, полагал смыслом любой теодицеи победу над смертью не одного человека, а сообщества людей (например, царства Божьего СССР).

Итак – «составной» Петавер остался на месте, а Яна с Ильей на руках унеслась и скрылась с глаз его; что с Яной и Ильёй произойдет дальше, сейчас уже и известно (нам), и сейчас уже не столь насущно (для Пентавера); сейчас Пентавер (отчего-то) – вдруг припомнил не столь давний вояж Цыбина из Санкт-Ленинграда в Бологое, который подвёл черту под его карьерой серийного питерского душегуба.

Собирался «тогдашний» Цыбин (как и ныне – «составной» Пентавер) – в Москву; причём – должен (δίχη) был бы проделать этот вояж на электропоездах, пересаживаясь с маршрута на маршрут: Малая Вишера, Окуловка, Бологое (звучит как клавесин, согласитесь).

Он не только следовал традиции советского анерграунда, но ещё и укрепился от возможных поисков правоохранителей.

Повторю – Цыбин был серийный (надуманный) душегуб. Который именно после «своего» убийства (очередного) Рамзеса III (чьё житейское имя в среде петербургских художников звучало как Коротеев – это душегубство отчасти я уже описал – в не-убиении поэта Крякишева; что вверху, то и внизу, подобное – подобным), и сподобился на экзотический ретро-вояж на электропоездах.

Причём – взял с собой некую попутчицу, согласитесь: что мужчина без женщины? Особенно ежели он – разночинец и душегуб по уму: нельзя ему быть без именно такой, надуманной женщины.

Причём – даже символической имя поэтессы Наташенька (Наталья, почти что Натали-свет-Николаевна; ина’че: тусовщица Наташка, полуженщина-полумультяшка); зачем, казалось бы (и в прошлом, и в настоящем, и в будущем – ведь не очень понятно, когда событие происходит: времена давно смешались) человеку – такая женщина?

Особенно – мёртвому нано-богу, убившему царя и отца; особенно – видевшему общение Первомужчины и Первоженщины.

И ожидается грехопаденье града,

Неспешный шаг меж капель и распада.

Не ожидается, но происходит

Простое изменение природы.

Кто только изменение природы,

Легко пройдет меж лезвий дождевых

И станет бесполезен умиранью,

И станет бесполезен возрожденью…

Грань преступивши, божии созданья.

Ты скажешь, что бесплотной тенью

Они, мои влюбленные в любовь?

Когда ты совершаешь обладанье

(как бы под сенью лип)

И занимаешься своим кровосмешеньем,

Не помни миг, когда ты не был слеп (как будто).

И видел тех любовников, что были, есть и будут.

Казалось бы – зачем? Но! За-чем человеку Ева, если у него есть Лилит; а поди ж ты! Здесь же – вообще случай особенный! Хотя – внешне история вполне обычна: ведь история – женщина.

Вот она – та женщина, с которой Цыбин «со-брался» путешествовать в Первопрестольную столицу. И вот её внешней вид (взятый мной из романа Путешествие из Петербурга в Бологое).

Представьте себе кубики рафинада, почти что растворившиеся в нежных и расчетливых сердечках сереньких топ-моделей – тех, которые после показа своих эфирных и покрытых прозрачною пыльцою тел обязательно оставляют после себя в туалетных комнатах нагромождения использованных прокладок и салфеточек, дескать, кому по должности полагается, тот после и приберет сие – таков этот сладкий подвид, в обеих столицах распространенный весьма!

Вы скажете, что мерзко подобное о женщинах (и о не менее милых столицах)? Но глаза не умеют не видеть.

Если квазиакадемически – одна из замечательных представительниц гуманитарной интеллигенции, причём – не того ее плотоядного подвида, что испокон веку и по сей день, да и в нашем обозримом будущем глубоко и бесконечно свой народ презирая, глобально убежден в своем праве им управлять (эти сверхнелюди все давно в политике – и мне с ними, слава Богу, не общаться).

Итак – имя ее Натали, в простой речи Наташка. Ростом и повадкой (в те годы) – котенок сорока одного года, совсем юная душа. Обладает (и это основное её обладание – остального сама не особо ценит) породистым личиком, хоть щеки уже немного (а иногда – основательно) пообвисли.

В целом маленькая изящная алкоголичка, беспомощно подвизающаяся в некоей рекламной фирме, где президентом – просто-напросто обязателен один из её бывших мужей; обязательно представьте себе парик цвета вороньего крыла, короткий (а-ля двадцатые годы или наш новый нэп), длинную шерстяную юбку, жакет, ботиночки.

Плывет себе такая по-над грешной Россией – поэтеска, версифицирует словеса: словно бы косичку перед волшебным зеркалом (свет мой, зеркальце, скажи!) заплетает; «эта» – некая и совершенно никакая (так себе нагая) душа.

Как это чудо-юдо могло оказаться в холодной электричке на полпути к Бологому, да еще в обществе серийного убийцы?

Что тут понимать, живем в России и ходим под Богом, об этом и история. Разве что (здесь и сейчас) – я должен оговориться: со стороны Наташки и в самом деле имела место версификация (некий само-уговор)

Если привычные нам убийцы по уму (честные душегубы а ля Народная Воля и прочая-прочая-прочая раскольниковы) – суть явление XIX столетия российского, то происшествие на мосту (а так же убийства на Сенной, а так же – те происшествия и убийства, что последовали после грехопадения Адама и Евы) суть явления масштаба уже другого, вселенского.

И если я повествую сейчас о перипетиях египетских за-говоров (в смысле – не только дворцовых, но и магических), напрямую увязывая их с возвращением Цыбина в Санкт-Ленинград, то лишь потому, что и Цыбина, и Санкт-Ленинград (обоих – персонифицированно: как живые души, а не мертвые камни) я немного знаю лично.

Вот как это чудо могло очутиться в холодном электропоезде: она была когда-то (или так о себе мнила) одной из бывших женщин художника Коротеева. Кроме того – она была одной из «завсегдатайш» (стойких маргариток) «Сайгона» (небезызвестное такое кафе, ныне совершенно сошедшее в Лету); но (главное) – Цыбин, как одаренный серийный душегуб, обладал удивительным даром убеждения.

Более того – сильную силу обретали в устах душегуба имена и слова (причём – самые что ни на есть простые)! Я не уверен, что не было в этой силе доли мироформирования (псевдо-Творения); почему нет?

Слишком велика оказалась у душегуба воля к власти.

Его слова – обретали силу одной из четырех Стихий Света (а именно – Стихии Воды) и наполняли собой произнесенную мысль (словно бы мумифицируя: разъединяя на буквицы, потов составляя наново и оживляяпочти оживляя); но – это и была магия душегубства. Которая (поскольку всё то, что внизу, то и вверху) ничем не отличалась от магий псевдо– воскрешения.

Цыбин – затронул в поэтеске струну. Воскресил омертвелую память. Вдохнул подобие души. И ничего в этом не оказалось запредельного; но – всё оказалось (как верх и низ бытия) более чем простым.

Но (главное) – Цыбину помог его богемный алкоголик-знакомец. Который сам на Наташеньку заглядывался.

Цыбин (по мужски) – ему присоветовал.

– Желаешь приманить поэтеску? Вот тебе мой совет: поступи иезуитски-прямолинейно. Скажи только, что имеешь кое-что знать об убийстве Коротеева и можешь ей рассказать; потом – с комфортом оправдаешься, объяснишь, что весь эксклюзив (замечу, что это журналюшное словцо произнесено было разночинцем Цыбиным – с брезгливостью и не вполне правильно) исключительно у меня; потом (чего уж) – откроешься, что обмануть тебя побудили позывы исключительно романтические.

Знакомец – не ведал, с кем говорил. Решил – речь(!) всего лишь о (искренней или пошлой – это всё равно) интрижке; и это было (как во Дни Творения) – весьма хорошо.

Знакомец спросил душегуба:

– И что за интерес тебе быть сводником?

– А такой: когда она в ужасе от тебя прочь бросится, вот тогда ты возьми да объяви, что номер моего телефона тебе хорошо известен, и ты готов ей его назвать.

– Так это ты сам нацелился на поэтеску? Ну, с неё многого не возьмешь.

– Пусть она запомнит номер. Постарайся.

– Если не номер, то уж меня она запомнит. Да и выпить необходимо. И сказать можно. А деньги? У меня их, сам понимаешь, никогда нет.

Не задумываясь, Спиныч прошелестел купюрами, и сделка (безо всяких рукопожатий) была закреплена (более того – словно бы созвездием отпечатана на небосклоне: Дева, Стрелец, Водолей и т. д.)!

А теперь, читатель – мы оставим оторванную и далекую от народа нищую богему и забудем о ней: теперь нам (виртуально, простым росчерком) предстоит настоящая дорога Радищева; или – по крайней мере (но – пока ещё мы твердо не можем об этом знать) половина его дороги, ведущей на вечную каторгу.

Так что давеча, когда наущениями знакомца заинтригованная и вскидчивая, и некогда весьма легкая (ещё раз подчеркну – как бывалая маргаритка) на подобные авантюры Наташка ему позвонила, Цыбин – не преминул поставить ей условием полной своей откровенности путешествие с ним по стране на перекладных электричках.

– Куда? – спросила изумленная маленькая женщина, у которой такие эскапады приключались лишь в безвозвратной юности; впрочем – ничего сразу же и с ходу отвергнуто не было.

Причина – вновь зазвучало магическое имя мертвого мученика Коротеева, сходу упомянутое Наташкой, взявшей Минотавра сразу же за рога (милая женщина не ведалала, что мы-то сейчас в его Лабиринте и под его властью).

– В Москву.

– Всего-то! Сутки пути. Юноша, вы хоть знаете, как мы звали подобные путешествия?

– Проехаться на «собаках».

– Стало быть, знаете! Но вот что странно: зачем это вам, современному?

– Посмотрим на страну, попутешествуем, поговорим.

– Почему со мной?

– Потому что с вами.

Тогда – Натали стала Наташкой (сейчас женщина перекинулась в прошлое и стала не поэтеской, но – подругой поэта; подругой – которой в чем-то и где-то довольно глубоко – уже не хотелось красавца Дантеса.

Хотелось – «настоящего прошлого» (и опять – Царство Божбе СССР); итак – она негаданно и бойко приняла решение; и выбрала она (а вспомним– был ли выбор?) – свое невнятное «настоящее будущее»:

– Почему бы и нет?

– Вот и хорошо. Приезжайте прямо сейчас ко мне, даже переночуете сегодня у меня, чтобы не проспать: завтра я вас подниму с восходом.

Что он и сделал: взял с собой в дорогу человека, которому был (душегуб и убийца) – совершенно безопасен (ни жизни, ни души – кои ему погубить было бы возможно – он в попутчице не наблюдал); казалось бы – сейчас (и где-то очень давно и далеко) будучи царевичем Пентавером, он пробудился в темнице (на рассвете и перед казнью).

Казалось бы – ему должны были предложить завтрак, и он должен был от завтрака отказаться (пусть завтрашний сам думает о завтрашнем).

Что он по жизни своей – и здесь, в Санкт-Ленинграде, и в Древнем Египте – сделал: Ибо – так и не убил то, чего в принципе и не существует; но – виртуально что размножено на множество копий-гомункулов.

История эскапады на электропоездах душегуба Цыбина – изложена не в этой ипостаси мировой истории (см. роман Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое); нам ясно одно: сбежав из Санкт-Ленинграда, Цыбин до Москвы так и не доехал и вернулся обратно – затем, быть может, чтобы передать свою волю к жизни стимбиозу современного неудачника-поэта и древнеегипетского отцеубийцы.

Помянутого поэта-неудачника мы с вами застали в его плясках на мосту между мирами – как раз тогда, когда он тоже собирался сбежать в Москву (за карьерой – очевидная глупость); не слишком ли много Москвы и глупости?

Или – это всё красивая глупость человеческих тел, которым должно (δίχη) – в своей жизне-деятельности – совершать телодвижения: тщиться убивать, тщиться воскрешать; то есть перебирать (переступать) ногами и руками, как перебирают (переступают) богами.

Глупость всё это. Даже если бежать не за карьерой, а за кармой – всё равно перед нами очевидная глупость; но – кроме (разве что) одного: где-то посреди этого калейдоскопа выпал шанс Воскрешения Русского мира.

Где-то (в ночном Санкт-Ленинграде) – «когда – и сейчас, и всегда» некий Стас убегает от Яны и мертвого Ильи. Там же (в Санкт-Ленинграде) Цыбин начинает понимать, что с ним совершилось по возвращении; но – и там, и здесь все заключено в простую форму мифа об Орфее и Эвридике.

И в извечном вопросе: почему «наш герой» оглянулся?

Итак, Орфей – когда-то бывший всего лишь юным учеником музыканта, а теперь – за-матеревший (следующий за матерью-Геей, готовый в неё лечь; ничуть не подозревавший, что сие сродни мистическому инцесту царицы-матери Тейе и её сына царевича Пентавера).

Орфей (как и все) – полагал себя «когда-то учеником, ныне мастером» (на деле – всё тот же неуч в смертном теле); итак – Орфей (за-долго до встречи с менадами) полюбил прекрасную Εΰρυδίχη; но – не ему ли, певцу и поэту – аки Адам и Ева, дарующему имена мирозданию, не знать, что великой любовью (коли она превышает собой мироздание) мы убиваем любимых.

Что (бывают) – завистливы боги (бывают завистливы – бесы, ты до-лжен сказать); но – коль уж ты попал бесу на глаза, ты станешь по его по прокрустовой лжи его видеть и видеться; бывают завистливы бесы – к живой душе: им самим не дано души, потому – не вдыхают душу в слова, не дают имена (могут только отнять).

По легенде, Эвридика (убегая от ненавистного поклонника) наступила на змею; но – не так ли и Ева с Адамом в Эдемском саду повстречались со змеем? Не так ли случилось с Орфеем? Не так ли и в будущем – будет «случаться» (Лилит и псевдо-Адаму) опять и опять?

Ему ли, певцу и поэту, не знать о тщете? Особенно – ныне, когда умерла (и сошла в Аид) Эвридика?

Итак – Орфей (уже даже не юный ученик музыканта; вольно’ ему) собрался сойти за Εΰρυδίχη в Аид; то ли – в гордыне своей полагая, что по силам ему; то ли (что более правдоподобно) – надеясь, что давая имена всему встречному, изменит если не форму всего, то видимость всего; наивно полагая – что сойдет ему это с рук); итак – Орфей:

1. Орфей, укрощающий зверей своей музыкой («Мет.», 10:86 – 105). Музыкальное искусство Орфея было таковым, что он не только укрощал диких животных, но и скалы сдвигались и деревья склонялись к нему при звуках его лиры. Он сидит под деревом, перебирая струны лиры, или – особенно в итальянской ренессансной живописи – он играет на лире да браччо – инструменте семейства Виол. Он молод и обычно носит лавровый венок – награду за победу на состязаниях поэтов и певцов в античной Греции. Животные всех видов, дикие и домашние, мирно расположились вокруг него. В ветвях сидят птицы. Эта тема была популярна в римскую эпоху, а ранние христианские художники использовали ее для того, чтобы изобразить Мессию, с приходом которого «волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком» [Ис., 11:6]. Ранние изображения Христа в образе пастуха – юного и безбородого, сидящего среди стада и держащего лиру восходят к образу Орфея. (см. также Семь свободных искусств.)

2. Эвридика, убитая укусом змеи («Мет.», 10:1 – 10). Эвридика, жена Орфея, убегая от ненавистного поклонника, наступила на змею и умерла от ее укуса. Она изображается лежащей мертвой на земле, Орфей проливает над ней слезы; на заднем плане демоны тащат ее душу во врата Гадеса. Или она убегает от своего преследователя Аристея. Или на фоне пейзажа в античном стиле художников XVII века. Орфей играет на лире непринужденно расположившимся слушателям, не подозревая о том, что в этот момент неподалеку Эвридика в испуге вскакивает на ноги. Змея обвивает ее лодыжку или, иногда, руку.

3. Орфей в подземном царстве («Мет.», 10:11–63). Орфей спустился в подземное царство и силой своей музыки убедил Плутона позволить Эвридике вернуться на землю. Плутон позволил это при условии, что Орфей не обернется и не взглянет на нее, пока они не окажутся наверху. Но в самый последний момент Орфей не удержался и обернулся назад, в тот же миг Эвридика навеки исчезла в царстве теней. Потеря Эвридики заставила Орфея навсегда отвернуться от женщин. Это вызвало гнев менад Киконии во Фракии, и они разорвали его на куски.

На деле (конечно – в теле конечном) – всё было не совсем не так. Во всяком случае, не настолько возвышенно. Орфей – отвернулся от живых женщин, взяв за основу в окружившем его Хаосе – женщину мертвую, дабы (в бесконечном поиске «дике») выстроить вокруг неё свой «личный» Космос.

Более того: на деле даже «это» – не так! Не так ли и мы – ищем веры и знания, чтобы построить вокруг себя понятное мироздание?

Иначе – никак; а вот когда выясняется, что всё – из-меняется (достаточно лишь измениться точке приложения сил); но (сначала мы ошибаемся) – измышляя точку отсчёта именуя её по разному (причём – всегда не верно).

На деле – Орфей всегда не так выстроил (и будет выстраивать) свой мир вокруг «потерянной» любви; нас же с вами интересует единственный миг, когда он – имея шанс воскресить – не сумел.

Вот как это могло бы быть (наверное):

Из-за нее, любимой, убиваясь,

всех плакальщиц перерыдала лира,

и сотворился мир из плача, где

все повторялось снова: и леса,

и долы, и дороги, и селенья,

поля и реки, птицы и зверье;

над плачем-миром, как вокруг другой

земли, ходило солнце, небо, звезды, -

плач – небо в звездах, искаженных мукой, -

из-за нее, любимой.

Как раз в «этот миг» – «воля к жизни душегуба Цыбина» (в самосознании приговорённого прижизненной мумификации царевича Пентавера) «обустраивала» себя в темнице собственного тела (и это – помимо древнеегипетского застенка, где другое «ег» о тела ожидало казни).

Как раз в «этот миг» сам Пентавер (уже – в теле поэта, но – тоже в Хаосе собственного мироздания) – ища себе точку опоры и находя её вполне орфически, молча слушал стихотворные тексты.

Не те (орфические) тексты – которые Илья читал Яне (хотя – те тоже); но (прежде всего) – вспомнились ему провинциальные полицианты в местном правоохранительном отделении, куда его (пьяного и ограбленного) доставили после того, как Наташенька решила с ним распрощаться и вернуться домой в Санкт-Ленинград

Тогда – он читал стихи полициантам; за что – те дали ему сначала сходить в уборную умыться, а потом и вовсе выгнали из участка.

Тогда – на станциях ещё не было турникетов (согласен, седая древность), и Цыбину удалось в поезд загрузиться.; итак – стихи:

Держась за руку бога, шла она,

запутываясь в погребальных лентах, -

смиренна, терпелива и кротка.

Как будущая мать, ушла в себя,

без дум о муже, шедшем впереди,

и о дороге, уводящей в жизнь.

Ушла в себя. И инобытие

ее переполняло.

Как плод и сладостью и темнотой,

она была полна огромной смертью,

столь непонятной новизной своей.

Он – шёл и он ещё не обернулся. Сейчас – его зовут царевич Пентавер. Он – сын царицы Тейе, и он же (мистически) – её любовник. Он – ещё не обернулся. Он – выглядит как человек.

Мужчина стройный в голубом плаще

глядел перед собой нетерпеливо.

И пожирали, не жуя, кусками,

его шаги дорогу; тяжело

и отрешенно свешивались руки

вдоль складок, позабыв о легкой лире,

что с левою рукой срослась, как будто

с суком сливы вьющаяся роза.

Казалось, чувства раздвоились в нем:

взгляд убегал все время, как собака,

и возвращался, и за поворотом

стоял и поджидал его, – а слух,

как нюх, все время шастал позади.

И иногда ему казалось: слух

улавливает шум шагов двоих,

что следовать должны за ним наверх.

Потом своей ходьбы он слышал отзвук,

и ветр плаща вздувался за спиной.

Он говорил себе: они идут;

и, замирающий, свой слышал голос.

Да, шли они, но шли она, увы,

ужасно медленно. И обернись

он ненароком (если бы тотчас

не рухнул замысел, об эту пору

свершающийся), он бы мог увидеть,

как оба молча шли вослед за ним:

бог-вестник, провожатый, в капюшоне

над светлыми глазами, жезлом в правой

и вытянутой чуть впереди руке;

трепещущие крылья на лодыжках;

и в левой, как на поводке, – она.

И вот сейчас – он обернётся. Ибо она – Эвридика (эври и дике: Εΰρυδίχη); она – нахождение должного, которого – не найти: постигнуто, откажись, ибо – Отец непостижим, постижимое не есть Бог.

Жестоко ли это? Да, немыслимо жестоко.

Она была как в девственности новой,

и в лоно женское был вход закрыт,

как молодой цветок перед закатом,

и даже руки от прикосновений

отвыкли так, что прикасанье бога,

столь тихое, как у поводыря,

мучительным, как близость, мнилось ей.

Увы, она была уже не та,

о ком самозабвенно пел поэт, -

Не аромат и островок постели,

не принадлежность мужа, наконец.

Распущена, как длинная коса,

отдавшаяся, как упавший дождик,

и роздана стократно, как запас, -

она была лишь корнем.

И когда

бог стиснул руку ей и закричал,

от боли задрожав: ‘Он обернулся!’,

она сказала, как спросонок: ‘Кто?’

А вдалеке, где зазиял просвет,

виднелся некто темный, чье лицо

никто бы не узнал. Стоял, смотрел,

как на полоске луговой тропинки

бог-вестник молча повернулся, чтобы

проследовать в слезах за тихой тенью,

что шла назад по этой же дороге,

запутываясь в погребальных лентах, -

смиренна, терпелива и кротка.

Итак – он идёт. Он выглядит как человек. Более того, он говорит как человек. Он из-рекает этот человеческий мир, и миру ничего не остаётся, кроме этого из-речения.

Цыбин – очнулся. Он больше не был – ни поэтом на мосту (между мирами), ни в темнице собственного (перед мумификацией заживо) – тела, ни (даже) наблюдателем за смертью бессмертного Первомужчины и горем не знающей смерти Первоженщины.

Душегуб-разночинец Цыбин – пришёл в себя; быть может – в тот самый миг, когда посреди одного из перегонов между Санкт-Ленинградом и Москвой Наташенька сообщила ему, что оставляет его и далее он (следует) – совсем один.

А чего он мог ждать от женщины-полумультяшки?

Женщина (дочь Евы) – как всегда очень вовремя и очень правильно мужчину предала (его собственным изменениям и изменам); со временем – у него будет время понять (в мастерской пьяного Крякишева): будь на её месте Лилит, всё совершилось бы так же, но – многожды значимей.

Настоящая жизнь стала (бы) ему ясна: стало (бы) ясно, что её у него – попросту нет. С этим следовало как-то поступать.

Поступить – тоже было возможно единственным (предопределённым – и не единожды уже поступленным) образом: человеку нельзя не изменить (себе, миру или себя и мир – это всё равно), поэтому – человеку надо помочь в этой измене.

Было заранее известно – лишившийся Яны Стас пойдёт по следам Ильи, постарается всё-всё о нём выяснить; а потом (воспользовавшись заимствованными у Лилит волшебствами) – попытается изнасиловать реальность.

Попытается навязать (хаотичной, неопределённой реальности) – статичного себя. Цыбин (знанием «будущего» Пентавера) – прекрасно знал, где и когда (в ближайшем будущем статичного Стаса) это произойдёт.

Что уже на следующий (после «смерти» Ильи) день – Стас увидит себя в зеркале: казалось бы, он совсем (со времён своего вчерашнего и окончательного предательства) не изменился! Остался нагим (то есть – без примесей внешнего) и прозрачноглазым.

Был (уже) чисто выбрит. К дыханию спящих людей – тоже (уже) не прислушивался. Грязную бритву – оставил зависшей в воздухе и позабыл ее возле зеркала. В коридоре из сумки извлек телефон, набрал номер и дождался ответа.

Задал несколько вопросов, простых и вчерашних – и вернулся во вчерашний день! Разве что – «этот» вчерашний день (уже) произошел ранним вчерашним вечером, когда Стас (не Илья) вышел из подземного поезда метро и глотнул пневматического воздуха близкого к земле подземелья.

Которым – дышал (почти что душой); но – словно бы губами припал к пыльной земле (её) пустыни! И всё же – лицо его не так и не стало ликом Адама, а лишь исказилось: он был и оставался Стасом.

Таким он ступил на эскалатор и стал подниматься на свет Божий. Там (конечно же) – шёл дождь.

Уже уходим мы! Конечно, мы уйдём!

Последние поэты под дождём,

Но как бы в окружении света.

Сто лет назад здесь протекала Лета.

Теперь она рассыпалась дождем!

Уже уходим мы! Конечно, мы уйдём

Как утреннее солнце на лугу,

Освобождение от зла невелико.

Ты успокоен, ты река, ты далеко.

Тебя не пожелаешь и врагу.

Тебя не переплыть, но – я смогу!

С условием, что будет в этом смысл.

Все в мире дождь, все в мире мысль.

Все в мире смерть последнего поэта.

Сто лет назад здесь протекала Лета.

Теперь она рассыпалась дождем.

Всегда последние, конечно мы уйдем.

Наверное, они не снятся мне.

Всегда последние – в таком прекрасном снею

И вечна боль, которая им снится.

Я эта боль, я чистая страница.

Итак (казалось бы) – он всего лишь молча процитировал строки так больше и не явившегося в этой реальной истории поэта. Тело которого оказалось пере-полнено «компотом» из личности древнего отцеубийцы и волей к жизни современного разночинца-душегуба.

Такая вот персонификация едва осознанной необходимости Воскрешения Русского Мира; итак – ступим и мы на свет Божий. Дыбы – видеть: Обводный канал, отделяя обыденноплоскую землю от любой ирреальности, точно так же (молча – как и процитированные стихи) пролегал перед ним.

Воздух (почти облепляя) – был тяжел как влажный песок.

Электрические фонари едва-едва тлели. Он пересек канал. Порою губы его вздрагивали, словно бы он переругивался с каплями. Но он молчал.

Возле обугленного универмага он остановился. Среди редких прохожих увидел нужного ему человечка (промокшего, но – терпеливо ждущего). «Человечек» – так себе слово, что-то из штрихов карандаша на ватмане; но – человечек действительно был тощ и невысок, и (главное) глаза его не были водянисты, и такою же была его душа – плотненько заштрихованная!

Стас – не стал ловить себя на мысли, что он словно бы обшаривает чужие карманы (чужой жизни.

Стас (на деле только-только «воскрешённый» совокуплением с чужой ему женщиной: см. первую часть Вечного Возвращения) пришёл сюда затем, чтобы убить и (против чего собирался всеми силами возразить) опять проиграть свою жизнь и умереть.

Потом – он позабыл о глазах человечка, чьи услуги были им задешево куплены. Просто подошел к нему (не касаясь никак его взгляда) и тронул его за жидковатое плечо:

– Давно ждешь?

Человечек – вздрогнул, как школяр от удара розгой. Губы его – затряслись, он их быстро облизнул и не сумел освободить свою речь от летейских вод; но – сердечко его зашлось; он с видимым трудом увидел стоявшего между капель обновленного Стаса и бормотнул:

– Я вас не знаю!

– Ну и что? Показывай дорогу.

Человечек – ставший определенным (ибо приказано); но – «поневоле» свои губы унявший, вгляделся внимательней. Глазки блеснули. На носу качнулась капля. Подобрал себе (как бы из нескольких выбирая) поведение и почти с достоинством произнёс:

– Простите, я продрог. Так вы и есть заказчик? Надо бы добавить, за ожидание и риск.

Но (нано-бог) Стас – ничего не добавил. Потому – человечек всё медлил:

– У этого заведения – репутация. До самого конца я с вами пойти никак не смогу.

Стас (почти позволив себе ухмыльнуться) – опять поймал себя на спокойной мысли о том, как сейчас пусто в его зрячем сердце; но – возрадовался скорой возможности заполнить пустоту беспощадным и бессмысленным действием.

Конечно, всё будет, как скажете, – сразу же заторопился человечек, и они пошли, и пришли (через совсем небольшое время) в неприметный дворик, оказавшись перед бронированной дверью в полуподвал, над которой ядовито – и не по доброму выделяясь – светилась изящная надпись «Атлантида».

Стас – статичный, ему – естественно понимать Царство Божье СССР как эпоху некоего застоя (как Атлантиду – ныне канувшую); и невозможно воспринимать СССР – в будущем, а не в прошлом; но – кто сказал, что Воскресение одномоментно и совершается в одном месте?

Что участвует в нём лишь Воскрешаемый (являющийся объектом)? Что Воскрешаемый не может стать Воскресающим (субъектом)?

Вопросы, на которые нет нужды отвечать.

Стас (увидев имя Атлантида) – словно бы окаменел под летейским дождем (тотчас став промокать)! Более того (что он окаменел) – произошло много большее: летейские воды стали подтекать под него; Стас – сделался беден и бледен; но (оче-видно) – не сделался нищ духом.

Это было столь наглядным, что пугливый маленький шпион мигом оказался (прежде побывав кем-то вроде проводника) у него за спиной и лишь время спустя оттуда выглянул и спросил:

– Что-нибудь случилось?

– Почти ничего. Не надо пугаться.

Человечек произнесенных молча слов не расслышал и принялся торопливо лопотать мокрыми тряскими губами:

– Милиция здесь уже побывала да и уехала ни с чем; говорю, репутация! Но трупы на Сенной – это здешние.

Стас (отодвинув своё будущее прошлое, решил немного изменить настоящее прошлое) произнес:

– Что – здешние? Сами стали трупами? Или кто-то помог?

– Сами стали. Но и убили (наверное) кого-нибудь. Или попробовали убить.

Стас согласно кивнул: истина, известно, анонимна. Даже купленный человечек может её – «сказать». Именно – «сказать», а не про-из-нести (для него истина – сказочна). И вот здесь статичному человеку (на самом деле – немного – нано-богу или демону; но – это сейчас не суть вопроса) Стасу вспомнилось начало его «обожения».

Было «это» – и люто, и радостно (сказочно). Ибо – было это у южного моря, куда он (тогда своего «будущего прошлого» – ещё и ведать не ведая; но – подобно урукскому царю Гильгамешу, совершившему путешествие к бездне вод) только-только явился из Санкт-Ленинграда.

И сразу же – оказался посреди волшебного приключения; но Но – об этом начале ещё предстоит помянуть.

Пока же (тогда же и сразу же) – будет совсем «другое» сейчас:

Сейчас (в этом «будущем прошлом» сейчас – и об этом Стас тоже ведать не ведал) – он пришёл убивать безнадёжность своего бытия; сейчас (в этом «будущем прошлом» сейчас) – Стас протянул своему проводнику и соглядатаю горсточку денег и отпустил его; сейчас (безо всяких сейчас) – Стас, оставшись совсем один, решал участь свою (словно бы сам по себе – что, конечно же, было полною ложью).

Перед дверью он опять замер. Спрашивал душу свою – и не ответила ему душа! Отвернула лицо свое; но – на сей раз он не окаменел, зато – невольно сам стал тем камнем развилки (направо, налево и прямо – и все неприемлемо!), что лежал на его сердце.

Тогда – он напрямую обратился к камню (как добавление недостаточного – к не необходимому, то есть положенному ему в ладонь, но – вместо хлеба), и камень ответил и рассказал о тех, кто живет за металлической дверью.

Более того – камень сделал гораздо больше: рассказал, кто какой жизнью (живой или мёртвой) живет.

То есть – дверь (как и должно) оказалась незаперта!

Стас – вошёл и бросился вниз по короткой лесенке, (бесконечным) полукругом обнявшей некрашеную бетонную стену; но – сразу оказался в самом низу. То есть (там) – где воочию смог увидеть тех, о ком поведал ему камень развилки – точнее, они словно бы медленно и почти поочередно вступили в его зрение!

Но – сначала ему открылось внешнее: открылся коридор, просторный и ведущий в раздевалку (там можно было бы оставить всё – с собой принесённое); потом – сами спортивный зал и офис; потом – сам собою под ноги ему подстлался паркет, начищенный до янтарной прозрачности.

Вдоль стен – чтобы удержать, чтобы даже и напугать – располагался словно бы погруженный в них парапет, обтянутый вызывающе красной искусственной кожей. Поверх парапета – располагались «пустые»: отразились (в них) даль и ширь, и высь (и всё)!

Ничего другого они отражать словно бы и не желали.

Ничего этого (даже посредством чужих ему глаз Ильи) – он не видел раньше. Ничего этого – он никогда (посредством чужой жизни) не проживал; но – он откуда-то «не отсюда» уже знал, что всё «здешнее» – от века (и на века) неизменно; всё было и будет неизменно даже в предназначенном для телодвижений спортзале, где зеркала на стенах были сплошными и никакого парапета якобы не было.

Он – никогда «вживую» не видел ничего «здешнего»; но – он уже знал, что в спортзале одно из зеркал давеча было (или могло бы быть) разбито и тут же, ни мало не медля, заменено на другое.

А потом – в его зрение вступили субъекты здешней «жизни»: они – выделились из тени света, они – стали выпуклы (причём все в том же количестве, что и давеча – откуда-то он это знал); субъекты – заполнили собой маленькое пространство заведения: всё шло, как и заведено.

Увидел ли их Стас – сразу же, или – сумел увидеть «постепенно», не суть важно сейчас; но – сейчас все они (как давеча на Илью) уставились на незваного гостя каменными глазками Матово поблескивающими).

Это были откровенные бандиты и мародеры – немного перекормленные, но – не слишком обмякшие: всё ещё слишком полагавшиеся на свою волю к власти и уверенные, что хорошо умеют определять прикладную стоимость человека.

Впрочем – цену себе они тоже определили и знали, насколько она мала; потому – никому ни за что платить не собирались, да и (по самому большому счёту – вчерашнему, предъявленному им на Сенной) не платили.»

То есть он – ничего не увидел. Он остался статичен.

Он – (всего лишь) подозревал, что сейчас его попробуют убить. Но – он ведать не ведал, что его действительно убьют. Причём – по одной простой причине: он (и так) – и не жив и не мертв (ибо – тёпел).

– Как ты сюда попал? – спросили его.

Намеренно грубо спросили. Но – ему не было «нужды» различать облики человеческого вежества.

Так что ему – даже не было всё равно. Он – ответил (на грубость) своей правдой:

– Меня привело к вам происшествие на Сенной. И только.

Каждое слово его речи – выступило по отдельности; каждая буква в его словах – выступила по отдельности; он не был поэтом и не знал о поэте на мосту между бывшим и не-бывшим; его время просто стало замедляться и просто отодвигать ему сроки; его время – стало не быть; ему самому – предстояло не быть.

И всегда «сам по себе» Стас – будет (всего навсего) предстоять. Его время – умирало, но – оно умирало мучительно.

Он – продолжал и продолжал улыбаться, но – улыбался мучительно. Каждое его не произнесенное слово (ибо – заключено в узком просторе – «просто-те» или «не просто-те» – его улыбки) раз-рывало эту улыбку на части (как папиросную бумагу).

– Что означает это ваше «только», – начал говорить коротконогий, начиная (очень медленно начиная) – на него взглядывать; начиная – словно бы выглядывать из-за спин своих охранителей; но (одномоментно) – продолжая выглядывать и начинать; Стас – равнодушно смотрел сквозь него (и – дождался).

От сгрудившихся за спиною коротконогого о-стальных (о-ставленных на месте, что пусто) наконец-то прозвучало:

– Ну что там, Олег, подсобить?

Время – умирало. Слова (пальцами своих мгновений) – перебирали умирающее время (как бусины четок); слова – были чёткими, они не измышлялись, но – на происходящее накладывались (всего лишь – называя его по имени); впрочем – были они ущербны и заранее обречены, ибо – были словами нетерпения.

Кто бы мог подумать – и здесь, и сейчас, что готовятся смерть и воскресение – не одного человека, а одного (Русского Мира); разумеется даже разумом – никто, кроме русских! Да и то – не подумать, а осознать душой.

Слова (пальцами своих мгновения) – всё перебирали и перебирали – умирающее время и разделения душ на живые и на составные «семь или восемь»; но – его время (так он полагал) ему её предстояло (и он не понимал, насколько сейчас прав). Стас – легко пошевелил правым запястьем.

Влекомый тяготением – в его ладонь скользнул тот самый явленный на Сенной (тяжелый и убийственно юный – всего лишь времен Антанты и интервенции в Архангельск) винтовочный штык; доподлинный – он десятилетия хранился в одной из коллекций.

С ловом – настоящее чудо (почти в локоть – вместе с рукоятью); оказавшись в ладони, он стал словно римский меч времен Республики и спартаковской пугачевщины; персонифицируясь – штык совершал то, для чего был предназначен: ужасал.

Стас – намеренно извлёк его из одной из версификация события на Сенной; в какой-то мере времена перемешались, и Стасу (невольно) «захотелось», чтобы угрожавшее Перворождённым оружие вернулось в «Атлантиду» и обернулось против её населянтов.

Стас – уже был рядом (с помянутыми населянтами); более того – стал совсем вплотную – стремился (как вода) заполнить собою виртуальные объемы предстоящих ему супротивников; левой стопой ноги (невидимой из-под плаща) он коснулся голени одного из охранителей (как кувалдой из-под полы)!

Кость – хрустнула как сырая морковь. Коротконогий Олег – всё ещё продолжал взглядывать и начинать (обнажая мелкие зубы, его рот распахивался для ответа окрикнувшему): мышцы груди еще только давили на легкие, слова еще только закипали в гортани.

Всё – было медленно, по человечески медленно; но – боль от раздробленной голени еще не успела парализовать человека; точно так же медленно (хотя и несколько иначе медленно) – правая рука Стаса вместе с клинком уже взлетала.

Взлетев – тупая сторона тяжелого клинка встретилась с нижней челюстью охранителя и вдребезги ее расплескала; показалось – как будто не было никакой на Стаса управы.

Показалось – всё было точно так, как в самый первый миг перерождения Стаса, становления его как сверхчеловека, маленького божика; да – когда-то (в прошлой истории) произошла с ним эта беда!

Напомню (в прошлой истории) – что в далеком городе у моря, когда он попал в поле лице-зрения смертносной Лилит, то она сочла его бес-полезным (когда он считал свои пользы), и она его очень по своему пощадила.

Всё было (казалось) – точно так, и (как и тогда) ещё не было на Стаса управы.

Но (тогда) – ещё тогда не умер Илья. Тогда (еще) – не вернулся в Санкт-Ленинград Цыбин, дабы передать свою волю к жизни – душе, отягощённой всей тяжестью кармы смертной ипостаси Первочеловека (псевдо-Адама); но – поместить этот «компот» в тело (безымянного) поэта «на мосту между мирами».

Тогда – я ещё бы не понял, зачем именно (в моей истории) такой персонажи как душегуб Цыбин, мумифицированный заживо отцеубийца Пентавер (носивший другое имя) и безымянный поэт (возжелавший социальной реализации в Москве); всё обстояло таким образом – как будто не было на мироздание никакой управы.

Всё – было медленно (по человечески медленно); но – боль от раздробленной голени ещё не успела парализовать человека; и точно так же – медленно (хотя и несколько иначе медленно) правая рука Стаса вместе с клинком уже взлетала.

Взлетев – тупая сторона тяжелого клинка встретилась с нижней челюстью охранителя и вдребезги ее расплескала.

Стас – протянул левую руку (как бы слегка удлинившуюся) и двумя пальцами взял (пронзив мышечный каркас) коротконогого за трепетный кадык и слегка сдавил.

После чего – молча (ибо – проговаривать слова было непереносимо медленно) повторил:

– Только происшествие на Сенной. Имя того, кто отдал конкретный приказ.

Но! Даже молчаливые слова были слишком медленны. Медленней, чем удары сердца в груди низкорослого. Медленней, чем студеная боль, настигающая телохранителей. Поэтому – пока Стас молча произносил их, один из пораженных им жлобов сосредоточился на раздробленной голени, другой – на разлетевшейся (homo denatus) челюсти.

Кто-то из группы за спиною коротконогого (пока не досягаемый) – принялся нашаривать подмышкою кобуру (которой на месте не оказалось – всё же полицианты побывали, надобно было прилично предстать); все движения были тягучи и тягостны, но (почти сразу) – происходящее опять переменилось!

Стас – скользнул меж этой тягости (причём – вправо и вбок); причём – он сразу же прошел между слабо похрипывающим Олегом и тем из субъектов, что вместе со своей расплесканной челюстью мычал и опускался на пол.

Волоча кадык Олега («всему» Олегу – тоже приходилось поспешать) – за собой, Стас шагнул дальше и дальше – стремясь к (пока что) недосягаемой группе! Впрочем – скользил он недостаточно быстро (всё же– коротконогий очень мешал).

Тогда (вынужденно) – Стас ещё задержался. Ласковым касанием рукояти клинка он лишил своего невольного спутника сознания (оставляя временно живым – для последующей беседы); потом он обернулся к другим временным.

Впрочем – опять недостаточно быстро; но – в его медлительности не было его вины: сопротивлялись и материя, и не вполне подвластное время. Поэтому – даже обеспамятовавший Олег очень медленно закатил глаза и опустился на пол, где уже обустроились (как эмбрионы обвившись вокруг своей боли) оба телохранителя.

Впрочем – кое-кто ещё пытался сохранить свое тело хоть как-то иначе (не прячась в своём бессмысленном зачатии): тот громила, что бесполезно нашаривал оружие, уже метнулся за ним в раздевалку!

Двое других – сами метнули свои хрупкие тела прямо к Стасу.

Ещё трое (последние) – остались на месте, умело не создавая давки. И тогда Стас – стал опережать свое зарычавшее сердце!

Он – прыгнул сквозь тягость пространства и юлой крутанулся в загроможденном коридоре. Его рука – вновь взлетела. Его клинок – перерубил переносицы обоим нападавшим. Мёртвые – ещё не поняли, что умерли, а он уже шагал меж них к остальным.

На своем пути – задел одного из убиенных плечиком (того, что был слева – словно бы тараном о былинку).

Труп – невесомо отлетел (как тополиная пушинка); но – глыбою своей сшиб добиравшегося до оружия бандита. А из перерубленных переносиц – плеснули кровь и мозги; но – Стас уже был далеко.

Прежде, чем сердце успело ударить, он убил еще двоих: полностью повернув себя вокруг земной оси (или раскрутив птолемеев – всего лишь трехмерный – глобус вокруг своего «я хочу»), он рассек бандитам гортани; но – третий находился гораздо дальше, за спинами новопочивших.

Стас – его не достал; бандит – оказался более чем быстр: Стас получил мощный выплеск кулаком, причём – в область сердца (очень непростой выплеск – Стаса заряжали смертью). Он – принялся глотать свое сердце и давиться им; но (уже в падении) – он швырнул клинок.

Только после всего выше (и ниже) пенечисленного убиенные стали обмякать и принялись падать. Но – очень скоро (ибо – здесь мудрое время перестало подчиняться Стасу) мёртвые тела полностью загромоздили коридор; в свой черед Стас (все еще сохранивший себя в себе) – упал только тогда, когда смог убедиться, что брошенный штык надежно отыскал свою цель.

В это мгновение – упал ещё один человек (сбитый и ошеломленный тяжестью того тела, что швырнул в него Стас); но – оружие этот человек уже успел извлечь и при падении не выпустил.

А потом (для Стаса) – всё окончательно изменилось: дверь офиса, словно бы истаяв, распахнулась, и вышел из нее человек совсем другой! И он вовсе не обмер при виде залитого кровью коридора.

В это же время в раздевалке вооруженный бандит сделал первую робкую попытку выбраться из-под рухнувшего на него трупа; но – всё по прежнему представлялось так; да и вообще – всё было точно так, как будто не найти на на предъявленную версию мироздание никакой управы.

А меж тем (ока-залось) – управа явилась: подобное перешибли подобным! Человек (из офиса) – роста был среднего, круглолиц и рыжебород (настолько, что в глазах его, от рождения темнокарих, виделись проблески стали); одет был человек в дешевое линялое трико и выцветшую футболку-хаки, причем ноги его были босы.

А меж тем (ока-залось) – само его присутствие для сердца Стаса (якобы зрячего) явилось ошеломляющей неожиданностью! Рыжебородый немедленно на Стаса прыгнул, собираясь ступнями раздавать ему грудь.

Упавший Стас (конечно же) – лежал не на полу, а на одном из упавших раньше него трупов; в этот миг вооруженный бандит в раздевалке освободился и стал подниматься; в этот миг рыжебородый и обрушился (обеими ногами и с хрустом); но – обрушился уже лишь на труп!

Стас (одним усилием мысли) – откатился в сторону. Далее – Рыжебородый (на все так же хрустящем трупе) покачнулся; но – устоял и тотчас опять атаковал Стаса обеими ногами.

Тогда Стас закричал. Крик был страшен.

Бешеное копье этого крика ударило навстречу врагу, но – рыжебородому удалось уклониться (причем – о дивное диво – прямо в воздухе); теперь не только дыханию, но и душам стало тесно в этом коридоре, переполненном кровью и смертью;но – рыжебородый совершил ещё одно скромное чудо.

Невидимое копье крика – прошло мимо него; разве что – немного задев и почти не ошеломив. А уже через миг – рыжебородый вновь утвердился на трупах. Его глаза стали – холодны как пламя недосягаемой звезды.

Одна его рука (с распахнутой ладонью) – устремилась вперед, другая (с ладонью, распахнутой иначе) – ушла чуть вбок; Стас – узнал бы и школу боя, и учителя назвал бы по имени, и даже вспомнил бы его различные облики. Он (конечно же) – обязательно бы вспомнил: теперь он был – во времени, и время у него – было; но – времени не было у рыжебородого.

Который (тем самым) – превысил любую скорость и даже вышел из самого превышения.

Стас – был во времени и сам становился временным; а в это время (очень во-время) из раздевалки выглянул уцелевший бандит: его оружие зияло, рыскало и нашаривало; но – пока что никак не могло миновать спины рыжебородого, застлавшей ему поле побоища.

Оче-видно – изгибать параллели этому бандиту было не по ранжиру; но – Стас не мог знать: он (сам) – дико в своем времени извернулся и вскочил (как словно бы само выскакивает – но вырванное в жертвоприношении! – сердце, дабы вознестись над не им созданной пирамидой).

Весь в чужой крови и весь в чужом ему времени; причём – и кровь, и время, и само пространство ему как бы и не препятствовали (разве что – оче-видно были не его).

Стас – попробовал прянуть назад (вернуться из своего виртуального псевдо-ада в реальный псевдо-ад повседневности – в котором нет ни нано-богов, ни других анти-сущностей; итак – всё (очень ненамного) обратилось вспять.

Стас (снова и снова) – был во времени и сам становился временным; а в это время (снова и снова) – из раздевалки выглянул уцелевший бандит (и снова – во-время).

Его оружие – зияло, рыскало и нашаривало. Ибо – пока никак не могло миновать спины рыжебородого, застлавшей ему поле побоища.

А изгибать параллели бандиту было не по ранжиру.

Стас – дико в своем времени извернулся и вскочил (как словно бы само выскакивает – но вырванное в жертвоприношении! – сердце, дабы вознестись над не им созданной пирамидой); весь в чужой крови и весь в чужом ему времени – и кровь, и время, и само пространство ему как бы и не препятствовали, но – попросту были не его.

Итак – ничего (в его прошлом будущем) сущностно не поменялось; но – Стас метнулся к двери в спортзал, надеясь обрести немного простора.

Рыжебородый – ему не позволил (не мог – сущностно): в спортзале и без предсказуемого Стаса было много временного; даже – не допустив выстрела из раздевалки, рыжебородый словно бы выстрелил сам.

Он – ударил в «никуда», он – ударил (именно что) пустоту, прямо в душное – «быть никем или скоро умереть». Той самой рукой, что вдруг выпрыгнула из-за спины: пальцы были распахнуты как для подаяния или в желании схватить, но – в момент удара в «никуда» они почти сомкнулись.

Смешно (порой); но – даже злодеи бытием возражают пустоте: в этом тоже крепость Русского Мира (да и всего человечества – готового выплясывать на костях: рожая и рожая себя в смерть).

Здесь (не очень во-время) вдруг вспомнилось:

Было так: пришел Пастернак к Ежову,

Попросить его за Мандельштама.

И железный нарком ему наизусть прочитал:

«Мы живем, под собою не чуя страны»

Вот за этим наркомы нужны,

Даже если они палачи и железны!

То есть с той стороны и с этой

Две руки, протягиваемые над Летой и бездной

Связало от крови ржавое передаточное звено.

И ведь оно не одно!

Все предатели и есть передатели -

Как с рук на руки передают младенца,

Который бьется как сердце,

Которого здесь и сейчас удалось придушить.

Но вон там и тогда он продолжает жить!

Тело очень по разному можно убить.

Но тому, что вне тела, нельзя помешать.

Рыжебородый (не то чтобы стихи услышав) – застыл на «своем» трупе; который – (даже) перестал хрустеть. Левая кисть рыжебородого, ушедшая за спину, словно бы расцвела.

Пальцы правой были как полуоткрытый клюв.

Они – много не досягали Стаса (тот был уже в дверях спортзала); но – того словно бы ошарашило в спину кувалдой; невидимый и даже воздуха не качнувший удар словно бы пришелся наискось и беглецу не препятствовал – разве что немного изогнул параллель, вдоль которой тот и устремлялся.

Стас, давно (по меркам происходящего сейчас) – переставший быть некасаемым и воздушным и ставший ощутимым и плотным, вломился головой в косяк и сразу же (раскроив себе череп) стал безмозглою куклой.

Стас – стал валиться и упал – совсем рядом с подобными ему трупами!

Не промедлив – рыжебородый даже и не переместился, но – оказался с ним рядом: перелетел и опустился на колено (уже с занесенною для удара рукой, но – не ударил) и вгляделся, вздрагивая (словно бы отлетающую душу вдыхая) ноздрями.

Стало ясно: На сегодня убийства кончились! Хватит ристаний на сегодня (почти точная цитата слов короля – из советского сериала: а как вы думаете, происходит Лазарева Субота).

Рыжебородый (словно бы распробовав отлетевшую душу Стаса) удивленно и даже обескураженно вопросил:

– Зачем «это» здесь? Что ему было нужно?

И была после этих слов еще более негромкая тишина. Даже те двое – на полу (со своими голенью и челюстью) словно бы призадумались и на миг перестали скулить; бандит с пистолетом – полностью выволок себя из раздевалки и ошарашенно разглядывал бойню.

– Я спросил, – сказал рыжебородый, не оборачиваясь.

Бандит – сделал движение губами, как бы собираясь ответить. Потом – сделал движение животом (как бы давясь желудком). Потом – его (как воздушный шарик) прорвало, и он зашипел пустым воздухом:

– Его интересовала Сенная.

– Всех сегодня интересует Сенная, – согласился рыжебородый и впервые(после своего бездумного и бессмысленного вмешательства в не менее бессмысленное побоище) огляделся.

Он – не чувствовал себя царём Николаем I, единственно царским Словом усмирившим здесь же (там – на Сенной) холерный бунт с убийствами врачей; он – не сопоставлял нелепое буйство Стаса с холерным бунтом.

Он – помянул Илью. Пришедшего (сюда) человека, унёсшего с собой (отсюда) отсроченную смерть. И увидел он тишину, и почти понял, что значит быть «никем».

Лежали (посреди этой тишины) – пятеро мертвых, двое изувеченных и один обеспамятовавший Олег; всё «это» было – даже не бессмысленно; но – этого как бы не было вовсе (настолько происшедшее – не имело значение)!

И тогда рыжебородому на миг показалось, что и он все еще человек.

Впрочем, он человеком уже не был. Как и убитый им незваный гость. В отличие от предыдущего незваного гостя, тоже им (но – по его собственному решению) убитого.

Видел ли происшедшее со Стасом «составной» египтянин Пентавер (который – вполне человеком тоже не был)? Был ли он где-либо здесь и сейчас неподалёку, чтобы лице-зреть результат?

Тот самый результат – которого не было.

Более того – а был ли в древнем Египте именно «такой» Пентавер (жаждущий прижизненной нано-божественной реализации человек-убийца)?

Пожалуй, это не только главный вопрос всей нынешней человеческой цивилизации, а еще и самоопределение для каждого человека: есть ли он вообще?

– Конечно, есть, – сказала смерть. – Ведь я (у каждого человека) – обязательно есть. Если понимать меня – как самоопределение.

А вот прошлого Пентавера (действительно) – на месте побоища в Атлантиде не было. Как раз в этот момент он (как прошлый Цыбин) – был совсем в другом месте и в другом обществе: с ним рядом сидела некая девчушка (хорошо нам знакомая – не только по её беседе с Ильёй о смысле всего).

Эта девчушка (смерть) – позиционировала себя как само-определение всех и вся. Итак – (она) смерть: видом (для отведавших её) – она была самая что ни на есть обыкновенная человеческая девушка-подросток.

Ничего не было в ней непреклонного, наличествовала даже какая-то жалкость. Та самая жалкость, те же самые беспомощность и недомыслие, что проглядывают в наглости подростка.

Или – даже стайки подростков!

Или – даже в стайке пираний (лобастых таких рыбиц), готовой тебя растерзать; но – настолько все эти потуги убить – ничтожны, что они – даже сочувствия не вызывают, лишь уверенное сожаление.

Повзрослеешь (в смерть) – поумнеешь (если – сумеешь суметь); а пока – придётся мне тебя потерпеть (смерть); но – смерть (эта самая девчушка) с легкой досадой отринула домыслы, сделав движение:

– Не всё так просто.

Нынешний Пентавер – молча согласился (с «не такой» простотой); но – нынешним (убитым – которому предстоит воскресать) Стасом он всё же не был; хотя именно они (казалось бы) – оба решали судьбы мироздания.

Казалось бы, оба (ибо – никто кроме них) – решали на-всегда: как именно поступать с «происшедшей» смертью; решали – и лишь потому приоткрылось, что у самой смерти (на все её миротворения) – не очень-то много этого «на-всегда».

Нынешний Пентавер – заперт (заживо мумифицирован) в теле поэта; но – иллюзию свободы ему придаёт энергия ци серийного душегуба Цыбина; почему (именно) эта троица оказалась центром поворота – неясно; но – как этот компот согласуется с Воскресением, может быть разъяснено на примере истории становления того демонического Стаса (каким мы его увидели).

Ведь совсем уж «таким» – он не был. А произошло это с ним – несколько лет назад (Бог знает – сколько лет назад; а я – давно назад не бегаю); началось это «начало» нано-бога Стаса – в разгар летнего курортного сезона на берегу теплого моря в некоей гнусной забегаловке.

В этом заведении (расположенном на приморском бульваре) публика собиралась самая что ни на есть подходящая – для настоящего экзистанса: именно там зрела себе (и сама для себя) мировая катастрофа.

А потом (как уже много-много раз) – оная катастрофа и созрела, и перезрела; но – (полностью) не совсем произошла; даже наполовину – и то вряд ли!

Итак: той давнишней и частной «полу-катастрофы» – поначалу тоже никто и не приметил; воздух – был солон и душен как женское лоно и казался столь же доступным – был бархатный сезон! Но и в его ночной атмосфере, конечно же, происходили свои приливы и отливы: бытие как-то вдруг (и, в то же время, совсем-совсем бесконечно) перешло в свою другую ипостась.

То есть – чуть более приближенную к тонкой реальности: по человечески грубую ипостась страшной сказки! Туда, где жестяное такси вырулило на один из прибрежных бульваров, чтобы высадить из себя некоего мужчину, на первый взгляд совершенно не обремененного терзаниями ума.

Вид 6ывает обманчив, и для этого им обоим (и внешнему виду, и самой сути мужества) – даже не надо меняться или перекидываться; поэтому – «тогдашний» Стас (это был именно он) просто вышел и расплатился с водителем.

Было ему тогда всего двадцать три года, и впереди его ждала и уже оживала страшная сказка.

Красив он не был. Но лицо его было особенно светлым и черты правильными, а глаза были серыми и неуступчивыми, и казавшимися пустыми. На первый да и на любой непрямой взгляд не мог он никому нести никакой серьезной угрозы.

Хотя и в плечах оказался широк, и в движениях более чем быстр, и шагал легко и несколько собственную (сейчас невидимую) тень опережая; он – шёл и никого ни о чем не спрашивал. А меж тем – та ирреальная местность, посреди которой волей своего настроения он оказывался, была ему категорически незнакома.

Но! Его привлёк болезненно-искусственный свет. Назойливая реклама заведения: Золотая Рыбка. В его жизни (в его постоянном рождении в смерть) – это была не самая первая дверь (или, иначе, врата в его личную преисподнюю), в которую он вежливо постучал.

Но! Именно эта дверь была настоящей (все предыдущие – только показались).

Не сразу, но – дверь ему отворили; в проеме вырисовался швейцар и сразу оказался неуступчив (доколе не был обласкан купюрой), впрочем – даже и впустив гостя (тускло и неприятно при этом улыбнувшись железными зубами), симпатии не выказал.

Следующим препятствием оказался официант. Стас – заплатил и ему и обзавелся отдельным столиком, и принялся неторопливо оглядываться.

И ничего не увидел. Кроме (разве что) – самого что ни на есть внешнего мира. И никаких перемен внутреннего мира – не разглядел (а ведь они были наглядны).

То есть – на серийного душегуба Цыбина (причём – даже не самого человека, а какую-то реинкарнацию функции), неведомо как ока-завшегося (во мановение ока) там же, никакого внимания он попросту (и поначалу) не обратил.

И правильно – к чему усложнять простоту? Иначе – пришлось бы ещё и углядеть, что «здешний» Цыбин – и внешне изменился, и вообще находился здесь не один. Что рядом с ним находится некая девушка: смерть, давешняя спутница Ильи.

Что именно смерть укажет «здешнему» Цыбину на незваного гостя. Повторю: Стас всего этого никак не ожидал (но – нашёл).

Повторю: сам Стас – ничего для себя тревожного не разглядел; за-чем? Иначе – ему уже сейчас пришлось бы начинать множить (версифицировать) сущности имен: псевдо-Адам, псевдо-Илия – доводя до «будущего прошлого» самого Стаса: псевдо-Ной, псевдо-Прометей.

А ведь он ничего такого не умел! И даже в «будущем» овладеет лишь всевдо-умениями.

Далее – гораздо (за-до-лго) «до» прийти к необходимости слышать ноту «си» (уходя от альфы к омеге); далее – насовсем обратиться к необходимости (неизбежности) Воскресения всех: не только лишь каких-либо нано-бога Стаса и отцеубийцы Пентавера, но и прочего (сразу всего – пребывающего в аду) мироздания.

И начать (в этом случае) – обязательно с Русского Мира; но – тогда следует прояснить: если мы (все мы) – «остановились» сразу на Русском Мире, за-чем нам «промежуточные» ипостаси бытия?

Ответ оче-виден (как и вопрос): потому что мы всё ещё люди. Потому что – в бесконечности версификаций точкой отсчёта может послужить лишь взгляд со стороны.

Не странно ли: точкой может быть взгляд? Ничуть не странно! Ибо – «здешний» Цыбин (со своей спутницей-смертью) сидели неподалёку.

Я ещё раз вынуждаю себя признать: теперь и здесь – это совершенно другой Цыбин, псевдо-новый; причём – и по отношению к своей предыдущей версификации, и (уже) почти совершенный по своим возможностям и прозрениям.

Что (к великому моему сожалению) не отменяет лютого факта его беспомощности перед своей пусть и не-частичной, но совершенной не-завершенностью.

– Каков он тебе? – вопросила «здешнего» Цыбина не его смерть.

Цыбин – оскалился улыбкой. Причём – зубы у него оказались вставные и даже не железные, а вульгарно полу-золотые (сиречь, латунные), назывались «мост» (между мирами) и при случае злорадно из про-пасти рта вываливались; тогда – владельцу моста (между мирами) приходилось их на место возвращать.

Сие, конечно же, гармонировало и с наименованием, и с антуражем данного заведения общепита.

– Кто он? – спросил он у смерти. – О ком ты?

– Будто не понял, – девчушка-смерть (внешне являлявшая себя в образе малолетней проститутки) по простому ткнула пальцем в сторону Стаса. – Это он.

– Кто такой этот он?

– Тот, с кем «твоя» она (единственная во всём твоём мироздании женщина) вот-вот «тебе» («тебя») изменит.

Человек (здесь – «этот» он был уркой, полу-золотозубым авторитетом, гуру блатной жизни) ещё раз оскалился, сиянием искусственных челюстей напоминая о сущности искусства жить: искус – это (прежде всего) предъявление человеку меры! Которая (мера) – будет многожды больше его человечьего тельца-тряпицы.

Да и душонки его (загнанной под мошонку).

Золотозубый бандит – покивал (демон-стрируя свою демоно-личность); но – смерть ему не поверила. Она вообще – не верила в будущее людей (ибо – бессмертны).

Он (здесь – всё-таки забежим наперёд: ученик Яны) – полагал, что именно благодаря наличию смерти у него есть «его» будущее.

Я его понимаю: я сам не слишком различаю ипостаси будущего: прошлое будущее, настоящее будущее! Тем более – все они могут оказаться ещё и продолженными; но – обращаю внимание на ещё один оче-видный факт: у незваного гостя Стаса (явившегося, чтобы увести у Золотозубого вожака бандитов «его» Первоженщину – никакого (ибо «статичен») будущего быть не должно было бы.

Вообще – ничего не было бы! И только свет – был, пролитый и заполнивший определенную форму; и этой формой ставший светить во тьме; итак – Цыбин смотрел и видел (глазами вожака бандитов).

Уважаемый читатель! Если ты всё ещё не понял, повторю ещё раз: Цыбин в (этом сейчас) и есть полу-золотозубый! Впрочем, половину его зубов мы (для простоты) – опустим и сосредоточимся на золоте (далее – именуя Золото-зубым)!

Если же имеется в виду его нано-божественная ипостась, об этом обязательно будет помянуто; но – связана ли она с псевдо-золотом зубов? Или – с волей к жизни и власти ци? Или – с местом за столом, которое Стас возжелал?

Здесь и сейчас – ответы не обязательны.

Зато (не здесь и сейчас; но – везде) – обязательны всегда. Ибо – возжелавший сего металла (сей воли и власти) Стас обустроился за столиком; и пришла ему пора оглядывать свои «новые» горизонты.

Вот что было ему оче-видно: кабак – действительно оказался переполнен (так что швейцар не юродствовал), и места себе в этой переполнившей самое себя пустоте сыскать было не просто: курортные деловые люди и состоящие при них невинные барышни со слегка облетевшей пыльцой.

Вокруг – избыточно много неопрятной мускулистой обслуги: всем этим великолепием дирижирует перхотный «мэтр», пожилой и длинноволосый; о ограниченность видимого! Даже если оно – во все бриллианты огранено; откуда здесь логосы, что связуют смерть и Воскресение?

Кстати, на некоторых барышнях были самые что ни на есть настоящие бриллианты Различай, незваный гость, волчьи метки на стволах. Принимай к сведению – и беги прочь; да куда уж: некуда!

А сбежал бы, что было бы?

А тогда (бы) – ему нынешнему (а не тому – бывшему) Стасу не пришлось бы выслушивать от мироздания (или – ви’дывать, или – выве’дывать) все те мелкие попрёки, которые ему сейчас предстоят.

А ведь был такой псевдо-шанс. Ибо Стас (можно поклясться его душой) – узнавал и эту дикую чащу, и волчьи метки на вековых стволах различал.

Впрочем – и Золотозубому не было нужды перед этакими стасами лукавить. Дескать, нет в моей пасти (и виждь, и внемли – перед самой глоткой ада) никакого злата. Дескать, я (нано-бог) ничем и никого не приманиваю.

Но Стас (ведомый своим будущим, изменяющим его – «прошлого») – оказался упорен и сделал жест.

Прямо из пустого воздуха (официант не в счет) расстелилась перед ним на птолемеевой плоскости стола не слишком чистая самобранка и стала наполняться. Стас – принял (это скромное волшебство) как должное: лишь улыбнулся и налил себе первую рюмку теплой водки.

Немного погодя – он закурил. Сигарета показалась ему терпкой и пересушенной. Но язык, обожженный водкой, обрадовался этой сухости. Так немота радуется сущности непроизнесенного слова; так душа вдруг ощущает, что в теле она – почти дома; так Стас – почувствовал себя дома.

И тогда – перхотный мэтр взглянул на него! Казалось (еще одно скромное волшебство) – всего лишь взглянул искоса и поверх своей щеки; тогда (и только тогда) – в груди Стаса тревожно и действительно ударило сердце! Словно бы (перед тем, как исчезнуть) о себе напоминая.

Стас – словно бы споткнулся. Водка (уже третья рюмка) застряла в его горле – зацепилась за шершавины табачного дыма, за каждую частицу его языка, за каждый слог не произнесенных слов.

Так мироздание (персонифицируясь в своих корпускулах) – раскалывалось на маленьких божиков. Тогда и закуска (вялая – как медуза на берегу – яичница с салом) – развалилась на его вилке.

– Не пора ли? – тоненьким девичьим голоском вопросила смерть.

– Нет.

– Хорошо, – сказала смерть. – Ты хочешь дать ему, однажды-рождённому, второе рождение.

– Не хочу, но дам.

– А-а… Делай, что должно, и будь что будет?.

– Да.

– Всё равно: это – не твоё.

– Но и не твоё.

Смерть промолчала.

Стас, меж тем, да-вил-ся (в своей человеческой гамме); но – не слышал, как с ним решали и решили; был он (сейчас) – словно янтарная виноградина под ступнёй нежной девицы-красавицы.

Горло его – сжалось. Желчь (подступив изнутри) – коснулась губ; тех самых губ – на которых кипела (о Дионис!) теплая водка; и ничего, кроме водки!

О грехе, о страхе или о «свободе» (ещё одном имени смерти) – что он мог о них понимать, «тогдашний» и тем более – онемевший? Что свобода – в том, что не быть собой? Что в самоотречении(а во власти и страсти) лежит нечто великое?

Девчушка-путана (спутница Золотозубого) – могла бы ему дать это понять; более того – он и сам напрашивался; но – к чему это понимание его приведёт? Разумеется, к «Атлантиде» (не скоро, но – неизбежно).

Сие даже и во сне еще не могло явиться ему (сей-час), и он не задохнулся (перспективой): он про-до-лжил давиться; но – ему тотчас пришли на помощь.

Чья-то железная рука уверенно ударила его по спине, причём – очень вовремя и в меру сильно; причём – (даже) не смертельно. Стас был вынужден пригнуться к столу – совсем немного; но – стол показался ему непоправимо неприятным.

Несколько капель водки (которые он сам и расплескал), клякса яичницы на скатерти, крошки хлеба; но – именно здесь застрявший глоток провалился в желудок! Он (глоток) – царапал горло (словно ржавый каштан), и всё же – Стас уже уцепился губами за воздух.

Неизвестная рука ещё раз (не менее вовремя) ударила его. Стас – начал дышать; уже через миг (похвальная реакция) он стал оглядываться на своего негаданного спасителя и благодарить его.

Ещё и не отдышавшись – он увидел: прямо перед ним (точнее – прямо позади него) стоял мужчина на вид лет тридцати, очень спокойный и высокий.

Каких-либо выражений на лице спасителя – не угадывалось (вообще ничего не предугадывалось – оно ещё как бы не тосковало о форме); но (вместе с тем) – черты его лица (совсем как у известного горлана-главаря Маяковского) были правильны и грубоваты, хотя и не до окаменелости.

– Это я так выгляжу? – спросил «здешний» Цыбин у смерти.

– Да, – ответила смерть.

– У меня совсем другое об-личие.

– Это в своём Санкт-Ленинграде ты облекаешься в другую личину. Там ты – душегуб по уму, словоохотливый Раскольников. Здесь ты – умный, сильный и молчаливый злодей. Я бы даже сказала, что (здесь и сейчас) ты почти одушевлен и волшебен, благодаря своей (здесь и сейчас) вечной женщине.

– А-а! – сказал Спиныч… И поправил челюсть… А-а!

То есть он, сказавши а и б, ничего не сказал об омеге; но – всё это было сказано очень прямо.

Меж тем Стас – преодолел свою давку в груди. Не без чужой помощи, вестимо. Хотя он и полагал, что сейчас в его груди словно бы (корпускулярные) толпы за-толпятся. Ведь казалось – туда более никто не протолкнётся.

Он и знать не знал, что и толпы, и реальности ему ещё только при-снятся.

Незваный (Стасом) помощник – оказывался, наверное, даже красив; причём – той красотой, что иным бывает дарована (но – оказывается бесполезна): сила, переполнявшая этого человека, к его красоте не относилась никак.

Ибо – душа его была питаема совсем иною пищей; в движениях же (и в готовности что-либо отдать даром) – он был скуп! Он – заглянул Стасу в глаза и улыбнулся, блеснув золотом (Стасу их фальшь была неведома) челюстей: словно бы волшебная щука плеснула хвостом.

Сразу стало нестерпимо душно (и ещё один раз ударило сердце).

– Ну как? – безразлично спросил незваный помощник.

Стас сделал над собой серьезное усилие и сумел не отвести глаз, а потом даже произнести, мелко кивнув и почти при этом надломив одеревеневшую шею:

– Спасибо. Уже все нормально.

– Да? – удивился незваный помощник.

– Да.

Стас решил настоять на своей непоколебимости. Неосознанно, но – очень несвоевременно (или очень во-время – это всё равно).

Мужчина в ответ лишь улыбнулся одними губами и (о Стасе уже забывая) сказал ему:

– Вот и ладно. Ты больше не пей здесь, хорошо? – и тотчас отвернулся и, не дожидаясь ответа, ушел к своему столику и сидевшей за столиком компании – оставив Стаса, как оставляют лежачий камень, под который не подтекут перемены!

Немногие имеют возможность быть независимыми: это преимущество сильных! А если ты мнишь себя независимым от любых принуждений (воспитание, вера, гордыня), хотя (не смотря на мнение) – ты не из Перворожденных (явившихся за-до-лго до принуждений), а если ты независим – сугубо движением незрелой души, то – ты до дерзости смел!

То есть (попросту) – глуп, ибо – ты безрассуден и от рассудка свободен; но – есть ли во всем этом благо тебе? Что означает – кто поможет тебе, когда ты беспомощен и независим? Никто не поможет.

Лишь (не принадлежащее тебе) Первородство – может (если восхочет) помочь; разве что: помощь Первородства – только лишь в предъявлении невообразимой меры: сможешь ли быть вровень тому, что изначально – экзи’станс экзи’станса, чистота чистоты и душа души, и знать не знает ни добра и зла, ни смерти?

– Это вряд ли, – сказала смерть.

Смерть – вот только что стояла (вместе с Золотозубым, разве что – незримо) за спиной Стаса; но – скоро ей предстоит посмотреть Стасу в лицо!

Она спросила у Золотозубого («здешнего» Цыбина):

– Ты видишь, каким ты ему видишься?

– Ничего интересного он не видит.

Смерть усмехнулась:

– Пока ничего. Дальше будет дальше.

Он сказал – на это (и все они, ученики Лилит – сказали бы на это):

– Ты, смерть, всегда пустословишь.

Но – она тоже умела играть словами и людьми:

– Ты ошибаешься, я всегда пусто-славлю. Кстати, твоя Единственная Женщина – тоже пусто-словит (и все женщины – тоже).

Будь Золотозубый – Пентавером (отцеубийцей в теле поэта, к которому прибавлена энергия ци серийного душегуба), он бы обязательно подумал об Ариадне; впрочем, попутчику Лилит – не след думать об оче-видном:

А будь ты – «настоящий» ты, как бы ты («составной») подумал об Ариадне? А вот как:

Итак – ты маленьким Люцифером нисходишь в Лабиринт своей падшей природы, не предвидя опасностей и не умея называть их по имени (вот одна из причин снисхождения Яны к поэтам, подвижникам именования), и с пути ты неизбежно сбиваешься – ведь ты не нуждаешься ни в каких ариаднах! Которые жаждут, чтобы из Лабиринта ты выбрался именно к ней.

Но – без Ариадны ты остаешься один на один с Минотавром собственной совести (ах, и здесь христианство с его символикой Вести: припомним эту странную встречу в убогой келье!); предположим, ты погибаешь, но погибель твоя происходит так далеко от понимания людей, что они ее не чувствуют – а ты уже не можешь вернуться назад! Тебе не вернуться даже к состраданью людей и стать их преданием; из тебя получилась еще одна прекрасная неудача…

Каково тебе без Ариадны?

– Да, каково? – спросила у «всего» Адама (то есть – у всех его я) его личная смерть. Потом пред-ло-жила (как всегда, предло-лживо):

– Пусти меня к нему. Будет забавно.

– Ничего забавного. Пока смотри. Пущу к нему позже.

– Хорошо.

Поэтому – какое-то время Стас ещё оставался неподвижен. Что-то его тревожило, что-то было просыпано по краям его заключенной в падшую форму души; но – две торопливо выпитые рюмки уже просыпались в нем и напоминали о несостоявшейся третьей (и дрожь его нервов стала куда-то мягко уходить)!

Более того, он до-пил-таки остатки из третьей рюмки; но – тогда-то и прозвучало: до! Которое – сам на себя накликал.

Этого грома, разумеется, никто не услышал (хотя – опять вослед рюмке бесполезным набатом ударило его сердце), ибо – окружившая его сейчас «аура» (судьба-смерть – чувство запертости; где же ты, Лилит-неизбежность?) всё ещё не явилась ему воочию; но – марево кабака вдруг как бы приблизилось и в каждом своем мо’роке стало до боли отчетливым!

Как будто каждый(!) мрак был протерт слезами.

Такова была вторая странность сегодняшней ночи; разумеется – самой первой ее странностью являлся этот удивительный (впоследствии обнаружилось, что место оказалось пусто) кабак (экзистенциальность на экзистенциальности сидит и экзистенциальностью погоняет)!

Публики такого ранга попросту не могло наличествовать (во всей её обильности) – среди вызывающе нищего и даже вульгарного антуража (места и времени); «эта» публика – всем своим видом должна была требовать: сделайте мне «всё» (то есть место и время) и красивым, и понятным.

Согласитесь, «составному» отцеубийце Пентаверу – «это» очень красиво: непосильным трудом великого народа (создателя великой цивилизации) обожествить «наилучшего» своего представителя; дабы он («наилучший» – «наилучшим» образом) – предстал уже обоженый и в небесном огне обожжённый.

Дабы «здесь и сейчас» – возмог превозмог тленность в каждом своём подданном; согласитесь, в этом есть нечто равное Вавилонскому Столпотворению.

– А вот теперь – пора, – сказал «своей» смерти Золотозубый («здешний» Цыбин). – Попробуем преодолеть разложение и тлен недосотвореного миропорядка в этом – отдельно взятом – человеке; вдруг ему – статичному – дано узреть новые пределы мира?

– … – молча усомнилась смерть, но согласилась – как будто кто-то её согласия испрашивал! – по-пытаться.

И пытка началась. Вновь грянул невидимый (и неслышимый) гром.

Однако – окружающий «народ» (как ему и положено в роковые минуты) безмолвствовал: всю не-до-сотворённость и сиюминутность происходящего – «народ» принимал как данность.

Скатерти-самобранки – нечисты, лампы (совершенно по блоковски) – жёлты, подчеркнутая скудость яств – располагает к обнажению сути; так что – курортным акулятам с сопутствующими им прилипалами искать (ну не душу же они здесь потеряли?), казалось бы, нечего.

Элитарная публика – клубилась как сигаретный дым: и добавляя себя к нему, и убавляя; вела себе – прибывая и убывая; но – присутствуя на этом пиршестве лжеаскетизма не слишком долго (в большинстве своем не более получаса).

Но! У этого тихого омута наличествовало дно (Стас его быстро определил) – тот самый столик, за которым восседал золотозубый демон со товарищи. Причём – столик был демонстративно велик: составлен из двух самых обычных столов – чего остальному обществу сделать, конечно же, не позволялось, и обществу приходилось тесниться.

– Ну вот он тебя и заметил, – могла бы сказать смерть.

Но не сказала. Любые замечания были бы пошлы (и остались бы в прошлом). Здесь и сейчас – до-лжно было быть лишь настоящему; в который раз – до– лжно было быть; но – не стало.

Ибо – все мы в до– лгу перед миром (а это – дело до-лгое).

Кроме Золотозубого (здешней ипостаси Цыбина) примечательная компания включала ещё пятерых о’собей – осо’бого (попомним «Атлантиду» – которую Илье через годы ещё предстоит посетить) глыбастого вида и породы, что от рожденья способны чугунным ботинком наступать на тонкие женские пальцы.

Понятно, что золотозубый демон над помянутыми низколобыми властвовал.

То есть – компания была сугубо мужской; но – совсем неподалеку терпеливо ожидали своего счастья некие юные девы добротной свежести и красоты.

К столу, конечно же, подходили «гости из зала» (несколько даже раболепно) – соблюдая только им понятную очерёдность; Стас (наблюдая за круговоротом в подводном царстве) – решил не ломать головы; Стас – вдруг показался себе неким оазисом прочности, чем-то неизменным и не распадающимся на перемены.

Когда очередной «гость» Золотозубого убрался восвояси, с облегчением и весьма поспешно покинув кабак, у Стаса опять ударило сердце, и он налил себе четвертую рюмку; но (что примечательно) – в самый первый последовавший за этим миг совершенно ничего не произошло!

И даже тишина (мимолетная как зарница и стремительная как ярость) – не наступила сама на себя, стремительная! Кабак – всё так же клубился. За столом неизвестного избавителя сдержанно над чем-то посмеялись.

Наполнив рюмку, Стас – помедлил. Потом – достал сигарету и опять закурил. Вот тогда и вышла к нему (сквозь сизый и дымчатый лабиринт сигареты) его личная псевдо-Ариадна.

Из тех (казалось бы) – что ожидали своего часа подле золотозубого. Ничего приметного в ней – не было и быть не могло. Разве что по виду она была почти девочка. Из тех, чья невинность кажется не-уничтожимой. Из тех, что всегда (и словно бы навсегда) рождаются совсем недавно.

А ещё (мало кому видимо) – такие, что словно бы не рождаются вовсе, именно и оказываются удобным оформлением Смерти; ибо – все они как природа, в которой смерть (такая, как здесь) – есть.

Ибо (и она, и все такие они) – просто даже не существо, но – сущность, нега, свежесть и ничего более: солнце и смех воды. Ситцевое платьице, сброшенное под ноги.

Такою она была. Такою была ее душа, невинная и блудливая, и подставившая ладошки под золотой дождик.

Легко и неощутимо – шла она. Она – шла к столику Стаса. Каждое её движение оказывалось волшебно не завершено. Как бывает не завершена лопнувшая весенняя почка. Ничего – кроме этой симпатичной угловатости, кроме этой удивительной силы однодневки и невинного саморазрушения; но – так она подошла и замерла! На секунду, не более.

Ничего у неё не было за душой (ни страха, ни сомнений). Её юное тело неощутимо покачивалось (так колеблется терпкий алкоголь – отодвигая нам сроки), её быстрые глаза – казались почти невидимы; казалось – именно её глазами смотрел сейчас Стас (на себя – предъявляя себе меру); казалось – глазами своей смерти он себя сейчас видел.

Сам Стас – смотрел на неё из глубин своего легкого опьянения! Потом – тишина кончилась. Тайная тишина. Парящая поверх кабака.

– Угостишь? – сказала она.

– Нет.

Он – был прав в своём праве. Он – поступал правильно и не по правилам. Он – выступал (как по ступеням – нисходя в реальность); но – следуя тем же выступам из реальности: он был обречен! Более того (заранее обречён) – если бы даже оставался в человеческой плоскости.

Девчушка-смерть, к нему подошедшая – не являла себя сверх себя (не было в том нужды). Достаточно было – человеческого, слишком человеческого; но – даже это уже являлось сверх его (Стаса) здешних сил.

Его (не здешняя) правота – заставила его (статичного) играть по чужим (а на самом деле – и его, и таких как он) правилам. Потому – ему (словно бы) давался второй шанс: время качнулась вспять, в который раз (то ли в «прошлом прошлом», то ли в «будущем прошлом») повторив самоё себя.

Итак – повторим-повторим-повторим не-повторимое:

– Угостишь? – сказала она.

– Нет.

– Что? – искренне удивилась она.

Она протянула ладошку (совершенно светски здороваясь); но – не донесла её: вместо рукопожатия она обласкала тоненькой ладошкой своей горлышко водочной бутылки! Мимолетно – словно и не было этого.

Оттого движение не показалось срамным, представая глумлением и скоморошеством. А потом она ладошку убрала. И отвела глаза. И коснулась тоненьким бедром края стола.

Он – взглянул мимо нее (и в никуда), но – она не отступила и не скрылась в мареве; её припухшие губы дрогнули (от какого-то дикого удивления и возбуждения); но – её удивление оказалось удивительно недолгим.

– Тогда я сама, – заявила она и опять потянулась рукой к бутылке.

Конечно же – только собралась потянуться! Вот как сквозь пространство – протягиваются помыслы (а им иногда поддается время); но – сейчас этого не произошло, ибо – Стас не позволил.

Даже в глаза ей не посмотрел, но сам тяжело взял бутылку за горлышко.

– Смотри, он меня посчитал, – улыбнулась «здешнему» Цыбину словно бы его (а точнее – Ильи или Адама) личная смерть.

Смо-три!

Время – умерло (чтобы тотчас воскреснуть). Алкоголь – стремительно скользил в жилах. Девица – побледнела так, что показалась прозрачной и действительно стала сродни мареву.

– Смотри! Каково представление (а я как хор в трагедии) – воскликнула смерть. – Знай: это я не для него, а для тебя лице-действую.

«Здешний» Цыбин (внешне сейчас он был далек, за своим столиком) – не стал ей отвечать. А Стас (опять-таки на нее не взглянув) – медленно оскалился в усмешке. Словно бы из-за ровного ряда белых зубов выглянув; но – этого оказалось недостаточно.

Чего-то не достало оскалу Стаса (быть может – полу-золота). Девица – всего лишь рыскнула взглядом и как от зубной боли поморщилась (точнее – изобразила гримаску)! И к Золотозубому она не обернулась, не было в том нужды.

Просто-напросто кабак (опять) – как бы качнуло волной. Кабак (словно бы) – стал невесом. Лишь далеко-далеко внизу (ибо – кабак как бы и воспарил) – оказались просыпаны угли и (что вверху, то и внизу) звезды.

Только после всего этого – девица «ушла» (а смерть – осталась), причём – подчеркнуто медленно (даже взглядом – никуда не метнулась вослед собственному сердцу)! Ушла, как уходит молчание.

Тогда и Золотозубый – на Стаса взглянул и оскалился (очень медленно – как давеча сам Стас)! Но – ничего не сказал.

А двое из его компаньонов (с тигриноглыбистым проворством) – из-за стола выскользнули. И – пошли прямо к Стасу, и – подошли к нему, и – совершенно непринужденно (стулья для них словно бы сами по себе выписали себя из воздуха) к нему подсели.

– Бутылку-то отпусти, не жадничай, – попросил его (короткое время спустя) один из них, причем его удивительный голос оказался тягучим как мед и таким же ласковым.

– Или ты нас боишься? Настолько, что собрался бутылкою(!) отбиваться? – вскользь (короткое время спустя) поинтересовался другой.

Удивительный голос его был совершенно участлив; но – Стас и ему не ответил (но – глаза его стали белыми)! Алкоголь давно проел овраги в его крови, и – по ним забурлило совершенное безрассудство!

Его кровь – студенела в висках. Губы его – были холодны. Но – бутылку он отпустил.

– Вот и ладушки! – похвалил его один из холуев золотозубого. – Теперь о смысле нашей с тобой милостивой беседы: пойми – ты по жизни не прав! Это наша жизнь – и в ней нет тебе ни места, ни времени!

Девчушка (якобы – виновница всего переполоха; но – всё это время невидимо стояла чуть поодаль – (для самой себя) являя себя: аки прекрасная дама – перед провансальскими ристаниями рыцарскими. Но (явно) – не воинскими, а версификационно-провокационными (предъявлением меры).

Стас – не видел девчушки; но – удержался:

Пригоден только рыцарь для любви,

В бою отважный и сладкоречивый.

И Дама, что на ложе ляжет с ним,

Очистится от всех своих грехов.

Смерть (она, в отличие от своей – Стасу зримо предъявленной – ипостаси) находилась сейчас совсем рядом со «здешним» Цыбиным (который маялся в обличии золотозубого демона) сказала, без удивления удивившись:

– Де Борна цитирует, поди ж ты. Знавала я, кстати, автора. Постранствовал, побуянил, повоевал, поверсифицировал словеса; но – потом в монастырь (от меня) попробовал скрыться; достоин моего уважения.

– Что, – переспросил Золотозубый.

Смерть (вполне куртуазно) согласилась пояснить:

– В прямом отличии от тебя, мой «здешний» Цыбин (ты – всё же не Илья, далеко не Илья, согласись; даже полу-золотозубый демон, под личиной которого ты сейчас паясничаешь – ловчее тебя) – де Борн хорошо кончил, в тихом монастыре, после двадцати лет Господней непрерывной молитвы.

– Ну, тебе виднее, – равнодушно сказал Золотозубый (не предавший значения её забеганию наперёд: «хорошо, в отличие от тебя, кончил»).

Смерть не имела значения (подумалось ему); но – всё ещё имела смысл: давала возможность второй раз произвести первое (хорошее) впечатление.

Смерть (разумеется) услышала и отозвалась:

– И опять ты не прав: Я не осмысленна, а формальна.

Жаль, что Стас её слышать не мог. Многое было в этом её самоопределении. Не только обречённому на поражение (равное – преклонению пред огромностью мира) Стасу были уместны свое-временные формулировки.

А Золотозубый – отреагировал на откровение Смерти легкомысленной цитатой:

– Поздравляю вас, гражданин, соврамши.

Смерть – промолчала. Она действительно имела подданство-гражданство (находилась и под, и над данностью этого свое-временья): облекалось в форму личного времени каждой на-личности – лицедейства и паясничанья, ношения личин.

– Что это петушок забубнил? – как бы про себя (сам не ведая, про кого вещает) сказал один из горе-«защитников» девчушки-смерти.

Смерть – даже не усмехнулась! Она – всё ещё имела смысл. Ибо – холуй подождал реакции на своего «петуха»; но – не дождался и принялся подводить свои итоги мироформированию Стаса.

Не ведая, что покусился на приведённую выше версификацию Бертрана де Борна):

– Быть бы тебе неприметным, но – поведение твое насквозь вызывающее: де’вицу-красавицу – пугаешь непристойными жестами и (это уж наверняка) делаешь ей предложения паскудные.

На деле – ничего не происходило: и смерть, и Воскресение – являют себя в видимости какой-либо формы.

– А насчёт предложений – их надо через нас подавать, усвой; так ты делаешь предложения или не делаешь? Не молчи, кукарекни что-нибудь.

Стас – не ответил.

– За денежки предложения, если не ошибаюсь, – вновь уверенно вступил в беседу второй.

– Не ошибаешься, вестимо, – обрадовался первый. – Так вот, денежки твои (вместе с гордыней) мы у тебя сейчас заберем. Сейчас – мы будем пить твою водку (ты, понятно, пить не будешь) и будем говорить тебе очень неприятные вещи; и ты даже не шелохнешься – и мы это оценим.

Стас – не ответил.

– Правильно, – сказал ему на это первый холуй. – Мы будем говорить, а ты будешь слушать и слушаться. Потом мы поведем тебя (и даже пальцем не тронем – всё сам) в здешний сортир, и ты (опять – сам) уткнешься личиком в зловонный унитаз, ну а мы сотворим с тобой непотребство.

Стас – не ответил. Пусть его – он знать не знал, что так (во времена Ренессанса) поступил с папским посланником некий кондотьер: перебив свиту – самого посланника связал и выволок перед войском, и содомски изнасиловал – чем вызвал безудержный смех солдатни: норма средневековой смеховой культуры.

– Все познается в сравнении, – сказал ему (на его молчание) другой холуй. – Высоко тебе не подняться, но опуститься возможно, ибо (здесь и сейчас) имя твое – перемены!

Стас(!) – не ответил (холую). Вместо этого – он заговорил (с миром). За-говорил – по иному. Он. Сотворил. Чудо. Сам не зная – что есть и у него чудеса. То есть – стал жить уже не только тело-движениями. То есть – не совсем языком и гортанью.

Причём – сразу же на звенящей латыни (которой тоже – как и пошлейшей смеховой культуры Ренессанса – не ведал). Причём – поступая совершенно банально; но – за-чем я (автор этой версификации) возвращаюсь-воскресаю к происшествию в «Золотой рыбке», уже довольно подробно изложенном в первой части?

А к тому, что – вернувшись из виртуального ада в в «эту» версию ада реального, кому-то (кто бы это мог быть? – спросил я себя) предстоит воскрешать даже «эту» смеховую культуру (глумления и гниения); с такой точки зрения – дальнейшее имеет совсем иное значение, нежели инициация Стаса.

Итак – как на века (и сквозь века) из уст Стаса не-прозвучало; но – сформировалось:

– Плиний Сабрину – привет! Первое: Если бы человеческая душа была всегда адекватна не к событиям, на которые она отзывается, а к причинам событий, то не произвела бы она на свет никакого понятия о зле и добре, – здесь же (как бы овеществляя мысль) левая рука Стаса словно перестала существовать – ибо сейчас он сам как бы стал левой рукой и перекинулся в нее!

Далее – Стас. Протянул. Себя-руку. Сквозь вязнущий в его душе воздух. Далее – взял волосы на затылке одного из жлобов. Дабы (ласково и неудержимо) – сам вослед себе-руке немного привстав, потянул-потянул-потянул его затылок от себя-для-себя и назад-для-жлоба.

Он. Почувствовал сопротивление Которого и добивался. Которого – дождался сквозь вязнущий в его душе воздух-вдох; которое – возникло в шейных позвонках оппонента; но – так и не проникло сквозь его череп.

Потом – он. Не стал. Преодолевать. Со-противление. Напротив – Стас тотчас ему последовал. Тем самым совместив переносицу бессмысленного (даже мысли у того не успело мелькнуть) бедолаги с острым краем стола.

Проделав все это непотребство, он не стал извиняться, но беседу с Городом и Миром продолжил:

– Второе: нет для Отца невозможного, но нет и постыдного; невинность не знала стыда, и для невинности стыд был не нужен, – здесь (так и не дав пострадавшему пасть, ибо прост и невинен) Стас сумел воспарить над столом, опрокидывая его на второго своего оппонента; тот уже вскакивал, вознося свою пустую голову прямо навстречу полупустой бутылке, вовремя Стасом-рукой подхваченной.

– Теперь – третье: сотворим невозможное – без пролития крови; если никакой рассудок увещеваниям не поддается (формула инквизиции), то должно его предать неумолимой светской власти (или неумолимости судьбы-смерти), дабы она положила конец его бесплодной тревоге!

– Красиво говорит, – сказала Смерть.

– И что? – сказал Золотозубый.

– А ничего, – сказала Смерть. – Он – тоже не тот.

Золотозубого это «не тот» – не потрясло (привык). А Стас – не услышал. Ибо – торопился. Стасу – следовало (как бы волнами перетекая) продолжить свой полет по-над битой посудой; причём – парить мягко, почти резиново.

Растянувшись параллельно земле, вытянув перед собой длинную-предлинную руку с зажатой в кулаке (образовавшейся из разбитой бутылки) «розочкой».

Что Стас (как не слыша данного ему ответа) – и проделал. Он – очень поспешал и очень торопился. Ему – следовало немедля достичь Золотозубого. Дабы (уже на равных – полуобняв и покалываю острием аорту) – потолковать с демоном и (обязательно) до-говориться.

Так – сле-до-вало (бы), но (сле-до-вало) – только из его личного «я», жаждущего тревогу свою превзойти! Но (более чем «но») – ничего из сле-до-вания себе у Стаса не вышло.

Незатронутые его порывом громилы – ещё только поднимались из-за стола вожака (помочь поверженным сподвижникам). Визгливые девицы громил – ещё только подносили ладони к распахнутым ртам. Их крик – ещё только клубился (как душа на морозе) подле искажённых губ.

Золотозубый (тогда) – ему ещё раз ответил. Тоже на чеканной латыни, которой никто (почти что – включая самих говоривших) в кабаке не понимал.

– Саблин Плинию – привет! Первое: в чём вера твоя? В том, что уже бездну (времён) назад бог-не-Отец (нано-божик) – принял тленность человеческой природы; но – при этом себя не унизил? Но тогда (и по твоему) – и человеку не стыдно, даже если бы он перекинулся в дерево или осла, или даже булыжники (возьмём самые-самые ваши экзи’стансы) Сада Миров (как статичных Камней); но – здесь же ты сам предъявляешь себя своих же вершин недостойным.

И тогда (добавлением к словам) – летящего к Золотозубому Стаса встретил (а точнее – взглянул на его дерзкий полет) чёрный зрачок пистолетного дула. Палец Золотозубого (лежащий на курке) – был белым от стужи.

Как и глаза его – лишённые выражения; и тогда (в ответ на слова) – Стас остановил себя, так и не долетев.

Почти что – в воздухе сгруппировавшись (как нечто составное); почти что – окаменев (такой Сад Миров); но (в результате) – грянувшись оземь (как глыба); но – ничем не напоминая упавшего Икара.

Чёрный зрачок пистолета – так и последовал за его переносицей. Вбирая в себя происходящее: даже грохота от падения – никто не услышал. Ибо – тишина стала мягкой, как воск под пальцами.

Никто (казалось бы) – не двигался. И только море шевелилось неподалеку (бесконечно неподалеку); как и другое море (что в ладони и у виска) – море раковины, что (якобы) пуста и (якобы) – существует независимо от внутренней жизни моря.

Но (ведь) – и его жизнь зародилась из трусливого сластолюбия и бессильной жадности. Как и каждая жизнь каждого (личного) Сада Камней – в чём Стасу ещё предстоит удостовериться.

– Саблин Плинию – второе: так почему бог-не-Отец (нано-божик) – человек, отодвинувший сроки; но – так и оставшийся тлену доступным? А оттого, что владеть (при этом) – ничем не владея не может; ибо – боится навсегда потерять то, что и так неизбежно теряет.

Глаз пистолета смотрел на Стаса. Вынуждал – слушать:

– Свободно падший (то есть перекинувшись в божики) – человек как раз и утратил свободу, став неспособен подняться (из реального «здешнего» ада) – собственной волей; «настоящее» искупление от человека – может быть совершено лишь по-человечески свободным существом, – молча продолжил выговаривать ему Золотозубый; стоило Стасу упасть, и Золотозубый – стал совершенно спокоен (себя полагая человеком свободным)!

Причём – настолько, что даже его студеные глаза потеплели.

– Это вечное – «упади-поднимись» (это вечное – «что вверху, то и внизу») совершенно не-избежно; но – только не для тебя, человечек по имени Стас! Ибо ты – не сейчас; причём – навсег-да не сейчас; ибо – ты (словно бы) не существуешь в неистребимом «сейчас».

Стас – лежал перед Золотозубым.

– Ты(!) – остаешься в иллюзорных «вчера» или «завтра», – сказал ему его «судья».

Стас – ничего не понял и лишь время спустя услышал перевод произнесенного ему приговора (с немоты – на великорусский и вслух):

– А теперь брось стекло. Ибо даже таким жалким оружием – не детям играть.

Совершенно заледеневший (но – иначе, чем студеная ярость) Стас – вдруг ощутил, как словно бы сама по себе начинает таять его ладонь.

Как продолжает таять, как начинает она разжиматься. Как она разжимается. И вот уже битое стекло из неё (словно бы) – вытекло.

Тогда и тишина – вздохнула. Застонали (и заворочались) – поверженные маленьким Стасом голиафы. Застонала (необратимо) – битая посуда. Потом – завизжала женщина. Потом – ещё несколько.

Всё это было лишним – как добавление к достаточному; но – не поэтому все опять перекинулось в латынь:

– Эй, кто-нибудь! Утихомирьте их. И закройте все двери, никого не выпускать, – а на деле звучало: Саблин Плинию – третье: Разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно? Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить, сделав низшим – раз уж ты по воле своей быть высшим не волен!

Смерть (не та – что в личине блудливой девчушки привела Стаса к крушению его мироздания; но – та, которая понимала) – смотрела и улыбалась (заранее зная): все крушения для статичного человека – тщета!

Он (статичный) – опять вернётся из своей крошечной смерти и опять перетерпит своё очередное ничтожное поражение.

Смерть – спросила у Золотозубого (она на-мерено не обратилась к «здешнему» Цыбину: у «повсеместного» Цыбина – будет разно-о’бразное будущее, а у местного Золотозубого (homo denatus) уже никакого другого будущего не будет:

– Не слишком ли «умны» твои подчинённые, что могут рассуждать о высшем и низшем? И о том, что высшее есть низшее. И что всё, что вверху, то и внизу.

– Это не опасно, – просто сказал Золотозубый.

Для него (здесь и сейчас) – смерти (почти) не было; то есть – почтительно не было! Так он полагал (почти – верил).

– О вере сейчас рассуждать – самое время, – сказала Смерть. – Незваному гостю воздаётся по вере его.

Она была (как и всякая смерть) – не совсем права: и цитата из Бертрана де Борна – прозвучала не случайно (хотя – подлинной веры у статичного Стаса никакой не было). Впрочем, что есть вера? Не великий ли принцип отрицания: что постигнуто, от того – откажись, ибо Отец – непостижим, потому (отказавшись) иди мимо и дальше.

Верить можно и отсутствием веры. Лишь не верить – нельзя. «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.»

Ибо (здесь и сейчас, и немного раньше) – всё перекинулось в латынь именно для того, чтобы Стас (и прочие статичные люди) правильно слышал: коли ты в поиске – ты взыскуешь себе акушера для собственной жизни.

Демон – опять улыбнулся. Давая понять: именно он готов оказать эту услугу. Именно он – готов осуществить (какую-либо) подмену имён. Сейчас – решится: какой именно ипостасью «тебя» – тебе предстоит раз-(и навсег-да) – решиться.

Разумеется (даже разумом) – лишь той, которой ты будешь по росту. И опять прозвучало уже не-до-сказанное, но – наполняясь немного новым не-до-смыслом:

– Саблин Плинию – третье: разве советую я тебе любовь к ближнему? Разве я здесь для того, чтобы исправить все дурное, что тобою содеяно? Нет, я здесь для того, чтобы тебя навсегда изменить – сделав низшим (раз уж ты по воле своей – быть высшим не волен)!

Какие-то тени метнулись. Приказы – стали исполняться. Женские визги – утихли. Где-то у дверей (и у черного входа, и у белого) возникли непроходимые часовые. И защелкнулись замки.

Как веки сомкнулись – чтобы ничто внешнее внутреннему не мешало.

– Прекрасно, – сказал Золотозубый (показалось – на-всегда поделив реальность на невыносимо прекрасное и непоправимо пошлое) и повел глазами; показалось – как бы снимая с реальности стружку!

И вот уже – почти что не стало реальности; ибо – настала ирреальность и принялась сама себя затягивать в тугую спираль: «я видел ангела в куске мрамора и работал, пока не освободил его!» (Буонарроти)

– Эй вы, на полу’ (полу – отданные), поднимитесь, – продолжил Золотозубый.

На поверженных – так и не взглянув; но – как бы под микроскопом разглядев пылинки их душ); далее – после легкой ухмылки (которая – могла бы; но – губ его так и не посетила) произнес:

– Обиженные.

Вышеназванные (как пылинки в золотом луче) – колыхнулись и встали; но – сразу же оказались из реальности выключены: что-то в них погасло – «здесь и сейчас» продолжала пребывать только их внешность! Причём – всё ещё в обрамлении золотого луча.

А потом – Золотозубый из латыни ушёл. Теперь – он (золотозубый демон) заговорил опять на великорусском и вслух, и только для Стаса; но – его многие могли слышать и услышали:

– Почему ты столь непочтителен?

Слова – были настоящими! Причём – настолько не от века сего, что век – обрёл своего (стороннего – как центр и точку поворота) надзирателя. Потому (именно здесь и сейчас) – Стас как бы сумел их услышать.

Разумеется – не полностью. Потому – лишь бешено скользнул зрачками по отверстому зрачку оружия. Разумеется – взглядом не покачнул его (палец на курке оказался не менее бешеным); более того – даже сердцебиение псевдо-золотозубого демона не колыхнулось.

Поэтому и сам Стас не стал ничего ему отвечать.

– Должно быть, мне лишь показалось, что ты разумною речью владеешь; должно быть, тебе еще рано выходить в люди, незваный гость, – продолжал размышлять его сверх-вежливый сверх-собеседник.

Опять-таки – ни на темном зрачке ствола, ни на пальце и ни на сердцебиении волшебное имя, произнесенное Стасу золотозубым волшебником, не отразилось ни коим образом.

Стас – попробовал вмешаться:

– Но ты сам сказал. Я гость, пусть и незваный. А кто здесь хозяин?

– Только я,

– Значит, здесь нет никого, кто выше тебя?

Золотозубый кивнул – правильно понимая это самое непоправимое (и невыносимое) «выше»:

– Да.

Смерть – обрадовалась (как оказалось – запредельной банальности). Произнесла – хотя никакой сверх-необходимости в произнесении (пред-сказании того, что должно быть произнесено незваным гостем) не было:

– Сейчас он начнёт говорить притчу о суфии, себя с этим суфием ровняя, – . Смерть вела себя – капризничая (как римский принцепс на Капри); впрочем, в таком поведении – тоже скрывалась притча. – Сейчас расскажет, как жалкий суфий не стал падать ниц перед калифом, а тот его якобы не казнил.

«Здешний» Цыбин (на миг – перестав быть Золотозубым) с пониманием произнёс:

– Значит, здесь нет никого, кто выше тебя?

Так они говорили, заглядывая наперёд: Персонифицированная притча, полу-золотозубый демон и смерть.

– Поздравь своего гостя, соврамши! Ибо! Казнил! – сказала смерть.

– …, – промолчал Золотозубый.

Потом – они дали слово Стасу: Тот – ничего (ими сказанного) не слышал, однако приподнялся (но – всё ещё оставаясь на пол обрушенным) стал настойчиво поведывать своему сверх-вежливому сверх-собеседнику суфийскую притчу – показалась она ему очень уместной именно здесь и сейчас:

– Некий халиф (из тех, что обронены Аллахом, но подобраны шайтаном и награждены девятью жизнями кошки) совершал парадный выезд, и сопутствовали ему, и предшествовали ему, и шествовали за ним те, кому надлежало сопутствовать и охранять не только оружием, но – восхваляя…

И пока халиф шествовал, некий народ (из тех, что никем не обронены и никем не подобраны – не горячи и не холодны – но жизней у них, как у песка) по всякому падал (как ему и надлежало) ниц и лиц своих не смел на халифа поднять; вот так халиф следовал (как бы за самим собой); вот так народ и падал (как бы к самому себе, то есть в пыль); разумеется, так не могло длиться вечно, ибо что для вечности следствия? Отсюда и воспоследовало:

Подле дороги халифа соткалась из восточного марева некая пальма, и сидел под пальмою некий дервиш… Так вот! Дервиш и не подумал о том, чтобы пасть.

Золотозубый сверкнул своим полу-золотом, то есть брезгливо полу-улыбнулся:

– Слова говоришь?

– Да.

– Хватит.

Смерть (становясь вновь собой) – легко усмехнулась:

– А твоя здешняя ипостась хорошо себя ведет. Но (ежели не вмешается судьба – договорить человечку никто не даст.

Слово – было произнесено (и не было в нем ни пренебрежения, ни злобы); возможно – было в нем некое отстраненное сострадание (все мы любим слушать суфийские притчи; но – не все желаем дослужиться до того, чтобы стать их достойными); Золотозубый сказал:

– Не знаю тебя, человек.

Стас – промолчал. Ответа на сказанное (у него) – не было.

– Ладно, обиженные! – сказал (переводя на понятность для неимущих слуха) золотозубый и недобрый волшебник. – Вы можете взять его тело, он полностью ваш.

Стас – промолчал, впрочем, его словно бы и в живых уже не было: его – ещё только собирались рожать заново и в новом уничижительном качестве; более того – псевдо-золотозубый демон решил больше о Стасе не помнить.

Тогда – Стас позабыл о зияющем дуле пистолета.

Тогда он – стал (почти без внешних усилий) себя собирать. И собрал, и вскинулся, и стал с пола взлетать (собираясь закрутить себя спиралью) – чтобы ногами-ножницами состричь окруживших его врагов.

Он (конечно же) – собрался; но (конечно же) – опоздал.

Конечно же – ещё один опустелый сосуд из-под водки (хвала Дионису!) соприкоснулся с его головой и разлетелся вдребезги; конечно же – вместе с его сознанием; но – сам он не умер!

Разве что – стал видеть себя немного со стороны (и в золотом сне).

Ему – снилось, что пришел за ним горячий ветер и (словно дрянное пальтецо с огородного пугала) подхватил и понес; лохмотья с пальтеца – развивались как вороньи крылья: взмах-взмах! А потом – вдруг ветер о пальто взял и позабыл.

Точно так – как человека покидает его судьба. После чего – человеку становится необходима смерть.

О судьбе-смерти (Лилит-неизбежности – этаком двуглавом демоне) – Стас ещё не имел представления.

Бутылка – разбилась о его голову. Он – опять упал. Немедля к нему подошли двое (ранее – побитых им) громил. Один (с перебитой злой переносицей) – очень точно пнул его в печень. Склонился. Вгляделся. Плюнул кровью ему в лицо.

Потом – пошатнулся и тихонько заскулил. Выпрямился – и пошёл в сторону, гнусаво, (как сифилитик) бубня:

– Черт! Больно. Дайте кто-нибудь полотенце и лед.

Стас (между тем и тел, звучащих не в унисон: такая вот бытовая партитура) – откуда-то сверху всё это прекрасно видел. Видел – как кровь и осклизлые сопли впечатались в его лицо.

Вокруг – веяло полуосознанным ритуалом. Словно на седой скале – открылись руны, которых никто не умеет прочесть.

Странное – и в то же время самое что ни на есть обыкновенное чувство: темница собственного тела. «Бу’дете как боги» – сказано вам, и вы люто и радостно принимаетесь нано-мумифицировать собственную темницу, всячески обессмерчивая её тухлые стены…

Ваша механизированная социальность, ваша животность, похотливая ваша приапистость… Впрочем, о ком это я? Разумеется о себе-множественно-мужественном, закрепощённом в каждой своей единственной ипостаси.

Странное – и в то же время самое что ни на есть обыкновенное чувство: чувство множественных темниц собственного тела. Есть в этих темницах волшебство ритма. Оно не принадлежит вам, оно принадлежит самому ритму. Отсюда и версификации.

– Ну что же ты? Пойдем, поиграемся! – предложили громиле с перебитым носом – игривые боги (казалось бы – боги); но – это всего лишь окликал товарищ громилы, пострадавший значительно меньше.

Сопливый – отмахнулся, уходя и не глядя:

– Ладно! Ты уж как-нибудь сам.

– Ладушки. Как хочешь, – произнес его товарищ (давеча – тоже ошарашенный сверху бутылкой); глаза его – стали прозрачны, словно жир на раскаленной сковороде! Он заозирался и окликнул кого-то, словно бы само пространство окликая:

– Эй! Присоединишься? Угощаю.

Приглашенный клокотнул-хохотнул, словно полупустой котелок:

– Ещё бы!

Псевдо-золотозубый демон – следил за происходящим из своего (то есть внутреннего и тайного) далека и видел, как разрастается в душном и жарком помещении ледяной северный ужас, сжимая у кабачной публики желудки и мочевые пузыри.

Инициация, злой обряд посвящения, определение человеку его места, ничего общего не имеющий (или, все же – имеющий?) с таинствами Лесной Заставы; впрочем – что вверху, то и внизу! Вы представьте себе гиббона-самца (узнается по красному заду), знатного вожака стаи, что в борьбе за свой обезьяний трон победил дерзкого претендента и (чтобы запечатлеть свое торжество) овладел низвергнутым соперником телесно – тем на веки веков запечатлев на нем знак подчинения!

Следует признать, что сие вполне укладывается в обезьянью мораль.

Как отнесется к подобной инициации человек познания? Скорее всего, никак – признав реальностью мира; разве что – душа его будет хохотать хохотом самопрезрения (посмотрите на равнодушного Золотозубого); человек современных идей гуманизма, эта гордая одушевленная обезьяна – тоже останется недоволен предстоящим нам зрелищем; впрочем – он станет недоволен и собой, как будто в предстоящем действе ему предстоит пассивно (в обоих смыслах) участвовать – в то время, как его высокомерие требует, чтобы он всего лишь сострадал!

Ибо такие (коли других не дано) жизни и смерти – лишь игра вариантами инициаций, злых обрядов посвящения в никуда… Да! Да! Да! Судьба человечка была решена ещё до того, как возникло само понятие «решение».

Поэтому – Стаса, меж тем, уже бойко волокли в сторону мужского туалета; но – он не видел себя благородным убийцей Минотавра Тесеем (заодно – предателем своей Ариадны): казалось ему – как будто он всю жизнь, спотыкаясь, бежал по темному (помните переправу на Заставу Павола?) лесу.

И (обязательно) – мчалась за ним злая погоня, иначе, Дикая Охота; настигала (и) – уже дышала в затылок. А он сам (совсем как в безвоздушии рыба) – задыхается! И отовсюду, напрочь сдирая одежду и кожу, цепляются сучья.

Поэтому – он забегал наперёд (себя): ему за-ранее снилось, как бьют его головой об осклизлый унитаз (бьют – предварительно хорошо раскачав)! Расплющивая при этом переносицу или сокрушая челюсть.

Влажно похохатывая. Подхватывают его (теперь уже совершенно обеспамятовавшего) под руки. И держат.

И трясется земля, грохочут копыта! Охота, именуемая (о поэты, лжецы именования!) Дикой, настигает его: ближе! Ещё ближе… И лопаются барабанные перепонки!

Вот только тогда – дан был ему Голос (ибо – он стал по настоящему слышать):

– Оставьте его. Отдайте его мне.

Согласитесь – решения всех решений (точнее, недо-решения) нельзя отменить; но – возможно не принимать в них участия (при условии, если ты являешься в мир за-ранее: раньше любых разрешений явиться); но – и это ничего не решало.

Стас – был человек, который ока-зался без памяти «своих» тысячелетий (словно бы – ослеп, словно бы – ока-завшись без крыльев за плечами); но – ему тотчас показалось (поскольку – он именно что обеспамятовал), что весь мир – послушливо подчинился изначальным Словам.

Маленький мир, окруживший его своим «здесь и сейчас» – замер, и оказался он вдруг в безопасности; но – так получилось не сразу! Потребовались ещё слова человека.

Ибо – не отпустили его! Показалось даже, что никто (кроме лишенного памяти Стаса) не расслышал необоримости Голоса; поэтому Стаса продолжали волочь.

Но! Голос. Принадлежал. Единственной женщине. Так на беду свою (много горшую – нежели «здесь и сейчас») повстречался он с Яной.

Под этим именем и узнал. Такой он ее и увидел, внешне неброской и беспомощной.

И тогда (для него) время – снова ожило и пошло’; лишь она (одна) – бесконечно стояла, и она (всегда одна) – бесконечно стояла-стояла-стояла в дверях, невесть как распахнувшихся и свободных! Стояла как тростинка на ветру.

А он (сам) – не принимал участия, зато (сам) – был частью происходящего и не мог от участи своей избавиться; а она – никогда не была частью; но – лишь она могла бы на время разделить участь любой частицы.

Некоторые назовут такое со-чувствие к ничтожной «человеко-частице» – любовью; но – не я! Ибо (сейчас) – я вижу внешность любви.

Казалось бы, она – почти некрасива (для не имущих настоящего зрения). Лицо узкое. Глаза светлые, с подступающей вплотную зеленью. Тоненькая. Хрупкие плечики. Почти прозрачные кисти.

Но! Стремительная – даже сейчас, когда замерла. Такой он её и увидел – из своего беспамятства; всю – вместе с её нескончаемой судьбой.

Казалось бы, что именно такая (ошеломляюще юная) – никак не могла она заступить путь Дикой Охоты; казалось бы – ничего она не могла!

Поэтому – Стаса продолжали волочь (и волочь, и волочь) – бесконечно! Бес-конечно-конечно, поскольку – на деле (даже) после её слов убогое в своей тщетной смертоносности «здесь и сейчас» замерло в ощутимом (как воздух, перекинувшийся водой) ожидании.

Стаса – продолжали по инерции волочь; но – уже совершенно без-жизненно (без энергии ци); волокли – и как месте замерев (как бы влипнув в этот словно перекинувшийся водой воздух).

Голос Золотозубого (несколько принужденный) прекратил эту бесполезную судорогу:

– Эй там! Оставьте его! – причём «злому волшебнику» пришлось даже потупить глаза (должно быть, он страусу бы позавидовал, дабы – спрятать их в какой-нибудь пол); впрочем – его подручные всё равно не смогли сразу поверить своим ушам!

Но (его то, вожака своего) – они услыхали. Стали оборачиваться. Стали смотреть на него мертвыми рыбьими глазами. Потом – в их покатых (вспомним громил «Атлантиды») лбах стало происходить бурление.

Впрочем – вокруг уже совершалась та жизнь, в которой им не было места.

– Вы. Меня. Не поняли, – (очень сильно) удивился Золотозубый, которому не часто приходилось свои слова повторять.

Стаса – тотчас уронили на пол! Ибо (как камень, протянутый вместо хлеба) – выпустили из потных ладоней.

Стас – принялся падать (это только кажется, что падение уже случилось), и продолжал падать; причём – в процессе падения раскалываясь как стекло (но– опять себя собирая, а потом опять – рассыпаясь).

Потом – он лежал (порассыпанный по частям), а вокруг – за-шаркали подошвы: от него от-ступала Охота.

А он – всё ещё спал; и снился ему разговор – в котором не было слов; но – который он слышал. А он – не знал, что вместо своей частичности он обретал участь еще более горшую: частичную всеобщность, сопряжённую с частичным бессмертием.

Уж лучше бы ему было быть мумифицированным заживо, как тому египетскому царевичу, мистическому убийце своего царя-отца и мистическому же мужу своей матеря-царицы: такой вот вечный Эдипов комплекс…

– Яна, – молча сказал вожак стаи.

Она взглянула.

– Я не могу так. Ты женщина. На глазах моих жлобов.

– На глазах твоих жлобов, – молча ответила она.

Время спустя она улыбнулась; но – не золотозубому волшебнику, а какой-то своей мысли!

Она – сразу изменилась. Волосы её – перекинулись в рыжее пламя. Стали резко (как от ветра пустыни) очерчены скулы. Поэтому – странной вышла улыбка. Робкой и, одновременно, совершенно безудержной.

– Ты ничего не понимаешь. Но мне тебя не жаль. – беспощадно решила она (про себя).

Золотозубый – её услышал. Время спустя – (ошеломленный) Золотозубый кивнул. Тогда она – опять улыбнулась. Опять (мимоходом – по женски) – прикоснувшись к его душе: дескать, верь или не верь мне, но – мне всё-таки тебя жаль, мой беспомощный недоучка-волшебник!

Тогда он (но – опять так, чтобы никто посторонний не слышал) – крикнул ей прямо (ибо – сдвинул расстояния, их разделяющие) в лицо:

– Но он даже правильных слов говорить не умеет!

– Быть может – уже не умеет. Или – ещё не умеет. Более того: быть может – никогда и нигде не будет уметь; но – это мы с ним вдвоём поглядим, без тебя.

Так Стас – стал приближенным женщины, у которой никогда не было (единственный раз – не в счёт) и не могло быть ничего в этом мире близкого.

А теперь посмотрим, что было бы, если бы женщина не вмешалась. Разглядим во всех подробностях обряд мумификации заживо (то есть – опять повторим)!

То есть – вернёмся к началу: вспомним пресловутую революцию снизу (сиречь, желание самому обожиться), причём – в египетской версии то ли Древнего, то ли Среднего, то ли Нового царства (а не всё ли равно?).

Когда нижестоящие – покусились на право царя самому становится бессмертным и обоженным; и лишь потом – по несказанной милости своей, даровать воскресение «прочему людью».

Вспомним – был в египетской истории случай такой катастрофы: захотели египтяне воскресать (и – воскрешать) сами, а не посредством царя (то есть – опять не вспомним, а повторим)!

Черное Солнце – взошло над Санкт-Ленинградом (в прошлый раз – восходило оно над Санкт-Петербургом); поэтому – ближе к рас-свету само время на-стало именовать себя по разному (двоякому, троякому или – более).

Это пред-рас-светное (пред-два-светное или пред-три-светное) само-именование человеческого поселения – объяснялось (опять-таки) самим поселением: этот город когда-то считалось окном в просвещённую Европу, и осенне-весенние пред-рассветы здесь сопряжены с памятью о богоотступном Ренессансе.

Именно тогда в коллективном бессознательном восторжествовал языческий принцип: человек есть мера всех вещей; итак – как раз в этот миг человек «как мера всех вещей» (в том числе – Воскресения из Мёртвых) до-лжным образом проголодался (чему – удивился: прежде он всегда просыпался сытым от сно-видений).

Теперь (пусть – не на-всегда) ему должны были предложить за-втрак: то будущее, которым он будет питать своё настоящее.

Он (само-собой – будь он целокупен) – должен был отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтра, довольно сегодняшнему дню своей заботы. После чего подумал (бы) о том, что нынешний человек слишком уж искусственен: всё, что происходило с ним, напоминало скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь.

Что не принесло никакого облегчения, ибо: конечно же – человек есть гомункул культуры; но – лишь в своём настоящем, тогда как в не-своих прошлом или будущем он по прежнему оказывался тварью Божьей и подлежал так называемому спасению (которого нет) от смерти (которой тоже нет).

Конечно же – человека сна-чала (пробуждая из иллюзий в реальность) спасали, и лишь потом выяснялось: не от чего спящего человека спасать.

Но (поскольку) – теперь мы уже знаем, что Илья (Адам) в очередной раз умер, и на его место подле Яны заступил очередной душегубец по уму – «здешний» Цыбин (аналог составного Пентавера – серийного убийца в теле бывшего поэта); и вот – результат: осознание «ими всеми» – необходимости личного воскресения своего мира.

Хорошо это или плохо: воскрешать Русский Мир и Царство Божье СССР – не мне судить (не судите, да не судимы будете); мне до-статочно понимания, что это необходимо-неизбежно.

Потому (собственно) – Пентавер: его очень удачно бросили перед казнью в темницу собственного тела, дабы он ощутил предопределенность бытия.

Напомню: фараон Рамзес III относится к числу египетских монархов из 20 династии, правившей королевством на излете Нового Царства, в 12–11 столетии до нашей эры. С его именем ассоциируются последние годы могущества Египта, чьи владения простирались от нижних порогов Нила на юге до пределов Евфрата на востоке, передает РИА «Новости».

Известно, что Рамзес III пал жертвой дворцового переворота, организованного его женой Тейе и ее сыном Пентавером.

Заговорщики свергли Рамзеса III, однако позже были преданы суду. На трон взошел Рамзес IV, а не Пентавер. О судьбе Тейе, сумевшей избежать суда, также ничего не известно.

Во время изучения мумий Рамзеса III и Пентавера ученые просветили их внутренности при помощи компьютерного томографа, после чего подробно изучили поверхность ран и других повреждений на их коже, а также взяли образцы костной ткани для установления родства.

Оказалось, что на шее Рамзеса III присутствует большая резаная рана длиной в семь сантиметров, чьи границы доходили до позвонков. Трахея фараона была перерезана, как и все крупные кровеносные сосуды, проходящие через эту часть шеи. По словам археологов, подобное ранение не было совместимо с жизнью, и монарх должен был скончаться через несколько минут после нападения.

Кроме того, внутри раны ученые обнаружили амулет – глаз Гора, символ царской власти и знак здоровья по египетским поверьям. Появление такого амулета внутри раны означает, что она не успела зажить до начала процесса мумификации.); но – напомню ещё раз:

Конечно же – человек есть гомункул культуры; но – лишь в своём настоящем, тогда как в не-своих прошлом или будущем он по прежнему оказывался тварью Божьей и подлежал так называемому спасению (которого нет) от смерти (которой тоже нет).

Конечно же, человека сна-чала спасали (пробуждали), и лишь потом выяснялось, что нечего спасать (и это хорошо).

И некого (и это хорошо): казалось бы – нет ещё ни самого человека, ни даже сна о нём.

Так что – «нечего» спасали от «ничего»»: вполне пустое дело, на которое можно и должно потратить не одну и не две, и не сколько угодно (даже если – вместе с единственной женщиной) жизни.

Но мир (и жизнь в нём) – обязательное дело. Оставался лишь один нерешённый вопрос: кого им (этим миром) обяжут? Кто попробует (кого вынудят) – наполнять и наполнять бесконечную пустоту мира?

Кто именно (и по-именно, идя от имени к имени) – будет тщиться спасать пустоту от ещё большей (или ещё меньшей) пустоты, кто именно (и по-именно, идя от имени к имени) будет совершать все эти бессмысленные телодвижения губами – именования: совокупления, зачатия, рождения в муках, вос-питания (отсюда, очевидно, и возникла евангельская рефлексия о завтраке и завтрашних заботах).

Ещё ближе к рассвету (а это совсем уж предрассветное поселение всё ещё называлось Санкт-Ленинград) – он вспомнил, что и на этом свете, и на том никто никому ничего не должен, и это помогло ему определиться.

Он – покинул свои псевдо-рассуждения и вспомнил о тело-движениях; тогда – всё вокруг него опять началось:

Итак (опять и опять) – по земному летоисчислению 2015 год. Земля, третья планета от преисподней звезды по имени Солнце. Мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь.

И он вспомнил о женщине – для этого и были напоминания: ведь каким образом не-завершённый человек может родить сам себя? Никаким иным, кроме как в единении с женщиной и через женщину.

А вот каким образом не-завершённый человек может умереть; и (главное) – вот то, что будет причиной «его» недо-смерти: разумеется, причиной «всему» (опять-таки) – «его» женщина.

Выяснив обстоятельства гибели Рамзеса III, ученые перешли к анализу мумии Пентавера. Археологи извлекли генетический материал из костей мумий и сравнили их между собой. Анализ подтвердил, что фараон и мужчина 18–20 лет были отцом и сыном. Затем ученые попытались раскрыть тайну смерти его сына, проанализировав снимки томографа. Это позволило им выяснить несколько необычных обстоятельств его погребения.

Во-первых, его внутренние органы и мозг не вынимались во время процесса мумификации, что противоречило всем представлениям о погребальных обрядах Нового Царства. Кроме того, тело молодого человека было завернуто в шкуру козы, которая считалась «нечистой» с точки зрения погребальных обрядов для членов семьи монарха. Во-вторых, на его шее ученые нашли множество складок и вмятин, а его грудная клетка была необычно расширена. Вкупе с необычным погребением, этот факт позволил Цинку и его коллегам предположить, что молодой человек был погребен живьем или был задушен незадолго до захоронения.

Впрочем – что повторять и повторять оче-видности; (впрочем, это именно я – или мои многие я – повторяют одно и то же); нас – сейчас интересует именно революция снизу, как именно в ней – обойтись без недо-воскресений и недо-жизней?

А никак (его не обойти) – не обойти (этот камень дороги – от которого путь и направо, и налево, и прямо)! Вот и мы не обходимся. Поэтому (через бездну времен) – у южного моря золотозубый демон осознал всё, ему предъявленное.

И вот что тогда произошло; точнее – воз-могло произойти из его понимания:

– Кто из них собрался меня предать? – спросил (минуя все нынешние восприятия Стаса: его плоские зрение, слух и со-знание) полу-золотозубый полу-демон.

Он – полу-бог, полу-человек или кто он там ещё может быть (выйдя – посредством общения с Яной, как частью Первоисточника всего – из мира недо-сотворенного в мир ещё более версифицированный); он – вопросил у своей единственной женщины.

– Я это не называю предательством, скорее – передачей с рук на руки, то есть изменой и изменением, – ответила ему Лилит на языке относительно человеческой: Саблин Плинию – привет.

Статичный Стас – лишь ощутил, как стали упруги пространство и время. Статичный Стас – почти что увидел, как всё стало сжиматься и углубляться (в некую точку поворота). Статичный Стас – становился началом координат: от него (из него или через него) возможно было двинуться куда и когда, и почти что в кого угудно.

И он (словно бы) – двинулся в боги. И он (словно бы) – оказался в темнице, в теле приговорённого Пентавера.

А другой приговорённый («здешний» Цыбин) – не менее вынужденно ещё раз вопросил у безразличной женщины (это было, конечно, не во тьме египетской, а у того моря, где лазурная пена):

– Кто из них покусится на меня? – и при этом вопросе сверкнули золотые зубы коронованного авторитета.

Она – даже не улыбнулась; но – словно бы взяла прядь своих волос и прикусила её.

– Что обеспокоило тебя? Ведь никого выше тебя здесь нет.

– Только ты.

– Ты прямо трубадур. Ты понимаешь, почему он цитировал Бертрана де Борна?

– Нет.

– Так пойми.

Обычным являлось поклонение трубадура даме, как правило, замужней и стоящей выше его на социальной лестнице. Любовь к замужней женщине ставит непреодолимую преграду. Стремление к Даме бесконечно: целью куртуазной любви является не обладание объектом поклонения, а трудное, но радостное духовное совершенствование мужчины, в том числе и совершенствование поэтического мастерства.

Псевдо-золотозубый демон – намеренно отрекся от признания: что ему известно о стремлении к недостижимому.

– Ты понимаешь, – сказала она.

Золотозубый – не удивился. Он – оглядел помещение. Как в тело – помещена душа тела, как в душу – помещена душа души; как в слово – помещен смысл слова, так его взгляд – помещался сейчас в происходящее.

Золотозубый – знал. Он – потерял (для себя) наивысшее; тогда он (но – опять так, чтобы никто посторонний не слышал) – крикнул ей прямо в её «настоящее» лицо (ибо – сдвинул расстояния, их разделяющие):

– Но он даже правильных слов говорить не умеет!

– Быть может, и не умеет; или – ещё не умеет. Быть может (даже) – никогда не будет уметь.

Потом она (не знающая милосердия) – безжалостно смилостивилась и сказала ещё:

– Некий народ (из тех – уравненных греческим тираном колосков; а так же – из углей, что не холодны и не теплы), падал ниц перед золотозубым халифом (из тех зло’тых – что обронены Аллахом и подобраны шайтаном); и всё бы складывалось в судьбе халифа прекрасно; но – повстречался на пути у процессии сидящий под пальмою суфий (или, иначе, некий дервиш), даже и не помысливший, чтобы пасть.

– И что?!

– А ничего!

– И всё же объяснись. Пожалуйста.

– Халиф спросил у дервиша, почему тот не падает. Дервиш на вопрос ответил вопросом: а почему я должен это делать?

– Потому что выше меня никого нет, – гордо ответил халиф.

Удивлённый суфий спросил:

– И что с того?

Здесь – Золотозубый (тоже) воскликнул:

– Как может низший не понимать, что он низший?

Смерть ответила ему:

– Я всех уравниваю. А вот после меня (для людей) – не всё, что вверху, то и внизу.

– Я не у тебя спросил, – обронил «здешний» Цыбин.

Смерть (сама по себе) – даже не улыбнулась. А Яна (за неё) – ответила:

– И что с того?! Суфий – улыбнулся и сказал: быть может, я и есть этот никто.

Золотозубый помолчал. Потом спросил:

– Халиф повелел казнить наглеца?

– Разумеется, причём немедленно. А вскоре приближенные – зарезали самого халифа, который на их глазах утратил ауру неоспоримого превосходства и не сумел достойно говорить с мудрецом на языке мудрых. Вспомни слова древнегреческого суфия – и переверни их вспять, и пойми: если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном!

Время спустя псевдо-золотозубый спросил:

– Ты хочешь сказать, что всё ещё оберегаешь меня?

– Уже нет, – просто ответила она.

– Да. Я. Поступил. С этим наглецом – недостойно! Но(!) – я поступил именно так, как ты меня и обучала: я предъявил ему меру – которая заведомо бы оказалась много больше его! Совершенно как в пушкинской сказке.

– Сказочник, – сказала Яна. – Мифотворец и герой мифа (одновременно).

– Да, – сказал Золотозубый. – Попросив у Золотой рыбки (или – в «Золотой рыбке») – всего (например – статуса Владычицы Морской), получи-ка равновеликое «всему» – «ничто», (сиречь – пустое корыто).

Лилит (сказочнику) – произнесла (приговор):

– Вот и ты – хотел посмотреть, как он выживет – получив свое «всё».

Золотозубый оглядел помещение. Как в тело помещена душа тела, так его взгляд помещался сейчас в его взгляды.

– Да, – сказал он (уже – понимая).

Она (не обратив внимания – на его «понимание») договорила:

– Вот и я посмотрю, как ты выживешь.

Только внешне – их безмолвная беседа длилась долго! На деле (точнее, для окруживших их «здесь и сейчас») – была она мимолетна, ибо – она была как дыхание в дыхание (перед расставанием)!

Поэтому (и не только) – слова были необоримо жестоки.

Потом (и не только) – женщина равнодушно улыбалась. Золотозубый (с какой-то не свойственной ему трепещущей неуверенностью) – понял, что сейчас задохнется в окружившем его безвоздушии и неподвижности навсегда посторонних ему (а после встречи с ней – иначе и не могло бы стать) человеческих лиц.

– Ты полагаешь, я тебя обучала? Быть может, ты даже мнишь себя моим учеником?

– Да, учила.

– Тогда ответь мне, ученик-недоучка, отчего из всех умерших так «никто» и не вернулся обратно?

– Но один, говорят, возвращался.

– Если ты о высокой поэзии некоего – якобы древнего (всего-то два тысячелетия) текста, если ты – об этом моралисте из Галилеи; так ведь и твои прилипалы – все готовы с его моралью согласиться, – здесь она качнула подбородком в сторону зала. – Ибо им – обещано оправдание; обещано – оправдать их несущественность! Для-ради этого – все они тотчас с тобой будут согласны! Они (все) – твои тщетные братья и сестры по вере и неверию в (саму возможность) спасения души.

– Даже если и так, то что? – беспомощно вопросил сильный и жестокий человек. – Даже если и так, то что?

Но (всё же) – она не сказала ему, что и в нём самом нет завершенности. Вместо этого – бес-полезно (ибо – был он демон) пояснила:

– А то, что смерть (даже та – при тебе) – есть учитель людей. А вот ваша (бес-конечная) жизнь – ничему вас не учит. И лишь обучению смерти вы не способны противиться.

И ещё сказала она:

– Ты попытался (у меня) научиться бессмертию; но – ты всего лишь пытался справить нужду (посещать отхожие места); а ведь «это» (пожалуй) – без меня!

– О чем ты?

Она – не удивилась (его нарочитому невежеству); но – не-почти-тельность (слишком телесную) сразу же пресекла, спросив:

– Хочешь, я опять расскажу тебе страшную сказку о Хозяине Дикой Охоты?

– Нет! – Золотозубый (почти) побледнел: он – словно бы воочию увидел так называемое шествие муз вослед Аполлону (нано-божику человеческих искусов); он – отчасти был прав (в отношении золотых стрел нано-бога); но – (почти) во всём ошибался.

Она – не стала его поощрять (ни в том, ни в другом).

– Очень хорошо, – медленно и почти смакуя (и по прежнему – молча) произнесла она. – А то ведь я действительно знавала того казненного халифом дервиша! Ты полагаешь, что я всё ещё тебя оберегаю?

– Да, – сказал Золотозубый.

Ибо (что скрывать) – хотел так сказать. Сам захотел (в сказанное) – поверить. Тогда Яна (сама – без него) – вновь безоблачно улыбнулась.

Со стороны так и виделось – она просто смотрит на золотозубого демона, смотрит и улыбается. А он – тонет в необоримой зелени ее глаз!

Кабак (который почти замер) – легко покачивался на волнах её слов, произнесенных молчанием. Безопасны были те волны или таковыми лишь казались, но – золотозубый вдруг резко обернулся в сторону своих жлобов.

Золотозубый – стал вглядываться в малоподвижные лица своих соратников; но (оче-видно) не разглядел, и пришлось ему произнести:

– Кто из них?

Но! Безразличная женщина – только плечом повела. Казалось – молча кричать невозможно; но – Золотозубый ей крикнул:

– Кто?!

– Тот самый никто, – сказала женщина (ответила – на все взгляды и на все времена). – Тот, кому не нужно учиться бессмертию.

Время (как времени и положено) – не двигалось. Плотное пространство – было неподатливо, и движение в нём оказывалось совершенно – то есть никому (кроме совершенной Лилит и псевдо-золотозубого демона) невозможно.

Волокущие Стаса жлобы – были не живы и не мертвы (открылись как есть – неподвижными вещами в ве’щей сути не-происходящего); но – в этой кажущейся мертвечине несчастный Стас попробовал сделать вдох (ибо – почти что задохнулся).

– Тот, кому не надо учиться бессмертию, – сказала она.

И тогда он (в ярости и ревности) из-рек человеческую полуправду (почти истину):

– Всем – на-до. Даже тебе, – сказал ей её же (ибо – ею подобранный и ею из людей уведённый) демон.

После чего – смирился со своей обречённостью. Или – снова примерил весь мир на себя (пробуя – эту его версию); кто решит, что сейчас произошло?

– Оставьте его! Ошибка вышла, – вновь и вновь (в каждой версии самого себя) говорил «здешний» Цыбин.

Потом – беспощадно поломав свою усмешку, он – не сдержал и бессильной гордыни:

– Забросьте это тухлое мясо в её машину, – он подёрнул рукой в сторону женщины и отвернулся от нее.

Он – сумел принять последний дар Яны! То есть – (почти) достойно. То есть – в меру себя. Сумев ни единой черточкой (согласитесь – трудно представить душу без очертаний) не показать своей слабости, ибо – всегда просил у нее только силы.

Черное Солнце – сияло над Черным морем. Море – тихо плескало. Солнце – молчало. Море – не только казалось, но и действительно было; но – не только казалось к происшедшему безразличным. Знало – воскресение (и смерть) всего происходит в каждой капле соли и в каждой соли земли.

Кем бы (и чем бы) эти корпускулы ни были. Потому – время спустя вишневого цвета «вольво», ночной стремительный автомобиль, крутил и крутил повороты, уносясь от побережья куда-то в горы (прочь, прочь от моря)!

Стас – проснулся на заднем сиденье этого автомобиля; причём – внезапно и навсегда, как от удара сердца.

И точно так же внезапно услышал голос:

– Ты испугался?

Удивившись, он поднял ладонь к виску (в который могла бы вонзиться – но так и не вонзилась! – ледяная игла), причем ощущал он эту свою ладонь всю в порезах от бутылочных стекол (ибо – недавнее прошлое продолжало за ним волочиться).

Потом – не узнав своего голоса, он ответил:

– Я не успел испугаться.

– Согласна, ты не слишком-то быстр, – подтвердила она.

Голос – был лишен выражения, и она не смотрела на него. Но! Это. Был. Голос. А ещё. Он. Её. Видел.

Ибо – перед ним была просто-напросто женщина. Виделось ему – она очень просто и коротко стрижена. Что куда-то исчезли огневые крыла её волос, необузданные и неопалимые; но – виделось так же (показалось?), что она обернулась и взглянула.

И тогда – остались только ее глаза! Как раскаленное солнце пустыни, где не было места хрупкому и преходящему изумруду морей.

Но! Она! На него! Не смотрела!

– Но (быть может) – это и хорошо, что ты нетороплив.

Он удивился этой похвале или хуле (если понимать пошловато) – ибо сейчас (а было ли это – сейчас?) не был ее голос беспощаден: пожалуй, был он негромок! И не содержал предъявленных (заведомо завышенных) требований.

Но (было более чем очевидно) – они обязательно будут предъявлены.

Это. Был. Её. Голос. Ему отвечать – следовало; и ещё – за ним должно было следовать! Не раздумывая – ещё и потому, что повторения (буде его не услышишь) не будет более чем никогда.

Пожалуй – её голос сейчас вообще лишен выражения (внешности сути). Да и сама она – на него более не смотрела; но уж он то (тоже не глядя) видел её! Привиделась ему – просто-напросто очень юная женщина.

Что – очень просто и коротко стрижена. Что – куда-то исчезли крыла её волос, необъятные и неопалимые.

Но! Откуда-то – он знал о крылах (откуда-то); откуда-то – видится так же, что прикусила она (как возможно прикусить лишь один из языков ныне мертвого – и вечно живого! – пламени) полыхающий локон.

Видится – как сузились её рысьи зрачки; показалось-таки – она обернулась и взглянула (вот так – её мир и вращался, и возвращался); но (от целого мира) – остались только её глаза, прозрачные, как раскаленное солнце пустыни! Где не было места преходящему изумруду морей.

Но! Вот-вот! Вечное Возвращение (из виртуального в реальный ад) – должно было произойти.

Стас – выпрямился. Он (на своем заднем сиденье) – чувствовал себя бедным рыцарем, которого (вместе с пробитыми насквозь латами) – подхватил некий поток и куда-то понес (не испрашивая ни разрешений, ни просьб); но – она на него так и не смотрела!

Тогда – в его горделивом (но – как бы живущем отдельно) горле народилась (накатилась – как капля по стеклу!) горделивая боль. Тогда – захотел он ответить на её невысказанный (но – самим фактом ее присутствия заданный) вопрос.

Внешность (этого вопроса) – была таковой: «Скажи мне, чего ты хочешь»?

Он – ответил вопросом (на этот) не прозвучавший вопрос:

– Скажи мне, кто ты?

– Просто женщина и, может статься, твоя, – солгала она.

Он – опять стал мысленно хвататься за горло (словно бы силой тщился выдавить из него голос); но – она опять не обернулась к нему; тогда он прохрипел еще раз:

– Всё! Я хочу – всё и навсегда.

Тотчас – завизжал шинами вишневый автомобиль. Deus ex machina – вписывался в очередной поворот! Но! Яна – уже бросила руль. Она – позабыла о скорости и о резине, как о чем-то совершенно несущественном.

Она (наконец-то) – обернулась. Он (наконец-то) – наяву увидел её глаза: увидел – её раскалённую пустыню (и не отвёл взгляда).

Тогда (резко и очень раздельно – и на чистейшей латыни) – она произнесла:

– Плиний Тациту привет! Ты сам себе не рукоплещешь, так позволь это сделать мне. Позволь – и я попробую.

Стас – хорошо её слышал (показалось – понял); тяжелейший груз стал давить на его веки (ибо – века!); ибо – он так и не отвел взгляда; Стас хорошо её слышал и понял, что закончила она искренними словами русского языка:

– Бедный ты мой.

Ведь если уж «мой» мир версифицирован, то обращаются его ипостаси – вокруг слова «мой» (от процесса само-очищения – а не ситуативной принадлежности); обращаются(друг к другу – а не вокруг слова «бедный»: это – следовало понимать.

Для понимания – мы обратимся к судьбе псевдо-золотозубого демона; но (разве что) – уже после того, как Яна передала его с рук на руки (его убийцам): проделано это было просто до изумления!

Было это со-сделано – просто: не было ни пошлого выделывания из воска магических фигурок, ни нынешних проникновений нано-гомункулов в каждую клетку человеческого тела – дабы каждую частицу человекодемона хоть чуть-чуть, но – обожить.

Не было – явного предсказания гибели бывшего любовника. Просто-напросто – подчинённые псевдо-золотозубому нано-богу разнообразные духи сил (иначе – бандиты) подхватили полу-бес-памятного Стаса под белы рученьки и вышвырнули его за пределы подотчетного полу-золотозубому авторитету приморского кафе.

Ничего эффектного. Жлобы – вышвырнули Стаса. Яна – молча повернулась и тоже пошла к выходу.

Тогда (показалось) – само время (временно над псевдо-золотозубым демоном – не властное) тоже встало из-за стола Золотозубого; не правда ли, золотые столы и прочие престолы – в традиции разнообразных элит: на киевском столе сидит, на суздальском ли или на владимирском!

Время – поднялось, и оказалось: время – это та самая никчемушная девчушка-потаскушка, давеча подставлявшая под убиение Стаса; то есть – время и есть персонифицированная Смерть (что смерти нет – там и тогда, где и когда нет времени)ю

Время – поднялось, и оказалось: время – это та самая смерть, что убила Илью и была теперь обещана освобождённому от Лилит золотозубому человекобожику.

Который – стоял. Который – пытался. Навсегда оторвать. Свой взгляд. От её навсегда ушедшего образа.

Смерть – направилась прямо к нему. Но. Он. Не удивился. Тому, что обыкновенная шлюшка-подставка (коей сейчас было положено сидеть и любоваться на причинённое ей зло издалека – и уповать на грядущую толику мзды за извечное женское иудство), решительно и с ледяным спокойствием идёт в самый эпицентр его Апокалипсиса.

Он – попросту не смотрел в сторону смерти. Он – не знал, что любое время – это и есть шлюха-подставка! Что любые его личные решения – тоже не более чем шлюхи; победы, торжества и утраты (часто – посредством торжеств) – тоже блудня, не более.

Смерть – вдруг распахнула пустую ладошку, и ней образовался несерьёзный, какой-то даже перочинный ножик.

– Несерьезный? Перочинный? – сказала смерть. – Написание слова (для чего и требуется чинить перо) не есть шутка.

Золотозубый (сам по себе) – стоял и пытался оторвать от ушедшего образа свой взгляд. Но! Ему – вдруг привиделось нечто из не его будущего. Золотозубый – увидел (и на себя примерил) судьбу будущего Стаса (того Стаса – каким этому человеку ещё только предстоит стать).

Забежав наперёд (и пространства поправ), Золотозубый – увидел, как Стас отвлекся от теней, что копились в углах. Как сказал – очень тихо, но – её голосом и её словами:

– Я жив (или почти жив), и мне не хорошо.

Более Стас (или – всё же Золотозубый?) – не медлил. Он – вышел из дома. Он – сделал жест, и такси, скользившее мимо него, споткнулось. Тогда (и только тогда!) – он увидел, что петербургский рассвет уже наступил.

Он – взлетал по обшарпанной лестнице. Он – переступал через множество ступеней. Он – замер перед бронированной дверью, доставая замысловатый ключ; но – опять ничего не успел! Дверь сама перед ним распахнулась.

– Проходи, – спокойно и в голос сказала ему Лилит, всегда прекрасная и уже нескрываемо чужая, потом повернулась и пошла, и он закричал ей вослед, сам понимая, что вполне безнадежно:

– Подожди!

– Потом. Всё для тебя будет – потом. Здесь и сейчас – мой мир умирает.

Немного смешавшись, он шагнул за ней в комнату. Увидел – Илья всё ещё спал (в своей смерти); но – ему снилась отсутствие бесконечных его повторений, ибо – рядом с ним была Лилит.

А потом – Стас шагнул в комнату и зашагал, негнущийся, прямо к нему: озираясь шагал и крутил головой – не узнавая привычного мироздания! Он – шагал и смотрел на Илью. Человека, что (жизнью и смертью) спал среди мира и праха.

Стаса – словно бы отшвырнуло обратно; швырнуло – в бес-конечность повторов: и опять, и опять он (негнущийся) входил и шагал – и начинал видеть уснувшего в смерть человека!

Того, кто действительно (а не в своем самомнении) мог бы из праха восстать и встать рядом с прекрасной и смертоносной Лилит.

Но! Тотчас бы! Явилась не менее прекрасная смерть вместе с несокрушимым Энкиду, зеркальным отражением героя Гильгамеша!

Никакие двери не остановили бы Зверя, он просто пальцами смял бы любую броню как бумагу (вот так-то).

И опять, и опять Стас шагал – бесконечно озираясь: всё – компьютеры и факсы, всё – картины по стенам (живопись скупа и современна); и опять, и опять – он пришел и увидел, и сказал (не ведая что говорит):

– Вижу, твой мир не так уж и плох.

Она тотчас с ним согласилась, причём – без обычной усмешки:

– Да. Мир – именно так и выглядит.

Он – поднял левую руку и коснулся виска (и не нашёл там ледяной иглы). Тогда он (как бы вместо нее) – усмехнулся (и окончилось для него время притч). Он прямо сказал:

– Так чего же ты хочешь?

Она – ответила очень просто:

– Его.

Он – даже не дрогнул. Он – промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей: точно так – как и она все свои неисчислимые века изменялась и изменяла! Конечно же, она на него даже не взглянула, но – смотрела ли когда вообще?

Разве что – сейчас и он не смотрел на нее.

– Сумей. Отдать. Ему. Свою жизнь. Пусть – живёт вместо тебя.

Стас (не удивившись) – ответил:

– Ты, верно, ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли? Но я не знаю его, а теперь и не хочу узнавать. И я не его мать, что рожает в муках.

– Да, ты не его мать.

– Верно, хочешь, чтобы снова я пошел за тобой долиною смертныя тени, и ты бы его с собой привела, взамен оставив меня.

– Да, я хочу.

Он, не задумываясь, ответил:

– Ты больше матери мне и больше любовницы, ты заново родила меня, – сказал он ей просто. – Ты душа моя, и не могу я отказаться от души. Но душа – не кукловод телу, и я не марионетка.

Она не ответила. Тогда он сказал ещё; и готов был бы говорить (как будто уже сказанного ему не достаточно) – ещё и ещё:

– Какой иной помощи ждешь от меня? Отдам все – кроме тебя и души, – так он предал свою бедную душу.

Она – взглянула на него с удивлением. Светло-карим был её взгляд, почти зеленым; но (сейчас) – цвета глаз он не разглядел (в отличие от царя Гильгамеша). Ибо она сказала:

– Спроси об этом у души своей; но – ведь ты и спросил! Теперь попробуй быть один, быть уже без души: стань бездушен и автономен, обернись рационален – уходи и никогда не приходи обратно.

– Несерьёзный? Перочинный? – сказала Смерть. – Сколько раз мне затачивать и затачивать тело (как стило – как палочку с острым концом для письма на навощенных досках); сколько раз? Бес-конечно? Каждый раз – бес-конечен?

Она (как бес) – задавала правильные вопросы: смерть всегда задаёт правильные вопросы; но – не даёт никаких ответов.

Ведь (на самом-то деле) – никакой смерти нет. И ничего (на самом-то деле) – она не затачивает, ибо – всегда (повторяя и повторяясь) ошибается.

Она (обычная девчушка, в должной степени потасканная, но – ещё весьма свежо выглядящая) – подошла к золотозубому демону сзади, протянула тоненькую руку и (неведомо как несерьёзный её ножичек оказался раскрыт) провела лезвием по его кадыку.

Так, должно быть, зарезала (для-ради своего сына Пентавера) царица Тейе (кстати, младшая из цариц) своего божественного супруга Рамзеса III.

Она (смерть) – словно бы заточила Золотозубого (как стило – палочку с острым концом для письма на навощенных досках); но псевдо-золотозубый демон умер не сразу. Разве что – не удивился.

Верно – он давно перестал удивляться! Удивление происходит – от не-знания, а его мир держался (аки на трёх китах) на изменчивости и изменах; золотозубый демон – ещё и потому умер не сразу, что и с разумом человеческим он тоже давным-давно перестал быть совместен.

Он – обернулся и посмотрел. Смерть – ответила на его взгляд (своим прямым равнодушным взглядом).

Много говорят о силе женского равнодушия: Разлюбив, женщина забывает; но – не потому, что за-бытие’м пребывает, а потому что – убывает из его («принадлежащего» – бывшему «любимому») мира в мир другого мужчины; которого («мира») – может даже не быть вовсе.

Который (мужчина) – может быть вовсе воображаем.

Такое «забвение» – невыносимо; но – лишь тогда, когда (у мужчины) есть именно в этой женщине ещё более невыносимая нужда.

Золотозубый – не нуждался в этой женственной смерти; Смерть (как и любая женщина) – не ставила его нужды на первое место.

Впрочем – это было более чем очевидно. И вовсе не казалось странным, что у Золотозубого даже кровь не заструилась (не забила родничком) из его напрочь рассечённого кадыка. Кровь (просто – кровь) вовсе не забрызгала убивицу, когда убиенный к ней обернулся.

Быть может – именно потому кровь и не ударила (струёй). А ещё (быть может) – потому что Золотозубый давно уже не нуждался в декорациях для своих постановок.

Много говорят о силе женского равнодушия; но – никто ещё не говорил о силе равно– душия уже нечеловеческого, ставшего равным душой Стихии: равным – не хорошим или плохим, но – титаническим чувством отсутствия чувства!

К чему либо – помимо смысла всего бытия.

Пседо-золотозубый демон не нуждался в этой женственной смерти; но – его всё равно убили. Псевдо-золотозубого – вычёркивали из ткани этой (и всех прочих) истории; но – перед своим исчезновением он тоже посмотрел на смерть; посмотрел – и сам убил её.

Тот самый пистолетик, которым золотозубый демон остановил бросившегося на него (и в этот миг – почти что непобедимого) Стаса – возник в руке Золотозубого (и плюнул выстрелом).

Жлобы, у которых их законную добычу (поверженного Стаса) Золотозубый беззаконно отобрал – всё равно не успевали ни во что вмешаться.

Всё происходило – более чем стремительно, совершенно в другой реальности (в которой было возможно всё – кроме недомыслия): есть такие места, где царит лишь экзи’станс!

Где безвоздушие смысла – соперничает с другим без-воз-душием: здесь отсутствует сама возможность что-либо потерять и (стало быть) – осознать прежнее наличие потери; здесь – лишают последней человечности: это глобальное лишение– двумерность посреди трех-четырех-бесконечно-мерностей.

Есть такие места, где царит лишь экзитанс; но – и там ничего иного и невозможного нет (ибо – и там всё возможно).

Не дай Бог человеку попасть в эти жернова; впрочем, нет в таких попаданиях смысла, оттого их у людей «воли к власти» (будущих нано-богов) и не бывает.

Но здесь – смысл (якобы) был: демон тоже «убил» – «убившую» его смерть.

На левой грудке (прикрытой, как и положено, лифом платьица) – у девчушки возникло пулевое отверстие (в свой черед кровью ничуть не плеснувшее); смерть – безо всякого удивления глянула на него и опять перевела взгляд на своего «собеседника».

Она видела – (вестимо) человекодемона, претендента на глобальную власть: само понятие человекодемона, так называемого нано-бога, бессмертного гомункула или всегда воскресающей мумии – в этом был корень всего.

И отсутствия – всего. Ибо нет у всего – ничего.

Вот и смерть – убила очередного ученика Лилит, а он (в свой черёд) – убил очередную смерть; и вот уже Золотозубый (не смотря на то, что из его рассечённого кадыка не плеснуло ни грамма крови) – стал опускаться под ноги простреленной им насквозь смерти.

И вот уже девчушка – отвела взгляд от пулевого отверстия в своём лифе (должно быть, её прежде заинтересовало, насколько обгорели края ткани в отверстии); но – вот и это прошло: смерть не стала опускаться рядом с упавшим на пол золотозубым.

Верно, полагала смерть (уж коли именно она положила на пол золотозубое тельце человекодемона), что невместно ей быть человечику ровней: гордыня ли это была, или глупость – никому не известно и не интересно.

Известно лишь – что никакой личной смерти нет вовсе; да и быть её не может – коли нет у человечика так называемой личности; известно так же, что личность человеческая – не более разменной на-личности, то есть – скоморошьей маски на человеческой падшей (не сейчас, а от начала времен) душе.

Впрочем, всё это всем давным-давно известно; интересно другое: как быть смерти – с самой собой, коли не стало объекта её интереса: человека, который всей своей недотворённостью против неё возражает?

Вот и выходит, что убив такого человека, смерть лишается смысла своего бытия ли, не-бытия ли.

Впрочем, до сих пор «жизнь смерти» спасали именно реинкарнации человека; но – долго ли ещё эта глупость будет на лике земли наличествовать и скоморошествовать?

До скончания времен, вестимо.

Так что нужно нам со-временными временами (соври-временами) – заканчивать.

Итак – нам стало известно, что никакой личной смерти нет: это иллюзия, видимость. Но! Об этом! Не надо было сообщать ни Рамзесу III, ни его сыну царевичу Пентаверу, ни царице Тейе; итак – нам всем наново стало известно (давным-давно) известное!

Потому – вернемся к началу: некая эпидемия обрушилась на праматерь-Гею. Более того – вспомним это начало: некий узник со связанными руками и ногами лежит в некоей темнице (в самом прямом смысле этого слова) и (поскольку оставленный его тюремщиками светильник в плошке весь выгорел) ни видит вокруг себя ничего.

Потому – вернёмся к началу: да будет Свет.

Потому – зовут этого узника царевич Пентавер, разоблачённый заговорщик против родного отца, живого бога Рамзеса III; более того – это ещё и пленённый в полицейском застенке серийный убийца и маниак по уму Цыбин (см. Путешествие из Санкт-Ленинграда в Бологое); и всё это глупейшее действо происходит в не столь уж отдалённой российской глубинке, сиречь – в Бологом.

Итак – продолжилось: по земному летоисчислению – 2015 год, земля, третья планета от преисподней звезды по имени солнце. Мужчину, который должен был на рассвете воскреснуть, разбудили в полночь.

Как мертвый – предназначен воскресать, он (проиграв – решает доиграть; итак – вступление (про-лог) в миро-творение: те, кто ищет плоскости, а не всего пространства, могут обрести себя в Вечном Возвращении-I) остальным я обязуюсь сказать обязательное «добро – или зло – пожаловать».

Но давайте считать, что именование места и времени (местности и времени года: осени или весны) – пустое.

Итак, Черное Солнце взошло (сейчас) – именно что над Санкт-Ленинградом; в прошлый раз – восходило оно над Санкт-Петербургом, ибо – мир всё более версифицируется, самоопределяется, близится к очередной попытке стать завершённым.

Невозможно – Воскреснуть, не устремясь к целокупности и целомудрию.

Поэтому (даже) – ирреальности почти совместились (стали одним именем), поэтому – ближе к рас-свету (а это пред-рас-светное – пред-два-светное или пред-три-светное – человеческое поселение когда-то считалось окном в просвещённую Европу, и осенне-весенние пред-рассветы здесь – как и должно быть перед про-свещением – тёмны), как раз тогда, когда мужчина должным образом проголодался.

А ведь прежде он всегда просыпался сытым от сно-видений, но (как оказалось) – это ведь не на-всегда было, а лишь на-время.

Как раз на-тогда – на-когда мужчина должным образом проголодался; на-тогда, на-когда слуги его отца (мистически им же и убитого отца) должны были предложить ему завтрак.

Он (разумеется) – должен был отказаться: пусть завтрашний сам думает о завтрашнем завтра, довольно сегодняшнему дню (сегодняшнему завтра) своей заботы. После чего – подумал о том, что нынешний человек слишком уж искусственен: Всё, что происходило с ним, напоминало скверную кальку с прекрасного набоковского романа Приглашение на Казнь.

Данная аллюзия (показав его информированность в местных культурных кодах) – не принесла никакого облегчения: не время и не место сейчас ему (убийце по уму) праздно размышлять об истине.

Хотя и говорят, что истина приведёт к свободе, но – человека уже несвободного она (прежде всего) приведёт в бешенство; ему же (убийце по уму) в здешних делах мироформирования надлежало иметь недостижимое: чистые руки, горячее сердце и холодную голову.

Итак, (это) Чёрное Солнце – взошло именно над Санкт-Ленинградом; но – потому лишь, что мы выбрали именно эту реальность: во всех остальных мы умрём, а в этой – тоже умрём, но ещё и воскреснем.

Итак, (этот) убийца – праздно раз-мышлял об истине; потом – два-мышлял и три-мышлял (словно бы вы-шагивал); и вот – его по-мышления делают очередной шаг: как раз в этот миг царевич Пентавер в кромешной своей темнице приподнимает веки.

И в этот же миг (но – в уже несколько следующем мире) тюремщики подходят к запертой двери. И кажется – эти тюремщики подходят к одной и той же двери с разных сторон: снаружи и изнутри; но – это не имеет никакого значения: хотя царевич Пентавер получил прекрасное и разноплановое образование, его человеческое существо заперто (здесь и сейчас).

Потому – он слышит сейчас внешнее, а внутреннее он сми-ряет (не становясь вровень миру, но – публикуя его простенькие версификации); но – за-чем? А за-тем, что он тоже (как Золотозубый) собирается убить свою смерть.

Он – обученный в искусствах воинских, образованный метафизически, считающий себя изначально включенным в мироформирование всей вселенной; но (без реальных дел) – это только слова!

На деле – он давно был бы должен освободиться от пут, что на него наложили ничтожные слуги его мертвого нано-бога-отца. Но (как человек) – он не мог.

Слуги (как человеки) – тоже понимали в своём служении, их тоже хорошо обучали.

Он (поэтому) – собрался освободиться не-человечески. Он (поэтому) – поз-волил своим суставам выйти друг из друга; поэтому – сейчас речь пойдёт (на собственных ногах); но – о таком экзи’стансе, при котором отменяются законы обычной физиологии, и начинается демон-страция нано-обожения.

Вошедших стражей было двое. Их задача была проста: предложить казнимому его завтра (якобы – завтрак), выслушать немой отказ (рот казнимого – запечатан), после чего – положить казнимое тело (вестимо, Пентавер – не имеющий имени, именно под этим неимением он и войдет в историю Египта) на носилки и доставить в помещение для мумификации.

Вошедшие – подошли (именно так: действие накладывалось на действие – например: умирающий – так и умер, заговорщик – так и не заговорил) к связанному (но – уже выпадавшему из причинно-следственных связей) телу и наложили на него руки, дабы (тоже – вместе с руками и ногами) приподнять и переложить из одной колыбели жизни («Земля – колыбель человечества») в совсем другую колыбель – после-жизни.

Но (нано-бог) возразил:

– Я хочу быть реальным.

А что может быть реальней полноты бытия? И что могут иллюзии? Сны во сне – ничего не могут; но (только) – позволяют сказать:

– Я и есть тот самый никто.

И тогда – он получил немного (от полноты) бытия. Совсем-совсем немного: попросту уснул в другой сон; в котором (другом) сне – путы спали (вместо него)! То есть – начинался новый (или – хорошо забытый) сон во сне: пути человеческие – спали; но – (сам) человечек становился бес-путен (сон есть путы, но и пути во снах весьма пу’таны: один в другом).

Пути – снились друг другу. Причём – каждый путь вел из темницы собственного тела; но – никоим образом не за пределы (ибо – пределов нет).

Итак, путы попросту спали! И не стало никакого пути.

В руках одного стража – были носилки: материя (бытия) между двух направляющих жердей (цели и средства). Страж – аккуратно положил эту материю (растянутую ли, скомканную ли – меж двух направлений: к порядку и хаосу) рядом с заключенным в путы царевечем-заговорщиком, отцеубицей.

Но (оче-видно) – путы спали! И стражи – сразу же об этом узнали. Поэтому – миг, и Пентавер предстал перед ними на ногах (аки на крылах ночи – прямо в очи души заглядывая).

Пентавер (всё ещё человек) – лишь повёл плечами (ока-залось, у зрения тоже есть плечи), и остатки пут – окончательно спать перестали (стали реальны – совершенно иные законы; стали реальности – ирреальны); но (и это) – всё ещё только слова.

Пентавер (всё ещё человек) – не стал убивать стражей. Впрочем, ока-зались стражи безоружны. При них – не было даже ножей; ока-зался Пентавер на ногах, но – как и стражи: здесь и сейчас – всё так же обез-ножен.

Тогда (всё ещё человек) – он прошел другою реальностью: ока-зывалось, что и сторонние ему путы, и здешних пути – суть не для него; поэтому – он вышел вон из узилища; он – ока-зался за спинами стражей и не стал их убивать, зачем?

Они и так живые убитые, у них нет своего предназначения.

У них нет ничего – кроме простого упования. Чтобы однажды (или даже дважды) – царь воскресил их тела (если в этих телах – достаточно духа); даже после того, как тела – износившись, опадут под ноги.

Он про-шёл; но – другою реальностью, и там его встретили – другие его супротивники. Он (словно бы) – возомнил себя оком бога, и тьма пришла к нему, дабы – он её прозрел.

Но (на деле) – он даже не был око-ва’ми бога (заклинателем бога): разве что – был око-ван собственным телом: при-виделся вами (и мной) – вполне телесным.

Разумеется (даже разумом) – никто не ожидал, что (не) стражи вынесут спелёнутого Пентавера. Что иная его ипостась – объявится в помещении темницы, тоже никто не ждал. Всё это – разумеется; но – Пентаверу давался шанс преодолеть свою безымянность и смириться.

Разумеется (даже разумом) – он мог бы позволить мумифицировать себя как Пентавера (безымянного) и раствориться в вечности, и положиться на вечность – ожидая и зная: через какую-нибудь бесконечность ему опять выпадет стать обладателем имени.

Стать хоть кем-то (даже – статичным Стасом).

Разумеется, ему давался шанс.

Но (ежели бы он этим шансом не воспользовался) – других шансов у него быть уже не могло: он вышел – только лишь из «этой» реальности и прошёл меж стражей; но – здесь и сейчас (и всегда) его уже ждали те, кто тоже был вне реальности.

Это не были воины и (даже) не были это жрецы; но – (сам) бог Гермес. И сразу же то, что действо (казнь Пентавера) – происходило в Египте, перестало казаться значимым.

Это был древнегреческий бог Гермес, но – в личине древнеегипетского Анубиса (тоже бога, разве что – с головою собачьей, если кому неизвестно), тоже проводника в царство мёртвых (точнее, один из проводников, но сейчас – только он):

Анубис, в египетской мифологии бог и покровитель мертвых, сын бога растительности Осириса и Нефтиды, сестры Исиды. Новорожденного Анубиса Нефтида прятала от своего супруга Сета в болотах дельты Нила. Богиня-мать Исида нашла юного бога и воспитала его.

Позднее, когда Сет убил Осириса, Анубис, организуя погребение умершего бога, завернул его тело в ткани, пропитанные особым составом, сделав таким образом первую мумию. Поэтому Анубиса считают создателем погребальных обрядов, покровителем некрополей, и называют богом бальзамирования. Анубис помогал сохранить тело Осириса. Анубис также помогал судить умерших и сопровождал праведных к трону Осириса. Анубиса изображали в виде волка, шакала или дикой собаки Саб черного цвета (или человека с головой шакала или собаки). Дочерью Анубиса считалась Кебхут, совершавшая возлияния в честь умерших.

Древнейшее упоминание об Анубисе встречается в Текстах пирамид во времена Древнего царства в XXIII веке до нашей эры, где он ассоциировался исключительно с царскими захоронениями.

Подобно другим богам древности, Анубис выполнял различные роли. Животные, в виде которых изображался Анубис – обитатели пустыни, то есть земель, пограничных со страной мертвых Дуатом. Анубис прочно связан с черным цветом – цветом смерти, загробного мира и ночи. В Книге мертвых Анубис обычно изображается в сцене взвешивания сердца покойного.

С возвышением почитания Осириса Анубис перешел на второстепенные позиции, часто ассоциировался с Упуатом, другим богом в образе волка.

В эллинистическую эпоху Анубис был объединен греками с Гермесом в синкретическом образе Германубиса. Этот бог как волшебник упоминается в римской литературе. В герметических текстах также сохранялись упоминания о нем вплоть до эпохи Возрождения. Некоторые ученые видят черты Анубиса у святого Христофора и в средневековых рассказах о киноскефалах (людях с песьими головами).

Гермес, вестимо – тоже водил некоего грека Орфея в Аид за тенью его жены (наивный певец полагал, что не-мёртвый возможет из мёртвых вернуть существо во плоти; наивный певец полагал, что жизнь – это жизнь, смерть – это смерть, а возможность воскресить свою женщину – великое благо, исправление несправедливости мира.

Вот так (всю историю этого недотворённого мира) и происходит: «дилетанты, сделав всё, что в их силах, обычно говорят себе в оправдание, что работа не закончена. Разумеется! Она никогда и не может быть закончена, ибо неправильно начата.» (Гёте)

Но! Всё ещё и гораздо проще, – и обставлено всяческой плоской внешностью.

Раз уж «этот» мир – недотворён, недотворённые (частичные) мужчина и женщина, взыскуя друг в друге – полноты себе, «вдруг» оказываются скорей смертельными друг другу врагами – нежели благом; хотя – без соитий мужских и женских начал плодородие тел прекратилось бы (человечество – попросту вымерло).

Такая вот механика вечного возвращения в ложь.

Гермес (вестимо) – простецов и за нос водит (как девственница – Единорога), и за руку; Гермес, (вестимо) – бог лжецов и торговцев, воров и проходимцев (но и – мореплавателей: тех, кто якобы легко переходит в лицедействе – из ипостаси в ипостась); Гермес (вестимо) – знал за-ранее (за-раной, за рекой – которая течёт в за-упокой), что Орфей оглянется.

Ибо – условие воскресения Эвридики невыполнимо; ибо Εὐρυδίκη – она совсем «не та». А Орфей ищет – «ту»; и другой – не бывать, даже если – никогда ей (не) быть в твоей жизни.

Так что женщина, с которой ты в любви или браке, в разрыве или равнодушии – тень и ложь для тебя; точно так же, как и ты – тень и ложь для неё. Так что смерть – только что убитая Золотозубым в «Золотой Рыбке», встретила царевича Пентавера при выходе из его узилища и (не) убила его.

Смерть – улыбнулась Пентаверу. А люди – которых она привела с собой (слуги убитого сыном-Пентавером отца-фараона и – точно так же – уже слуги фараона нового), взяли его (потрясенного красотой этой улыбки) и сумели наложить на него руки, и заново спеленали его, и понесли в помещение для мумификации, и отдали его жрецам, дабы живьем перевели его из живого в мертвые (что сродни нано-обожению).

Смерть – продолжала ему улыбаться.

– Но ведь Золотозубый «убил» тебя, – сказал ей Пентавер.

Или подумал, что сказал.

– Убив фараона, бога-отца твоего, ты (тоже) «убил» меня, – могла бы сказать ему смерть.

Или – могла бы подумать, ибо – «зачем говорить»? Впрочем – и «думать тоже незачем».

СОСТАВ ЧЕЛОВЕКА

(Френсис Бекон, О мудрости древних)

«По преданию, Человека сотворил Прометей: сотворил из глины, но только примешал в нее частицы, взятые из разных животных. Желая осчастливить и уберечь свое творение и прослыть не только основателем человеческого рода, но также причиной его распространения и умножения, Прометей прокрался на небо с пучком тростника в руке, зажег его о колесницу Солнца и, спустившись с огнем на Землю, даровал его человечеству. Но, получив из его рук столь великое благо, люди (как говорят) вовсе не обнаружили благодарности. Напротив, они составили заговор и обличили его перед Юпитером. Однако поступок их встретил совсем не тот прием, какого он, казалось бы, по справедливости заслуживал, ибо Юпитеру и другим богам это обвинение доставило большое удовольствие. Они так возликовали, что не только позволили человечеству пользоваться огнем, но и сами поднесли ему дар, из всех даров прельстительнейший и желанный – вечную молодость.»

Здесь интересен так называемый «момент Юпитера» (люди всегда что-нибудь просят у демиурга, у «отягощённого злом» творца): миг, и убийца делает первый шаг – просится в нано-боги и получает из себя мумию.

И вот что я (автор этой почти из-мышленной истории) – вынужден признать: в ней ничтожно мало действия. Исчезающе мало действия. Может быть, в ней вообще нет никакого действия.

Потому что – всё «это» многообразие видимых тело-движений: кровопролитий и кровосмешений – его попросту нет (или – почти нет); и что со всем этим теперь делать. Но (главное) – как прикажете с этим осознанием тело-пере-двигаться.

Верно – вот так же, как Пентавер со своей матерью (младшей царицей). Верно – вот так же, как Орфей со своей Эвридикой; повторю (сам по себе) – здесь интересен языческий «момент Юпитера», словесный момент именования и ложного обожения: Яна – ищет среди мужчин; но – себе не то чтобы ровню своему имени, а как завершение имени любого миропорядка и любого мирохаоса.

А никакого завершения вообще нет. И не только в именованиях.

«Вне себя от радости неразумные люди погрузили дар богов – то есть вечную молодость – на спину осла. По дороге домой осел, которого мучила сильная жажда, остановился у колодца, но змей, приставленный охранять его, не давал ему напиться, требуя в уплату груз, который он нес на спине. Бедный осел принял его условие, и так, за глоток воды, способность вечного обновления перешла от людей к змеям. После того как человечество потеряло свою награду, Прометей помирился с ним, но затаил злобу на Юпитера и, будучи на него в сильном гневе, не счел зазорным провести его, да еще во время жертвоприношения. Заколов (как говорят) двух тельцов, он одну из шкур наполнил мясом и жиром, а другую – костями и, принеся их к алтарю, со смиренным и приветливым видом предложил Юпитеру сделать выбор. Юпитер, питая отвращение к его коварству и неблагочестию, но зная, как следует им противостоять, выбрал шкуру, набитую костями. Позже, раздумывая о способе мести, Юпитер убедился, что наказать дерзость Прометея можно, не иначе как обрушив кары на человеческий род (сотворением которого тот безмерно гордился), и приказал Вулкану создать прекрасную и обольстительную женщину. Когда она была сделана, каждый из богов наделил ее несколькими дарами, за что ее стали именовать Пандорой. Затем ей вложили в руки красивый сосуд, в котором были заключены все несчастия и бедствия человечества и лишь на дне оставалась Надежда. С ним она прежде всего отправилась к Прометею, дабы посмотреть, не захочет ли он взять и открыть его, но осторожный и хитроумный титан этого не сделал.»

– Но ведь Золотозубый «убил» тебя, – повторил Пентавер.

– Да, – поскучнев, согласилась смерть. – Псевдо-золотозубый демон – попробовал. Попытался. (здесь – прямо-таки просится анекдотическое: попытка – не пытка. Правда, товарищ Берия?).

Смерть – совсем не напоминала Пандору, прельстительнейшую из женщин (и даже сосуда с человеческими злосчастьями не было в её руках); но – была она и Пандорой (помимо прочего).

Помимо всего прочего – смерть ещё и была младшей сестрой самой себе, владычицей сновидений.

«Поэтому да будет всем ведомо, что сетования на природу и мастерство весьма угодны богам и тот, кто избирает это, получит новые щедрые награды божественной благодати; и что жалоба на Прометея, пусть он наш творец и повелитель, – жалоба язвящая и злобная, – есть дело более разумное и полезное, нежели безудержное изъявление благодарности: да будет им ведомо, что главная причина нищеты в заносчивости, порождаемой изобилием.

Теперь перейдем к дару, который люди, как известно, получили в награду за свою жалобу, а именно неувядаемый цветок молодости. Из этого, нам кажется, явствует, что древние не теряли веры в существование способов и снадобий, отдаляющих старость и удлиняющих жизнь. Скорее, они причисляли их к давним принадлежностям человечества, которые то по лености и небрежению впоследствии утратило, а не к чему-то такому, чего оно было полностью лишено или никогда не получало во владение. То есть, по-видимому, они хотят сказать, что подобные дары могли достаться человечеству за правильное использование огня, за справедливое и рьяное обвинение и осуждение ошибок мастерства и что не божья благодать обошла их, а сами они обошли себя, поскольку, получив дар богов, они вверили его ленивому и медлительному ослу. Под ослом, видимо, разумеется опыт, существо глупое и мешкотное, чья медленная черепашья поступь породила в древности сетование на то, что жизнь коротка, но долог путь искусства. Что касается меня, то я, конечно же, думаю, что эти две способности – догматическая и эмпирическая – до сих пор не были прочно соединены и связаны друг с другом, но что доставка божьих даров всегда предоставлялась либо абстрактным философиям – легкокрылым птицам, либо непроворному и медлительному опыту – ослу. Впрочем, в пользу осла следует сказать, что он вполне справился бы с поручением, не охвати его по дороге жажда. Ибо если кто-либо полностью поддастся руководству опыта и будет неуклонно продвигаться вперед, придерживаясь некоего закона и метода, и не позволит жажде наживы или почестей охватить себя по пути, и превозможет побуждение опуститься наземь и снять с себя ношу, дабы насладиться ими, – тому, как я твердо уверен, вполне можно было бы вверить доставку новых божественных милостей.

Что касается передачи дара змеям, то эта подробность, по-моему, добавлена просто для украшения, если только ее не вставили в упрек человечеству, которое, подчинив огонь и освоив множество искусств, тем не менее не способно добыть себе того, чем природа сама собой наделила многих других животных.»

И вот теперь – когда спелёнутого Пентавера (со всеми его псевдо-царскими мастерствами и умениями) доставили в помещение для мумификации, он вдруг вспомнил свой сон (который ему был дарован, пока царевич ожидал своего приговора). Приснилось царевичу Пенитаверу, что он царь Гильгамеш.

То есть – почти (ему) единовременник, а теперь – ещё и единоплотец; вот этот сон во сне (виртуальное в виртуальном):

Рассказывают, что привиделся однажды царю в обычном сне совсем другой сон, предрассветный и между обычных сновидений легко проходящий (причём – их совсем не тревожа); но (как и водится при дворе и в другой повседневности) – сон во сне начинался с перечисления его царских титулов.

Назван был Гильгамеш – всё повидавшим, перешедшим все горы и постигшим премудрость творения земного, и ведавшим о со-творениях богов; и о том, что принес Гильгамеш всем нам весть о временах до Потопа – тоже всельстивейше упомянуто было!

Услышал всё это царь – и сразу стал ожидать подвоха. И вот – вместе с этим удивительным изменением царя (который – по царски стал себя во сне собирать и готовить к изменам), сразу же и со-изменился!

Приснилось царю – пробудился он посреди прекрасного (жизнь как эстетический феномен – бесконечных со смертью ристаний) побоища. Пробудился (во сне) – уже весь покрытый чужой горячею кровью; пробудился – как будто из смерти своей народился): как будто бы наяву и в насквозь промокшей одежде выскочил он из бодрящей купели!

А что выскочил он безоружен, так пустое – надолго ли?

Гильгамеш – зарычал радостно и люто. Гильгамеш – молниеносно отобрал у кого-то из многочисленных врагов секиру, и (промедлив – покуда опомнятся и бросятся: ибо большего наслаждения жаждал) шагнул в самые толчею и переплетения могучих тел, и в наисладчайшее визжание разящей бронзы.

Конечно же – очень скоро царь победил; только тогда – разметавшийся на царском своем ложе, взглянул Гильгамеш – из сна на себя и сравнил свои сны, и увидел себя среди множества трупов (никого из живых рядом с ним не осталось)!

Его разметавшийся сон – был подобен его повседневности: ока-зывался по-рассыпан на малые сны (вот как этот – где стоял посреди множества трупов, оставаясь живым); но – в каждом его сне были только мертвые! Весь (составной) его сон – был составлен из мертвечин!

Царь (не сам по себе) – увидел, что огромный и озверевший, стоит он по колени в крови и грязи, и захотелось ему поскорее себя очистить. Тогда (и только тогда) – открылся ему во всей полноте его сон во сне.

Причём – полнота ока-залась совсем неподалеку от мертвого поля. Открылись царю – хрустальный источник, впадающий в озерце.

Широкими шагами зашагал Гильгамеш. Переступал он через мертвых. И вот уже через последнего из них перешагнул он. И вынужден был замереть у самой воды. Ибо! Умывалась! В озерце! Женщина!

Захохотало его сердце. Глазами своими – проглотил он её. Прекрасной и стройной была она. С тонкою талией и небольшой нежной грудью. И была вся она открыта для царя. Была она нагой – глаза ее, светлые и рыжие, и с глубинной слепящей зеленью, призывно ему полыхнули.

Тогда (не смотря на всю свою разбуженную удачным ристанием похоть) – он и окаменел.

Казалось бы – уже сбросил он (и сам не заметил как) окровавленные и скоромные одеяния свои и отбросил подальше (чужую – слишком легка) секиру, и уже сам погрузился в живую воду озерца; более того – по виду почти перекинулся из убийцы в живое; но – все это время, пока перекидывался, его глаза уже обладали ею.

Он. Был. Царь. Он – умел перекидываться в героя и полубога, потому – не только затем омывался водою, чтобы после царского своего обладания женщиной ещё и сохранить память своего осязания её кожи.

Он (герой) – себя предлагал (ей) по царски. Он. Выпрямился (как полубог), нагой и огромный, во весь свой почти сказочный рост; но (всего лишь как тролль на солнце) – окаменел! Остановил его цвет её глаз.

А нагая красавица уже улыбалась ему (уверенно и призывно)! И совсем-совсем немного (как мимолетное солнце сквозь хрустальную воду Потопа) – снисходительно; а он – уже почти касался ее!

Но. Ничего. Не смел с ней совершить.

Он, царственномогучий отец многим отпрыскам и по всему Уруку, и много окрест его. Видя цвет её глаз – с горечью поминал он все свои царские титулы; но – по царски ему приходилось себя усмирить.

Ничего не знал он об Отце. Но. О малых. И пакостливых богах, что расплодились в миру (происходя – из познающих и расчленяющих, и зарвавшихся), царю хорошо ведомо: он и сам побывал полубогом.

Он. Был. Царь.

Первый (пожалуй) – кто принял к сведению не (просто) гордыню свою, а гордыню гордыни; он – всё ведал: и об игре с телами и душами мира, воспринятыми как эстетическое наслаждение, окровавленное и скоромное– ведомо ему было не по наслышке, ибо (и сам оказывался не без греха.

И о небывалом в его Междуречье цвете глаз этой женщины он не забывал, потому вопросил:

– Скажи мне, кто ты, и назови свое имя, окажи нам двоим уважение! Я тот, кто правит в Уруке и о ком ходят из уст в уста мифы, мое имя герой Гильгамеш.

Смерть – стоя при входе в помещение для мумификаций, в который раз за сновидением этим наблюдала – сама пребывая в нём как сон во сне.

Как мимолетный луч закатного солнца, что коснулся гонимого ветром степного пожара и опечалился его невниманию, удивилась она и с легкой гримаской досады (после молчанья) ответила:

– Я Иштар, богиня.

Не отшатнулся герой от богини (ибо – было слишком прекрасно уже почти что осязать ее небесную кожу своей царскою кожей); но – стал печален и пылок как костер на ветру и спросил (уже окончательно от близости с ней отказавшийся):

– Что нужно богам от меня?

– Не богам! Но одной ты нужен богине: хорош ты, юноша могучий! Будь милостив ко мне, стань моим мужем. Буду тебя я женою верной. Если войдёшь в мой дом, склонятся перед тобою все владыки мира, – она говорила негромко.

Она (демоница) – ничуть не думала о прошлых предложениях помысла-Змия Адаму и Еве в Эдеме. Она (искусительница) – и думать ничуть не желала о будущих предложениях Падшего, сделанных им в пустыне Сыну Отца.

Услышав (всё это) – Гильгамеш стиснул зубы и заскрипел ими; но – сумел-таки ничего не ответить!

Тогда – высохли капли источника на влекущем к себе теле богини: так (напоказ всему миру) – захотелось ей царской близости!

Но – как бешеного жеребца взнуздывал себя царь.

Тогда – смятение явилось во взоре богини (как ветер сминает посевы), и словно птица Гамаюн над гнездом (которому предстоит быть разорённым), заметались ёе чёрные и вулканические жерла зрачков.

И только тогда – когда его душа ощутила первые раскаты ее извержений, ответил ей Гильгамеш:

– Нет, Иштар, не возьму тебя в жены. Ты подобна обуви, что вечно трёт ногу, ибо (и здесь он сказал лютую правду, сам не зная о том) она мала. Твои чувства схожи с костром, угасающим, когда переменятся ветер либо погода. Неуловима ты и невыносимо (как небо, которое не вынести на плечах) мне желанна, богиня; и более того, ты правдива во всем – но люта твоя правда, и скоро она оборачивается злою правдой познания: ты душу мою порастащишь на части и бросишь оставшиеся ошметки Стихиям и Силам – скажи мне, скольких мужей ты уже погубила?

Но (пока падали ниц перед богинею все эти правды) – перекинулась она и становилась на вид все печальней и целомудренней (меж тем на весах своего сердца взвешивала она богатырский ответ Гильгамеша), и сказала ему ещё одну правду:

– Все они перед тобою – слабы (сколько бы их не было)! Не смогли они каждое новое утро заново просыпаться (а к вечеру собираться – коли единожды уже были разъяты) из своего сна и в мою ладошку; а ведь только в этом – мои бессмертие и высокомерие (которыми – меряю только достойных).

Так сказала. А после – итог подвела (искушению):

– Если ты – подлинный царь, ты вполне это сдюжишь.

Мог бы тогда усмехнуться царь этой искренней лести; но – он почуял свою правоту: ибо царь – одинок, и ни с кем ему не по пути, тем более с лестью; ибо – предложено ему было перекинуться в боги.

Знал (по царски) – и без него, Гильгамеша, слишком много в миру мертвяще-бессмертных божков! Что и без него попривыкли за свою недолгую вечность умащивать губы человеческим жиром.

– Да, я царь (для людей) – и довольно с меня этой отеческой ноши (но – какая в речах его скрыта гордыня); и не сули мне большей, – сказал он ей.

Она сделала – жест, как бы отметая все ноши (и обещая одни лишь забавы); – о он и не подумал прерваться:

– Буду я приносить тебе в жертву хлеб и вино, да и сам я ритуально спляшу перед твоим изваянием – как в недалеком грядущем грядущий же Давид (живой царь, а не буонаротиев идол перед старцем Саулом: царь грядущего перед прошлым царем!) ритуальные пляски – и чтоб храм твой достойно украсить, довольно мне власти.

Так сказал. А после – итог подвёл (разговору):

– Но сделать тебя женою своей – верх безрассудства! Не хочу я быть маленьким божиком.

– Почему? – спросила смерть (сон во сне) у приготовляемого к нано-обожению Пентавера.

– Потому что я не хочу, – ответил сын живого бога; впрочем, сын этот был от младшей жены.

Как пух с тополей от порыва катастроф мироздания улетела тогда с лика богини печаль; верно, не только лукавой похотью объяснялось её перед царем предстояние (даже малые боги не бывают столь пусты и честны)! И осталось тогда на ее лице обещание (донельзя грозное)!

Гильгамеш – видя её облик без масок, стал как перед ристанием себя собирать, дабы достойно торжествующий гнев ее встретить и, конечно же, сгинуть: он не ведал себя (и что боги не властны над Первомужчиной)!

И тогда Иштар – перекинулась в другую свою ипостась (ибо – легка и стихийна) и опять улыбнулась, предвкушая иную забаву – иначе разделить Первородных (ещё неведомо как, но – мироздание подскажет); потом – даже и рассмеялась, рассуждая применить против Адама стихийность и гордыню известного (кто иной совладает?) демона пустыни Лилит.

– Мы играем мирами (даже пусть – проиграем любые миры), – могла бы сказать (и сама в это верить).

А миры-мироздания – могли бы ответить:

– Так давай поиграем (богами); даже пусть – проиграем (богов).

Перворождённый (будь он в себе) – промолчал бы; что попусту Воздух и Воду толочь? А Иштар (о, игра становится много сложней!) – ему бы вполне благосклонно на прощание кивнула.

И оставила (задолго до Кэррола) – Гильгамешу на память улыбку.

Так вот царь и проснулся – не лишившимся первородства; но – в своем царском дворце весь разметавшийся, весь подобный царской своей повседневности!

Опять потянулись его царские дни и ночи, и ничего достойного его силе не происходило во граде Уруке (ничего, помимо земного)!

Не ведал он, что лукавотворная богиня (которой он в совокуплении с собой отказал – оказавшись угрозой ветхому её миропорядку) бросила в пашню человечьей молвы зернышко некоей вести (доселе не из корысти скрывала, но – из опасения, что сыграет на руку Перворожденным).

Это зёрнышко – не проросло; но – как от камня пошли по волнам перегноя волны и достигли той, которой весть и назначена.

– Но ты не умеешь не хотеть, – сказала неполноценному сыну живого бога его не менее неполноценная смерть. – Сейчас я тебе покажу, чем ты был занят все свои бесконечные жизни.

Она не заметила – что сама себя (собой сказанное) опровергала.

И сомкнулась тишина. Показала Смерть (словно бы наяву) – как встретились (сами с собой) Лилит, Гильгамеш и двойник Гильгамеша – сотворённый из Зверя-Сатира человек Энкиду. Показала Смерть – тотчас все народы, что стояли сейчас (и всегда) вокруг них – все обернулись бледны (ужас их пронизал)!

Ибо (сейчас) – противоречить царю «вчерашнему» смеет «сегодняшний» царь – откуда им ведать, что соитие с Лилит сотворило из Зверя (из бесконечности Хаоса вылепив) некое подобие и альтернативу Адаму?

Ибо (сейчас) – возроптали их малые души, подспудно твердя их ветхим телам, что чужды им (вчерашним и даже сегодняшним) грядущие битвы Энкиду и царя.

А ведь сами молили богиню – сотворить царю супротивника; что ж – домолились!

Сказал тогда Гильгамеш:

– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) – в царском моем бытии: вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила блудница, но – по царски сойдясь в поединке! Царь не ищет блудницу, но – блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.

– Победитель – возьмет, – как эхом ответил (ибо эхо – отразилось не только от толпы, но – и от земли и от неба!) ему Энкиду.

И улыбкою своей Гильгамеш – оценил лаконичность ответа. И скинул он облачение царское – и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер. Тогда сбросил и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда раздобыл грабежом, – и остался наг совершенно.

Тотчас – им поднесли, по знаку царя, по секире.

Тотчас – вышли они из дворца. Встали посреди народа, на площади. Немного погодя вышли за ними жрецы. И воины вышли. Но! Последней! Вышла Шамхат, блудница.

Тогда – сказал Гильгамеш воинам и жрецам, и народу, но (на деле) – только к ней обратившись:

– Никто не смеет мешать нам – это царское единоборство: царь являет себя и достоинство царское! Пусть сам бой – заведёт нас (и дойдёт ли до смерти – только самой смерти позволено ведать); смерть – ты слышишь ли царя?

– Слышу. Слышу.

– Так явись получить – что по силам тебе; и дай мне тебе то не отдать – что силы твои превышает: я тебя приглашаю на площадь.

После слов этих (разумеется) – все они вышли на площадь перед дворцам. Разумеется – царских дворец словно вымер.

Разумеется, Яна с Ильею (как и было всегда – в любом царстве) остались одни.

– Поглядим, – повторила (за мной) дева-смерть, обращаясь к Шамхат и намекая, что царь не готов к откровениям Хаоса, облекшегося в человечность; но – Лилит ей просто ответила:

– Ну и что? Представь, Гильгамеш (или будущий археолог, его из земли отрывавший) – в этот миг открывает себя как ларец и находит в ларце или свиток пергамента, или даже глиняные таблицы, на которых запечатлен именно миф о его ратоборстве с подобным себе.

Но зеленоглазая смерть продолжала насмешничать:

– Как это – «ну и что»? Чтобы «твоему» Гильгамешу – заиграть на свирели прекрасного мифа, «твоему» Энкиду – предстоит не только во сне, но и наяву (в сверхреальности мира) – по трупам шагать: словно бы – убивая «на себе» (как срывая с себя) покровы азбучных истин. Пусть отведает истины истинный царь – пусть из них хоть кто-то умрет насовсем!

– Нет, – сказала (блудница) Шамхат.

– Да, – ответила (девчушка) смерть. – Чтобы видеть вещи «как они есть – без покровов», существует только одно средство: их узреть (и прозреть) – сотней глаз, выглядывая из бесчисленных лиц (то есть – посредством смерти оче-видно ветхого «я».

– Нет, – опять повторила Лилит, хорошо понимая лютую правду (но – не истину) зеленоглазой: проживать, умирать и опять проживать – во сто крат увеличивая лживость Недотворения (о чём смерть промолчала).

Илья (опять и опять – с несказанным усилием, опять и опять – в Петербурге) – с усилием настиг её и зашагал неподалеку. Она – взглянула на него, потом на тех, кто летел с ними рядом, и ее губы сломались; она кивнула и приотстала, и все тотчас дали им двоим место.

Заговорил он – не сразу; но – когда заговорил, слова его оказались и тесны, и медлительны, и было их очень немного:

– Я пришел, как ты и предсказывала.

– Но ты – не вернулся. Ты явился – недолго побыть подле. Сумеешь ли (даже это)? Ты очень ослаб, отступник.

– От тебя отступить невозможно.

– Не так говоришь! Нам можно всё, за что достанет сил ответить, – и, не ожидая его возражений (а он и не собирался возражать очевидности), она его оставила и в несколько легких шагов вернулась к честной компании.

Тотчас – он нагнал и обогнал её и встал прямо на ее пути, дабы заглянуть ей в лицо! Она рассмеялась. Все замерли. И замерло всё – окрест. Посреди неподвижности он отчетливо произнес:

– Почему именно Петербург?

Настала истина.

– Потому что, – ответила она.

Он понял.

Она поняла, что он понял; но – не поверила: понимание и вера не совместны в недосотворенном мироздании. Впрочем, всё это уже говорилось, но – говорение сейчас не имело никакого значения.

Но. Он. Сказал:

– Мне очень не хочется просто поверить, что ты в этом великом (но – всего лишь тысячеликом) городе – прячешься; его метафизика очень сильна; но – что она для таких, как мы? Я ведь нашёл тебя, не смотря на то, что ты себя (как метелью) окружила этакой блестящей мистикофизиологией, – он кивнул на ее спутников.

Никто не кинулся (а могли бы) – его убивать. Все просто молча смотрели; но – покорная стая напрасно ждала от Яны хоть малейшего знака: она всего лишь опять улыбнулась (должно быть – так улыбается Стенающая Звезда), а потом очень снисходительно (и очень отстранившись) ему ответила:

– Ты хорошо лжешь, но ты лжешь. Ты не умеешь так глубоко понимать. У кого ты мог подслушать такие слова? Говори сам, иначе…

Он. Даже. Не улыбнулся в ответ. Она, подождав, пожала плечами и обошла его, и вновь ушла от него, бросив негромко:

– Хорошо. Оставайся с нами. Мы давно не виделись.

– Всего лишь два года.

Но. Она. Уже отвернулась, да и спутники его (что все это время пристально его разглядывали) перестали им интересоваться (разве что – вскользь); здесь они стали коллегиально (демократия ибо) решать, где могут найти достойно накрытый стол и напитки в ассортименте, и Илья в этом фарсе тоже не участвовал.

Они – решили и повернули с проспекта, и очень скоро цели своей достигли. Он (почти не замечаемый) – шел за ними; на пороге выбранного кафе он замер, как бы сдержав дыхание. Потом шагнул, причем – словно бы «во многия бездны».

Было ли ему страшно? Конечно. Но воина. Именно личные страхи. Словно бы заставляют. Самого себя. Обучать (сначала) – непрестанным (ни к чему не приводящим) победам.

Потом – понять: и это хорошо (ты победил – изначально). Более того – происходящее могло бы стать началом новой эры; но – сознание этого ужасно: признать, что любой человеческий гений – ничтожен и даже оказывается помехой собственной простоте.

Итак – ужас! А возможно ли испугать саму Яну (не вкусившую Плода с Древа)? Если возможно – она сродни нано-богам (той же Иштар) и вполне уязвима; но – вся история человечества показывает, что Стихия Женственности (включающая в себя все Стихии) – суть основа бытия.

Кому ещё сегодня (когда душевная энтропия пожирает любых нано-богов) по силам подобное? Разумеется, только ей.

Потом – она сидела у окна (в настоящий мир).

И всё это время – за ней наблюдали персоналии её нынешнего бытия: поздний вечер и опять и опять зарядивший лупцевать по оконному стеклу дождь.

Она. Как бы не замечая. В окне своего отражения. Время от времени. Протягивала к своему зазеркальному двойнику тонкую руку.

После чего – ладонью словно бы стирала его (вместе со скопившейся испариной); тог-да двойник действительно исчезал! На его место – заступало иное.

Великих Хаос заглядывал тогда (ненадолго – и вместе с пустотой) в кафе. Потом возвращалось её (Первородной) – невеликое отражение.

И вот как-то раз, – после очередного такого своего возвращения (и где же она побывать успевала?) и облокотившись локотком о подоконник, она вдруг скользнула взглядом по глазам Ильи и тотчас что-то шепнула, чуть склонивши голову, своему соседу и благосклонно выслушала ответ.

А потом – совершенно уподобясь Стихии (сквозь все необозримые времена и бывшие и еще не бывшие смерти) она всем телом к Илье обернулась (распахнув глаза свои).

Светло-рыжие, почти зеленые, глаза её – стали огромны. Наполнил (отдельный) взгляд её (отдельных) глаз (отдельные) ширину и высоту, глубину и любую поверхность. Любой душой мог овладеть этот взгляд (но – малы и тесны ему души).

Ильей (этот взгляд) – тоже должен был овладеть.

Непередаваемые глаза. Которые. Как бы приблизились к нему. И на мгновение обернулись для него всем сущим: Вечной Женственностью и непредставимым (ибо – превыше красоты плоской жизни) уродством, беспощадным всеведением небес и приземленной лукавой мудростью Зверя.

Потом – «это» кончилось. Как и не начиналось. Бесконечно продлившись; но – завершившись через короткий миг.

Он. Побледнел. Тогда она. Молча и медленно ему кивнула. Раз-решающе.

И тогда ожили освобождённые (перечислить – в который уж раз) этим её движением время и пространство (вот только что пребывавшие – как бы остекленевшим), и обрели движенья и звуки.

Стало слышно, как ее адепты рукопашного боя сплетают свои незамысловатые речи, вертя в сильных пальцах рюмки незамысловатого алкогол.

Тогда, безразлично кого-то перебив, он ей сказал:

– А у нас всё по прежнему.

– Да, – молча не сказала ему она. – Да, Санкт-Петербург – почему именно он, этот персонифицированный город? Да просто – потому что.

Но. Она. Не сказала. Потому что – такого города нет вовсе, а есть (и теперь, и на веки веков) в этих месте и времени (только) Санкт-Ленинград.

Другие места – им двоим непригодны, даже со всей их личной (хотя и многотысячелетней) нано-памятью. Но. Она. Не сказала. Потому что – не вкусившая плода с Древа, и не могла бы сказать (о противлении так называемым злу или добру).

Он – и сам знал о том, что она не уверена в его уверенности. Тогда – он повторил, уже вслух:

– А у нас всё по прежнему.

И сразу же за его простыми словами (вот как песня прерывает невнятный гомон) настала ледяная тишина; но (не просто так) – особым образом подчеркнувшая его невежество.

Глаза говорившего и его внимательных слушателей окаменели. И кто-то (после) паузы спросил:

– Ты что-то сказал?

– Я действительно сказал нечто – для нас, а для вас – что-то, – эхом необозримого времени ответил он.

Именно что – эхом! Именно что – задавая вопрос ей! О том – как давать имена. И вовсе не обращаясь к прочим: все окружившие их лица – разом как бы поблекли и стали очень одинаковы (как занесенные для удара натруженные кулаки).

– Перебивать у нас не принято.

От этих негромких рокочущих слов (показалось) – мелкой дождевой пылью разлетелось осеннее стекло окна. И пришёл (сквозь него) ветер, до ослепительной боли октябрьский: ворвался и разметал опавшие души, сильным душам давая дорогу.

– Не надо, – сказала Яна.

– Но почему? Его следует поучить, – сказал кто-то – по-над головою Ильи (который – единомоментно стал для них предметом едва одушевленным).

– Простите его. Он плохо воспитан. Но он мой гость. Пусть сегодня я его и не звала.

Все (молчание – тоже) подчинились.

– Стас! Пересядь на мое место, к окну, – легко улыбнувшись, велела она кому-то из спутников и поднялась. При этом человек, к которому она обратилась, неощутимо побледнел:

– Ты хочешь уйти? А мы? – мог бы сказать он.

– Я хочу, чтобы ты пересел.

Помедлив, человек по имени Стас – поднялся; остальные – задвигались, и дали ему дорогу, и он пошел к ней (хотя ног и не чувствовал).

– Да, у нас все по прежнему! – бросила Яна клич (прямиком – в расступающееся перед этим голосом пространство); она – положила Стасу на плечи руки, а Илья – улыбнулся.

Ибо – что имеющим живую и волшебную душу большая история? Или – все малые истории миротворения? Бесконечное повторение как основа для разнообразий.

Помедлив, Яна поцеловала подошедшего к ней человека, а Илья ей (по-над головами всех ее соратников сказал:

– Не забывай, они люди.

– А мы все ещё люди, – договорила она (но – тотчас отодвинула Стаса).

А потом – от Стаса она даже на шаг отступила, и в этом не было ничего удивительного: Илья просто-напросто проговорил её же присказку, которой она забавлялась, когда желала смутить собеседника.

На этот раз поговорка обратилась против нее самой.

– Будь к ним милосердна. Насколько способна.

– Не милосердия ищу. Но справедливости. Которую ты называешь лютой.

– Которую. Ты. Называешь радостной! Помни: справедливость – в аду. Там нет милосердия.

Так и приговорили они – зная: любые нано-боги люты и радостны! И особо – люта и радостна – она, добра и зла не знающая.

Как возможно (из скопища «всё ещё людей» и нано-богов) – сотворить Царство Божье? Кто возможет подобное?

Никто. Даже если этот «никто» – из Перволюдей.

– Никак, – сказала она.

Так они – приговорили себя. Не сейчас приговорили, а за-до-лго до: до начала любых времён.

Все её «побратимы» (присутствовали) – слова её слыша. Всё её «побратимы» (присутствовали) – слыша, как она глубоко говорит с каким-то и невесть откуда взявшимся якобы гостем, стали одновременно смотреть на нее, потом (не намерено, но – в унисон повернувшись) стали смотреть на него.

Всё это странное время Илья – сидел потупившись. А если и говорил что – то как бы в космическое пустое пространство: якобы – всем, и на самом деле – только для нее.

– Не правда ли, только краем зрения, – мог бы сказать Илья.

– Не правда – лишь, – могла бы ответить Яна.

Оба – не сказали ничего. О лишнем. О лишениях. О (не) слишком своём.

– Всё в мире речь, – молча сказал Стас.

Он показывал незваному гостю своё значение. Но. Гость. Не увидел Стаса. Да и молчания его не услышал.

– Зачем он здесь? – вслух спросил Стас.

Но. Ему. Не ответили оба: он (статичный) люто и радостно ока-зывался вне пространствий про-зрения.

– Августин, именуемый Блаженным, – могла бы сказать Яна.

– Если Бог будет на первом месте, всё остальное будет на своём, – мог бы ответить Илья.

Но! Это поле. Они оба. Уже перешли.

– Я на своём месте, а ты? – молча сказал Стас.

Но! Никто из них двоих – даже не промолчал. Все они (оба-двое во всех временах) сейчас жили друг другом

– Я долго становился на своё место, – молча продолжил Стас.

Он имел в виду, что других мест (кроме его мест) – нет и быть не может. Наверное, он был прав – для этого мира.

Но! Не этот мир (мир Ильи и Яны) – не имел сейчас на него видов. А сами они (сейчас) – не видели никаких лишений (ни лишнего, ни слишком своего).

Если видишь чужими глазами,

То и любишь чужой любовью.

Я к тебе прихожу небесами,

Как приходят волна к изголовью.

Как идёт скакунов поголовье,

Устремляя зрачок вожака!

Наше зрение за века

Научилось любить любовью

Не такой, какой слышат уши,

А такой, какой видят душу.

Мы не просто живём на суше,

Переступать ногами!

Я могу сотворить богов

И переступать богами.

Я могу победить врагов

Или вовсе не быть врагами.

И каким я к тебе приду

И какую душу увижу.

Будем жить с тобою в аду,

Или будем немного ниже.

Яна – кивнула. Но! Даже кивком – ничего не промолчала (и не произнесла). Но! Её лицо – стало просто лицом. Лицом красивой женщины. Сейчас – ничего в нём не было. Ни жестоких сказок прошлого. Ни медленного яда настоящего. Ни равнодушной непостижимости будущего.

Но! История эта, как вы уже должны были понять, началась очень давно.

Настолько давно – что можно было вживую видеть, как новорожденный мир лучами лучится от счастья и боли; но – ещё не сказал Отец, что все это хорошо! Разве что – уже сотворил Он человека-Адама из праха земного и глины (то есть из погоста матери-Геи) и добавил в него образ свой, и почти получил в человеке свое отражение.

А чтобы жил человек – чувствуя, что живет он жизнями разными, вдохнул ему в лицо (как в основу любых отражений) полное своё дыхание: стал тогда (или – мог стать тогда) человек душою живой.

И нужны стали человеку живая и мертвая жизни!

Рассказывают, что любая жизнь – это зеркало; но – не из стекла или хорошо полированной бронзы: в таком зеркале не увидеть ни живую, ни мертвую души! Поэтому – необходимое нам всем зеркало получают исключительною и долгою шлифовкою глины, точнее, глиняных кирпичей мироздания.

Поэ-тически версифицируя: как за кирпич кирпичиком тело для выживания будет цепляться кровушкой, зрением, осязанием; и раз-множением родины (чтоб расползалась по глобусу); тот поэт на мосту между мирами (в чьём теле потом «воцарились» Пентавер с Цыбиным), когда-то «забежал наперёд самого себя» и и написал плохие стихи:

Феникс не откладывает яиц,

Что делает его яйцо уникальным.

Это маленькое мирозданье в определенных границах

Исполняет желания, даже если они банальны.

Вот и я исполняю желания:

Как за кирпич кирпичиком тело для выживания

Будет цепляться кровушкой, зрением, осязанием

И размножением родины, чтоб расползалась по глобусу.

Компас свое разложение всеоправдает пользой,

Дескать, ткну пальцем в цель

Ту, куда ветер дует.

Но Феникс не откладывает яиц

Не потому, что дурень!

А потому, что границы есть наивысшая пошлость.

Ведь пошлость – это то, что нельзя уничтожить,

То есть оставить в прошлом.

Когда я оставлю в прошлом очередного Феникса,

Очередного Железного Феликса

признаю попросту пошлым -

Это я говорю прошлый и оттуда, где ветер дует!

Только я настоящий ни с кем и ни с чем не воюю

Вот, собственно, и всё о «кирпичах»; далее – нано-обожение: от-части и поэ-тому тайные каменщики-торопыги (тщась миром править) очень уж уповали, что сумеют мироздание до-строить.

Но (иногда) – глина (иногда сама собою, иногда – даже и в их нетвёрдых руках) начинала сиять аки чистый пламень солнца; иногда (даже это не-до-совершенное) зеркало – начинало жить жизнью волшебной и совсем уже было готово отразить и отобразить живую или мертвую душу.

Настолько готово – что и глаза людей начинали видеть и быть достойны отображенное увидеть; но – ни на что большее это зеркало души непригодно.

Но! Нужна стала душе-кирпичику (кроме живой и мертвой жизни), ещё и волшебная жизнь (ибо – как же иначе миротворение вершить, чтобы сразу и без ирреальных иерархий?) жизнь; и пришло тогда глиняному человеку время обжига – тогда и была явлена Адаму по воле Отца его первая женщина!

Никогда она не была подобна «ветхому» (сиречь – древнему) Адаму; да и не могла быть, поскольку различны первоинтересы мужчины и женщины: она была чище и жарче пламени солнца; но – лишь для него (а не для себя)!

Как и он был глиной – только для её пламени; поэтому – и сотворена она была совсем иначе. Ведь даже само понятие «душа-кирпичик» не подразумевало какого-либо строительства: само собой разумелось, что Первомужчина и так обладает всем – и Первая женщина тому неоспоримое свидетельство.

Так как же случилось, что целостность Перволюдей стала корпускулярной? Как мог мужчина – пасть, когда у него – такая женщина?

Которая – из плодороднейшего перегноя (остраненного и перекинувшегося в живое погоста).

Которая – из воздушной пены морской (как переплетались Стихии!), терпкой и влекущей, как пожар ее кожи во время (всегда – ещё только предстоящей им) близости, бесконечной и беспощадной.

Была она – каким бывает беспощадное устремление к недостижимому и никогда еще не существовавшему воздушному совершенству.

А ещё – из лунного света сотворена была Первая Женщина! Что сразу дарило ей над адамовой глиной темную и сладкую власть. Ведь ночное светило сродни Черному Солнцу (разбитому зеркалу): и могла она ступать по ветхому праху земному, не утопая в нем.

Они были (конечно же) – созвучны в своей первозданной мощи, Мужчина и Женщина, как две равные и разные, и друг без друга бессмысленные половинки и земной плоти, и плоти небесной; потому – было им неизбежностью всегда знать друг о друге, и узнавать друг друга в любом рассеянии!

Поэтому – когда вдохнул Отец ей в лицо свою жизнь, стала и она (или могла бы стать) душой живою, и нужны стали женщине живая и мертвая жизни.

Рассказывают, что и её жизнь – это зеркало (а после того, когда она стала тем, кем стала, её жизнь – бесчисленные зеркала), сотворенное из того пламени, что предназначено для обжига тех самых глиняных кирпичей, могущих стать кирпичами самого мироздания.

Встреться в целокупном соитии Адам и Лилит – станет тогда возможным душе-кирпичику перекинуться в чистое пламя солнца! Тогда и Адам перекинется в единственное зеркало для своей Женщины.; но – такого зеркала не даровал ей Отец (как и Адаму не даровал).

Поскольку – лишь малодушные берут свою целостность даром; но – как раз им то она и не по душе!

Оттого-то и стали они бесконечно нужны друг другу, мужчина и женщина: увидит Адам в Лилит свою отраженную душу и сумеет её осознать (ибо пламя отраженной души самому возможно лепить аки глину), и станет тогда его душа зеркалом для женской души.

И тогда – уже она увидела бы в нём (и могла бы вылепить – как из глины) своё отражение; но – настолько давно это было, что тогда ещё длился День Шестой (и речи не могло быть о Дне Восьмом).

У Адама (у глиняного) – были могучие руки. Были у него незримые крылья. Но и сердце у него было. Достоин он был настоящего обжига, настоящей любви; но – ещё не сказал (о мироздании) Отец: это хорошо! И не допустил Он её к Адаму – ибо такая встреча явилась бы даром небес.

А чтобы впервые и уже навсегда узнали они о существовании друг друга (ибо только друг другу оба они по душе), Отец навсегда смешал их сны, предрассветные и самые легкие, и именно во сне друг друга они и увидели; именно во сне (отсюда сны во сне, тайна и волшебство сновидения) – Адам, ещё глиняный и рыхлый, вошел в свое пламя.

И вот далее начинается тайна миротворения, ибо – День Шестой завершился, сразу же уступив свое место Дню Восьмому, а День Седьмой (сиречь ад или рай, из которого Адаму вскоре предстояло быть изгнанным) – так и остался во сне.

Дабы силой своей и волей (а не даром) – взяли они и приняли в свои души новую жизнь мироздания, её – Отец удалил в безжалостную (как и она сама – жалости не признающая) пустыню: ибо – слишком много в ней было от буйства Стихий, и стала она там жить – так и не познав добра и зла, и не ведая смерти.

Но память о том сне, в котором приходила она к своему Адаму, осталась у нее – ничего, кроме памяти!

Ему – сотворил Отец ещё одну женщину, и не даром: сотворена она была из ребра адамова; со-творил – из плоти от плоти (а ведьвся адамова плоть была пропитана памятью того сновидения); и со-творение – соединило Адама и ту, что наречена была Евой, цепью недосягаемого.

Стали они друг другу нужны: оба – в ожидании подлинной жизни.

Но пробрался в евины сновидения помысел-Змий (персонаж интереснейший, состоящий в родстве с искусом-искусством и прочей поэзией), и предложил им стать как боги; нет такого вопроса, как грехопадение; но – есть такой ответ: каждый человек – сам себе змей и сам себе ад (альтернатива ему – слово «да», согласие жить и из ада всег-да возвращаться) – к Богу.

А до-боги (или после-боги) – это «всё ещё люди», тщащиеся совокупить маленькие познания маленьких добра и зла; да-бы – в лживой надежде однажды удачно сложить эти корпускулы в то мироздание, из которого им возможно извлекать себе мелкую пользу.

Так что помысей-Змий – предложил именно то, чего нет ни у кого; но – именно с его само-подачи каждый человек сам по себе неизбежно вступает в игру: попытаться стать богом или богиней.

Так и стали неизбежны (и нестерпимы) людям – игра (с её тщеславием) и сама смерть в игре (если не удалось доиграться: стать богом или богиней – то есть теми, кто единство разнимает на части, а потом умеет с пользою для себя собирать в нечто не вполне живое.

Казалось бы – при чём здесь Санкт-Ленинград, причём (здесь) – Русский Мир, причём (везде) – Царство Божье? Ответ обычен: ни при чём и во всём. Целостность (целомудрие, целокупность) – во всём; не об этом ли великая и горькая история моего (ныне – самого разделённого) народа?

А при чём тут мой (как и любой) народ? А при том, что он человечен: произошёл от Адама с Евой. И до сих пор – только сны оставались у Адама и Евы (я бы даже сказал, до сегодняшней встречи Яны с Ильей); но – таких встреч на протяжении вечности было без счета и даже с избытком; только сны – и переплетения их снов как сон во сне.

Но стала им обоим душою души и жизнью жизни та, что была прежде Евы: стал Адам повсюду искать её, и всегда стала Ева походить на нее; так они жили – порою искусно творя виртуальности и играя миражами и иллюзиями (то есть подобиями – небывалого своего бытия); так они жили – той жизнью, что лишь однажды явилась во сне.

Обрушивались горы и приходили и уходили племена и народы; но – для Лилит и её Адама ничего не менялось.

Но где-то там, в уже наступившем или – так и не наступившем для Лилит и Адама общем будущем – должен был сказать (ибо – уже сказал и, значит, ещё только скажет) Отец, что «это хорошо».

И хотя – почти не должно было быть на ветхой земле той памяти, без которой бессильна в своем поиске Первая Женщина именем Лилит (не возжелавшая признать для себя ни зла, ни добра, полагая их ветхими), но – сама перекинувшись в ветхозаветного демона.

Демона – что по верованиям семитским посмел похищать у рожениц жизни их новорожденных (и действительно – она похищала)! И ей не надо было для этого что-либо сметь.

Иногда у неё почти получалось – похитить; и тогда – оживала глина под её искусными пальцами; казалось – ещё совсем немного, и предстанет наконец перед Лилит единственно достойный ее первозданный Адам; но!

Адам, познавший так называемые зло и добро, и все раз-два-три-(и так далее) – дробления на части своего мироздания (превратив его в знание) был Адам-раб, смиривший себя этим плоским познанием и редко способный на большее, нежели титанические или боговы игрища; он сам – оставался плоским в своем плоском мирке.

И опять, и опять – ничего у Лилит не получалось – не начиналась с ними двумя новая тайна, День Девятый; но – должен был начаться (и, значит – в чём-то и ком-то уже происходил); ибо (повторю) – должен был сказать (и, значит, уже сказал) Отец, что это хорошо: для Него всё – сейчас, и всё – всегда, а не вчера или завтра.

Иногда и у Лилит это почти получалось – похитить у истины ее истинность; но – тогда и восходило над миром разбитое грехопадением зеркало, обретая вид Черного Солнца (став символом очередной маленькой смерти Адама); не все, однако, было так просто в этом ещё более простом, нежели последствия грехопадения, мире.

Адам и Лилит – расставались опять; зато – в мире оставалась память о новом сне.

– Я вижу, у тебя много досуга, – сказала Яна.

– Наши бессмертия не слишком разнятся, – сказал Илья. – Они временны, но (поэтому) – навсегда.

Еводий. Так как я вижу, что у тебя много досуга, то прошу ответить мне на вопросы, которые, как мне кажется, занимают меня вполне благовременно и уместно. Согласись, что довольно часто, когда я спрашивал тебя о чем-либо важном, ты останавливал меня каким-то греческим изречением, предостерегающим доискиваться того, что выше нас. Но я не думаю, чтобы мы были выше нас же самих. И если я спрашиваю о душе, то ведь никак не заслуживаю ответа: «Что нам до того, что выше нас?», ибо хочу только знать, что такое мы.

Августин. Перечисли коротко, что ты желаешь услышать о душе.

– Что ты всё отсылаешь меня к человеческим мудрствованиям? – сказала Яна Илье. – Сам знаешь, они от лукавства и не всеобщи.

– Да.

Сей– час – они говорили вслух.

Стас (который всегда сей-час) начинал ненавидеть это вслух.

Еводий. Изволь: у меня это подготовлено долгими размышлениями. Я спрашиваю: откуда душа, какова она, сколь велика, зачем она дана телу, какой она становится, когда входит в тело, и какою – когда оставляет его?

Августин. Твой вопрос о том, откуда душа, я вынужден понимать в двояком смысле. Ведь мы можем спросить: откуда этот человек? и тогда, когда желаем знать, где его отчизна, и тогда, когда спрашиваем, из чего он состоит, из каких элементов и вещей. Что из этого ты желаешь знать, когда спрашиваешь то же о душе?

Еводий. И то и другое, но о чем следует знать прежде – предпочитаю оставить на твое усмотрение.

– Я рас-смотрю, – пообещал Стас.

– Мы знаем.

Они ответили – вслух и одновременно. Ибо сей-час – могли быть одно. Но. Не стали. Ибо вспомнилось им тоже – одно:

Сон царя Гильгамеша. Исток власти царей – над царями, исток власти богов – над богами: стало быть, всё сосредоточено в ней – так решались все проблемы морального выбора и всяческих этик на тысячелетия вперед и назад; но – для него (как царя над людьми) все это сиюминутное «здесь и сейчас» становилось исключительно делом частным и тоже сиюминутным.

То есть – именно личным: как и делом того не пробудившегося и неприкаянного в своих снах Адама: того, кто сейчас беспробудно спит под личиной героя.

Потому – царь сказал:

– Да, я так поступил и отдал тебе (Зверю) – всего лишь блудницу; ну а ежели я себе возжелаю (обратно) – той волшебной толики жизни, что – её принадлежность; но – неизмеримо любой её блуд превышает? Да какое там «ежели»; я (уже) – возжелал! Я её у тебя забираю.

Сам не ведал, что говорил (либо ведал; но – переступал): царский дар означает, что царь да’рует (как дыхание жизни вдыхает) часть своей царственности и навеки связует и себя, и того, кому дарят.

– Надеюсь, ты понял меня. Ты отдашь ее мне.

Энкиду показалось – исчезла у него под ногами плоская земля (ибо – выдернули из-под нее китов или какую-либо другую основу), и в возникшей вокруг пустоте (ибо основы – всюду: что вверху, то и внизу и по бокам, и впереди, и позади) на него неслышным камнепадом надвигается на него уже не царский, а божий смех.

Казалось бы – что общего у божьего смеха и божественных логосов? А что нет в мире – ничего, кроме них.

– Но сокрушать, быть может, города

Способна и любовь моя! Хоть города – не горы! -

Пел крестоносец, забираясь в норы,

Где померещилась ему вода в его пустыне.

Потом привиделось сошествие с ума -

Как бы с горы! И он сошёл в долину.

Была вокруг прекрасная сама

Природа, для которой всё едино.

Была внизу весна, и было дивно.

Прекрасное вчера! Из всех отчизн

Сберёг он эту! На глазах у всех

Из чуда, именуемого жизнь,

На волю отпустил он Божий смех.

Смех над грехом-ха-ха, над святостью-ха-ха.

Над вечною любовью-боже-мой, кочан капустный!

Лист за листом снимать пустые потроха,

Чтоб стало пусто наконец. Но вот не стало пусто.

Ибо – тело есть (словно бы) рубаха для души; а что же далее? Во что оденем тело? Что будем рвать на звёзды и гроши?

Своё настоящее завтра. Ибо (настоящая) – завтрашняя душа моя есть центр того круга, вокруг которого танцует (и об этом немного впереди) душа сегодняшняя: всеми своими хороводами, вещами, святыми и пророками, и (быть так очень может) богами и даже «своим» пониманием Отца.

Но (сейчас) – сам этот центр круга танцевал вокруг нее, вокруг блудницы Шамхат; тогда – Зверь шевельнулся в душе Энкиду и сказал его губами (и вместо него):

– Не отдам никогда.

Стас – не помнил. Но ему и не было нужды в такой памяти. Иначе он перестал бы пребывать в статичности и стал мучительно смертен (вместо своего мучительного бессмертия, о котором – впрочем – он пока что не ведал, см. Вечное Возвращение I)

Сказал тогда Гильгамеш:

– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) в царском моем бытии – вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила блудница, но – по царски сойдясь в поединке! Царь – не ищет блудницу, но – блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.

– Победитель возьмет, – как эхом ответил (ибо эхо отразилось не только от толпы; но – и от земли и от неба!) ему Энкиду, и улыбкою Гильгамеш оценил лаконичность ответа и скинул он облачение царское, и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер; тогда сбросил и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда раздобыл грабежом, и остался наг совершенно.

Тотчас им поднесли, по знаку царя, по секире.

Вышли они из дворца. Встали посреди народа, на площади. Немного погодя вышли за ними жрецы и воины вышли; но – последней вышла Шамхат, блудница! Тогда сказал Гильгамеш воинам и жрецам, и народу, но на деле – только к ней обратившись:

– Никто не смеет мешать нам, это царское единоборство: царь являет себя и достоинство царское! И куда бой заведет нас (и будет ли до смерти бой), только самой смерти позволено ведать – смерть, ты слышишь ли царя? Явись получить, что по силам тебе, и дай мне тебе то не отдать, что силы твои превышает: Я тебя приглашаю на площадь.

– Много патетики, – цинично и молча крикнул Стас.

Но именно криком он всё для себя возможное наилучшее (а в мудром цинизме – многое возможно; но – не всё) испортил.

– Кто это? – как будто остранено спросили у Стаса (о самом Стасе). – Что ему нужно?

Ни Яна, ни Илья при этом сами ни слова не проронили: за-говорило само естество; но – само себе естество и ответило: цель богов, смысл богов и бессмысленность заключены в их божественность, в желание быть богами, потому – ограничены и частичны; потому вместе с тем, несказанно они органичны

Коли ты – маленький бог, то даже личность твоя – проявление Стихии, и всемерно стихийными становятся твои желания: высшим проявлением таких желаний и страстей могла бы оказаться страсть к искусству мироформирования; но – по частичности божиков это единственное искусство полностью им не дается.

Отсюда – их ненависть к любому началу и его Перволюдям в любых из их реинкарнаций; отсюда их вопли, ибо нет у их маленького бессмертия никакого начала.

Была лишь печаль.

По такой тонкой грани протанцевали сейчас Царь и Зверь.

p. S. – Скажи мне, что делать, и я всё совершу, – попросила (или – повелела) она.

На самом деле – она кричала сейчас совершенно неслышно (оттого и окружившая их ночь – уцелела и не перекинулась в вечность); вот так – беззвучно и страшно кричала она, опять и опять надломив в этом крике губы и исказив лицо.

А он отвечал ей – беззвучно и тихо:

– Я пришёл и опять приду, и опять у нас будет возможность решать нерешаемое; сначала ты опять все решишь по своему и только потом решишь правильно; но – сегодня нам ничего уже не удастся.

Вот и (не) весь ответ – и о Русском Мире, о Царстве Божьем, о Воскресении.

Псевдо-Илия (помните: Бог жив!) – закрыл глаза, и сердце его тотчас стихло. В общепринятом смысле он не умер, конечно – ибо предназначенного ему не исполнил (а если бы выполнил – где была бы сейчас смерть?); но – лежащее перед Яной тело (предмет – порой одушевлённый) перешло в мёртвую жизнь.

Если и не стало оно чудовищем (наподобие Медузы Гаргоны), то лишь потому, что в незавершённом мире нет (и не может быть) ничего окончательного.

P. s. И вот я подхожу к тебе, мой читатель; подхожу ли я тебе – вместе со всеми своими соавторами: Аристотелем, Эзопом, Петронием, Бэконом, Боэцием, Блейком и многие-многое-многая прочими обитателями не-прочного мира; или – я пойду мимо и дальше этих «тебя» и «меня» (ибо – «эти» мы не подходим друг другу); я подхожу к тебе и молчу, и (даже молча) не спрашиваю тебя:

– Скажи, что мне делать?

И ты вовсе не отвечаешь мне:

– Ничего.

Ибо – сделай всё возможное. И оставь возможное в покое. Невозможное сделает Бог. И тоже оставил в покое.

И ещё немного о помянутом покое, p. p. s. Таня Либерман, из социальных сетей: Жаль, нигде не скачать «Речи о достоинстве человека» Джованни Пико делла Мирандола. Судя по отрывкам, почвой для творчества философа были Каббала и книги арабских и еврейских философов. За дело это, естественно, он получил пендель от инквизиции, отсидел во Франции в башне Венсенского замка, пока вольнодумца не вытащил Лоренцо Медичи. И умер бедняга от отравления мышьяком всего-то в 31 год, на руках у… Джироламо Савонаролы, весьма нежно относившемся к Джованни.

«Я ставлю тебя в центре мира, – говорит Творец Адаму, – чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные… Звери при рождении получают из материнской утробы все то, чем будут владеть потом… Высшие духи либо сразу, либо чуть позже становятся тем, чем будут в вечном бессмертии. В рождающихся людей Отец вложил семена и зародыши разнородной жизни».

Разумеется, это гордая ложь, которая пока что (как и гордый человек) вполне бессмертна.

Content

Николай Иванович Бизин
Как вернувшийся Данте