Тамоников Александр Александрович

Вирус ненависти

Александр Тамоников

Вирус ненависти

Иллюстрация на обложке Владимира Нартова

© Тамоников А. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Рассвет окрашивал розовым цветом низкие облака. А небо как будто сопротивлялось краскам, оставаясь серым и недобрым. На рассвете атака, и каждому бойцу все вокруг кажется подчиненным этому событию, этому мигу между жизнью и смертью. Суровые лица солдат, проверяющих свое оружие. Каждое лицо сосредоточено. Холодная броня танков, подсохшая трава с комьями земли на траках гусениц. Но вот взошло солнце, облака, казалось, послушно расступились, и небо полыхнуло глубокой лазурью. Лучи солнца осветили лес и поле, заиграли всеми цветами радуги капельки росы на броне.

— Красиво как, — невольно произнес вполголоса молодой автоматчик Пашка Селиверстов. — И не верится, что через пять минут снова война, смерть…

— Это еще не красиво, — хмыкнул черноглазый Янко Пеняк. — Вон там будет красиво. Доживешь, Пашка, и узнаешь, что такое красиво, а что нет.

— Где это там? — уставился на солдата Пашка, начавший было надевать на голову каску.

— А вон там, впереди! Видишь горы впереди? Карпаты. Моя родина, мой дом. Я же гуцул. Склоны, поросшие лесами, хвоя пьянит своим запахом, ледяные потоки сбегают с гор, чистые, как слеза. А песни! Какие песни поют гуцульские девушки! Заслушаешься.

— Ты еще скажи, что гуцульские девушки самые красивые, — рассмеялся Пашка.

— Конечно, — уверенно сказал Янко. — А ты разве не знал?

Ответить Селиверстов не успел. Над перелеском пронеслись команды «заводи» и «по машинам». Десант из автоматчиков быстро забрался на броню «тридцатьчетверок». Вчера поздно вечером каким-то чудом к танковой группе пробились несколько машин со снарядами. Пополнив боезапас, командир решил, что для одного броска горючего хватит. Должно хватить, главное, быстрее выскочить к концлагерю, не дать фашистам уничтожить или эвакуировать узников. Кто-то даже уточнял, что лагерь детский. Бойцы рвались в бой, у каждого дома остались сестры, братья, дети, племянники. У каждого танкиста и автоматчика на броне сердце кровью обливалось от мыслей, что могли творить гитлеровцы с детьми в таких вот лагерях.

Поредевший во время прорыва танковый батальон развернулся в степи широким фронтом и пошел вперед. Гулко ударила пушка первого танка, потом второго. Моторы ревели на пределе, и танки шли на максимальной скорости, насколько позволяла местность. Преодолеть открытое пространство, сблизиться с противником, подойти ближе к позициям фашистов. Вот уже видны столбы с колючей проволокой, пулеметные вышки и низкие бараки. Снаружи несколько холмиков, видимо дзоты. Снова несколько выстрелов танковых пушек по целям, которые могли оказаться огневыми точками. А потом советские солдаты увидели, что среди охраны лагеря началась невероятная паника.

Несколько грузовиков вынырнули из-за бараков и попытались уехать в сторону дороги, но два из них тут же были разнесены взрывами от танковых снарядов. В одном из дзотов заработал немецкий пулемет, но ближайший советский танк, даже не стреляя, просто гусеницами разнес по бревнышку огневую точку. Два танка прорвались на территорию концлагеря, за ними волочилась проволока и обломки деревянных столбов. Рухнула пулеметная вышка, и к баракам прорвались советские автоматчики. Навстречу выбегали женщины в полосатых халатах, некоторые несли на руках детей. Почерневшие изможденные лица, тонкие ручки и ножки. Десантники останавливались и молча смотрели на освобожденных узников. Они смотрели и не верили, что такое можно сделать с людьми. И кто, ведь это тоже сделали люди! Или не люди? Командир танкового десанта лейтенант Борович снял каску, бросил ее на землю и бросился к узникам. Он обнимал женщин, прижимал к груди детей и шептал:

— Господи, да за что же вас так… Родные, мы уже здесь, не бойтесь… Больше этого не будет… Простите, что не пришли раньше!

Горючего больше не было. Приказ от командования пришел простой — накормить, оказать любую посильную помощь узникам и ждать прибытия медиков. Командир танкового батальона капитан Рязанов приказал расставить танки так, чтобы их не было видно с самолета. Замаскировав технику под деревьями, между строениями, Рязанов не забывал и о том, что ему, возможно, предстоит держать круговую оборону. Крепкий, плечистый лейтенант Борович подошел к командирской машине и со стуком положил на броню автомат.

— Боевое охранение выставил, ребят на кухню послал, но там из еды такое, что я умирать буду, а есть не стану.

— Станешь, — пообещал Рязанов, склонившись над картой местности. — Ты мне вот что скажи, пехота, чем кормить будем этих несчастных?

— На первых порах НЗ наше соберем. Полевая кухня нас не скоро догонит. А потом можно наведаться вон в тот поселок. Я сейчас туда отправлю на разведку отделение своих бойцов.

— У тебя сколько от роты осталось, лейтенант? — вздохнул танкист. — Мы с боями неделю рвемся на запад!

— Тридцать пять человек в строю, — угрюмо ответил лейтенант. — В том числе и трое легко раненных, которые отказались остаться в санбате.

— Шиш да маленько, — кивнул капитан. — Много мы людей потеряли, но зато немчуре крепко дали прикурить. Давай не рисковать! Вдруг там фашист прячется, окопался и помощи от своих ждет. У меня немного осталось горючего. Я тебе два танка дам в подмогу. Если что, они разнесут этот поселок в щепки. Пусть только фашисты хоть раз выстрелят в вашу сторону!

— Ладно, я сам туда пойду, — решительно сказал лейтенант.

Лаврентий Павлович Берия всегда отличался выдержкой, мало кто был свидетелем его гнева, раздражения. Не любил всесильный нарком показывать свою усталость, слабость, непонимание чего-то или даже неосведомленность. Поэтому Берия никогда не спешил открывать рот, особенно в кабинете Сталина. Его слова всегда были взвешенными, обдуманными. Если тебе нечего сказать, то лучше вообще ничего не говорить, чем говорить хоть что-то. И сейчас, когда перед ним навытяжку стояли комиссар госбезопасности Платов и командир особой оперативной группы Шелестов, нарком тоже не спешил говорить. Он прохаживался по кабинету, застеленному мягким ковром, и смотрел на мыски своих начищенных сапог. Шаги были почти неслышны и поэтому казались кошачьими, как будто нарком подкрадывается к кому-то или к чему-то.

— После Сталинграда и Курской дуги мы наступаем, — наконец, заговорил Берия. — Хорошо наступаем! Враг потерял инициативу, это очевидно. Гитлеровское командование не сумело реализовать за это время ни одной мало-мальски существенной наступательной операции. На фронтах, да и здесь, в Москве, многим уже грезится близкая победа, разгром нацистской Германии. И она обязательно будет!

Шелестов удивленно посмотрел на Платова. Что это с наркомом? Он вызвал подчиненных, чтобы поделиться тем, что у него на душе? Не замечал он раньше у Берии таких стремлений. Но Платов только движением бровей показал, что нужно подождать. Берия был по своей натуре неплохим актером, не мог он без артистических пассажей. Очень часто он отдавал свои приказы после вот таких вот «подводок». И сегодняшний день не был исключением. Берия повернулся к своим подчиненным, стоявшим посреди кабинета, и продолжил говорить уже решительным уверенным тоном:

— Кончится эта война, но будет другая, и за ней следующая. Но это будут уже другие войны. Не только горячие, но и холодные, будет противостояние и бряцание оружием, будут в тиши кабинетов и лабораторий изобретать новые способы убийства, новые способы победить в войне. Были попытки и в начале века на европейском театре военных действий, будут и впредь.

Посмотрев в глаза своим подчиненным, Берия как будто убедился, что те прониклись всей важностью предстоящего задания, и кивнул на стулья у приставного стола. Усевшись на свое рабочее место, он дождался, пока сядут сотрудники, и взял со стола карандаш. Это было в манере наркома, использовать предметы в виде указки или дирижерской палочки.

— На днях наши передовые подразделения из состава частей прорыва вышли к предгорьям Карпат, — помахивая карандашом, снова заговорил нарком. — Танковая группа спешила освободить концлагерь, пока фашисты не уничтожили узников. И они успели, за что честь им и хвала. Это был детский концлагерь, и наши бойцы обнаружили там кое-что страшное. Рядом с лагерем располагался научный городок, лаборатория, в которой нацисты разрабатывали новое оружие, испытывали вирусы, которые можно было бы использовать для массового заражения мирного населения или наступающей армии противника.

— Да, — не удержался от восклицания Шелестов. — Это уже совсем другая война…

— Другая! — оборвал оперативника Берия. — И чтобы она не случилась, чтобы избежать такой войны, ваша группа, товарищ Шелестов, должна отправиться в предгорья Карпат, разобраться в ситуации, получить необходимые данные на месте.

— Что уже известно, Лаврентий Павлович? — уточнил Платов.

— Прибывший на место представитель Главного санитарного управления Красной армии смог установить по остаткам оборудования, что исследования, скорее всего, велись в области вирусологии. Никаких записей, журналов и образцов, вообще никаких материалов на месте не обнаружили. Но часть узников концлагеря показала, что в лабораторию привозили детей и назад в лагерь они уже не возвращались. Неподалеку есть место захоронения обугленных детских останков. Видимо, зараженных детей, чьи тела перед побегом фашисты уничтожали. По другим каналам мы получили сведения, что немцы не успели вывезти с освобожденной нашей армией территории железнодорожный вагон. Или не стали вывозить, оставив его специально. В этом вагоне детские игрушки в красивых привлекательных упаковках, конфеты в цветных фантиках. Все это может быть заражено смертельным вирусом, передающимся воздушно-капельным путем или при физическом контакте. Задача группы найти материалы лаборатории и вагон. Материалы передать нашим медикам, вагон уничтожить на месте.

— Нам необходимо знать, как можно уничтожить вагон с этими игрушками так, чтобы не заразить все вокруг на многие километры и не вызвать эпидемию в той местности, — сказал Шелестов.

— Платов, — Берия посмотрел на комиссара госбезопасности, — найди им консультанта-вирусолога и отправь вместе с группой. Пусть помогает и советует на месте. Пока что есть предположение, что высокая температура губительна для этого вируса, да и для любого вируса вообще. Здесь в этой папке собрано все, что удалось получить на сегодняшний день. Группе вылететь на место сегодня же.

Берия достал из выдвижного ящика стола черную кожаную папку и положил перед Платовым. После разрешения идти Платов и Шелестов вышли в коридор. До кабинета комиссара госбезопасности они шли молча, размышляя о полученной информации и своих возможных действиях. В приемной на стульях расположились Буторин, Коган и Сосновский. Платов остановился и кивком поприветствовал группу. Буторин как всегда был хмур. Поднимаясь со стула, он по привычке пригладил седые волосы, постриженные ежиком. Поднимался Буторин тяжело, только что не закряхтел в этот момент. Но Платов прекрасно знал, что это просто видимость, своего рода игра. Буторин быстр в движениях, лучше всех в группе владеет и оружием и сильнее всех в рукопашной схватке. Бывший следователь особого отдела НКВД Коган серьезен, почти равнодушен, но в его уме уже зреет решение проблемы, прикидываются пути решения задачи. Сейчас Коган еще не знает о сути предстоящего задания, но наверняка уже познакомился со сводками, попытался понять, где понадобилась помощь особой оперативной группы Лаврентия Берии.

А вот Сосновского воспринимать всерьез Платов так и не научился. Знал, что тот, как и Буторин, бывший разведчик, что несколько лет работал в Германии. Но этот пижон и актер всегда шокировал его своими образами, странного цвета галстуками, какими-то шейными платочками или красивыми летними туфлями, изящной белой шляпой, как сегодня. Все считали Сосновского бабником и легкомысленным человеком, и он этот образ всячески поддерживал. Высокий, симпатичный, с правильными холодными чертами лица, с эдаким налетом одухотворенной романтичности. Мало кто, глядя на Михаила Сосновского, может предположить, что он в совершенстве владеет всеми способами убийства без оружия. Впрочем, с помощью оружия тоже.

Первым делом Платов поднял трубку телефона и приказал своему незримому помощнику решить вопрос с военным транспортным самолетом в прифронтовой район. Группа, слушая разговор комиссара государственной безопасности и своего непосредственного начальника, никак не отреагировала на эту информацию. За годы работы с Платовым члены группы привыкли к таким неожиданным заданиям. Положив трубку, Платов объявил, что вылет через несколько часов, и стал излагать имеющиеся данные.

— Самое главное, — добавил Платов в конце, — повторяю, самое главное — найти материалы, потому что это вакцина против вируса. И найти и уничтожить вагон с зараженными игрушками и конфетами.

На подмосковный военный аэродром группу привезли около двух часов ночи. Тускло блестел узкий фюзеляж мокрого от дождя транспортного «Дугласа». Подбежавший к машине офицер в брезентовой накидке козырнул и, кивнув на самолет, предложил скорее перебираться в салон. Якобы ожидается кратковременное прояснение, а потом снова зарядит дождь и Москву накроет низкая облачность.

— Кто знает, может, пару часов, а может, всего минут тридцать будет более-менее ясно, — торопливо говорил офицер, идя рядом с Шелестовым. — Пилоты приказ поняли, готовы попробовать взлететь, хотя риск, конечно, есть. Но экипаж опытный, в переделках побывал. Вы не сомневайтесь!

— Нам должны были приготовить снаряжение, — напомнил Шелестов и кивнул на своих спутников, одетых в гражданские костюмы и дождевики. — Мы не можем в таком виде лететь.

— Все необходимое приготовлено и находится в самолете, там, в воздухе, переоденетесь. Вернуть ваши вещи назад, увы, не представится возможным. Сами понимаете, что летите в прифронтовую зону, а у пилотов будет другое задание. И в Москву они вернутся не скоро. Если хотите, упакуйте те же баулы и возьмите с собой.

— Ладно, обойдется, — отмахнулся Шелестов и сразу же подумал о красивых туфлях Сосновского и его белой пижонской шляпе. — Вы лучше скажите про еще одного пассажира. Павел Анатольевич обещал нам помощника…

— Ждет в самолете, — поспешно ответил офицер. — Спит, наверное. Говорят, его с постели подняли.

Люк был открыт, к самолету приставлен легкий трап. «Ну, вот и снова задание, и снова в дождливую ночь, — подумал Шелестов, подняв лицо и посмотрев на ночное небо. — И провожают нас не девушки с платочками, а офицер из госбезопасности. И чем все это закончится, неизвестно. Хотя нет, известно. Группа выполнит задание, любой ценой выполнит, как это было всегда. Ведь опасность слишком велика для страны, значит, надо суметь эту опасность ликвидировать. Вот только с такой мерзостью группа еще не сталкивалась. С мерзостью людей приходилось бороться, но там все проще, потому что противостоят люди, а здесь бактерии. Хотя без людей они ничто, значит, снова главная мерзость — это нацисты, а бактерии это вторичное. Разберемся!»

Оперативники поднялись по трапу в самолет и принялись рассаживаться и осматривать приготовленные для них баулы с вещами и оружием. Здесь была военная офицерская форма, плащ-палатки. Вместо шинелей для оперативников приготовили кожаные куртки. Для каждого пистолет и автомат ППС.

— Надеюсь, с размерами угадали, — проворчал Сосновский, снимая свою шляпу и аккуратно кладя ее на соседнее сиденье.

— Ну, если ты только не располнел в талии, — рассмеялся Коган, снимая пиджак и расстегивая рубашку. — Забыл, что нам уже пару раз так же вот готовили амуницию? У Платова все наши размеры в памяти или в сейфе.

Переодевшись, группа устроилась, насколько это было возможно, на дюралевых сиденьях и попыталась поспать хоть остаток ночи. Шелестов сидел рядом с человеком, который свернулся на сиденье и накрылся солдатским ватником. Оперативник обратил внимание на щуплые плечи и седину в волосах этого человека. Больше ничего рассмотреть не удалось, но и этого было достаточно, чтобы предположить, что с помощником группа еще намучается. Пусть задание и не совсем боевое, но все же физические данные вирусолога не вызывали восторга.

Ночь прошла незаметно. Шелестову показалось, что он только закрыл глаза, как в иллюминаторе стало светлеть. Он поежился и засунул руки под мышки. На востоке горизонт уже был светлым, наступал новый день, и мысли привычно возвращались после сна в рабочее русло. Шелестов снова стал думать о предстоящей операции, о поисках, выстраивая возможные схемы, когда на соседнем кресле зашевелился вирусолог. Мужчина лежал всю ночь в неудобной позе и теперь его тело затекло. Приняв вертикальное положение на сиденье, он потянулся с кряхтением, но потом опомнился, что находится в самолете не один, и, резко обернувшись, испуганно взглянул на Шелестова.

— Подполковник Шелестов, — представился Максим Андреевич, — ваш командир. А вы, стало быть, прикомандированный к нашей группе ученый-вирусолог?

— Да, — кивнул мужчина и тут же поправился, стараясь отвечать по уставу Красной армии. — Так точно! Каратеев Семен Валерьевич. Рядовой Каратеев!

— Не служили? — понимающе заметил Шелестов. — Боевой подготовки никакой?

— Нет, я воевал, товарищ подполковник, — смутившись, но все же твердо заявил ученый. — Я был в Московском ополчении. Негоден был к строевой службе из-за плоскостопия, но в ополчение пошел добровольно. Стрелять умею, приходилось.

— Стрелять, — улыбнулся Шелестов. — Это хорошо. А попадать?

— В мишень, конечно, проще. Все-таки волнение не такое, как в бою. Попадал, иногда даже хвалили. А вот из окопа поначалу стрелял, лишь бы стрелять. Не так страшно, когда сам стреляешь, а не только в тебя. А потом привык. И ненависть помогала. Видел сам, как падали фашисты, в которых стрелял. И уж когда понял, что попадаю, что убиваю ненавистного врага, то и страх стал проходить. Вы извините, что я вам так подробно рассказываю. Просто я понимаю, что я для вас сугубо гражданская личность. Но Родину защищают не только на фронте, но и в тылу.

— Хорошо. — Шелестов похлопал ученого по плечу. — Ваше задание в этот раз, можно сказать, не боевое. Будете оказывать нам помощь в соответствии со своей специальностью. Но не советую расслабляться, думая, что мы в тылу, а значит, в безопасности. Случиться может всякое. Может, и пострелять еще придется. Пистолет-пулемет Судаева, я смотрю, вам выдали.

Говорить было трудно. Все же рев моторов доносился и сюда. И Шелестов ограничился лишь общими вопросами, оставив самое важное на потом.

Садился самолет на полевой аэродром на краю леса. Шелестов, глядя в иллюминатор, не увидел ничего, никаких признаков жизни. Значит, придется ждать, когда за ними пришлют машину. Но когда самолет, пробежав по высокой траве, развернулся на опушке и замер на месте, стало видно, что люди неподалеку есть, и даже поблизости располагается целая аэродромная служба. Просто все очень хорошо замаскировано. И ремонтная мастерская, и кухня, и землянки для личного состава. Когда летчики спустили из самолета металлический трап, к самолету уже спешил плечистый лейтенант, придерживающий рукой зеленую полевую фуражку, которую норовило сорвать ветром от еще вращающихся винтов самолета.

— С прибытием! — крикнул лейтенант, и когда моторы замолчали, козырнул и спросил: — Кто у вас старший?

— Командир оперативной группы подполковник Шелестов, — представился Максим Андреевич.

— Командир роты триста двадцать восьмой отдельной штурмовой бригады лейтенант Борович, — вскинул руку к козырьку офицер. — Имею приказ взять под охрану объект и поступить в ваше распоряжение.

— Рота? — пожимая руку лейтенанту, спросил Шелестов. — Рота — это, конечно, солидно, но нам такое подразделение не нужно.

— От роты, товарищ подполковник, осталось всего два десятка бойцов. Так что, по армейским меркам, у меня и взвода не наберется. Но это по количеству. А так, ребята боевые, опытные. Прошу в машину. Там в лесу «полуторка» ждет.

Пока Шелестов разговаривал с лейтенантом, его оперативники спустились по трапу вместе с баулами и оружием. Каратеев смущенно топтался чуть в стороне, но Шелестов подозвал его.

— Знакомьтесь, ребята. Это наш консультант, ученый-вирусолог Семен Валерьевич Каратеев. Вот и вся наша группа, Семен Валерьевич. Не считая двух десятков бойцов приданного подразделения автоматчиков, которые будут нас охранять и помогать нам в работе.

Когда Шелестов представлял оперативников, вирусолог вдруг странно посмотрел на Когана. И потом, когда они тряслись в кузове «полуторки», он украдкой смотрел на Бориса. Разговаривать было не менее трудно, чем в самолете. Машина подпрыгивала, и ее кузов отчаянно скрипел на кочках и ямах грунтовой, разбитой военной техникой дороге. Прошло не менее полутора часов, прежде чем в поле показались столбы с колючей проволокой и приземистые бараки концлагеря. Оперативники сразу повернули головы и стали смотреть на лагерь.

«Ну, вот и цель», — невольно промелькнула, наверное, одинаковая мысль у каждого члена группы. Страшная цель, хотя на войне нестрашных мест не бывает, но здесь зло было во сто крат сильнее и страшнее, потому что оно было направлено нацистами против самых беззащитных, самых невинных существ на свете — на детей. Страшно было потому, что дети всегда и у каждого народа — это будущее. Но пришли люди, которые обошлись с этим будущим, с этим самым сокровенным грязно, зло, бесчеловечно.

— В лагере сейчас пусто, — пояснил Каратееву Шелестов. — Всех узников вывезли. А осмотр специалистов показал, что никакие опыты на территории лагеря не проводились. Там узников просто содержали. Не будем терять времени и поедем сразу в поселок СС, в лабораторию медицинского городка.

Сам поселок тоже был огорожен колючей проволокой, правда, небольшие аккуратные домики были совсем не похожи на лагерные бараки. И улочки были посыпаны смесью песка и битого кирпича, у каждого домика чистое подметенное крыльцо. Для машин у ворот оборудована и вымощена камнем стоянка. Здесь имелась и большая столовая для персонала, и здание охраны. Отдельный домик имел решетки на окнах, а сразу за домиком был зловещего вида пустырь с пятнами свежей, еще не поросшей травою земли.

Два автоматчика у ворот увидели машину. Один из них подошел и доложил лейтенанту, что происшествий не было. Рота занята хозяйственными работами: стирка, починка обмундирования, обслуживание техники. Пехотинцы занялись бытом после долгих недель наступления, когда не только починить дырку в обмундировании, поесть было некогда. Да и спали урывками, по паре часов в сутки.

— Здесь ничего не трогали и не меняли, — стал объяснять Борович, когда оперативники вошли в домик лаборатории. — Медики только анализы взяли, фотографии какие-то сделали. И сказали, чтобы вас ждали.

— Хорошо, спасибо, лейтенант, — кивнул Шелестов. — Теперь мы тут сами…

Борович козырнул и вышел из коттеджа. Но Буторин догнал его и, взяв за рукав, заговорил тихо, поглядывая на чистое безоблачное небо:

— Слушай, командир, ты проследи, чтобы твои бойцы не особенно расслаблялись. Я смотрю, многие без штанов гуляют, стирку затеяли. Караульный у ворот ходит «руки в брюки». Оно, конечно, спасибо тебе и бойцам твоим. Но только ты имей в виду, что в любой момент может возникнуть необходимость сорваться и на рысях мчаться по новому адресочку. Тут дело такое, что может быть каждый день на счету, а то и каждый час.

— Я понял, товарищ майор. — Нахмурившись, ротный двинулся к своим бойцам.

Буторин посмотрел в широкую спину лейтенанта, прикидывая, не обиделся ли командир. Фронтовики частенько относятся к особистам, к Смершу, да тем более к гостям из Москвы не всегда справедливо, свысока, с некоторым презрением. Не все, конечно, но бывают такие. Не было времени убеждать, беречь чужие нервы и ласкать чужое самолюбие. Постояв и посмотрев, как лейтенант отдает приказы, как изменились в лицах его бойцы, Буторин удовлетворенно кивнул. Значит, все как надо понял Борович. А может, и замечания приезжего оперативника не понадобилось бы. Может, и сам бы порядок навел в своем войске.

Буторин вернулся в коттедж, где оперативники вместе с вирусологом осматривали помещение, выдвигали ящики столов, поднимали с пола разбросанные мятые бумаги. При этом каждый осторожно, даже опасливо обходил груды битого стекла, которое осталось, видимо, от лабораторного оборудования.

— Слушайте, Каратеев, — позвал Сосновский, держа двумя пальцами лист бумаги и осматривая его с двух сторон. — А вы уверены, что мы здесь ничем таким вредным не надышимся, заразу никакую не подцепим? Вы можете нам вкратце объяснить, что такое вообще вирусы, бактерии и как с ними бороться? Точнее, как нам не заразиться.

— Вы напрасно беспокоитесь, Михаил Юрьевич, — грустно улыбнулся Каратеев. — Образцы, которые отсюда взяли, показали почти полную стерильность помещений. А про вирусы вы все, наверное, и так наслышаны с детства. Мойте руки, не целуйтесь и не кашляйте на окружающих, если чувствуете недомогание. А вирусы и бактерии — это совершенно разное, у них разная природа.

— Да ладно! — скептически хмыкнул Сосновский и подмигнул Шелестову. — И те, и другие такие маленькие. Чем же им отличаться…

— Если вы помните школьный курс биологии, Михаил Юрьевич, то вы должны знать. — Каратеев замолчал и виновато посмотрел на Шелестова. — Простите, товарищ подполковник, меня, кажется, разыгрывают ваши коллеги, а я пытаюсь их в чем-то убедить.

— Никто вас не разыгрывает, — убежденно заявил Максим Андреевич. — Просто людям интересно, да и польза есть от вашей лекции вот так, на ходу. Так что продолжайте объяснять.

— Ну, хорошо. — Вирусолог снял с головы пилотку, пригладил волосы и продолжил: — Видите ли, товарищи, бактерии — это живые одноклеточные организмы. Есть безвредные, даже полезные бактерии, которые живут в нашем организме и с которыми мы к взаимной пользе уживаемся. Бактерии в нашем кишечнике помогают переваривать пищу, бактерии в ротовой полости подавляют рост болезнетворных микробов. А есть бактерии, которые, попадая в наш организм, вызывают болезни. Одни вызывают развитие фурункулов на коже, другие при попадании внутрь вызывают такие болезни, как туберкулез, сифилис, ангину и другие. Часть бактерий передается воздушно-капельным путем, часть через контакты, через кожу.

— А вирусы — это не бактерии? — спросил Шелестов. — Это что-то другое?

— Вирусы, товарищ подполковник, это вообще неклеточные формы. Они состоят из генетического материала ДНК или РНК и защитной белковой оболочки. Это чистейшей воды паразиты, которые не выживают самостоятельно, им для жизни нужен носитель, нужно в ком-то поселиться. Для размножения и синтеза им нужные чужие клетки. Вирусные заболевания, в отличие от бактериальных, не лечат антибактериальными препаратами. Тут нужны свои вакцинные, произведенные на основе как раз каждого конкретного вируса. Такая вакцина — это, прежде всего, ослабленный штамм самого вируса, который вызывает иммунный ответ организма человека. Есть два варианта: либо препарат стимулирует человеческую иммунную систему на борьбу с вирусом, либо препарат напрямую атакует вирус. Вот поэтому нам важно найти документацию или сам препарат. Ведь он изготовлен на материале самого вируса. А пока мы с вами не знаем, что это за вирус и что он поражает непосредственно. А передаваться вирус может как через дыхание, слюну, так и при физическом контакте, через руки, через кровь. Вирусы могут жить на поверхности предметов, мебели от нескольких часов до нескольких дней. И это тоже опасно.

— Можно считать, что вы нас успокоили, — рассмеялся Буторин. — Очень захотелось руки помыть. Но бумаженции тут интересные. Я смотрю, вы что-то уже складываете стопочкой. Есть идеи, что это за вирус и как нам его искать?

— Тут есть намеки на общее направление поисков. Нам ведь важно найти не только вирус, но и вакцину против этого вируса. Обычно такие исследования проводят параллельно. И немцы вакцину точно получили.

Оперативники перебирали бумаги, проверяли столы, шкафы. Каждый пытался ничего не пропустить. Но и слушали специалиста они внимательно. Шелестов подержал в руках бланк, потом позвал вирусолога:

— Семен Валерьевич, а вам такой символ знаком? Он научный, специальный или так, отсебятина?

— Какой символ? — Ученый одернул гимнастерку и подошел к Шелестову. — А, вы про это! Стилизованное изображение черного ангела?

— Да, тут на многих бланках есть такой символ в «шапке» документа, — вставил Сосновский. — Такое ощущение, что символ имеет отношение как раз к названию лаборатории или к направлению ее деятельности.

— Ангел смерти, — мрачно заключил Коган.

Каратеев посмотрел на Бориса каким-то странным взглядом. Шелестов заметил этот взгляд, но не понял его. Да и Коган на вирусолога не реагировал. А Каратеев помедлил, перелистал какую-то тетрадь, потом снова заговорил:

— Скорее ангел ада. Практически во всех мифологиях те существа, что приходят из потустороннего мира за душами усопших, чтобы проводить их в мир иной, являются существами дружелюбными. А вот ангелы ада — это как раз те ангелы, которых, по верованиям христиан, бог изгнал в ад, потому что они восстали против него.

— Сатана? — тут же спросил Буторин.

— Не знаю, я в мифологии разбираюсь слабо. Моя научная деятельность как-то в другой области лежит. Можно сказать, в противоположной — материальной. А эта мистика сплошь нематериальная. Фольклор, — пожал Каратеев плечами.

— Ну, тогда у меня есть шанс блеснуть познаниями, — проговорил Сосновский. — Когда-то я близко сошелся в Берлине с одним пастором, Ну, как сошелся… Я его спас от нацистов. Уж очень он откровенно проповедовал в своем храме против назревающей в Германии «коричневой чумы».

— Ну, расскажи, — подал голос Коган, — расскажи, как он пытался из тебя пацифиста сделать.

— Никого он не пытался из меня сделать, — пожал Сосновский плечами, продолжая просматривать найденные бумаги. — Просто человек умел интересно рассказывать. Так вот бог создал ангелов, чтобы они заботились о людях, наблюдали за ними, помогали. Вот и черные ангелы тоже когда-то были белыми. И вот какая-то часть ангелов пошли против своего создателя и сами пытались управлять людьми. Чтобы люди грешили и отвернулись от бога, а повернулись к ним.

— Переворот, значит, устроили, — хмыкнул Шелестов.

— Похоже на то, — рассмеялся Сосновский. — Глобальный такой переворот устроили: голод, болезни, войны, землетрясения. И их лидером был сатана. Его иногда называют Люцифером. Ну, бог этих отступников и спустил в ад, чтобы они там служили, в грязную, значит, работу их определил. Как кочегаров! Пастор был человеком начитанным, он утверждал, что у древних индусов считалось, что черные ангелы не умели отличать добро от зла. А в христианстве, стало быть, знали, что творили, но все равно пошли против бога.

— И зачем этот самый Люцифер пошел против бога? — спросил Коган. — Что говорит религия на этот счет? Ведь наверняка сытно жили и работой не утруждались.

— Интересный вопрос, — снова рассмеялся Сосновский. — По верованиям христиан, Люцифер был самым прекрасным ангелом, и зависть его одолела, хотелось ему поклонения людей. Ликом черен и прекрасен! Так, кажется, в писании сказано?

— Дело в том, Михаил, — неожиданно заговорил Коган серьезным тоном, — что богом разрешено людям творить как добро, так и зло по своему усмотрению. Такую волю бог изначально дал. Такую же волю он дал и ангелам. Свобода воли, значит! Вот тех ангелов, что стали творить зло, он и низверг в ад.

— Болезни, говорите? — тихо сказал вирусолог. — Ну, что же, тогда все сходится.

— Так, товарищи, что-то мы заболтались, — строго произнес Шелестов. — Нам еще много помещений осматривать. Давайте внимательнее смотреть!

Коган перешел в следующую комнату, осмотрелся и принялся простукивать стены. Удивительно, но здесь стены были отделаны керамической плиткой, и выглядела она совершенно новой, а вот швы местами были совсем не затерты раствором. То ли работу недоделали, то ли сделали ее из рук вон плохо! Но помещение уже использовалось, тут стояли лабораторные шкафы, и тут тоже были следы разбитого оборудования. Может быть, пустые швы не случайность? Может быть, здесь, под плиткой, потайные сейфы, тайники?

— А вы ведь меня не узнали, гражданин следователь, — вдруг раздался за спиной голос.

Глава 2

Янко Пеняк бродил у ворот, повесив автомат на шею, и от нечего делать пинал камешек. Камешек был круглый и хорошо катался по утоптанной земле. Солдат пытался попасть камнем в щербину на столбе, которая осталась после высыпавшегося, истлевшего от времени сучка. На посту запрещалось отвлекаться, но после двух месяцев напряженных боев, да еще в таком тихом месте, трудно было не расслабиться. Пеняк вздохнул и оглянулся по сторонам. Нет, никто не видит. Если бы лейтенант заметил, как ведет себя часовой, то наряда было бы не избежать.

Примерившись, Пеняк с силой пнул камень, и тот отлетел далеко за ворота. Хотя самих ворот как раз и не было. Так, два толстенных старых столба на въезде, да остатки досок, колючей проволоки по периметру. И только теперь, проводив взглядом далеко отлетевший камешек, Пеняк обратил внимание, что от леса в сторону поселка направляются три автомашины. Он даже на таком расстоянии узнал крытые брезентом ленд-лизовские «студеры»[1]. «Смена едет? Наверное, снимаемся отсюда и вперед, — подумал Пеняк. — Отдохнули и будет. Хорошего помаленьку. А может, наоборот, провизию нам везут на месяц. Правда, полевой кухни на прицепе что-то не видно».

И тут солдат опомнился. Все-таки три года войны прививают воинскую дисциплину крепко. Пеняк обернулся в сторону поселка и, не увидев никого из отдыхающей смены караула, ни командира роты, схватил железный прут и стал бить им по подвешенному на проволоке ржавому автомобильному диску. Тут же из крайнего дома выбежал разводящий сержант Букаев, а со стороны лаборатории спешил и сам лейтенант Борович. Не став тратить времени и кричать, Пеняк просто стал энергично показывать рукой в сторону леса на приближающиеся автомашины. Фронт откатился уже далеко, и опасаться, казалось бы, нечего. Но у опытного солдата не проходило ощущение тревоги. Командир роты не предупреждал, что могут приехать какие-то машины. Да и сами грузовики были обычными, но что-то казалось Пеняку неправильным, тревожным. Тревоги добавило и то, что Борович с резким взмахом руки отдал какой-то приказ, а сам не спеша пошел к воротам и остановился в ожидании машин.

Янко успел разглядеть через лобовое стекло грузовика, что за рулем сидел боец в советской форме, а рядом человек тоже в форме и офицерской полевой фуражке с прямым козырьком. Борович стоял между столбами, оставшимися от разрушенных ворот, и ждал. Когда машины приблизились на несколько десятков метров, он предупреждающе поднял руку, приказывая остановиться. «А если не остановятся?» — подумал Пеняк, и палец сам лег на спусковой крючок автомата.

Машины остановились метров за тридцать. Как ехали, так колонной и встали. Янко почти облегченно вздохнул, но тут отрылась дверь в кабине, и на землю спрыгнул крепкий статный офицер с погонами майора. Из кузова спрыгнули трое солдат с «ППШ» на ремне и двинулись вместе со своим командиром в сторону Боровича.

— Зона караульного поста! — крикнул лейтенант. — Офицер ко мне, остальные на месте!

Янко опомнился. Ведь это он по уставу должен был крикнуть эти слова. «Черт, вот ведь до чего расслабился за несколько дней без боев. К тишине и миру стал привыкать, навыки военные теряю».

— Лейтенант, перед вами старший офицер! — гаркнул майор, не останавливаясь. — Что вы себе позволяете? А ну, быстро представьтесь как положено!

Рефлексы включились. А может, они и не выключались, и Янко просто перестал за время отдыха обращать на них внимание. Но теперь он ясно видел, как бегают глаза трех автоматчиков, которые шли с майором к нему. Они оценивают положение поселка, количество солдат в нем. Это были глаза людей, готовых вступить в бой и убивать.

— Часовой! — крикнул Борович, в мгновение ока выдернув из кобуры пистолет. — Огонь!

Борович прыгнул в сторону. Упав на землю, он откатился за полуразрушенную стену строения. А у солдата сработал рефлекс, который укреплялся всю войну — нажимать на спусковой крючок при виде вражеской формы, при звуках немецкой речи. Не было времени прижимать приклад к плечу, некогда целиться, потому что трое автоматчиков рядом с незнакомым майором тут же сорвали оружие с плеч и направили его на часового.

Пеняк успел выстрелить первым, дав короткую очередь и юркнув за толстый столб справа от себя. Враги, а это точно были враги, находились так близко, что стрелять придется непрерывно, чтобы не подпустить их к себе. А расстояние для броска гранаты в самый раз, это Пеняк оценил точно. Не глядя, Янко выставил ствол своего ППШ и дал несколько коротких очередей, все время меняя направление стрельбы. Главное, хоть в кого-то попасть, главное, не дать им идти вперед, главное, прижать огнем. Главное, выиграть время и не думать о себе. Ребята из караульного помещения сейчас уже выбегут. У них и оружие наготове. А там и остальные бойцы роты. И, значит, Пеняк со своими двумя магазинами к автомату должен не сойти с места. Хоть несколько секунд, хоть минуту. И не важно, сколько их там в трех машинах. А их там много. «Студер» может взять в кузов и два десятка бойцов, и три.

Несколько пуль угодили в столб, и тот даже загудел от напряжения. Под ноги и в лицо полетели щепки. А как там лейтенант? И как сменить позицию? И Пеняк решился. Он снова выставил ствол автомата и дал длинную очередь, поводя стволом и опустошая магазин до конца. И когда ППШ замолчал, он сделал кувырок туда, где был его командир. Всего доля секунды, за которую солдат сумел увидеть все поле боя и своего командира. А заодно и извлечь из автомата опустевший магазин. Борович, с пистолетом и окровавленным боком, схватил солдата за рукав и помог укрыться за полуразрушенной деревянной стеной. Янко уже понял, что один из врагов, переодетых в советскую форму, убит, второй ранен и отползает к машинам. «Майор» стреляет из пистолета и машет рукой другим своим солдатам. И те прыгают из машин и отбегают в стороны. Кто-то залег с автоматом и стреляет, кто-то перебежками стал приближаться к окраине поселка.

— Бей короткими, — приказал Борович, глядя, как Янко достает из брезентового подсумка второй — последний магазин. — Только по тем, кто пытается приблизиться!

Пеняк кивнул, отодвинулся немного в сторону и, поднявшись во весь рост, так, что только его голова показалась над полуразрушенной стеной, дал две очереди. И тут же сразу шквал пуль врезался в трухлявую древесину, разбрасывая мелкие щепки. Солдат снова переместился в сторону и дал еще две очереди. Бой разгорался. Сейчас уже не только отдыхающая смена караула заняла позиции вокруг домов, но и другие бойцы роты подходили, открывая огонь по неизвестным в советской форме. Пеняк посматривал на лейтенанта. Борович морщился, прижимая ладонь к окровавленному боку, и стрелял из пистолета через пролом. Он все пытался свалить «майора», но тот отошел к машинам и командовал из-за укрытия.

Когда Коган услышал слова вирусолога «а ведь вы меня не узнали, гражданин следователь», то сразу вспомнил, откуда ему знакомо лицо этого человека. Да, кажется, 37-й год, то самое жесткое время, когда по политическим статьям, по статьям, связанным с изменой Родине, вредительством в народном хозяйстве, применялись суровые меры. Это касалось и процессуальной части. По ряду статей, если человек попадал в категорию подозреваемых, его необходимо было арестовывать обязательно. Без всяких исключений. Точно так же и по подобной причине был арестован и ученый-вирусолог Семен Валерьевич Каратеев. Серьезных доказательств его вины перед Советским Союзом, кроме доносов нескольких человек и изложенных в доносах доводов, не было. Приведенные доводы свидетелей пришлось проверять, обращаться к консультантам. Процесс не быстрый, тем более что приходилось привлекать нескольких консультантов, чтобы совпали их показания. Да и загрузка каждого следователя была не маленькой. Попутно проверялись связи с иностранными разведками и местными подпольными антисоветскими ячейками.

Коган занимался этим делом всего месяц. Он был зол, раздражен, а доводы тех, кто написал доносы на Каратеева, были поначалу весьма убедительными. Но бить подследственных Когану никогда в голову не приходило, хотя он и знал, что этим грешит кое-кто из его коллег. Давление на подследственных он тоже не организовывал, подсаживая их в камеру к отпетым уголовникам, которые глумились над политическими по заказу следователя. Так что ничем особенным Коган и не должен был запомниться Каратееву, но тот вот запомнил. И ответить Коган сейчас просто не успел, когда с окраины поселка вдруг ударили автоматные очереди и пистолетные выстрелы. Это был ближний бой, а значит, опасность существовала смертельная. Кто, откуда, зачем? Схватив автомат, который Коган оставил на столе, он бросился на улицу, крикнув Каратееву, чтобы тот оставался в доме и не высовывался.

Две пули влетели в комнату, разбив вдребезги оконное стекло. На пол посыпалась штукатурка, полетели щепки от деревянного дверного косяка. Борис пригнулся и выскочил на улицу, пытаясь по звукам боя понять, с какой стороны атакован поселок. Он сразу увидел три грузовика, остановившиеся в нескольких десятках метров от северной окраины поселка. Ситуация была критической. Видимо, атаковавших было раза в три больше, чем автоматчиков Боровича. Лейтенант не успел развернуть своих бойцов и выстроить оборону поселка. Сейчас его люди сконцентрировались именно в северной части поселка, а враг, кто бы он ни был, начинал охватывать обороняющихся полукольцом с двух сторон. И атаковавшие поселок были одеты в советскую форму и вооружены советскими автоматами. В голову сразу же пришла мысль о банде переодетых националистов или диверсионном отряде из немецкой дивизии «Бранденбург-800». Пока эти головорезы не вошли в поселок, пока они на открытой местности, у обороняющихся есть преимущество. Это было очевидно. Эта мысль, видимо, пришла в голову и командиру роты Боровичу. Да и тактически правильно, когда в обороне пулеметы располагаются на флангах позиции. Коган увидел, как два бойца катили к окраине станковый пулемет.

Борис решил, что здесь он сможет быть полезнее всего в обороне и побежал за пулеметчиками. У крайнего дома они остановились и принялись разбрасывать битые кирпичи разрушенного строения, готовя огневую точку. Бойцы залегли в неглубокой нише, заправили пулеметную ленту. Коган все это время стоял сбоку, у стены, от волнения покусывал губу. Не терпелось открыть огонь, но выдавать раньше времени огневую точку нельзя. И вот враг, снова открыв шквальный огонь из всего стрелкового оружия, поднялся во весь рост и ринулся в атаку на поселок. По прикидкам Когана, нападавших было не менее полусотни человек. И расстояние до крайних домов было очень маленьким. Один бросок, и они зацепятся за первые строения. Потом их не удержать, автоматчикам Боровича придется откатываться назад, к центру поселка. И неизбежно терять людей.

Атакующие бросились вперед, и тут же с фланга, буквально в упор, с расстояния в восемьдесят метров, заработал советский пулемет. Кинжальный огонь вдоль атакующего фронта длинной очередью в половину ленты валил и валил солдат. Одни падали, сраженные пулями, другие заметались в поисках укрытия. Но на открытом участке от края поселка до грузовых автомашин укрыться было негде. Немцы залегли. Теперь Коган понял по нескольким возгласам, по крикам раненых и умирающих, что это были все же немцы. Пулемет стал бить короткими очередями, выбивая тех, кто был ближе, кто пытался подползти. Коган вскинул автомат. Немец с гранатой в руке приподнялся над землей, но закончить замах ему не удалось. Короткой точной очередью оперативник свалил его. Второй приподнялся на колене, пытаясь тоже бросить гранату в пулеметную позицию, но и его Коган свалил очередью.

Заработали моторы грузовиков, машины начали разворачиваться. Оставшиеся в живых немцы бросились назад к своим машинам. Коган прицелился, но «майор», командовавший диверсантами, вдруг раскинул руки и плашмя рухнул лицом в траву. Полыхнул огненный столб над одним из грузовиков. Горела кабина, кузов, трепался на ветру огненным фартуком брезент. Коган увидел, как выбегают автоматчики Боровича и, добивая диверсантов, бегут к машинам. Тут же показалась фигура Шелестова, а чуть левее и Сосновского. Они выкрикивали какие-то команды, наверняка приказывая брать пленных. У самой окраины поселка Буторин перевязывал ротного командира, задрав на нем гимнастерку.

И тут запах гари донесся откуда-то из поселка. Коган сразу оглянулся и обомлел: стена и разбитый вдребезги оконный проем дома, в котором располагалась лаборатория, горели. Отчего случился пожар, раздумывать было бессмысленно, потому что от дома, пригибаясь, метнулась фигура человека в военной форме без пилотки. Секунда замешательства и мысль, что это мог быть кто-то из солдат Боровича, едва не дала возможность незнакомцу скрыться. Но тут, прикрывая рукавом лицо, из горящего дома выбежал Каратеев.

— Стой, сволочь! — звонко крикнул вирусолог, перекричав звуки стрельбы на окраине поселка.

Коган не успел помешать Каратееву. Тот вскинул автомат и длинной очередью срезал диверсанта. Вирусолог умел стрелять, это точно. Но сейчас Коган предпочел бы, чтобы Каратеев промахнулся. Нужны живые диверсанты, нужны пленные, которые могли бы дать сведения. Отчитать прикомандированного ученого он не успел. Каратеев оставил автомат у двери и кинулся в горящий дом. Коган выругался и побежал на помощь ученому. Внутри уже горел потолок, и оперативнику никак не удавалось пройти дверной проем из-за сильного жара. И тут ему под ноги вылетел дымящийся деревянный ящик, набитый бумагами. Бумаги начали тлеть, да и сам ящик дымился от жара, Коган схватил ящик с документами и потащил в сторону от дома.

— Каратеев, выходите! — заорал он на всю улицу. — Сгоришь, дурак! Выходи!

Но вирусолог не показывался. Коган метался у входа, не зная, что предпринять. Ясно, что в доме уже нечем дышать и от дыма, и от жара. И когда на глаза попался большой кусок брезента, Коган мгновенно принял решение. Лучше всего было бы намочить брезент, но воды поблизости не было, а каждая потерянная секунда времени могла стоить жизни человеку. Коган просто набросил на себя брезент, закрывая голову, сделал глубокий вдох и бросился через огонь в дом. На Каратеева он наткнулся почти сразу. Тот лежал на полу, прижимая к груди какие-то папки с бумагами, и слабо шевелился, пытаясь ползти к выходу. Вырвав из ослабших рук вирусолога папки, Коган выбросил их через объятую пламенем дверь во двор. Подхватив под мышки ученого и накрыв его вместе с собой брезентом, он потащил вирусолога к выходу. Воздуха не хватало, пришлось закрыть рукавом лицо и сделать еще несколько вдохов, но горло сразу перехватило от удушливого горячего воздуха. Коган закашлялся, но продолжил тащить Каратеева. Его окатило нестерпимым жаром, когда он пробивался через пламя в дверном проеме. Свежий воздух пахнул в лицо, а потом чьи-то сильные руки подхватили Когана и потащили по земле. Он дышал, широко раскрывая рот, неистово кашляя. Потом на лицо, на шею, за пазуху полилась холодная вода, и стало легче дышать.

Коган открыл глаза, проморгался, чувствуя, как горит все лицо и горло. Над ним склонился Шелестов с фляжкой в руке. Покрутив головой, Борис увидел, что неподалеку сидит Каратеев, живой и здоровый, но тоже порядком мокрый, с опаленными волосами, и успокоился.

— Ребята, вы что, сдурели? — поинтересовался Шелестов, когда Коган окончательно прокашлялся и смог смотреть и дышать спокойно.

— Да я и ничего, — усмехнулся Борис, кивая на вирусолога. — Ты вот лучше у прикомандированного спроси, чего он в огонь кинулся. А я вообще-то его хотел вытащить, а он какие-то папки спасал. Что там хоть было в них?

Каратеев уже поднялся и ходил по двору, собирая разбросанные папки. Некоторые подобрали подошедшие автоматчики, но вирусолог отбирал их у солдат, собирая в стопку и прижимая ее к груди. Он подошел к Шелестову и сложил папки на крыло «полуторки».

— Это я потом нашел, когда уже стрельба началась, — пояснил он. — Выглянул, а там уже бой идет, я и вернулся, чтобы собрать папки. Понимаете, там заявки были на материалы, оборудование. Их кто-то забыл в нижнем ящике стола. Журналы хода исследований забрали, а про заявки забыли. А они тоже могут на многое пролить свет, глаза открыть. А потом кто-то бутылку с зажигательной смесью в окно бросил, тут все и занялось. Потом вторая в стену ударилась. Не попал кто-то в окно, а то бы как раз меня окатило жидкостью, сгорел бы. Я на улицу, а он бежать, я в него выстрелил, а потом назад. Ну, вот, удалось, кажется, что-то спасти.

— Ну, вот Когану скажите спасибо, Семен Валерьевич, — усмехнулся Шелестов. — Он успел вас вытащить, а то бы крышка вам вместе с папками.

Каратеев посмотрел на Когана и молча кивнул. Шелестов обратил внимание на эту молчаливую и очень красноречивую сцену.

— Все, поднимайтесь! — приказал Шелестов. — Пора приниматься за дело. Там бойцы Боровича взяли двух пленных. Надо допросить их и разобраться, что это была за эскапада.

Сосновский шел вдоль крайних домов поселка, осматриваясь по сторонам. Нет, не было тут никакого населенного пункта до войны. Все, что сейчас здесь стояло — было построено не более пары лет назад. Ясно, что этот поселок в два десятка деревянных домиков построен одновременно с концлагерем, на расстоянии какого-то километра от него. Никаких сомнений, что поселок, лаборатория в нем были связаны с лагерем напрямую. Нет тут никаких населенных пунктов в десятках километров вокруг. Был только до войны песчаный карьер, пилорама при конторе лесозаготовок. Есть еще пустовавшая разрушенная станция железной дороги и недостроенное полотно в сторону лесхоза.

— Эй, бойцы! — приветливо окликнул Сосновский двух солдат, один из которых сидел на земле, а второй бинтовал ему голову. — Живы?

— А что нам сделается? — засмеялся молодой солдат.

— Рано нам еще помирать, товарищ майор, — поддакнул раненый слабым голосом. — До дома совсем немного осталось!

— До дома? — Сосновский остановился и внимательно посмотрел на чернявого солдата. — Откуда ты, боец? Из каких мест?

— Вон мой дом, — указал солдат рукой в сторону видневшихся гор. — Карпаты! Уже видно без бинокля…

— Как тебя ранило? — снова спросил Сосновский.

— На посту был у ворот, товарищ майор, когда грузовики с… этими подъехали, — стал рассказывать солдат и хотел подняться, но Сосновский жестом разрешил ему сидеть. — Я сообщил, как положено. Командир роты подошел, а они, несмотря на запрет, стали приближаться, ну лейтенант и приказал открывать огонь. Тут бой и завязался. Наши подоспели. Лейтенанта зацепило, а потом они в нас гранату бросили. Осколком мне голову посекло, а так ничего, обошлось!

— А ну-ка, бойцы, — прищурился Сосновский, — что скажете про врага? Почему напали на нас, чего им тут надо было, зачем атаковали поселок? Явно же не деревня, курами и свининкой не разживешься.

— Диверсанты это, — уверенно сказал раненый и вопросительно посмотрел на своего товарища. Молодой солдат, соглашаясь, кивнул. — Знали куда шли, только не ожидали, что нас здесь много будет. Поэтому их командир так свободно шел к моему посту, думал, что нас тут человек пять.

— Молодец, парень, соображаешь, — усмехнулся Сосновский и двинулся дальше.

Из двух оставшихся в живых диверсантов один был русским, а второй немцем, который хорошо, почти без акцента говорил по-русски. Шелестов собрал группу, после того как Буторин с автоматчиками прочесали окрестности. Командир роты автоматчиков тоже сидел рядом с оперативниками, чуть морщась и поглаживая перевязанный бок, где пуля вскользь зацепила его во время боя. В помещении составлены разномастные стулья и табуреты, принесенные из других домов. Здесь стояло несколько больших столов и кровати членов группы. В окно с улицы вместе с запахом спелых луговых трав тянуло запахом гари.

— Что мы имеем? — задумчиво задал вопрос Шелестов. — Группа явно шла к поселку целенаправленно. Оставшиеся в живых диверсанты о цели понятие имели слабое. Им поставили задачу дойти до нужного места и сжечь поселок. Почему, какова его ценность, они не знали. Этому можно верить, потому что пленные подробно описали и маршрут движения, и место, откуда они вышли, и сведения о дислокации своей части, и о ее командирах. Какие есть соображения?

— О конечной цели и задачи группы знали вместе с командиром еще человека два или три, — вставил Коган. — Обычная практика. И когда группа столкнулась с серьезным противодействием, командир принял решение отвлечь наши основные силы и послать пару диверсантов сжечь здание лаборатории. Очевидно, у кого-то были сомнения, что вывезено было все и что следы, оставленные нацистскими учеными здесь, не наведут нас на решение проблемы.

— Я согласен с Борисом, — кивнул Сосновский. — И эта атака только подтверждение тому, что гитлеровцы не намерены отказываться от своего плана заражения большой территории в нашем тылу. Более того, они готовы пойти на серьезные шаги и жертвы, чтобы этот план воплотить в жизнь.

— У нас, по крайней мере, появился шанс повысить свою мобильность, — добавил Буторин. — Три «студебекера» и запас патронов для ППШ из арсенала диверсантов. Но все же хотелось бы услышать Семена Валерьевича. Есть ли существенная ценность в том, что мы тут нашли в поселке? Заказы, материалы, оборудование. Поможет это как-то нашим ученым или нет? Я к тому, что мы сидим тут и теряем время.

Все повернулись к Каратееву. Вирусолог оторвался от тетради, в которой делал какие-то записи. Он пригладил редкие волосы на темени, откашлялся, как перед началом лекции, и поднялся с табурета, но Шелестов остановил его жестом руки.

— Знаете, чего я боялся прежде всего, когда только начал знакомиться с тем, что мы нашли? Я боялся, что сумасшедшее руководство Германии начнет экспериментировать с чумой, «испанкой». Вы не представляете даже масштабов эпидемий в прошлом и о количестве погибших людей. Остановить в условиях мировой войны такие эпидемии было бы невозможно. Жертв было бы в несколько раз больше, чем на полях войны. Пока я этих подтверждений не нашел, нацисты занимались вирусами, но и среди них есть страшное оружие. Это и вирус холеры, и оспы. Я пока не нашел подтверждения, что здесь работали бактериологи, а то можно ожидать и сибирской язвы, и тифа. Одним словом, направление мне немного понятно, а в остальном разберутся в Москве наши ученые.

Шелестов развернул на столе карту. Потом положил поверх еще один лист потрепанной карты. Это были довоенные топографические крупномасштабные карты этого района и дальше районов западнее концлагеря. Платов, когда снабжал группу картами, оценивал ситуацию однозначно. Немцы могли не успеть вывезти за линию фронта все материалы, а вот вагон с зараженными образцами они умышленно, по мнению Платова, оставили в укромном месте, чтобы после прохождения фронта, уже в нашем мирном тылу, устроить диверсию с заражением населения. И, значит, немцы будут любой ценой стараться спасти материалы лаборатории и постараются использовать вагон с образцами. Если возникнет угроза, что оперативная группа найдет вагон, гитлеровцы постараются помешать оперативникам и проведут заражение местности. Шелестов поежился, когда вспомнил эти рассуждения Платова перед заброской.

— У меня есть предложение, — сказал Буторин, отрывая бечевку от пустой картонной папки. — Какая скорость движения автомашины по пересеченной местности? Никто же не будет спорить, что немецкие ученые двигались не по шоссе на запад, а старались прятаться, избегать шоссе, где постоянные бомбежки. Так вот, не выше тридцати километров в час. И двигаться без перерыва они не могли. Нужен бензин, перегруженной машине нужна вода для радиатора. Даже если они и будут меняться за рулем, отдыхать по очереди, все равно машина не выдержит двух суток непрерывной езды. Будут они останавливаться, будут петлять, искать дорогу, пережидать и снова петлять по проселкам, стараясь пробиться на запад и не оказаться в полосе нашего наступления на оперативном просторе, где танковые армии двигаются широким фронтом по равнинной местности.

— Максимум пять-десять часов в сутки, — кивнул Шелестов, соглашаясь с мыслями Буторина. — И это не по прямой линии, а плутая на местности. Так что удаление от этого поселка в сторону линии фронта у них составит максимум триста километров.

— О чем я и говорю, — с удовлетворением заметил Буторин и, прижав один конец бечевки к точке на карте, где находился поселок, вторым концом провел окружность. — Вот вам длина бечевки в триста километров в масштабе карты. И вот где нам надо их искать. Сидеть они будут теперь и не рыпаться. Ждать помощи, если только успели сообщить о себе, если у них есть рация.

— А если нет, то они будут искать рацию, — добавил Коган. — Я считаю, что надо все-таки исходить из того, что у них в составе группы, которая удирала из лаборатории, не только ученые-крючкотворы, которые в жизни ничего тяжелее столовой ложки в руках не держали. Там могут быть и эсэсовцы из охраны. И еще! В лесу они сидеть в землянках не будут. Им необходимо доставать еду, им для связи со своими нужны точные адреса и ориентиры на местности, чтобы встретиться с теми, кто за ними прибудет. А это вам не третья сосна слева от второго бугра на опушке между рекой и горизонтом. Это название улицы и номер дома, это рынок, где много людей, это вокзал и тому подобное.

Старая «полуторка» с расшатанными бортами уехала в сторону аэродрома. Водитель и два легкораненых автоматчика, которым пришлось охранять собранные в поселке материалы, отправились с рапортом Шелестова в отдел Смерш авиационной части. Оттуда сообщение уйдет в Москву. А группа на трех трофейных грузовиках отправится выполнять задание. Тела убитых диверсантов заберут и похоронят местные контрразведчики. Борович распоряжался погрузкой, к одной из машин прицепили походную кухню. Когда Каратеев отдал свое письменное заключение для прикрепления к рапорту Шелестова, к нему подошел Коган.

— Да, я вас узнал, Семен Валерьевич. Я начинал вести ваше дело тогда, еще до войны.

— Ах, узнали? — Каратеев повернулся к бывшему следователю всем телом и даже задрожал от нервного возбуждения. — Я думал, что мы для вас все безликие, как листки бумаги, на которых вы пишете свои протоколы. Бездумно, жестоко, лишь бы выслужиться перед начальством и, наверное, чтобы не оказаться на нашем месте. Из-за отсутствия профессионального рвения!

Коган спокойно и даже с каким-то усталым сожалением смотрел на этого человека. Наверное, досталось ему в лагерях или за время следствия, если его и оправдали. Да, следователи были разные, и в следственных изоляторах, в колониях работали совершенно разные люди. И люди, прошедшие лагеря и допросные кабинеты, порой вправе думать о следователях и других работниках НКВД не самое лестное и считать их всех «одним миром мазанными». И что греха таить, те, кто долго работал в НКВД, тоже зачастую думали о задержанных, подследственных, подозреваемых, что они все одинаковые, все враги. Пойманные или еще не пойманные, чья вина уже доказана, а чья — еще нет. Но это вопрос времени. И те, кто имел такую власть над людьми, очень часто были склонны поторопить время, кулаком поторопить, носком сапога, чтобы подследственный быстрее сознался в том, во что следователь уже и так верил.

— Знаете, Семен Валерьевич, вам, как ученому, следовало бы относиться к людям и явлениям по факту совершившегося события, а не исходя из гипотетических ожиданий или представлений. Я догадываюсь, что кто-то обошелся с вами жестоко, очень жестоко. Но при чем здесь я? Вы слышали от меня грубость, когда я был вашим следователем? Я применял к вам физическое насилие? Ваше отношение ко мне — лишь ваши догадки, и не более. Я действительно боролся с врагами Родины, моего народа и никогда не работал «для галочки», стараясь на бумаге показывать результаты работы. Давайте судить о людях по их настоящим делам, а не руководствуясь фантазиями.

— Сказать можно все, — угрюмо пробормотал Каратеев.

— Именно это я и имею в виду. Давайте не думать о прошлом, давайте делать важное дело, которое нам поручили. Мы с вами сейчас вместе спасаем тысячи, а то и миллионы жизней. Это важнее разных домыслов, фантазий и личной неприязни.

— Вы правы, — кивнул вирусолог и хотел отойти, но все же остановился и снова повернулся к Когану: — Я хотел вам сказать спасибо, Борис Михайлович. Вы меня вытащили, жизнь спасли.

— Пожалуйста, — пожал Коган плечами. — Только на фронте за такое не благодарят. Обычное дело. Без этого нельзя.

Каратеев ушел, а Коган еще долго стоял, с сожалением глядя вслед вирусологу. Ему было жалко этого человека. Жалко потому, что его все же сломали в застенках НКВД следователи-карьеристы, которым плевать на чужую судьбу, которым нужны были цифры, проценты, результаты их работы, продвижение по служебной лестнице. Нет, Каратеев, конечно, не подписал признаний, не оговорил себя по требованию следователя, не назвался иностранным шпионом и заговорщиком против Сталина и советской власти. Но он был сломлен, потому что из застенков вынес ненависть вообще к НКВД, ко всем его сотрудникам. Абстрактная ненависть — это признак слабости, это защитный кокон, в котором человек прячется от действительности. А на войне, чтобы побеждать и выжить, нужна холодная голова, расчетливость. За несколько лет, что работала группа Шелестова, ее члены сумели сплотиться, научились слаженно работать, помогая друг другу, защищая друг друга, думая об общем деле, отдавая работе всего себя и не думая, что кто-то из друзей отдает меньше или делает эту работу ради карьеры, продвижения по службе. Или ты веришь тому, кто сражается с тобой плечом к плечу, веришь, что твоя спина надежно защищена другом, либо ты обречен. На войне надо верить товарищу, или ты погибнешь. Или погибнут по твоей вине другие.

Глава 3

Группа расположилась на окраине городка Дудны. Здесь до войны находилась база потребкооперации. От складов остались только стены, да небольшое административное здание с проломленной кирпичной стеной. Вокруг было много разрушенных домов, наполовину сгоревших. И автоматчики Боровича за несколько часов умудрились восстановить большую часть забора вокруг двора, куда загнали грузовики. Связь с командованием армии осуществлялась через комендатуру, но и особой надобности в такой связи пока не было. Шелестов и так прекрасно знал, что за лесными массивами установлено комбинированное наблюдение. Предупреждены участковые милиционеры, бывшие партизаны, вернувшиеся в колхозы, даже местные вездесущие мальчишки и те следили, не появится ли в округе кто-то чужой.

Иногда подозрительные леса прочесывались подразделениями из частей НКВД, предупреждались работники комендатур, в населенных пунктах налаживалось наблюдение за местами скопления местного населения, где легко затеряться чужаку. Группа выбирала наиболее вероятные направления движения бежавших сотрудников немецкой лаборатории. Нашли два подтверждения, что подозрительных людей видели в этом районе. Полностью доверять сведениям не стоило, но проверять было необходимо любое сообщение. И пока автоматчики охраняли базу, находясь в полной боевой готовности, оперативники выходили в город, выезжали иногда по двое, иногда с несколькими автоматчиками за пределы городка проверять сведения, осматривать подозрительные места, районы.

Особое внимание оперативники уделяли рынкам. Было очевидным, что немцы, не сумев вырваться из кольца, не успев проскочить впереди наступающих советских войск, где-то спрятались и ждут помощи, ищут связь со своим начальством. Они прекрасно понимают, что их будут искать свои, направляя в тыл Красной армии подготовленные группы. И все это время бездействия немцам нужно что-то есть. Откровенно грабить проезжий транспорт или населенные пункты они не станут. Понимают, что такие сигналы от местного населения сразу станут проверять органы НКВД. Значит, они будут действовать хитрее и незаметнее. Например, выменивать продукты на драгоценности, которые у них имелись. А ценности у них были, поскольку заключенные рассказывали, что у всех поступающих в лагерь отбиралось личное имущество: кольца, серьги, наручные и карманные часы, другие вещи, имеющие материальную ценность. Даже просто обувь, одежду в хорошем состоянии можно было обменять на продукты.

Коган с Буториным, переодетые в гражданскую одежду, топтались на рынке все утро. К сожалению, на рынок население несло всякое старье, в надежде поменять на кружку пшена или гречки, пытались выменять соль, сахар. Частенько стало появляться копченое сало, домашняя колбаса, табак россыпью. Первые весенние овощи тоже радовали глаз. Но оперативники больше присматривались к тому, кто приносил вещи на обмен или какие-то безделушки. Присматривались и к людям, которые это старье пытались обменять или продать.

Вот старуха с непослушными седыми волосами, которые все время выбивались из-под старенького платка. Она часто поправляет волосы привычными движениями. Часто переходит с одного места на другое. Оказалось, она просто старается занять место на солнце, погреть старые косточки. Солнце перемещается, и старуха оказывается в тени от навеса. Мелочь, но о многом говорит. Такие мелочи часто выдают людей, которые пытаются играть какую-то роль. Хромой мужчина, продающий табак кульками, свернутыми из газеты. К нему стоит внимательно присмотреться. Выдавать себя за инвалида всегда удобно. Вызывает сочувствие, жалость, снисхождение, чисто интуитивно человек воспринимается как безопасный. Подозрительно? Но нет, хромает всегда одинаково. Иногда морщится, переступая с ноги на ногу. Тоже реалистично. Можно даже определить источник боли. Она не в бедре, не в голени, а где-то в начале стопы. Вон, он даже наступать норовит с пятки. И опирается все время на другую ногу. Возможно, фронтовик после тяжелого ранения.

Много мелочей, к которым стоит присматриваться. Враг хитер, изворотлив. Иногда Коган с Буториным подходили к людям с вещами, рассматривали их, приценивались, качали головой и отходили. Кажется, ничего особенного и подозрительного. Портсигар довоенный с гравировкой. Коган бросил взгляд на надпись. Юбилейная надпись с благодарностью за службу в милиции. И женщина выглядит вполне мирно. Коган посмотрел ей в глаза и уловил в ответном взгляде тоску и надежду. Может, мужчина купит что-то? Чего так смотрит? Буторин незаметно толкнул напарника локтем и кивнул вправо, где женщина в старом, побитом молью манто торговалась с хозяйкой мешочка крупы.

— Хозяйство, видать, у мамаши за городом, — с одобрением признал Буторин. — Гляди-ка, и пшено, и масло. А маслице-то в наше время на базаре редкость. Корову надо иметь, взбить его. А знаешь для кого масло полезно?

— Для детей и раненых, — прошептал в ответ Коган. — Одни растут, другим организм восстанавливать надо. Ты лучше глянь, что покупательница предлагает. Никак украшения? Давай-ка с двух сторон подойдем, глянем исподтишка.

Оперативники разделились и со скучающим видом двинулись в сторону покупательницы. Но оба опоздали. Женщина в манто что-то передала хозяйке и двинулась к выходу, прижимая к груди холщевую сумку с покупками. Буторин двинулся за ней, а Коган все же успел подойти к деревянному навесу. Ему повезло, женщина, продавшая крупу и масло, какое-то время рассматривала брошь и массивные серьги с камнями. Потом опомнилась, что не стоит держать на виду такие вещи, и, поспешно завернув драгоценности в тряпицу, сунула их под кофту за пазуху.

«А ведь тетка непростая, — подумал Коган. — Видно, что в молодости красивая была. И руки натруженные. Эта не просто скупает дорогие вещи, она помнит им цену, хочет красиво выглядеть после войны, а может, дочь растит, приданое готовит. Видно по ней, что трудом и пшено, и масло ей достаются». В это время к женщине подошел старик с такими же натруженными заскорузлыми руками, как и у нее, и подросток в сапогах на два размера больше. Все трое двинулись с базара, протискиваясь в толпе.

— Смотри, как торопится, — кивнул на женщину в манто Буторин, когда его догнал Коган. — Думаешь, детей спешит кормить?.. Чего задержался?

— Да так, присмотрелся немного к той тетке, что у нее крупу на драгоценности выменяла. Вроде работящая, на перекупщицу не похожа. А брошь с драгоценными или полудрагоценными камнями. И серьги тоже. Такие немало стоят.

— И не оглядывается даже, — снова прокомментировал Буторин. — Ведет себя неосторожно, если она с немцами связана.

— Может, и не связана, — пожал Коган плечами. — Хотя сейчас в городе оглядываться глупо. Она может начать проверять, нет ли слежки, ближе к окраинам. Пошли!

Женщина шла торопливо по тротуару, обогнула стоящий грузовик и снова поспешила по улице. Оперативники шли следом, стараясь случайно не попасться на глаза объекту своего внимания. И когда они поравнялись с грузовиком, из подворотни вдруг вышел старший лейтенант в полевой форме и с повязкой «комендатура» на рукаве и два сержанта с автоматами.

— Комендатура! — строго остановил незнакомцев офицер. — Ваши документы!

— Черт… — вырвалось у Буторина, который увидел, что женщина в манто сейчас дойдет до угла улицы и повернет.

Старший патруля уловил движение незнакомца и расценил его как попытку скрыться. Он рванул кобуру на ремне, сержанты тут же навели автоматы на мужчин. Сейчас еще не хватало, чтобы женщина обернулась и увидела всю эту картину. Потом попасться ей на глаза и не привлечь внимания не удастся.

— А ну, не двигаться, — грозно приказал старший лейтенант, наведя пистолет на мужчин и отведя назад собачку курка. Он повел пистолетом в сторону Когана. — Медленно, сначала ты. Документы доставай. И никаких резких движений. Стреляем сразу на поражение.

— Ну, и дурак, что на поражение! — огрызнулся Коган, доставая удостоверение сотрудника Смерш.

— Товарищ майор… — побледнел офицер и стал запихивать пистолет в кобуру. Другой рукой он попытался опустить ствол автомата одного из своих солдат. — Виноват, но вы же не в форме, я же не знал…

— Враг на нашей территории не должен уничтожаться как на фронте, — процедил Коган сквозь зубы. — Его живым надо брать, информацию от него получать! Это вам понятно, товарищ старший лейтенант?

— Машина ваша? — быстро спросил Буторин. И когда тот в знак подтверждения кивнул, приказал: — Быстро все в машину, бойцы в кузов! Вперед по улице и направо!

Старший патруля замялся возле самой машины, но Буторин сильным толчком отправил его к кабине, а сам полез вместе с Коганом и автоматчиками в кузов. Оперативники легли на пол, и Буторин, найдя щель в заднем борту, приник к ней глазом.

— Вперед, поехали!

Когда машина свернула за угол, Коган стал дергать напарника за штанину.

— Ну, что там? Видишь ее?

— Тише, не дергай! — отмахнулся Буторин. — Черт, тут пространство открытое, все как на ладони. Эх, век бы не видеть этого вашего патруля! Как же вы не вовремя… Эй, бойцы, скажите командиру, пусть сворачивает налево и заезжает за развалины на окраине!

Автоматчики передали старшему лейтенанту приказ, и машина послушно повернула. Буторин очень беспокоился, чтобы и женщину из виду не потерять, и подозрений в ней не возбудить. Когда машина свернула за угол и, хрустя колесами по битому кирпичу, остановилась, оперативники подняли головы, убедившись, что их со стороны пустыря не видно. Буторин строго приказал патрульным не двигаться с места полчаса, а потом уезжать. Женщину с вершины разбитой кирпичной стены было хорошо видно. Она уходила в лес по еле заметной грунтовой дороге, уже основательно зарастающей травой. Видно, что по этой дороге давно никто не ездил.

— Что будем делать? — спросил Буторин.

— Между прочим, она ни разу не оглянулась, — напомнил Коган.

— Может быть, она так хорошо подготовлена, что умеет «проверяться», не выдавая себя? — Буторин с сомнением покачал головой. — И зачем в лаборатории вирусологов специалист с такими навыками?

— Специалиста им могли прислать за это время, пока они сидят где-то неподалеку и ждут спасения, — проворчал Коган. — Хватит болтать, Виктор, надо догонять ее, а то потеряем. Ее все равно надо устанавливать.

— Хорошо, давай вон левее, там вроде лощинка есть. По ней до леса, а потом напрямик будем догонять эту даму. Надеюсь, она не вооружена…

Лес встретил их прохладой, птичьим щебетом и запахом прелой листвы. До чего же приятно после топтания на жаркой площади, тряски на пыльном полу кузова «полуторки» вступить в чистый свежий лес и вдохнуть его живительный аромат полной грудью. Буторин покрутился на месте, потом решительно махнул рукой в выбранном направлении, и они заспешили, перейдя на легкий бег. Открытые пространства, где росли раскидистые березы и большие дубы, перемежались зарослями древесного подроста, буйного кустарника. Через несколько минут, когда впереди мелькнуло среди деревьев приметное манто женщины, Коган предложил разделиться. Он пошел следом за женщиной по тропе, прикрываясь деревьями, а Буторин двинулся параллельно. Не прошло и получаса, как впереди показались остатки невысокого деревянного забора и высокие столбы, на которых, судя по всему, когда-то висели ворота. От всего этого вдруг где-то внутри защемило от довоенных воспоминаний, вспомнился беззаботный детский смех, юные пионеры с сачками для ловли бабочек, купание на песчаном берегу реки. Все это было совсем недавно, всего несколько лет назад на всей территории Советского Союза это была привычная и радостная для сердца картина. Пионерский лагерь, это же бывший пионерский лагерь!

Женщина прошла между столбами. Буторин и Коган следовали почти по пятам. На заросшей травой территории почти ничего не осталось. Деревянные летние домики почти все сгорели или развалились. Но одно здание с обширной верандой каким-то чудом уцелело. Правда, стекол там не осталось и окна были заставлены фанерой, покоробившимся картоном, забиты каким-то тряпьем. Из одного окна торчала труба печки-буржуйки, откуда тянулся слабенький дымок. Женщина взбежала по ступеням и скрылась в домике.

— Да, — задумчиво протянул Коган. — Вот все, что осталось от беззаботного детства наших ребятишек. Отняли у них детство, танковыми гусеницами по нему прошлись.

— Ничего, вернем, — убежденно ответил Буторин. — Дети быстро забывают страшное. Это старики остаток дней носят в сердце прежнюю боль и давно пережитое горе. Слушай, а ведь это место было когда-то клубом или актовым залом в пионерском лагере. У меня была одна знакомая пионервожатая…

— Ну, еще один любитель женщин, — проворчал Коган. — Вас с Сосновским в одной капусте, похоже, нашли. Ты лучше мне скажи, что здесь такое? К кому она пришла?

— Ты часовых видел? Боевое охранение есть? Нет! Не военные это и даже не немцы. Те, кто прячется, ведут себя еще тише и незаметнее, а эти просто тут живут. Так что вставай, отряхивай штаны и пошли смотреть. Только давай я первый, а ты на пять шагов сзади и оружие держи наготове.

— Ага, — усмехнулся Коган. — Правильные выводы, значит, сделал, а оружие все равно наготове. Ладно, пошли, я тоже думаю, что если это немецкие ученые, то они представления не имеют о боевом охранении и караульной службе.

Они поднялись, отряхнулись и двинулись в сторону веранды. Буторин передвинул ближе к животу пистолет, засунутый за брючный ремень, сдвинул на затылок кепку и, стараясь идти по ступеням так, чтобы они не скрипели, поднялся на веранду. Здесь было пусто, пыльно. Миновав веранду, он остановился в дверном проеме, где не было двери, и осторожно высунул голову. Картина была довольно характерная для «ночлежки». Честно говоря, Буторин никогда настоящей ночлежки не видел, потому что это слово было из истории дореволюционной страны. Но сейчас он понял, что выглядеть ночлежка должна была именно так.

На полу в самых разных углах были разложены полосатые грязные матрасы с вылезающей ватой. Некоторые были покрыты брезентом или старыми занавесками с окон. Одеял было мало и почти все они были с прожженными дырами. На матрацах сидели и лежали люди. Немного: шестеро мужчин и три женщины с маленькими детьми. На одной женщине и двух мужчинах грязные бинты. Запах здесь стоял не особенно приятный, но больше запаха тяготила сама атмосфера какой-то обреченности и безысходности.

— Здравствуйте, товарищи, — громко сказал Буторин и с улыбкой вошел в комнату. — И что это у нас тут за партизанский отряд? Есть раненые? Кто вы такие?

Люди испуганно зашевелились, уставившись на незнакомца. Женщина в манто прикрыла рот рукой и прижалась спиной к стене. Просто испуганные люди, несчастные, всеми брошенные. Внутри у Буторина все сжалось. Он прошел к столу, покрытому старой газетой с крошками хлеба, подвинул стул и уселся на него. Бросив на стол свою кепку, он разглядывал людей.

— Не бойтесь меня, — заявил он, проведя рукой по волосам и пригладив непослушный седой ежик на голове. — Мы из военной контрразведки. Какая вам нужна помощь, кто вы такие и почему тут живете?

— Люди мы, — покашливая, ответил за всех мужчина с недельной седой щетиной на лице и впалыми глазами с черными кругами. — Да вот только никому, видать, не нужные люди. Фашиста пережили, а вон Митро и Харитон даже в партизанском отряде повоевали. А теперь… документов нет, значит, и нас нет. Калеки, работать никто не может, ни у кого дома не осталось. Здесь вот осели, выживаем. Меняет Лариса Сергеевна на базаре, что ценного осталось, кормит нас, лечит, как может. А что будет зимой, и думать не хочется.

— Лариса Сергеевна — это вы? — Коган подошел к женщине. — Вы, наверное, врач?

— Да, врач поселковой амбулатории, — тихо ответила женщина, и на ее глазах навернулись слезы. — Только она сгорела еще в сорок первом году.

— А что же вы к властям не пошли?

— К каким властям? — Женщина вдруг перешла почти на крик. — Нас было двое, я и санитарка Марина. Бойкая такая девушка, студентка. Она и пошла правды добиваться! Где она и что с ней, я не знаю. Я только видела, как ее сажали в черную машину, а лицо у нее было в крови.

— Ну, вот что, товарищи дорогие, — хмуро сказал Буторин. — Мы не местные органы, мы из Москвы прилетели. И кое-что можем сделать. Обещаю вам, что еще сегодня вы все будете отправлены в госпиталь, где нуждающимся окажут медицинскую помощь. Остальных обследуют и соответствующие органы милиции займутся подготовкой вам документов, чтобы вы могли встать на учет, получить, кому положено, пенсию, а тот, кто может, чтобы и на работу устроился. Не бойтесь больше ничего!

— Вы правда это сделаете? — Лариса Сергеевна подошла к столу и остановилась, теребя в руках носовой платок.

— Можете не сомневаться, — резко сказал Коган. — Не для того мы врага гоним с советской земли, чтобы советские люди продолжали мучиться.

— Но с вами нам надо поговорить, дорогая Лариса Сергеевна, — сказал Буторин. — Только потом. Сначала нужно позаботиться обо всех ваших подопечных и найти санитарку Марину. Мне кажется, она кинулась отстаивать права людей на заботу государства и перегнула палку, а кто-то из местного начальства обиделся. Разберемся! Не переживайте. Не имеет права никто на свой народ обижаться. Для него воюем и для него работаем.

Шелестов, узнав о лагере несчастных в лесу недалеко от городка, организовал разнос местному руководству и пригрозил трибуналом. Представитель контрразведки армии поддержал Шелестова, намекнув, что оперативная группа подполковника находится на прямой связи с Платовым и Берией. Это решило все проблемы, и к вечеру три «студебекера» группы уже вывозили из леса людей. А в военном госпитале им уже приготовили места. А потом Буторин и Коган с умилением наблюдали, как Лариса Ивановна обнималась с девушкой по имени Марина, как они обе плакали от радости, вытирая друг другу слезы. Марину вытащили из камеры отделения милиции и чуть было не посадили туда самого начальника милиции, но Шелестов решил все же клоунаду не устраивать. Пусть в ситуации разбираются те, кому положено. Сейчас важнее было другое.

Вечером Шелестов пригласил Ларису Сергеевну на базу группы. Он узнал, что ее через пару дней возьмут на работу в госпиталь и даже выделят комнату при здании госпиталя, но эту пару дней жить ей было негде. А возвращаться одной в ночной лес и жить там, когда никого уже…

— Комнату мы вам и здесь найдем, — улыбнулся Шелестов. — Такие человеческие качества заставляют меня и вам ответить тем же добром, с которым вы ухаживали и заботились об этих людях. Вы, наверное, на базар свое носили менять на еду? Это были ваши украшения? Дорогие, наверное?

— Да, это последнее, что у меня было, — вздохнула женщина, держа кружку с горячим чаем двумя руками и задумчиво глядя на огонь в буржуйке. — Мы все, что могли, уже обменяли. И на еду, и на лекарства. Даже вещи, какие были, я носила на базар. Даже не знаю, что бы я стала делать, не встреться мне ваши Виктор и Борис. Они меня приняли за кого-то другого? Наверное, за перекупщицу краденого?

Шелестов с улыбкой посмотрел на Ларису Сергеевну и подлили ей еще чаю. Удивительная женщина, хотя что тут удивительного, когда все, кто оставался на оккупированной территории, через кого прошла война, все выживали как могли, все отдавали последнее. Один блокадный Ленинград чего стоил. Вот где памятник мужеству людей ставить надо!

— Ну, мы не столько вас подозревали, — рассмеялся Шелестов, — сколько надеялись через вас выйти на тех, кто действительно этим занимается. Скупает, обменивает, за бесценок выкупает у голодных людей дорогие вещи, украшения. Правда дорогие украшения были?

— Цена их в рублях невелика, — пожала Лариса Сергеевна плечами. — Больнее то, что они мне действительно очень дороги. Это подарок моего погибшего на фронте мужа. А дорогие я еще не успела отнести.

Женщина достала из бокового кармана жакета сверток и стала разворачивать его на столе. Шелестов замер, залюбовавшись игрой света на камнях. Два перстня, явно старинных, может быть, еще дореволюционных. Еще одни серьги с длинными подвесками, кулон на золотой цепочке.

— Сберегли! — похвалил он. — Теперь обменивать их вам уже не понадобится. В госпитале хороший паек, да и жизнь скоро в этих краях наладится. На зарплату можно будет и комнату снять, и одежду купить. А может быть, вы и вернетесь в Москву? Вы откуда родом?

— Из Белгорода, — вздохнула женщина, перебирая свои драгоценности. — Только возвращаться мне пока некуда. Мой дом сгорел, одни руины на нашей улице.

— Отстроят, — убежденно сказал Шелестов. — Обязательно все отстроят. А эти драгоценности… Вот возьмете, когда война кончится, наденете их и пойдете в театр! Или на концерт!

— Может быть, — устало ответила Лариса Сергеевна. — Я же их чуть не обменяла на продукты питания.

— На эти драгоценности машину продуктов можно купить, — насторожился Шелестов. — С ними не на базар надо ходить…

— Да я не собиралась идти с ними на базар. Я понимаю, что всю нашу больничную палату в том пионерском лагере не прокормить пакетиком пшена и ста граммами сливочного масла. Мужчина один обещал посодействовать. Я понимаю, что он, может быть, украл эти продукты, хотя говорил, что это его запасы и ему надо срочно их продать, пока не испортились. Он якобы запасался, когда немцы должны были прийти сюда. Вы простите, Максим Андреевич, но когда находишься в отчаянном положении, то мало думаешь о законности сделки. Когда хочешь выжить, то…

— Лариса Сергеевна. — Шелестов посмотрел женщине в глаза. — Вы понимаете, что мы в этом городке, в этой местности совсем не случайно?

— Вы… — Женщина замолчала и внимательно посмотрела на собеседника. Потом она понимающе кивнула: — Значит, вы как раз и ищете подобных этому человеку? Он вор? Или еще что-то похуже?

— Ответить на ваши вопросы я не могу, вы должны понять, что не подлежит разглашению…

— Да, конечно, я все понимаю. Мой муж был военным, командиром. И я прекрасно знаю, что есть вопросы, которые нельзя обсуждать, вещи, которые нельзя разглашать.

— Расскажете мне об этом человеке? — попросил Шелестов. — Только я попрошу вас подождать минуту, я приглашу своих товарищей.

И когда вся группа в полном составе собралась в комнате, Лариса Сергеевна стала рассказывать, как три дня назад на том же базаре она столкнулась с мужчиной. Очень неприятной внешности мужчина. Небритый, одежда мятая, как будто он на огороде ночь спал. И пахло от него нехорошо. Женщина столкнулась с ним в торговых рядах и попыталась обойти, но он стал ее внимательно рассматривать. Лариса Сергеевна все же обошла этого неприятного типа. Она в тот день обменяла на продукты еще вполне крепкие, почти не ношенные солдатские ботинки и крепкую стираную нательную рубаху. Этого мужчину она снова увидела, когда шла к выходу с рынка, и испугалась. Он как будто стоял у выхода и кого-то ждал. Лариса Сергеевна представила, что ей придется идти сейчас одной за город, а потом по лесу. А вдруг этот человек пойдет за ней? Что тогда делать?

И вот в этот момент к ней подошел другой человек, который назвался Иваном Богдановичем.

— Совершенно другой человек, — покачала головой женщина, для убедительности прижимая руки к груди. — Может, это меня и подкупило, может быть, такой контраст и сыграл со мной злую шутку. Поверила ему сразу. Знаете, о таких в народе говорят «справный». Выбрит чисто, и от него даже одеколоном пахло.

И, как оказалось, этот «справный» мужчина сразу понял, что Лариса Сергеевна может еще кое-что поменять на продукты, понял, что ей нужно много продуктов, а не на один день перебиться. Она не могла понять, вспомнить даже не могла ход того разговора. Как Ивану Богдановичу удалось выудить из нее всю нужную информацию? Он сразу понял, он даже не сомневался, что у этой женщины есть драгоценности. И предложил хороший набор продуктов. Даже обещал помочь доставить их, куда женщина укажет. Лариса Сергеевна тогда опомнилась и испугалась. Обещала подумать, что и сколько ей нужно, и договорилась встретиться с тем мужчиной завтра на рынке. Но он не пришел. И на следующий день тоже не пришел. Может, что-то случилось?

— Да, ничего не случилось, — спокойно и как-то равнодушно ответил Коган. — Опасался он. Наблюдал за вами и в условленный день, не показываясь, и на следующий. Смотрел, как вы себя поведете, придет ли с вами еще кто-то, не ведется ли за вами наблюдения. Мы с тобой, Виктор, могли этого Ивана Богдановича спугнуть. Срисовал он нас с тобой. Теперь не покажется.

— Покажется, — убежденно проговорил Буторин. — Во-первых, мы с тобой вели себя осторожно, как раз и опасались того, что нас «срисуют». А во-вторых, это его хлеб, его заработок. Он от него не откажется, ведь он специально ходит и выискивает на рынке платежеспособных покупателей. Присмотрится и пойдет на сделку.

— Вы вот что, Лариса Сергеевна. — Шелестов поднялся и взял женщину за локоть. — Вы идите отдыхать. Спите спокойно. А завтра вас наши ребята разбудят, угостят хорошим солдатским завтраком. У нас своя полевая кухня есть. И не тревожьтесь ни о чем! Мы тут подумаем, решим, что нам делать дальше, хорошо?

Сосновский вскочил и с готовностью деликатно вызвался проводить гостью в ее комнату, которую солдаты освободили и устроили там вполне приличную постель для женщины. Заодно оставив в комнате медный таз и целое ведро горячей воды с куском солдатского мыла.

— Спать она сегодня будет как убитая, — хмыкнул Коган. — После стольких тревог, волнений. И так неожиданно все разрешилось, да еще горячая вода и чистая постель. От хорошей баньки и я бы не отказался, между прочим.

Оперативники подвинулись на своих табуретках ближе к столу и склонились над картой городка, правда, еще довоенной. Части зданий, а даже и некоторых улиц после боев просто не существовало, но в целом представление о городе можно было составить. Задача выглядела довольно простой. Нужно убедить Ларису Сергеевну снова войти в контакт с этим Иваном Богдановичем. А дальше дело техники. Либо провести сделку, рискнув драгоценностями женщины, и взять перекупщиков с поличным. Либо после контакта проследить за продавцом продуктов и брать всех там, где они хранят продукты.

— Можно, конечно, сделать так, чтобы операцию проводили местные органы НКВД или военная комендатура, — задумчиво проговорил Шелестов, — но…

— Вот именно «но», — сразу же вставил Сосновский. — На этого Ивана Богдановича вполне могли выйти и немцы. У него глаз, мне кажется, наметан, а у них вполне может оказаться при себе золотишко из концлагеря. В их положении лучше не придумать, как найти вот такого поставщика еды, который будет держать язык за зубами.

— Ну, что же, давайте отработаем и этот вариант, — согласился Шелестов. — Мы отрабатывали попытку угона автомашины, теперь попытку покупки продуктов питания. Хотя мне кажется более перспективной направление радиостанции. Им нужна связь, не будут они бесцельно сидеть здесь.

— Могут все необходимое закопать и двинуться к линии фронта, к своим пробиваться, — пожал плечами Буторин.

— Я думаю, что они добровольно под расстрел не пойдут, — ответил Коган. — Ничего их хорошего там не ждет, если они придут с пустыми руками. Надо делать запрос Платову. Пусть нам пришлют информацию обо всех случаях попыток захвата радиостанций или попыток выхода в эфир с армейских аппаратов.

— Сделал уже, — ответил Шелестов. — Надеюсь, сегодня, самое позднее завтра утром, что-то придет по этим фактам.

— Значит, у нас есть время отработать Ивана Богдановича! — заключил Сосновский. — Кстати, я бы не стал рисковать и во второй раз показываться Борису и Виктору возле Ларисы Сергеевны на рынке. Если за ней наблюдают, а такие люди рисковать не станут, пока не убедятся, что контакт «чистый», то наблюдатели сразу поймут, что объект под контролем. Тогда все, мы, считайте, упустили.

— Одному рискованно, — покачал Шелестов головой.

— У нас выбора нет. Доверится можно только Боровичу или кому-то из его бойцов, но у них ни у кого нет опыта в такого рода делах. Лейтенант храбрый офицер, умелый, но тут нужны иные навыки. Тебе, Максим, тоже нельзя, ты у нас все время на виду, как лицо официальное.

На следующее утро Лариса Сергеевна предстала перед Шелестовым свежая и отдохнувшая. Чувствовалось, что спокойствия на душе у женщины прибавилось, а значит, и самочувствие лучше. Когда Максим Андреевич предложил женщине оставить драгоценности на базе и не ходить с ними по городу, Лариса Сергеевна согласилась. Ведь не факт, что удастся сразу договориться и сразу придется платить этому человеку. Точнее, платить, скорее всего, не придется, потому что оперативники надеялись найти склад этого афериста раньше, чем придется проводить какие-то сделки.

Из окна второго этажа Шелестов проводил взглядом женщину, которая двинулась в сторону рынка. Но тут же забеспокоился из-за того, что он не увидел Сосновского. И только спустя несколько минут он узнал своего оперативника. Михаил преобразился. Точнее, его образ потерялся абсолютно даже на полупустой улице, а чего уж говорить о рынке, на котором таких невзрачных личностей пруд пруди. Мятые штаны с вытянутыми коленями, пыльные разношенные ботинки и заношенный пиджак поверх серой майки. Он даже не стал надевать кепку, растрепав волосы так, как будто только недавно встал с постели.

Буторин и Коган тоже поменяли образ. Они сменили офицерское обмундирование на солдатское, сняли погоны. Сейчас это были два демобилизованных фронтовика в давно не чищенных сапогах, шляющихся по рынку, скорее всего, в поисках временной работы. Держаться от Ларисы Сергеевны они будут на большом расстоянии, наблюдая больше за Сосновским, чем за ней.

Ювелир Аскольд Владимирович Разин открыл дверь и пропустил гостя к себе в мастерскую. Здесь царило запустение. Оборудование запылилось, накрытый тканью стол давно не использовался. Разин, шаркая тапками по полу и беспрестанно поправляя сползающий с плеч большой женский платок, пояснил:

— Как все не разграбили за время, пока фашисты в городе были, не знаю. Может, потому что ценностей тут нет, а ценность оборудования понимает лишь тот, кто умеет и хочет работать руками, а не красть чужое… Вы проходите, проходите!.. Как вы сказали, вас зовут?.. Вы из НКВД?

— Меня зовут Максим Андреевич, я действительно из НКВД и мне хотелось бы узнать ваше мнение о неких драгоценностях, которые случайно оказались у нас. Нам очень важно ваше мнение специалиста.

— Специалиста, — улыбнулся Разин. — Знал бы мой отец, чем занялся его подающий надежды сынок. Профессор Разин спал и видел, что его сын пойдет по стопам отца и станет светилом отечественной и мировой исторической науки. Но от этой темы я отошел очень давно. Единственное, что меня интересует, кроме практических занятий по ремонту и производству драгоценных изделий, это их история. Поверьте, история драгоценностей не менее прекрасна и примечательна, чем история государства. Там тоже есть великие и есть мрачные страницы, там есть место великой любви и великим предательствам. И крови там не меньше, чем в реальной истории любой страны.

— Вот поэтому я к вам и пришел, Аскольд Владимирович.

— Да вы садитесь, Максим Андреевич, — ювелир жестом указал на глубокое кресло и сам уселся в другое, стоявшее рядом. — Ну, рассказывайте свою мрачную историю. Верю, что пришли вы не просто так.

Шелестов расстегнул офицерскую полевую сумку, достал оттуда сверток и, развернув тряпицу, придвинул содержимое ювелиру. Разин некоторое время смотрел на кулон, серьги, на перстни, а потом, наклонившись к столу, выдвинул ящик и достал увеличительное стекло на красивой резной ручке из слоновой кости. Он долго рассматривал один перстень, затем второй. Потом, отложив лупу, взял глазную лупу на скобе и надел ее на голову. Он очень долго рассматривал крепление камней, что-то на внутренней стороне колец. Затем так же долго рассматривал и изучал серьги, кулон. Шелестов терпеливо ждал, глядя, как работает мастер. Наконец, ювелир сдвинул на темя глазную лупу и внимательно посмотрел на гостя:

— Ну, что вы от меня ждете? Хотите узнать, что я могу сказать об этих украшениях? Извольте, Максим Андреевич. Что касается перстней. Это характерные работы юга-востока Европы. Я бы сказал, что изготовили их турецкие мастера или болгарские. И способ крепления камня, и сама обработка камня говорят об этом. Немного стерлось клеймо на внутренней стороне колец, не могу разобрать, но это не европейское клеймо. И изготовили оба перстня разные мастера. Представители разных, если так можно сказать, ювелирных школ.

— Могли эти перстни появиться в Италии, Франции в то время, когда их изготовили?

— Сомневаюсь, — покачал ювелир головой. — Видите ли, это очень дорогие вещи, позволить себе покупку такого украшения мог мужчина не столько богатый, сколько с положением. Но это человек не из итальянской знати и не французской. Там с такими перстнями появляться было бы не совсем прилично. Это восточная знать.

— Мужчина, вы сказали? Значит, такие перстни не могла носить женщина?

— Помилуйте, — рассмеялся ювелир. — Это все равно чтобы мужчина надел женское бальное платье и явился на бал. А вот серьги эти мне знакомы.

Лицо Разина потемнело, брови сошлись к переносице. Он медленно поднял глаза на гостя и прошептал:

— Откуда они у вас? Эти серьги я ремонтировал в тридцать восьмом году вот здесь, в этой мастерской.

— Расскажите, что вы знаете об этих серьгах и об их хозяйке, — попросил Шелестов твердым голосом.

Разин открыл было рот, чтобы снова потребовать ответа, его глаза стали глубокими и черными. Потом ювелир опустил голову и замолчал. Шелестов не стал его торопить, понимая, что с этими украшениями что-то связано, какое-то горе, трагедия. Пусть человек придет в себя, а уж потом рассказывает. Ювелир сидел, держа сережки обеими руками, и большими пальцами поглаживал сложную подвеску. Наконец, он заговорил тихим бесцветным голосом:

— Они принадлежали Зое Вадимовне Галицкой. Милейшая женщина унаследовала их от своей прабабушки, которой жених привез эти серьги из Парижа во время Европейского похода тысяча восемьсот двенадцатого — тысяча восемьсот четырнадцатого годов. Чистая французская работа. Такие мастера на Лувр трудились, на высшую знать Парижа. Ну, конечно, до того, как Франция упразднила дворянство. Прабабушка умерла в молодости еще при родах. Какое-то время драгоценности считались утерянными, но потом Зоя Вадимовна случайно нашла их на чердаке фамильного дома за печной трубой, когда печник чистил дымоход.

— И принесла вам их для починки?

— Да, принесла. Мы, помнится, долго пили чай и вспоминали ту эпоху и ее бабушку. Зоя Вадимовна очень любила эти серьги.

— А перстни, кулон? — тут же спросил Шелестов.

— Что? Ах, перстни, нет, все остальное ей не принадлежало. Только серьги… Скажите, что с ней стало? Я имею в виду Галицкую.

— Я не уверен пока ни в чем, Аскольд Владимирович. Позвольте мне пока не отвечать вам. Я обещаю, когда все разъяснится, то мы обязательно встретимся, и я вам обо всем расскажу. Может быть, если будет такая возможность, мы вернем драгоценности их владельцам.

— Что вы сможете мне рассказать. Я слышал, что Галицкую и еще многих людей с детьми увезли эсэсовцы. Говорили, что в концлагерь.

— С кем жила Галицкая, были у нее родственники, семья, близкие подруги?

— Близких нет. Были, конечно, знакомые, хорошие знакомые, но близких нет. Две подруги юности, с которыми она часто общалась, насколько я понял, умерли еще в двадцатые годы от чахотки. А остальные… Нет, не думаю. И родственников у нее не было. Одна она жила. А в сорок первом, когда началась война, я слышал, что она приютила двух девочек. Беженцы, потерялись, вот она и приютила.

— А знакома вам женщина по имени Лариса Сергеевна? Врач.

— Лариса Сергеевна? Нет, не слыхал о такой. Не встречалась.

Сосновский старательно играл свою роль, чуть покашливая. Многие боялись туберкулеза и в серьезные разговоры с незнакомцем не вступали. Он не выпускал из вида Ларису Сергеевну и старательно искал работу. Он заводил разговоры со всеми, кто имел хоть какой-то достаток, судя по товару, принесенному на базар, по внешнему виду, одежде. Говорил, что умеет все, что фронтовик, что раненый, что после госпиталя.

Знакомый Ларисы Сергеевны, которого она называла Иваном Богдановичем, не показывался. Сначала Сосновский с неудовольствием посматривал на женщину, которая крутила головой и явно взглядом кого-то искала. А ведь ее инструктировали, объясняли, что нельзя так откровенно показывать, что ты кого-то ищешь. А потом вдруг Сосновскому подумалось, что женщина не того продавца с продуктами ищет, а пытается понять, кто из оперативников ее «пасет» и где они находятся. А не сбежать ли она хочет?

Мысль показалась сначала глупой, и Сосновский ее старательно отгонял. Но потом чем больше он об этом думал, тем обоснованнее ему казалась эта мысль. Кто она такая? Никто не знает. Шелестов сделал запросы, но ответ будет не скоро. В госпиталь Ларису Сергеевну взяли по настоянию того же Шелестова без документов. Верить ей приходилось на слово и подтверждение или опровержение ее «легенды» произойдет в результате контакта с Иваном Богдановичем. А существует ли он на самом деле? И Ларисе Сергеевне очень удобно было ходить в город на рынок, найдя для себя группу подопечных, которые жили в лесу. Благое дело доля врача… Врача! Нет, надо заканчивать этот цирк и допрашивать ее по всем правилам.

И тут Сосновский понял, что потерял Ларису Сергеевну из вида. Только что она была у крайних рядов, справа от забора, а теперь ее не видно. Михаил поспешно вышел на открытое пространство, снял кепку и стал старательно приглаживать волосы. Это был знак для Буторина и Когана, что он потерял из вида Ларису Сергеевну. Но куда она могла деться? Мысленно ругая себя последними словами, Сосновский стал осматриваться и понял, что уйти женщина могла лишь куда-то за прилавками. А это означало, что в заборе там мог быть самый обычный лаз.

Буторин и Коган, видимо, предположили примерно то же самое, но поспешили выйти с рынка через ворота. Сосновский же обошел ряды и пошел вдоль забора. Так и есть, вот темная доска в заборе. Ее залапали грязными руками, потому что часто пользуются продавцы или местные вездесущие мальчишки. Он отодвинул доску, державшуюся только на верхнем гвозде, и вылез наружу. Ничьего внимания он не привлек, но и Ларисы Сергеевны видно не было.

Ясно, что женщина могла пойти по улице влево или вправо. Возможно, что она вошла и в трехэтажный дом напротив, но это можно проверить и чуть позже. Сосновский ухватился за задний борт проезжавшего мимо грузовика и повис на нем. Вот и пересечение с другой улицей. Михаил спрыгнул, пробежал несколько метров по инерции, глядя вдоль улицы. Никого! И он тут же бросился бегом назад, к другой улице. Тридцать секунд бега мимо расступавшихся удивленных прохожих и снова перекресток. Но теперь он успел заметить в конце улицы знакомое манто. Теперь уже таиться поздно. Сосновский снова побежал что было сил по улице к перекрестку, на котором женщина на его глазах свернула налево.

Сейчас Сосновский уже не сомневался, что Лариса Сергеевна пытается скрыться. И было не важно, что она заметила погоню. Потому что догонять ее и брать надо любой ценой. Мимо пронеслась «полуторка», но кричать и махать руками водителю, призывая остановиться, времени уже не было. Снова перекресток, но только теперь здесь не было трехэтажных домов, здесь были в основном развалины, потому что на этой окраине городка как раз и прошли жестокие бои. И в эти развалины женщина и бросилась бежать. Сосновский заметил, как Лариса Сергеевна обернулась, посмотрела на него и забежала в пролом в стене.

«Хорошо, что у нее нет оружия, — подумал Сосновский. — Не успела она его ни у кого получить, она была все время на глазах». Он чувствовал, что дыхание уже сбивается от такого долгого бега с поворотами, остановками и снова ускорениями. А теперь еще и развалины. И, не сбавляя скорости, он сразу бросился через пролом в развалины. Видимо, эта скорость и спасла ему жизнь, потому что женщина ждала его появления. Только, возможно, она ждала, что преследователь сунется в развалины осторожно. Но Сосновский ворвался туда как вихрь, спотыкаясь о камни.

Выстрел стегнул между грудами кирпича и остатками стен, поднимая тучу воробьев. Пуля ударилась в кирпичную стену возле головы Сосновского, и он тут же упал, перекатываясь в крошеве кирпича и чувствуя, как острые края впиваются в его бока и колени. «Не уйдешь, зараза, — думал он со злорадством. — Я даже стрелять не буду. Я тебя так возьму». Он приподнялся на руках, подтянул под себя левую ногу и резко бросился вперед и в сторону. Лариса Сергеевна была от него метрах в тридцати и, видимо, выжидала время, чтобы убедиться, что она убила или ранила преследователя. Она была явно удивлена тем, что Сосновский цел и снова бросается ее преследовать. А почему была удивлена? Она так уверена в себе как в метком стрелке? Обычный врач из провинции?

Два выстрела подряд выдали некоторую нервозность женщины. «Стреляй, стреляй, расходуй патроны. Минус два в обойме», — успел подумать Сосновский, снова перебегая открытое пространство и прячась за другой стеной, но теперь уже ближе к Ларисе Сергеевне. И тогда она не выдержала и бросилась бежать, не скрываясь. Сосновский подумал, что в другой ситуации или если бы он преследовал мужчину, то он, не задумываясь, стал бы стрелять по ногам. «Но не по женским же», — усмехнулся он.

В глаза ударило солнце, развалины вывели на пустырь или на другую улицу. Этого Сосновский еще не понял. Он видел, как женский силуэт метнулся вправо и сразу же изменил направление бега. Там справа за стеной будет окно и через него он сможет выскочить наперерез Ларисе Сергеевне. Сосновский с разбегу запрыгнул на подоконник и прыгнул наружу. И сразу два пистолетных выстрела буквально слились с автоматной очередью. И уже приземляясь на ноги, он увидел в двух шагах от себя женщину, которая лежала на земле. Ее жакет распахнулся, и на светлой блузке расплывались пятна крови. Справа с криками «бросай оружие» и «руки вверх» бежал военный патруль.

Глава 4

— Я только немного умоюсь, — попросила Марина, пытаясь убрать с лица непослушные волосы.

Коган присел на лавку и закурил, глядя, как девушка подошла к умывальнику и стала плескать себе на лицо холодную воду. Эти две ночи для госпиталя были очень тяжелыми. Раненые поступили с железнодорожной станции, откуда с санитарных поездов их непрерывно подвозили на грузовиках и подводах. Размещать вновь прибывших было негде, и начальник госпиталя распорядился освободить все комнаты персонала и общежитие. Многие врачи перебрались на квартиры местного населения, располагавшиеся неподалеку от госпиталя. Люди с готовностью потеснились, приютив врачей, которые сутками спасали жизни защитников Отечества. Правда, и тесниться пришлось почти что только на словах. За двое суток никто из врачей, медсестер и санитарок не уходил спать. Засыпали прямо там, в коридорах на кушетках, и, поспав пару часов, когда глаза начинали снова видеть, а ноги держать, шли к пациентам: кто в операционные, кто в перевязочные, кто ухаживать за ранеными.

— Ну, как вы там устроились? — спросил Коган, когда Марина, вытирая лицо и шею, уселась возле него на лавку. — Тяжело приходится?

— Тяжело, когда смотришь на мучения раненых, — ответила девушка, сразу как-то помрачнев. — Тяжело видеть, как они мужественно все переносят, стараются не стонать, потому что стесняются нас, девчонок. И как они страшно стонут, когда находятся без памяти. А еще страшно понимать, через что прошли эти люди там, на фронте, как они получили эти страшные ранения. И слезы наворачиваются на глаза, когда видишь, как они, уже выздоравливая, стремятся снова попасть на фронт.

— А как ваша компания из пионерского лагеря поживает?

— Ну, с этими все в порядке. Почти все помогают медперсоналу, как могут. Те, кто еще не может выписаться, лежат в палатах с тяжелыми и ухаживают за ними. Сами едва ходят, а все равно ухаживают. Из милиции приходили. Двоим нашим: Савеличу и Тихону Рубцову новые паспорта выдали. У них все в порядке оказалось, прошли проверку. Теперь временно прописываться будут в общежитии госпиталя по согласованию с начальником госпиталя. Я все хотела спросить вас, Борис Михайлович, наши все беспокоятся. А где Лариса? Лариса Сергеевна!

— Вот о ней и об одном деле и хотел я с тобой поговорить, Марина, — доверительно понизив голос, ответил Коган. — Но прошу, никому ни слова о нашем разговоре. Дело секретное, и ты, как комсомолка, должна понимать, что язык до поры до времени надо держать за зубами.

— Я понимаю, конечно, — заверила девушка. — Вы же диверсантов вражеских ловите!

— Ну, тогда слушай, Марина. Лариса Сергеевна ранена врагами. Ее лечат хорошие врачи, и я надеюсь, что все закончится благополучно. Но сейчас нам нужна помощь, твоя помощь. Если бы не это ранение, мы бы не стали обращаться к тебе.

— Ее враги ранили? — прикрыв рот рукой, тихо переспросила девушка.

— Враги, кто же еще! Ну, так вот, Марина. Лариса Сергеевна, когда ходила на рынок, чтобы менять вещи на продукты для вашего «пионерского лагеря», случайно познакомилась с людьми, которые предали нашу страну, свой народ, с людьми, которые пытаются наживаться на горе всего народа. И сейчас только ты можешь нам помочь. Ведь ты ходила с Ларисой Сергеевной на рынок иногда, может быть, ты видела людей, с которыми она общалась, сможешь описать, а то и узнать их при встрече. Не побоишься?

— Я побоюсь? — гордо вскинула голову девушка. — Да я ничего, если хотите знать, не боюсь.

— Тогда вот тебе задание, храбрая девочка! Ты должна вместе с нами походить по рынку и посмотреть. И если узнаешь кого-то, с кем Лариса Сергеевна общалась, разговаривала, сразу рассказать нам. Понятно?

— Понятно, товарищ майор!

Коган смотрел на эту смелую девушку, но все же понимал, что говорить всей правды Марине нельзя. Очень маловероятно, что она тоже помогает врагу, скорее всего она честный человек и патриот своей Родины. Но до поры до времени лучше ей не знать, с кем она дружила, с кем ела из одной тарелки.

На следующий день группа снова приняла вид мирных граждан этого городка — вернувшихся с фронта солдат, тех, кто зарабатывает себе на жизнь мелкими заказами. Коган и Буторин, которых вполне могли запомнить враги, когда они, сопровождая Ларису Сергеевну, находились неподалеку от нее, теперь держались подальше. И Сосновский после прошлой погони тоже близко к девушке не подходил, предварительно изменив внешний вид, как мог. Находиться рядом мог только Шелестов. Несколько часов прошли безрезультатно, и Марину пришлось уводить с рынка, пока кому-то не показалось, что девушка бесцельно и слишком долго ходит между рядами. Из кузова грузовика, закрытого брезентом, Марину заставили еще какое-то время рассматривать рынок, в надежде, что она сможет узнать кого-то из тех, кто вступал в контакт с Ларисой Сергеевной.

Прошел день, и на второй день все повторилось. Снова Марина ходила между торговыми рядами, между топтавшихся с тряпьем в руках женщин, старух, пытающихся выменять на эту рухлядь хоть что-то съестное. И тут Шелестов обратил внимание, что широколицый мужчина лет сорока, в кожаной летной тужурке, посматривает на Марину. Оперативник успел подойти и встать за спинами продавцов достаточно близко, чтобы услышать обрывки фраз. Мужчина заговорил с девушкой первым.

— Здравствуйте, — улыбнулся он. — Рад вас видеть снова. Приятно, что в такое тяжелое время люди живут и встречаются снова.

— Вам чего, дяденька? — хмуро осведомилась Марина.

— Вы меня не узнали? — еще шире улыбнулся мужчина.

Шелестов поморщился. Учили девушку, учили, а она совсем не ту роль играет, какую должна. Чего она ершится, чего хмурится. Или действительно не знает этого человека? Но Марина, кажется, вспомнила инструкции и стояла, внимательно глядя на мужчину. А тот и не спешил уходить, а продолжал напоминать Марине о прошлых встречах.

— Мы же встречались с вами здесь несколько дней назад. С вами еще была ваша подруга или тетя ваша. Лариса, кажется, ее зовут? Что-то случилось?

Шелестов напрягся, снял кепку и стал ею обмахиваться, как веером, изображая, что ему жарко. Группа, увидев этот знак, поняла, что контакт состоялся. И тот, что нужно.

— Лариса Сергеевна заболела, — вздохнула Марина. — Слегла совсем. А мне всех кормить надо, вот я и хожу сюда вместо нее. Мужчин-то у нас здоровых нет, хворые все. Одна я там за всеми ухаживаю.

— А от чего слегла Лариса Сергеевна? — стараясь не выказывать тревоги, спросил мужчина. — Заразное что-то?

— Грибы, — махнула рукой Марина. — Наверное, недосмотрела, когда готовила. Попались ядовитые. Тошнит ее, рвет постоянно. Я уж и так, и эдак с ней. Но все равно, несколько дней ей не подняться. Вот и хожу, ищу, кто продукты может продать или поменять на что-нибудь.

— Так мы же с ней договаривались, кажется. Она не передавала ничего. Я и продуктов могу много вам достать, и даже привезти. Вы где-то неподалеку в лесу живете?

— Правда можете? — стала горячиться Марина. — Понимаете, они там все больны, там раненые. Им лекарства нужны, пища калорийная. Я понимаю, что даром все это достать нельзя, но может, вы поможете, может, вы знаете, у кого можно достать?

— Наверное я смогу вам чем-то помочь, — пожал плечами мужчина, — свести с кем-то, кто может вам дать продукты. Но вы понимаете, что бесплатно никто не поможет. Ведь есть же риск определенный. Такое время, что разбираться не станут, что человек от чистого сердца решил помочь. Можно и под расстрел попасть…

— Мы все отдадим, лишь бы выжить, ведь нам так мало нужно, просто выжить! — торопливо заговорила девушка и полезла за пазуху за свертком. — У меня есть немного. Это дорогие вещи, я знаю…

Да, Шелестов решился на этот риск и передал Марине драгоценности, которые изъяли у раненой Ларисы Сергеевны. Но сейчас выбора не было, ведь можно было реально выйти на связь с немецкими вирусологами. Даже если это не вирусологи, а просто свои расхитители продовольствия, преступники такого масштаба должны быть пойманы за руку и наказаны.

— Тихо, тихо! — громко прошептал мужчина и сразу закрутил головой, пытаясь понять, обращает ли на них кто внимание, видел ли кто, что девушка ему показывала какой-то сверток. — Не надо при всех. Я верю! Давай так, деточка, ты приходи сюда завтра до обеда. Потолкайся среди торговых рядов, приценись к чему-нибудь. Веди себя естественно. А я, как освобожусь, приду и найду тебя. Рынок небольшой, не потеряемся. Обещаю, что найду тебе продукты и лекарства для твоего общежития. Так будем его называть. А ты приноси свое богатство. То, что ты показала сегодня, за это много продуктов можно выручить. Месяц, а то и три будете сытно есть и пить.

— Три месяца? — огорченно проговорила Марина.

— А может, и больше, — поспешил ее заверить мужчина. — Иди, девочка, иди, а завтра увидимся здесь.

Пока Шелестов очень аккуратно «вел» Марину до госпиталя, наблюдая за тем, что еще один неизвестный тоже следит за ней. Сейчас бы установить его личность, но любая попытка сделать это непременно вызовет подозрения в банде перекупщиков. А ее необходимо разрабатывать до конца. Марина вошла в здание госпиталя, и мужчина, следивший за ней, отошел на противоположную сторону улицы, оперся плечом о стену в подворотне и, закурив, принялся ждать. Правильно, оценил его поведение Шелестов, он вполне допускает, что девушка соврала и идет не в госпиталь, а лишь пытается сбить с толку тех, кто следит за ней. И это будет означать, что она водит за нос банду. И тогда они «лягут на дно» и на связь больше не выйдут.

А Марина, только войдя в госпиталь, сразу попала в руки Когана, который потащил ее в сторону и тотчас начал спрашивать, как прошла встреча.

— Ну, давай, рассказывай о своих впечатлениях!

— Это он, товарищ майор, точно он! — горячо заговорила девушка. — Лариса Сергеевна с ним встречалась. Вы бы видели, как у него глаза загорелись, когда он драгоценности увидел. Я думала, он сейчас на меня как кинется, отнимет их и убежит. Прям жадные глаза стали. Он кто, бандит, перекупщик, спекулянт?

— А ты как думаешь? Ты с ним разговаривала, кем он тебе показался?

— Сначала показался солидным дядькой. И одет он как будто инженер какого-нибудь завода. Говорил тоже так… убедительно. Я слушала и верила ему. Я же не знала, о чем он договаривался с Ларисой Сергеевной. Я не слышала, только видела. А кто он? Вы знаете?

— Жулик он, — хмыкнул Коган. — Жулик, который умеет втираться в доверие к несчастным женщинам. А теперь ты мне вот еще что расскажи: заметила ты в разговоре какие-то слова, которые этот человек частенько вворачивает, может, какие-то термины специфические. Ну, знаешь, как у моряков бывает…

Когда Марина ушла в сторону госпиталя, Сосновский продолжал наблюдать за мужчиной. Тот покрутился еще какое-то время на рынке. И как показалось бывшему разведчику, он не спешил, потому что «проверялся», хотел убедиться, что за ним не следят, что нет слежки за Мариной, которая поспешно ушла. Наверняка он кого-то послал за ней проследить. Острожный тип, очень осторожный. И как-то надо за ним все же проследить. Куда пойдет, с кем будет встречаться. Глупо надеяться, что он сразу приведет хвост за собой на подпольный склад, где хранятся продукты для продажи и обмена, но все равно надо устанавливать его личность.

Сосновский понимал, что этот человек очень осторожен, он будет оборачиваться и все время наблюдать, не идет ли кто за ним. Ну, что же, пусть оборачивается, пусть смотрит в отражение витрин, пусть останавливается, чтобы «завязать шнурок на ботинке». Ничего, пусть огладывается назад! Сосновский подсел к старичку, ехавшему на подводе. Сославшись на больную ногу, он попросил подвезти по пути и угостил хорошими папиросами. Старик обрадовался, закурили, и разговор завязался очень даже душевный. Глядя со стороны, никак не подумаешь, что двое на телеге минуту назад вообще не были знакомы. Родственники, закадычные друзья или жители одной из деревень возвращаются из города.

Соскочил Сосновский с телеги в конце улицы и, укрывшись за киоском, стал смотреть на приближающегося мужчину, который был объектом его слежки. Тот свернул в подворотню в нескольких шагах от Сосновского. Когда Михаил проезжал мимо на телеге, он успел заметить, что в подворотне стояла «эмка» черного цвета, забрызганная грязью. И когда мужчина ушел в подворотню, он выглянул и убедился, что тот садится именно в эту машину. Пригнувшись к земле, Сосновский подобрался сзади к машине. Теперь он рассмотрел номер на машине, несмотря на то что тот основательно был заляпан грязью. «КП 60–69». Несколько мужчин вошли в подворотню, что-то шумно обсуждая. Они обходили машину, и Сосновский тут же поднялся и присоединился к группе. Машина стала сдавать задом, выехала на улицу и скрылась за поворотом. Ну, что же, номер машины — это уже кое-что, это серьезный шаг к установлению личности.

Шелестов, хмуря брови, водил карандашом по карте городка, когда к нему вошли все члены группы и лейтенант Борович. Пока все рассаживались вокруг стола, Сосновский торопливо, вполголоса докладывал о результатах проверки машины.

Этот номерной знак принадлежит машине хозяйственного управления тылового обеспечения. Точно такая же черная «эмка», только у нее двигатель перебирают уже третью неделю. Не хватает каких-то запчастей. Стоит она в гараже, со снятым капотом и всей облицовкой спереди. Естественно, сняты с машины и оба бампера. Номера вместе с бамперами валяются в углу, никто на них внимания не обращает. А начальник гаража даже не сразу вспомнил, где они. Я их незаметно пощупал. Видно, что торопились смыть грязь с номеров. Очень уж чистые они там валяются. А вот что я разглядел, Максим Андреевич, что их недавно снимали и ставили. Дырочки под болты со свежими царапинами.

— Значит, кто-то в гараже помог и передал на время номера от ремонтируемой машины?

— Выходит, так, — согласился Сосновский. — И пока нам этот факт никак не помогает. Нужен человек, нужен Иван Богданович, если это был он. Не догадалась Марина спросить, как этого мужчину звать-величать. Но кажется мне, что именно его Лариса Сергеевна называла Иваном Богдановичем. Человека бы своего в мастерской заиметь, да, боюсь, спугнем мы добровольного помощника бандитов.

— Чего вы там шепчетесь? — поинтересовался Коган.

— Машину не нашли, но нашли откуда номер, — ответил Шелестов. — Пока нам это ничего не дает. На людей выйти не удалось, а наблюдать и разрабатывать гараж времени нет. Самый надежный вариант идти на сделку с обменом, но уверенности в девушке нет. И не знаем мы, какие договоренности, какие дела были с этими людьми у Ларисы Сергеевны.

— За девчонку я ручаюсь! — сказал Коган. — Боевая девка, с пониманием! Я уверен, что она не подведет.

— Не подведет, говоришь, — задумчиво проговорил Шелестов. — Информации с гулькин нос, вот в чем беда. И раненая наша никак в сознание не приходит. Ее сведений, ох, как не хватает. Ну, что, будем рисковать?.. Борович, как ваши ребята в пионерском лагере? Изображают больных и раненых стариков-ветеранов?

— Так точно, — отозвался лейтенант. — «Секреты» никого не засекли, никто не интересовался этим лагерем, но чем ближе к обмену, боюсь, станут проверять поставщики продуктов питания. Надо бы Марину к нам в лес, а то подозрительно как-то, что она в госпитале.

— Почему же, — пожал плечами Буторин. — Приносить продукты и ухаживать за больными можно и не живя с ними вместе. Вполне может совмещать с работой в госпитале. Как раз есть возможность лишний раз таблеточку прихватить с собой по дороге в лес.

Группа рассредоточилась по рынку, дорогу и подходы к развалинам пионерского лагеря охраняли парные секреты автоматчиков Боровича. Все было предусмотрено и учтено, насколько это вообще возможно в таких условиях цейтнота. Марина уже два часа бродила по рынку, ожидая встречи. Но ее знакомого так и не дождались. Когда надежды на контакт исчезли окончательно, Сосновский неожиданно подошел к Шелестову.

— Максим, надо решаться! Пусть Марина идет в лес, в лагерь. Мне кажется, ее проверяют, основательно проверяют. А может быть, даже не хотят связываться с продуктами, а просто замыслили ограбить девушку.

— Они идиоты? — поморщился Шелестов. — Ведь яснее ясного, что сегодня Марина не принесет сюда драгоценности, ведь договаривались, что следующая встреча будет как раз для того, чтобы мужчина мог рассказать о том, кто сможет помочь голодающим и больным. Только договоренность.

— А если они захотят напасть на лагерь, вдруг они думают, что драгоценности спрятаны там, в лагере. Ты же помнишь, как высоко их оценил твой ювелир? Может, и новый знакомый Марины разбирается в ювелирных украшениях. Решил идти ва-банк, а мы не ожидали и можем упустить его.

— Ладно, пусть потом Марина идет в лес, — принял решение Шелестов, но вдруг замер на месте, глядя вдоль торгового ряда.

Сосновский проследил за взглядом командира и понял, что Каратеев, который тоже участвовал в операции на рынке, подает знак «внимание» и «это важно». Оперативники удивленно переглянулись: неужели вирусолог что-то обнаружил, что важно для группы, для конкретной операции. Разделившись, оба двинулись к прикомандированному ученому. Но первым к нему подошел Буторин, тоже заметивший знак.

— Что случилось, Семен Валерьевич?

— Вот, — разжал вирусолог ладонь, на которой лежал стеклянный пузырек. — Видите? Лекарство. Это для инъекций.

— И что? — насторожился Буторин.

— Так оно немецкое! Понимаете?

— Немецкое? — ухватился за эту информацию подошедший Шелестов. — Хорошо, если вы уверены. А откуда оно могло здесь взяться? А если это из брошенного медицинского хозяйства вермахта? Если его бросили во время отступления?

— Пузырек чистый, его продавец достал из упаковки. Упаковка как новенькая, и на ней я увидел дату производства — месяц назад. Здесь даже близко не было немецких госпиталей, а этот препарат для медицинских стационаров, им не лечат амбулаторно, он для комплексного оперативного лечения. Черт возьми, он уходит!

Оперативники повернули головы и посмотрели на невысокого мужчину в низко надвинутой на глаза кепке. Он складывал пожитки с прилавка в старенький вещевой мешок с подпалинами и заплатами. Закинув его на плечо, он стал проталкиваться к выходу с рынка. Буторин кивнул Шелестову и пошел следом за мужчиной. Коган, перехватив его взгляд, двинулся параллельным курсом. Он вышел к воротам раньше мужичка в кепке и, свернув направо, двинулся не на проспект, а на соседнюю малолюдную улицу. Стоило рискнуть и предположить, что интересующий их человек не пойдет по людной улице, а постарается скрыться. И он не ошибся. Пройдя несколько десятков метров, Коган наклонился к мальчонке, который выронил игрушку. Поднял игрушку, потрепал по волосам, перекинулся парой слов с мамашей и двинулся не спеша дальше. За эти несколько секунд общения он успел увидеть, как мужичок в низко надвинутой кепке идет по противоположной стороне улицы, придерживая на плече вещмешок. Заметил он и Буторина, который, прикрываясь спинами двух дородных женщин, торопливо идущих по улице, двигался следом.

На этой улице в настоящий момент было не больше десятка прохожих. В основном женщин. Подвода медленно ехала навстречу. Два демобилизованных солдата, донашивающих военную форму без погон, катили какую-то тачку с бочкой и совковыми лопатами. Куда пойдет этот человек? Лишь бы он не свернул в какой-нибудь дом, не вошел в квартиру. Его надо срочно брать, и брать тихо. Без перестрелок, без шума погони. Никак нельзя упускать. Молодец вирусолог, заметил такое, чего никто из членов группы не смог бы увидеть и понять.

Неизвестный повернулся и посмотрел на Когана. Оперативник никак не отреагировал, лишь стиснул зубы и продолжил идти той же походкой с той же скоростью, что и раньше. Мужчина в кепке остановился и принялся перешнуровывать ботинок. Рядом была дверь двухэтажного дома. Дверь открылась, и оттуда вышла девочка. Коган заметил, что подъезд сквозной. И в этот момент мужчина в кепке бросился в эту дверь. Почти одновременно с ним туда же бросился Буторин, поняв по поведению преследуемого, что тот догадался о слежке. Женщины, оказавшиеся рядом, взвизгнули и шарахнулись в сторону. Придерживая подолы юбок, они поспешили дальше по улице, то и дело оборачиваясь и прикрывая платками рты.

Коган опоздал всего на несколько секунд, зато Буторин не опоздал. Он бросился в подъезд за незнакомцем, едва не высадив плечом ветхую дверь. Можно было нарваться на нож, на пулю, пущенную от отчаяния. Даже на гранату. Нельзя было только медлить. И Буторин бросился догонять незнакомца. Топот двух пар ног прогрохотал по скрипучим рассохшимся полам подъезда, и вот уже мужчина в кепке выскочил во двор дома. Белье на длинных веревках, подпорки, поддерживающие веревки, чтобы белье не касалось земли, две старушки на лавке у стены и двор, уходящий к следующей улице.

Мужчина рванул подпорку на себя и, поднырнув под белье, побежал быстрее. Буторин, обругав его последними словами и мысленно извиняясь перед хозяйками, постарался перепрыгнуть через чистое белье, но это у него плохо получилось. Вслед ему понеслись женские крики и ругань. Еще один проходной подъезд впереди. Мужчина, не оборачиваясь, бросил в преследователя вещмешок, но Буторин не обратил на него внимания. Он со злостью начинал понимать, что не успевает догнать человека. И только когда он увидел под ногами половинку красного кирпича, то сразу понял, как поступить. Правда, он мог промахнуться, и тогда эта остановка и потеря скорости сведут на нет всю погоню.

Буторин нагнулся на бегу и одним движением подхватил кусок кирпича, и так же, почти не останавливаясь, он размахнулся и с силой швырнул его в ноги мужчине. Оперативнику повезло! Кирпич угодил мужчине в икру пониже сгиба колена. Видимо, удар был болезненным, потому что мужчина сразу как-то странно подскочил на одной ноге и, не удержав равновесия, грохнулся лицом в пыль и проехал метр на животе. Исторгнув довольный рев, Буторин взлетел в воздух и всем телом грохнулся на спекулянта. Тот громко охнул и закашлялся от удара, от пыли, попавшей в рот. Но Буторин уже перехватил руку мужчины, заломил ее за спину и деловито начал обыскивать его. Подбежавший Коган на ходу раскрыл вещмешок и стал рыться в нем.

— Куда бежал, где тебя ждут? — рявкнул Коган, схватив задержанного за подбородок и резко повернув его лицо к себе. — Говори, сволочь, иначе я тебя сейчас при попытке к бегству пристрелю, паскуда.

— Да вы что, граждане начальники, — отплевываясь и кашляя, стал тараторить мужчина, — я же ничего такого не сделал, я обычный человек, а вы меня как преступника гоняете.

— А что ж ты бежал, раз знал, что мы из милиции? — на всякий случай требовательно спросил Буторин, поворачивая мужчину на спину и хватая его за грудки.

— А я и не знал, думал, шпана какая. Я ведь ничего не совершил, а может, меня ограбить хотят, так я подумал, поэтому и побежал.

— Откуда немецкие лекарства? — тряхнул Буторин задержанного. — Ты не придуривайся, по тебе расстрельный приказ плачет по условиям военного времени! Лекарства свежие! От кого получил, со шпионами якшаешься, с диверсантами?

— Куда бежал? Ну? — Коган сунул под нос мужчине удостоверение Смерш. — Нам шутки шутить с тобой некогда. Покаешься, выдашь подельников, глядишь, и в живых останешься!

— Я… не знаю… вы что! — забился в руках оперативников мужчина. — Какие шпионы, какие немцы?..

Буторин, глядя холодным ненавидящим взглядом на задержанного, медленно вытянул из-за ремня пистолет ТТ и отвел пальцем собачку курка назад. Он прижал дуло мужчине между глаз. Заговорил спокойно, холодно и жестоко:

— Слушай сюда, гад. Нам протоколы писать некогда, нам всю вашу гнусную банду скорее перебить надо, чтобы вы по тылам не ходили, жизнь не портили советским людям. С нас начальство три шкуры снимает, что мы мало таких, как вы, ловим и уничтожаем. Или ты говоришь, куда бежал и где тебя ждут, или я сейчас твои мозги в землю вобью, и мы уйдем. А ты будешь тут валяться, пока милиция катафалк не пригонит за тобой. И закопают тебя не на кладбище, а на пустыре и под номерочком, тварь. Говори!

И Буторин стал медленно нажимать на спусковой крючок. Хотя дуло пистолета и упиралось мужчине между глаз, но как сдвинулась собачка курка, он видел. Он всем своим нутром ощутил, что еще секунда или даже половина секунды, и грохнет выстрел. И нервы у мужчины не выдержали.

— Нет, нет! Не стреляйте!

— Говори, сука, времени у нас нет с тобой валандаться! — брезгливо проворчал Буторин.

— Машина… — прохрипел задержанный, потому что Буторин сжал его горло. — Машина ждет на соседней улице. Там продукты, там еще лекарства и продукты на обмен.

— Кто такой Иван Богданович? — Буторин тряхнул мужчину так, что тот едва не стукнулся затылком о землю, а кепка с его головы слетела.

— Я не знаю, кто он такой. Видел пару раз. Он всем заправляет, но я не знаю, кто он и где его искать. Он сам приходит, когда надо, проверяет. Заказы выполняет.

Когда во дворе появился Сосновский, озирающийся по сторонам, оперативники облегченно вздохнули. Не хватало еще вести задержанного по улице под прицелом пистолетов. Так можно какую угодно операцию рассекретить. Только слепой не поймет, что происходит. Спугнуть таким образом можно и мелкую рыбешку, и крупную рыбу. Сосновский заломил задержанному руку за спину и повел его к подъезду, за которым на улице стояла машина. А Буторин и Коган бросились дальше через двор к тому месту, где, как показал задержанный, его ждала машина. Некогда было согласовывать операцию, надо было действовать решительно, потому что ситуация с арестом этого мужичка в кепке начала выходить из-под контроля. Как скоро это произойдет, неизвестно, но в банде перекупщиков и спекулянтов обязательно узнают об аресте их человека на рынке. А дальше они начнут перепрятывать свое имущество, скроются сами, поменяют адреса.

— Тихо, Боря. — Буторин схватил напарника за локоть и потянул к стене. — Вон она! Помнишь, Михаил рассказывал про черную «эмку» с забрызганными грязью номерами?

— Стоит к стене впритирочку, — тихо произнес Коган, — незаметно пытается себя вести. Как брать будем?

— Да очень просто, — хмыкнул Буторин и вышел на улицу из-за угла дома.

Он шел нетвердой походкой, чуть вразвалочку. Папироса как будто приклеилась к его нижней губе. Буторин шел, похлопывая себя по карманам брюк, пиджака. Он все никак не мог найти спички. Даже беглого взгляда достаточно было, чтобы понять, что человек, сидевший за рулем в машине, напрягся при виде незнакомца. Экспромт — дело хорошее, но если этот тип видел Буторина на рынке, заметил, как он следил за Ларисой Сергеевной, то все. Взревет двигатель, машина рванет с места, и ищи-свищи ветра в поле.

Пройдя на два шага дальше машины, Буторин как будто опомнился и вернулся, небрежно постучав костяшками пальцев по стеклу водительской двери. Стекло медленно опустилось на ширину ладони, Буторин сразу отметил это, не приоткрылась дверь, а именно опустилось стекло. И взгляд у человека с маленькими глазами настороженный, подозрительный. Бегают глазки у него!

— Землячок, не найдется огоньку? — попросил Буторин и распахнул прямо перед окном пачку «Герцеговины Флор». — А я тебя вот папироской угощу. День у меня сегодня удачный, хорошим табачком разжился. Праздник у меня!

— Гуляешь? — хмыкнул водитель и протянул коробок спичек, зажатый между двумя пальцами — указательным и средним.

«Нам этот номер знаком, — подумал Буторин. — За пальцы тебя не поймать, выскользнут они. Ты руку быстро отдернешь. А я не буду спешить, я тебя успокою, заставлю подумать, что ты напрасно меня подозреваешь. И руки у тебя не шоферские! Ты этими пальцами в моторе не копался, смазка в кожу не въедалась, и под ногтями у тебя никогда грязи не было». Дождавшись, когда водитель возьмет из пачки предложенную папиросу, Буторин чиркнул спичкой, уронил ее, чертыхнулся. Снова стал зажигать спичку, но в этот раз уронил весь коробок.

— Ох, что-то я сегодня перебрал, кажись, — проворчал Буторин, снова выпрямляясь и держа в руке спичечный коробок.

Как он и предполагал, водитель насторожился, когда пьяный уронил коробок. Но ничего не произошло, никакого нападения. Просто сегодня человека руки не слушаются и ноги тоже. Тем более что прикурить у Буторина все же «получилось». Он глубоко, с наслаждением затянулся дымом папиросы и, держа коробок двумя пальцами, просунул его поверх опущенного стекла. И когда водитель уже готов был взять спички, Буторин снова их уронил. Коробок скользнул по плечу водителя и упал куда-то между сиденьем и дверью. И этой секунды замешательства, когда человек в машине уже был не готов к нападению, Буторину хватило. Едва взгляд шофера машинально скользнул вслед за падающим коробком, Буторин резко бросил вперед руку.

Пальцами левой руки Буторин схватил водителя за лицо и резко рванул его голову к себе. С такой силой, что лоб с треском ударился о стекло двери. И тут же пальцы Буторина впились мужчине в глазные яблоки. Он давил и одновременно не давал водителю отдернуть голову.

— Дверь, сука, дверь открой, а то глаза выдавлю! — прорычал Буторин, глядя, как руки водителя шарят по двери изнутри в поисках скобы.

И как только дверь открылась, Буторин сразу рванул ее второй рукой, перехватил водителя за горло и сунул руку ему под пиджак, нащупывая рифленую рукоять «нагана». Водитель тяжело, судорожно дышал, не понимая, что происходит, а через пассажирскую дверь уже забирался в кабину Коган. Он сразу упер дуло пистолета водителю в ребра и тихо приказал:

— Если хочешь жить, то выполнишь все, что тебе говорят! Заводи!

Это была та самая «эмка», и номера были те же самые из гаража. Значит, теперь можно установить человека, который эти номера крадет и передает водителю «эмки». Теперь многое удастся выяснить. Теперь не просто есть о чем поговорить, теперь есть с кем поговорить!

Теперь оперативники знали, что Сыч имел две судимости еще до войны. Статьи были как раз «хозяйственными», связанными с хищениями социалистической собственности. И не мог вор остаться в стороне, когда рядом снова воровали. Держать номерные знаки «эмки», которая стояла в гараже на ремонте, в таком месте, где их никто не увидит, где они никому на глаза не попадутся, дело нехитрое. И Сыч этим старательно занимался. Валялись они под промасленной ветошью рядом с бамперами, снятыми с машины. И никто не видел, что периодически номера пропадали, а потом снова появлялись под ветошью. Сыч сразу понял, что дело тут нечистое, когда к нему подкатил Иван и попросил на время номера от «эмки». И после первой услуги Сыч запросил себе долю побольше. Он ведь тоже замазан, да еще с двумя сроками за спиной…

— Он? — спросил Шелестов, когда возле подъезда двухэтажного жилого дома остановился коренастый мужчина в кожаной летной куртке и зачесанными назад волосами.

— Да, точно он! — шепотом заговорила Марина, глядя в бинокль на мужчину. — Он Иваном Богдановичем называл себя, когда с Ларисой Сергеевной встречался. И он со мной встречался тогда.

Фонарь хорошо освещал пространство перед входной дверью, и разглядеть мужчину, который остановился сделать несколько долгих затяжек папиросой. Вон он бросил окурок, наступил на него каблуком сапога и быстро оглянулся по сторонам. Тихо скрипнула дверь, и мужчина скрылся в подъезде. Подав знак фонариком, что это нужный человек, Шелестов стал ждать. Сейчас нужно все делать быстро, практически одновременно, иначе в этой банде кто-нибудь обязательно почувствует, догадается, что они попали в поле зрения Смерша.

Мужчина не стал подниматься по общей лестнице на второй этаж, а прошел по коридору и остановился у первой же двери. Сунув ключ в замочную скважину, он два раза провернул его, снова постоял, прислушиваясь, и только потом открыл дверь и тихо вошел в комнату. Саквояж был готов и стоял на стуле у двери. Мужчина, взявшись за ручку, почувствовал привычную тяжесть содержимого. В комнате было все, как обычно, только пыль на столе и комоде, да тусклая запыленная лампочка под потолком. Соседи не особенно интересовались хромым Василием, который якобы жил в этой комнате. Появлялся, тихо здоровался и снова исчезал. Вроде работал в разные смены где-то, а то и в больнице лежал. Угрюмый, ни с кем не общался, был сам по себе. Да только вся работа Василия в том и заключалась, чтобы появляться в этой комнате на первом этаже, изображать, что он там живет.

Потушив свет, мужчина приоткрыл дверь и прислушался. Никого, тихо. Он шагнул в коридор, и тут же сильные руки схватили его, завернули кисти за спину. Ладони прошли по телу, по карманам в поисках оружия, а грозный голос произнес в ухо:

— Тихо, ни звука! Контрразведка Смерш!

Через час задержанный сидел на стуле, стоявшем посреди комнаты, и потирал кисти рук. На столе у окна оперативники вместе с Каратеевым разбирали и рассматривали содержимое саквояжа. Коган взял паспорт мужчины.

— Значит, Никитенко Иван Захарович? Ну, что же, гражданин Никитенко, рассказывайте, откуда у вас медикаменты в таком количестве, включая и средства, получаемые из Америки по договору ленд-лиза, немецкие медицинские препараты, свежепроизведенные, между прочим. Откуда продукты, которые вы обмениваете на драгоценности на рынках города?

Терять время было непозволительной роскошью. Допросы пришлось планировать сразу с расчетом на признания. Держать неделями в камере подозреваемого и ждать, когда он, наконец, осознает свое положение и начнет давать признательные показания, было некогда. Коган, как опытный следователь, сразу заготовил доказательную базу. И показания водителя «эмки», и Сыча, и Марины, и других покупателей, продавцов, которые работали на Никитенко. Были и другие отягчающие вину обстоятельства.

— Теперь слушайте дальше, гражданин Никитенко. — Коган отложил в сторону очередной лист бумаги с показаниями. — У нас есть подтверждение, что часть полученных вами в уплату драгоценностей вывезена из концлагеря. Это отобранные у граждан фашистами ценности. И, значит, они получены вами от фашистов и их пособников. Вы понимаете, что в условиях военного времени такого рода сотрудничество с врагом неминуемо приведет вас к расстрелу? Советский суд не только к врагам своего народа безжалостен, он безжалостен к тем, кто сотрудничает с фашистскими изуверами, массово уничтожавшими людей на оккупированных территориях. Мне, конечно, все равно, как сложится ваша судьба, мы возьмем всех членов вашей банды и без ваших показаний. Но я все же буду соблюдать закон и предупрежу вас официально, что сотрудничество со следствием, помощь, оказанная вами следствию, добровольная помощь, может спасти вас от расстрела или виселицы[2].

Задержанный слушал молча, и его голова опускалась все ниже. Коган говорил, а сам пытался понять, что происходит внутри этого человека. В его голове, в его душе. Насколько он уже готов прислушаться, начать правдиво отвечать на вопросы. Никитенко не похож на фанатичного противника Советской власти или сторонника нацизма. Обычный человек с низкой социальной ответственностью, который пытался нажиться на горе других, используя ситуацию в стране. Увлекся, сжился с мыслью, что его не поймают, не схватят за руку органы, что сойдет ему все с рук. А когда наживется достаточно, то отойдет от этих грязных дел и заживет спокойной сытой жизнью. Да только никому еще не удавалось вовремя остановиться. Наклонности всегда становятся выше здравого смысла.

— С немцами не сотрудничал, — пробормотал Никитенко. — Откуда медикаменты, я не спрашивал. Люди приносили на рынок, я обменивал на продукты. Про драгоценности тоже не спрашивал. Не знаю, откуда они у людей, где они их берут. Честно признаюсь, что не знаю.

— Не тешьте себя мыслями, Никитенко, что незнание происхождения лекарств и драгоценностей как-то уменьшит серьезность вашего наказания, — напомнил Коган. — Но самое главное — кто поставлял вам продукты питания, которые вы активно обменивали на драгоценности?

— Майор-тыловик… Рыженков его фамилия.

Глава 5

Под тревожными взглядами оперативников Шелестов прошел через комнату, расстегнул портупею и бросил ее на кровать. Расстегнув воротник гимнастерки, опустился на стул перед керосиновой лампой и сложил на столе руки. Без слов было понятно, что ниточка где-то оборвалась. Сегодня Максим обещал заехать в госпиталь, где лежала раненая Лариса Сергеевна. И вот он вернулся, видимо, со скверными вестями.

— Оборвалась ниточка, — твердо сказал Шелестов. — Ничего мы об этой женщине не знали и теперь уже не узнаем. Не узнаем, имела ли она отношение к вирусологам, помогала каким-то фашистским окруженцам. Скончалась Лариса Сергеевна. Может быть, она была шпионкой и просто собирала сведения о Красной армии, о перевозках военных грузов.

— Да, помогли нам патрульные, — проворчал Сосновский. — Я со своими сантиментами не стал ей по ногам стрелять, так нет… она на автоматную очередь нарвалась.

— Ну, теперь уже сожалеть поздно. — Шелестов стукнул ладонью по крышке стола. — Ясно, что тянули мы «пустышку».

— Раскрытая банда спекулянтов, большой склад ворованных продуктов питания — это не «пустышка», — возразил Буторин. — Побочный результат, но очень важный в это время и в этой местности. Ниточки еще потянутся от этого дела, будьте уверены.

— Потянутся, — кивнул Коган. — Не может быть, чтобы не потянулись. И немцы где-то рядом. Мы на хвост им наступаем! Подтвердите, Семен Валерьевич!

Шелестов внимательно посмотрел на вирусолога. Тот подтянулся, откашлялся, поправив очки, и заговорил:

— Я тут с кое-какими образцами занимался в лаборатории армейского госпиталя. У них там женщина работает, она москвичка, до войны работала в академическом институте этого профиля. Так вот, некоторые препараты, изъятые нами в процессе операции, которые не имели фабричной упаковки, указаны как лечебные препараты общего действия. Не буду вдаваться в подробности, но, по сути, это противовирусные препараты.

— И что нам это дает? Вы можете сделать какие-то выводы?

— Ну, конечно, это же очевидно! — проговорил Каратеев. — Чтобы не выдать себя, чтобы не всполошились местные медики, немцы, спрятавшиеся где-то в этом районе, располагая фармпрепаратами, меняли их на продукты осторожно. Они должны в принципе помогать ликвидировать простудную и гриппозную симптоматику, иначе начнется паника, обратят внимание военные медики, и им крышка. Тут такую войсковую операцию начнут, что мало не покажется. Просто могут карантин объявить и закрыть район.

— Значит, вы уверены, что эти препараты обменивались немцами или теми, кого они попросили им помочь? Только у них сейчас и здесь могли оказаться такие препараты?

— Именно это я и хотел сказать, товарищ подполковник!

— Слушайте, — вдруг сказал Сосновский. — Одна группа диверсантов уже напала на нас, точнее, она пришла в то место, где немецкие вирусологи были раньше. Хотели они уничтожить или эвакуировать ученых и результаты их работы, пока не ясно. Но где гарантия, что не придет другая группа, которая тоже будет искать вирусологов, искать их связи? А если Лариса Сергеевна и была здесь от группы диверсантов, которая должна найти вирусологов? И она искала таким вот способом связь с ними, искала на рынке тех, кто продает медикаменты. Я уверен, что группа была не одна, послали несколько групп в разные места, и они активно ищут этих медиков из концлагеря. Активно ищут. Может, уже и нашли.

Рыженков поежился и снова сел на деревянной лежанке. Не спалось. Ни аппетита, ни сна. Да и какой уж тут аппетит, когда тебя арестовали по такому обвинению. Тут и растрата, и спекуляция ворованными продуктами. Сожалел майор о содеянном? Он и сам этого не знал, не думал об этом. Больше всего он сожалел о том, что попался, что где-то повел себя неосторожно, что подвели его помощники, которым он слишком доверял. А как иначе, как не доверять? Ведь иначе ничего и не сделаешь. Можно все делать самому, но тогда и не развернешься, будешь приторговывать по мелочи. Обидно, если прижмут на мелочи, а получишь, как по полной программе.

Была и еще одна сторона, которая беспокоила Рыженкова. Поддернув штаны, в которых не было брючного ремня, он стал ходить по камере из угла в угол. За это страдать совсем уж не хотелось. Плохо, если ему начнут шить и измену родине. Вот этого майор Рыженков никогда не делал и делать не собирался. Деньги деньгами, жадность жадностью, но предателем, сторонником фашистов он никогда не был. Но почему тогда ему стали шить связь с немцами? Рыженков никак не мог понять. И вопросы следователь такого рода задавал, и подозрения были просто на виду.

И вдруг до майора дошло. Да, он тогда не понял, решил, что это пустые страхи или нарождающиеся местные бандитские шайки на освобожденной территории зубы начали показывать. Он за несколько дней до ареста Смершем почувствовал за собой наблюдение. Даже не наблюдение, а пристальное внимание к его персоне. Если бы тогда НКВД его в чем-нибудь заподозрило, его тогда бы и взяли, но это были люди не из НКВД, точно. Лекарство немецкое предлагали в большом количестве и меняли только на еду. Причем на конкретные продукты — не просто на крупы, не просто на хлеб, а именно на мясное, еду для мужиков, вот чего тогда не понял Рыженков. Это, значит, Смерш ищет каких-то немцев здесь, а его заподозрили, потому что именно на него поиски продуктов этих немцев и вывели.

— Дежурный! — Рыженков стал барабанить в дверь кулаком. — Дежурный, подойдите, прошу вас!

Майор даже не подумал о том, сколько сейчас времени. Его очень взволновала та мысль, которая так неожиданно пришла в голову. И он продолжал стучать и звать. И после нескольких ударов из-за двери раздался недовольный сонный голос:

— Чего стучите? Вот завтра составлю следователю рапорт, что вы буяните и не сотрудничаете с органами. И будет вам другая участь…

Не слушая глупости, которые нес сорокалетний старшина, Рыженков продолжал стучать и просить:

— Так я же и хочу со следователем поговорить. Срочно поговорить. Поймите, это очень важно, для следствия важно!

И тут Рыженков услышал удар, грохот металла. Было ощущение, что в ворота комендатуры врезалась машина. Следом за грохотом металла ночной воздух прорезали автоматные очереди, грохнула граната, потом еще одна. Майор кинулся к зарешеченному окну, которое располагалось на высоте двух метров, и стал жадно ловить звуки. Характерные звуки очередей «ППШ», им вторили выстрелы из «ППС», пистолетные выстрелы. Снова взрыв ручной гранаты. В коридорах кричали люди, раздавались приказы, суть которых из-за шума майор не мог различить.

То, что в городке начался стрелковый бой, было само по себе странно. Ведь линия фронта откатилась далеко на запад. Да и не могли оказаться в тылах наступающей Красной армии окруженные подразделения вермахта в таком количестве, чтобы атаковать гарнизон. И какой в этом смысл? И тем не менее ночь прорезали автоматные очереди, иногда даже взрывались гранаты.

…Увидев в коридоре Боровича, Шелестов приказал ему поднимать в ружье подразделение, а сам, застегивая на ходу портупею, выбежал на улицу. Отсветы стрельбы и взрывов виднелись на юго-востоке города, там, где располагалась комендатура.

Мчаться неизвестно куда, ввязываться в непонятный бой с колес было глупо. Какие-то четыреста метров можно преодолеть пешком, это даст возможность не попасть сразу под массированный огонь врага. Хорошо еще, что были не слышны пулеметные очереди. Оставив в расположении роты пятерых автоматчиков, с остальными и своей группой Шелестов побежал к комендатуре. Сколько там бойцов? Комендантский взвод, кажется, человек двадцать пять. И опытных бойцов во взводе мало! Кому, зачем понадобилось нападать? Захватить оружие, боеприпасы? Продукты питания? Опять в голову лезут эти самые продукты!

Бой шел уже во внутренних помещениях. Что-то горело, и из окон выбивался черно-сизый дым. Автоматчики Боровича охватили двор и оба небольших здания комендатуры полукольцом, но открывать огонь не могли. А в кого стрелять, когда все в красноармейской форме, все с советскими автоматами, да еще ночь на дворе. Но лейтенант быстро сообразил, что происходит. Он хорошо знал, что у комендантского взвода в городке не было касок. А все бойцы, атаковавшие комендатуру, были в касках. И Борович сам принял решение и отдал приказ стрелять на поражение.

Водитель застрявшего в воротах «студебекера» упал под колеса, сраженный пулями. Несколько солдат в касках заметались по улице и тут же были убиты автоматчиками Боровича. Теперь Шелестов хорошо различил возгласы и команды на немецком языке. Он приказал брать пленных и стрелять по конечностям, но его команды мало кто расслышал среди грохота перестрелки. Тем более бойцы комендантского взвода его не могли услышать, да и некогда им было разбираться, когда они оказались буквально блокированными в нескольких помещениях караула и гауптвахты. И когда подоспевшая помощь ударила по нападавшим с тыла, маленький гарнизон перешел в атаку и даже закричал «ура». В результате бой прекратился очень быстро. Чувствовавший себя немного виноватым в произошедшем, Борович ходил со своим сержантом по двору. Они толкали ногами убитых, отбрасывали в сторону оружие и шли дальше. Смотреть на убитых, одетых в красноармейскую форму, убитых тобой людей, было очень неприятно. Следовало убедиться, что это и в самом деле немцы, что это переодетые враги.

Комендантский взвод выносил во двор своих убитых, перевязывал раненых. Автоматчики Боровича собирали в одном месте убитых немцев. Когда четверо тяжело раненных начали в горячке что-то говорить по-немецки, все встало на свои места. Раненым пытались оказать помощь, перевязать, но двое умерли сразу, а двое еле дышали. Шелестов понял, что пленных не будет, что это нападение так и останется тайной. И когда его схватил за рукав Коган и потащил в гауптвахту, то внутри у Шелестова стало как-то нехорошо в предчувствии беды.

Двери пяти камер были заперты. Внутри находились арестованные и подследственные. И они были живы. Открыта была только одна одноместная камера. И посреди на полу, разбросав руки и ноги, лежал майор Рыженков. Сзади затопали ноги. Шелестов повернул голову и увидел приближающихся Буторина и Сосновского. Оба оперативника мрачно посмотрели в камеру и переглянулись.

— Ну, вот чего-то такого мы и ожидали, — сказал Сосновский.

— А они не ожидали, что в городе есть еще подразделения Красной армии, — добавил Буторин. — Думали сделать дело и ретироваться. Главное они уже сделали, осталось только отступить и скрыться на машине.

— Вы что думаете, что они напали на комендатуру, чтобы убить Рыженкова? — то ли спросил, то ли констатировал факт Шелестов.

— По-моему, других вариантов объяснения нет, — пожал плечами Коган. — Мы только догадывались, предполагали, что Рыженков знал о немцах, возможно, имел контакты. А на самом деле так и было. Видите, какая игра идет, ва-банк! Посланные диверсионные группы лабораторию вирусологов, видимо, нашли. Теперь они ликвидировали свидетелей и будут эвакуировать то, что нашли. Вопрос как!

— Эвакуировать или ликвидировать? — повернул голову Шелестов. — Решительности им не занимать. Многое поставлено на карту. Страшное оружие может оказаться в их руках. И будет еще страшнее, если у нас не будет антивирусного препарата. Вот такая ситуация. И ни одного пленного!

Хлопнув дверью, Шелестов поспешил на улицу. Он приказал перетащить и уложить всех убитых немцев на открытом пространстве и обыскать. Все что в карманах, до самой последней пуговицы, вытащить из карманов и сложить рядом с каждым телом. Осмотреть все тела на предмет татуировок, шрамов, родимых пятен. Всего убитых было двенадцать человек, но действовали они умело и нагло. Если бы не помощь роты Боровича, эти двенадцать человек перебили бы в комендатуре всех и спокойно ушли.

Через два часа по телефону пришло сообщение, что «Студебекер» с номером АП 12–88 принадлежал армейским продовольственным складам. И ушел он в рейс вчера утром. Об исчезновении машины руководство уже знало и сообщило о происшествии как положено, по инстанции. Местный особист уже подготовил и прислал характеристики на водителя и сопровождающего экспедитора.

Шелестов собрал группу в комнате, пригласив на совещание вирусолога и лейтенанта Боровича. Первый вопрос был по телам убитых. Ими занимался Каратеев вместе с автоматчиками. Ему помогал Коган. В результате ничего особенного или очень важного обнаружить не удалось. Ни заметных шрамов, по которым можно было бы идентифицировать личность, ни татуировок на теле. Невозможно было даже точно сказать, что это были немцы или что все нападавшие были немцами.

— Значит, ничего нельзя сказать с точностью? — подвел итог Шелестов.

— Ну, можно, конечно, кое-что выделить, — почесал в затылке Каратеев. — Например, у десятерых убитых очень хорошие ухоженные зубы. А у двоих очень запущенные, как будто они их давно или никогда не чистили. Хотя все десять других были курящими.

— Кстати, у всех убитых в карманах немецкие сигареты, — вставил Коган.

— Так. — Шелестов чуть не вскочил с места. — Молодцы, ребята, вы, Семен Валерьевич большой молодец. Это же скорее всего говорит о том, что среди немцев были и русские. Фашисты использовали их, как мне кажется, в качестве проводников, как людей, которые знают местность. А заодно могли бы стать переводчиками или просто при необходимости вступать в контакт с кем-то, чтобы выдать всю их группу за советских солдат. Логично? Логично! Борович, что с их автомашиной?

— Никаких документов или личных вещей в машине нет, — ответил лейтенант. — Документов при убитых тоже нет. Так что невозможно сказать, был ли среди убитых во время боя водитель и экспедитор. В щель между досками с правой стороны борта попала еловая ветка. Свежая, еще не подсохла. Думаю, сюда они ехали через еловый лес, через чащу. Еловых лесов в этой местности не мало, но все-таки эта информация может помочь.

— Так, еловый лес. — Шелестов расстелил карту. — Вопрос, откуда они ехали?

— Вот маршрут машины по путевому листу, — подсказал Буторин, проведя пальцем по карте. — Начальная точка в двадцати километрах севернее нас, конечная в ста двадцати северо-западнее. В любой точке этого маршрута могли напасть на машину, убить водителя и экспедитора и двинуться сюда.

— В любой, — согласился Сосновский, даже не подходя к карте, а развалившись на своем стуле в углу. — Напасть могли в любой точке, но времени петлять и запутывать следы у них не было. Они, скорее всего, направились сюда по прямой от точки захвата машины. Я бы на их месте, например, сделал так. Быстрый захват. Пока никто не узнал о нем, пока не опомнился, рывком добраться сюда, сделать дело, а потом раствориться в лесах, уничтожив машину, спалив ее или утопив в болоте.

— Ну, — задумался Шелестов, — если ты прав, Михаил, то получается, что от линии маршрута машины, согласно путевому листу, до нашего городка могли проехать через два участка с еловыми лесами. Тела водителя и экспедитора искать нужно вот здесь и вот здесь.

Шелестов обвел карандашом два участка на дороге. Оперативники подошли к карте и стали рассматривать местность. Шелестов постучал карандашом по карте и проговорил:

— При всех наших предположениях я бы сказал, что на этих линиях, которые направлены к нам от дороги, от маршрута продуктовой машины, немцы не прячутся. Они где-то в другом месте. Это тоже нам подсказка. Вот что, ребята. Давайте садитесь в две машины и выезжайте. Миша Сосновский, ты бери пятерых автоматчиков и ты, Виктор, пятерых. Осмотрите там все. Найдите тела. И будьте осторожными. Это, вполне возможно, не единственная диверсионная группа в наших тылах. Видите, какая для немцев это важность. Они не считаются ни с какими потерями, лишь бы найти вирусологов, материалы и вывезти их или гарантированно уничтожить. Мы должны успеть. Борович, возьмите своих оставшихся людей, кто не уедет, и прочешите местность вокруг городка.

— Что искать, товарищ подполковник? — Лейтенант поднялся и расправил гимнастерку под ремнем большими пальцами.

— Искать раненого или просто сбежавшего человека в красноармейской форме. Я не уверен, но вдруг нам повезло, и кто-то после этого ночного боя в живых все же остался. Каратеев, вы осмотрели аптечки в машине, личные аптечки убитых?

— Так точно, — неумело, но по-военному ответил вирусолог. — Стандартные наборы красноармейцев и из санитарных сумок. — Правда, у нескольких в карманах я нашел немецкие бинты. Ну, и кое-какие медикаменты. Но это все к лаборатории отношения не имеет.

Особист части задачу понял быстро и энергично организовал поиски вдоль дороги. Для этого договорились с командованием и одно из подразделений на марше остановили и развернули для прочесывания местности вдоль дороги. Результат появился уже через два часа. Сначала бойцы нашли два тела в старой воронке от снаряда, забросанных ветками деревьев. Потом еще два тела, просто сброшенных в овражек метрах в пятидесяти от дороги. Когда подбежал Буторин, бойцы под присмотром Сосновского извлекали тела. Рядовой красноармеец и седоусый старший сержант. Из оврага извлекли тела двух женщин в возрасте около пятидесяти лет. Судя по одежде и корзинам, тоже сброшенным в овражек, это были местные деревенские женщины, которые попросились доехать до рынка.

— Убивали ножами, — комментировал Сосновский. — Били умело и наверняка. Женщины, я думаю, уже сидели в машине, когда их остановили диверсанты. Может, под видом патруля, может, военных регулировщиков.

— Документы есть? — спросил Буторин.

— Ни у кого из убитых при себе документов нет. Думаю, специально забрали, чтобы, в случае чего, затруднить установление личностей. Но особист опознал и шофера, и экспедитора.

Когда проследили дорожку от шоссе, стала ясна и картина случившегося. Нашлись следы от колес в том месте, где грузовик свернул с шоссе на грунтовку. В этом же месте на асфальте и обочине нашлись следы крови. Видать, шофера выманили из машины и прикончили на дороге, а потом прямо в кабине убили экспедитора. С женщинами расправились быстрее прямо в кузове. Следы крови и на полу кузова, и в кабине были, это определили еще после боя в комендатуре.

— Вот тебе лишний пример того, что нельзя нарушать приказы командиров, — проворчал Сосновский. — Поплатились.

— Да ладно тебе терзаться, — ответил Буторин. — Ты же понимаешь, что если бы такие приказы исполнялись неукоснительно, то диверсанты придумали бы иной способ завладеть машиной. Давай-ка лучше кумекать, откуда и как диверсанты сюда попали.

Изучив карту местности, оперативники решили, что фашисты могли к этому месту прийти случайно. Видимо, им нужна была любая дорога, любое шоссе, на котором можно захватить грузовик. Не такая, конечно, оживленная, не та, по которой перебрасываются целые войсковые части и техника. Знали, разведка у них сработала. Но способов перейти через линию фронта не так уж и много. Разделившись, Сосновский и Буторин объехали несколько деревень в округе. И к вечеру им повезло. Старик, бывший колхозный сторож, который, несмотря на возраст, не жаловался на зрение и даже читал без очков, а на расстоянии мог различить марку автомобиля, рассказал, что на рассвете видел в небе белые пятна. Сначала был гул самолета в небе, а потом пятно. Пасмурно, утренние сумерки.

— Что ж тебе, отец, не спалось? — поинтересовался Буторин, глядя в том направлении, куда указывал старик, а потом сверяясь с картой.

— Старики всегда плохо спят, — пожал плечами бывший сторож и затянулся самокруткой. — Им слишком много приходится носить в душе.

Буторин посмотрел на собеседника в опрятной чистой рубахе, заплатанных штанах и стоптанных кирзовых сапогах. Старик был еще крепок, даже ходил без палки, а на ладонях явно были видны мозоли от крестьянского ручного труда.

— Грешил ты, видать, дед. Вот грехи и не дают спать?

— Кто безгрешен? — спокойно отозвался старик. — По молодости они не беспокоят, а с возрастом все вспоминается. Доживешь, сынок, и попомнишь мои слова.

— Да, отец, — пряча карту в планшет, вздохнул Буторин. — Дожить бы, а уж там видно будет.

Сосновский подъехал со своими новостями. Мальчишки, которые пасли колхозных коней, рассказали, что видели двух чужаков в военной форме. Те показались на опушке и снова исчезли. И было это через сутки после того, как старик видел в небе пятна. Военные детей видели, но к ним не подошли. Оперативники собрали автоматчиков, которые сопровождали их, и, развернув цепью, прошли через лес в том месте, где видели двух солдат. Через час нашли два больших относительно свежих кострища. Осмотрев все вокруг, обнаружили и несколько плохо спрятанных окурков от немецких сигарет. И как раз тех марок, которые нашлись в карманах убитых возле комендатуры диверсантов.

— «Оберст» и «Номер пять», — прокомментировал Сосновский. А когда один из автоматчиков принес ему еще и смятую пустую пачку, добавил: — Так и есть. По шесть сигарет в пачке. Столько полагается каждому солдату вермахта в день.

Через три часа в соседнем лесу нашлись и десять замаскированных парашютов. Их спрятали под корнями подгнивших поваленных деревьев, в воронке от авиационной бомбы и в небольшой промоине, забросав ветками. Больше автоматчики парашютов не нашли, хотя и обследовали большую часть леса.

— Только десять, — сказал Сосновский, глядя, как бойцы забрасывают парашюты в кузов машины. — Значит, двое местных. Встречающие, проводники, местные, кто знает эти места. Так?

— Согласен, — кивнул Буторин. — Только нам бы еще узнать, сколько местных привлечено к этой операции. Может, кто-то не участвовал в атаке на городок, может, из местных собрана еще одна боевая группа, о которой мы не знаем. Но что мы теперь знаем почти точно, это то, что группа с места высадки шла по прямой к городу. Даже место перехвата машины находится на прямой линии от места десантирования и места нападения.

— Знали, зачем идут. Целью был как раз Рыженков, а потом уже вирусологи. А точнее, две цели одновременно. Нет, Витя, есть еще одна группа. В ней и парашютисты, и те, кто их здесь ждал. Не всех мы перебили возле комендатуры. С самолета сбросили тех, кого придали в помощь местным, потому что времени на ожидание у немцев больше нет. Надо срочно возвращаться. Думаю, фрицы своих вирусологов уже нашли.

— Хуже, если они еще и вагон с заразой нашли! — бросая окурок, добавил Буторин. — Поехали!

Борович построил своих автоматчиков и, строго глядя бойцам в глаза, прошелся перед строем. Опытные бойцы подобрались, руки тверже взялись за ремни автоматов, висевших на плечах. Своего командира они уважали и любили. Несмотря на то что лейтенант был моложе почти всех своих бойцов, но опыта и храбрости ему было не занимать. А еще солдаты ценили отношение к себе командира. И то, как он беспокоился о быте между боями, как он берег бойцов во время боев. Да и то, что лейтенанта назначили командиром роты вместо погибшего капитана, тоже говорило, что Боровича знали и ценили его старшие командиры. Поэтому приказы ротного выполнялись быстро и четко.

— Значит так, орлы, — заговорил лейтенант. — Дело предстоит простое, но не очень легкое. Тут понять должен каждый. Через свою голову и душу пропустить. На «передке», там все просто и понятно: вот ты, вон враг. Сейчас мы с вами выполняем боевую задачу, но в тылу наших войск, и расслабляться негоже. Враг, он везде враг, только здесь все сложнее. Враг замаскировался, он в нашу форму рядится, он в мирного жителя, в гражданского может рядиться. Сложность есть и в другом. Брать надо живым врага, собой рисковать, не щадить себя, а его брать живым. Понимать должен каждый, что вместо нас этого никто не сделает. Напакостить фашисты и их пособники в тылу могут, еще как могут. И чтобы выловить их всех, надо брать живыми, допрашивать, выяснять, кто и где есть еще. Не спешите стрелять, а уж если нет возможности взять целым, если видите, что сбежит враг, то стрелять по ногам, только по ногам! Тут вам не фронт, тут сложнее! А Родина она везде. И здесь, и там, куда мы еще не дошли. И защищать мы ее должны с умом везде, куда нас послало командование.

Бойцы с сосредоточенными лицами развернулись в цепь и осторожно двинулись через редколесье. Не спешили, часто приседали, чтобы глянуть вперед под низко опустившиеся ветки елей и берез, присмотреться к кустарнику. Оружие держали наготове, но Борович видел, что пальцы старались на спусковых крючках не держать. Рефлексы у всех боевые, стреляли умело, мгновенно оценивая боевую остановку. Но теперь лейтенант видел, что его автоматчики прониклись важностью задания, боялись рефлекторно убить диверсанта, которого надо живым взять.

Редколесье закончилось, дальше поле. Чистое и ровное. Борович прикинул, смог бы раненый или струсивший диверсант добежать сюда от здания комендатуры? Нет, вряд ли. Сумасшедшим надо быть, чтобы рвануть в чистое поле. Хоть и не в себе был человек, который мог выжить в том бою, а все ж укрыться пытался, чтобы не заметили его. И Борович приказал развернуться в цепь в другую сторону — к кустарнику за дорогой. Там за проселком промоина, небольшая балка, выпасы коровьи. Сейчас коров ни у кого из местных не осталось, на выпасы никто не ходит, даже косить траву не ходят, ведь нет домашней живности. Хоть кролики, хоть козы, а всего война лишила.

Снова цепь не спеша двинулась. Бойцы приноровились: смотрели под ноги, искали следы, но в то же время не упускали из вида пространство и впереди себя. Обращали заранее внимание на места, где мог прятаться человек, откуда по цепи могли открыть огонь. Так в атаку бойцы роты еще не ходили. Чтобы идти и ждать, чтобы давать возможность врагу выстрелить в тебя первыми. Но каждый осознавал свой долг солдата в этой непростой обстановке, в этой операции.

— Товарищ лейтенант. — Селиверстов, поднял правую руку, и вся цепь почти сразу остановилась, многие опустились на одно колено, изготовившись к стрельбе.

Борович подбежал к молодому солдату и посмотрел вниз, под ноги. Молодец! Как углядел-то! Лейтенант и Пашка Селиверстов опустились на корточки.

— Хороший у тебя глаз, — одобрительно сказал ротный. — Смотри, а вот здесь кровь размазана.

— Может, двое их было? — предположил автоматчик. — Один другого тащил. Раненого.

— Нет, — ответил лейтенант. — Если бы тащил, то следы волочения были бы и в других местах, а мы прошли рыхлую почву и ничего не заметили. Кровь смазана потому, что ранен он в руку или в верхнюю часть туловища. Вот кровь и капала, а он полз по ней, когда хотел здесь незаметно проползти. Если бы в ногу, то след бы все равно за ним остался несмазанным.

— Вон туда, что ли, полз? — Пашка указал рукой на край промоины впереди.

— Может, и туда, — ответил Борович и начал отдавать приказ: — Максимов, возьми двоих и обойди вон ту промоину справа. Головы туда не совать, смотреть внимательно. Лежаков и вы двое, влево и прикрываете нас. Смотрите у меня! Стрелять только по конечностям! Ну, а ты, Пашка, и Янко, за мной. Смотрите внимательно и держитесь от меня в паре шагов позади и по сторонам.

Дважды махнув поднятой рукой вперед, Борович отдал команду к началу движения и, сняв с плеча ремень автомата, тоже двинулся вперед. Держа оружие в руках, он внимательно следил за бровкой низинки впереди. Не шелохнется ли кустик, не зашевелится ли трава. Не мелькнет ли что-то темное. Когда до промоины оставалось всего метров двадцать, лейтенант подал знак рукой, показывая ладонью вниз, чтобы бойцы пригнулись, опустились ниже. Еще несколько шагов, сделанных почти «гусиным шагом», и Борович оказался у самого края промоины. Чуть высунув голову, он сразу увидел солдата в красноармейской форме, который лежал на земле у противоположного склона и затягивал зубами повязку на своем левом плече, чуть ниже погона.

Каски и пилотки на его голове не было, и Борович сразу мысленно обругал себя. Где-то он и его бойцы проворонили факт, что на месте боя оказалось касок и форменных головных уборов больше, чем тел убитых. А вот подполковник Шелестов предположил, что могли быть раненые и сбежавшие с поля боя диверсанты. И оказался прав. Борович приподнялся на колене и, наведя автомат на врага, громко крикнул:

— Руки вверх, бросай оружие!

Раненый встрепенулся, испуганно вытаращив глаза, и сразу схватился здоровой рукой за свой ППШ. Но автомат был тяжел, а раненый был слаб. Короткая очередь прорезала тишину утра, а потом автомат замолчал. Человек внизу дергал затвор и снова нажимал на спусковой крючок, но патронов в магазине не было. Тогда он бросил автомат и полез в карман. Борович прыгнул вниз и, бросив автомат, навалился на раненого, прижимая его к земле и перехватывая его руку. Лейтенанту удалось сжать кисть противника и, отведя ее в сторону, прижать к земле. В руке была граната. Подоспевший Янко Пеняк разжал руки пленного, взял гранату, проверил, хорошо ли разведены в стороны усики предохранительного кольца.

— Порядок, товарищ лейтенант, — заявил он, подбрасывая гранату в ладони.

Автоматчики продолжили прочесывать окрестности, а Коган, придерживая под локоть пленного, завел его в комнату к Шелестову. Невысокий невзрачный мужчина лет сорока с бледным лицом и тонкими бесцветными губами послушно уселся на табурет и обхватил ладонью раненое плечо. Глаза он отводил, не смотрел на офицеров. Только лицо его дергалось от постоянно пробегавших по нему гримас от боли. А может, и от страха. Еще бы не бояться, ведь вся группа, как он видел, была перебита подоспевшими автоматчиками. Был ранен, удалось, воспользовавшись ночью и неразберихой, уползти от поселка и спрятаться в низинке. Но ведь понимал, что не выбраться, что не уйти ему далеко с такой раной. Если бы не бой, можно было еще выдать себя за своего. Но после такого дерзкого нападения на комендатуру надеяться диверсанту было уже не на что. Потому от отчаяния и стрелять начал, да патроны кончились, а вставить другой магазин в автомат сил уже не хватило.

— Ну что, говорить будем? — спросил Коган, усаживаясь на стуле в сторонке у стены и разглядывая раненого. — Жить хочешь?

— Все одно ведь расстреляете, — пробубнил диверсант на хорошем русском и, не подняв глаз, уставился на носки своих грязных сапог.

— Чего это нам тебя расстреливать? — усмехнулся Шелестов. — Заняться нам нечем? Где ты таких сказок наслушался, что мы без суда и следствия кого-то расстреливаем. Суд решает, насколько велика твоя вина перед Родиной, он решает, какую меру наказания применить. Ты ведь русский?

— Хотите сказать, что зачтется мне, если показания буду давать?

— Ты не торгуйся, — хмуро оборвал пленного Коган. — Не обмен информацией зачтется, тут тебе не базар, на котором ты мне, а я тебе. Суд учтет твое раскаяние и степень добровольной помощи следствию. Суд должен понять и решить, что ты не враг больше, а оступившийся гражданин, что ты вину свою понимаешь и хочешь ее добровольно искупить. Вот за что тебе смягчение может быть, а не за количество выданных врагов. Если ты враг, то подлежишь уничтожению, если раскаявшийся человек и больше не враг, то наказание понесешь, но будешь жить. Понял?

— Чего же не понять? — прошептал мужчина, еле разлепив запекшиеся губы. — У меня теперь выбора нет. Кончена моя жизнь. Теперь виниться только, как матери родной. Глядишь, и вымолю прощение, выживу. Воды дайте, горло сухое, говорить не могу.

Коган с готовностью поднялся, взял со стола графин, граненый стакан и налил воды. Раненый, обливаясь, выпил ее в несколько глотков. Видно было, что у него жар, что он весь горит. Врача ему надо срочно, на операционный стол, пулю извлекать. Отдав стакан, он начал отвечать на вопросы. Назвался Захаром Пустоваловым. Рассказал, что служил в этих местах полицаем во время оккупации. В основном охранял у немцев склады, да на дорогах в проверках участвовал вместе с немецкими солдатами. На смешанные посты заступал, где нужно было знание языка. Когда немцы уходили, велели ему перебраться на дальний хутор и там прятаться и ждать приказа. Боялся очень, хотел драпануть за немцами, но понимал, что им он там не нужен. Здесь нужен. Понимал, что прятаться до бесконечности тоже не получится. И когда уже терпение лопнуло, и страх совсем довел, пришел человек, которого он знал по службе в полиции. Кузьмой звался. Пришел Кузьма в советской форме и принес комплект формы для Захара. С Кузьмой они и отправились в леса, где высадились немцы. Велено было провести их сюда, в этот городок.

— Цель задания немецкий командир с вами обсуждал?

— Гауптман какой-то был, по-русски говорил плохо, но понять можно. Приказ отдал провести группу сюда и выполнять приказы. Их десять человек спустились на парашютах.

— Другие группы сейчас в этих местах есть? — спросил Шелестов.

— Кузьма говорил, что еще есть группа. У нее своя задача, а у нас своя. Выполним и сразу уйдем в другое место. Обещали, что заплатят нам хорошо. Что уйдем на ту сторону. Через линию фронта, значит, нас перебросят.

— Еще раз спрашиваю, — повысил голос Шелестов. — Задача вашей группы, задача второй группы. Зачем напали на комендатуру, кого здесь ищут немцы?

— Ищут, — помолчав, сказал Захар. — От нас, понятное дело, скрывали, что именно. Говорили только самую малость. Но мы догадались. Кто-то у них тут есть, кто наводит, обо всем они знали, когда шли сюда. Я только не понял, они освободить кого-то хотели из гауптвахты или, наоборот, кого-то уничтожить. А вообще, слышал, как говорили о месте встречи после нападения. Там у них в группе тоже русские есть. Вот при нас и обмолвились пару раз. Я догадался, но даже с Кузьмой не стал эту тему обсуждать.

— Где это место?

— Лесничество тут есть. Там вроде зверосовхоз до войны был. Разводили пушных зверушек каких-то. Один из бывших полицаев сказал, что не вовремя они туда идут. Он жинке хотел справить воротник на пальто, но теперь уже все зверушки разбежались, а кто в клетках остался, те передохли.

— Сколько там немцев?

— Человек десять, я думаю. Сколько русских с ними, не знаю. Думаю, что немного, только вам спешить надо. Они бензин сливали в канистру. Наверное, там машина есть. Не думаю, что нашего брата повезут на машине, или там пристрелят, или с остатками группы через линию фронта поведут.

— Где у них тут связники есть, кто информацию немцам передает?

— Не знаю, но кто-то им тут помогает. Вроде о женщине какой-то речь шла.

— Плохо ты, дружок, выглядишь, — покачал Шелестов головой. — Потерпи, сейчас машина придет и отвезет тебя в госпиталь. А пока последний вопрос. Что необычного было у немцев с собой, может, какие-то вещи странные, непривычные вам?

— Это вы о чем? — посмотрел мутным взглядом на оперативников пленный.

— Ну, мало ли. Понимаешь, когда за водой идут, берут с собой ведра, когда в горы собираются, то веревки берут мотками, ботинки с железными кошками надевают. У немцев что-то было с собой?

— Может, контейнеры странные, — пожал одним плечом пленный и поморщился от боли. — Квадратные такие, деревянные, брезентом обитые. И крышки плотно притертые. У ручья они бутылки с холодной водой туда складывали.

Шелестов и Коган переглянулись. Ну, вот и ответ. Охлаждали они контейнеры эти, готовились в них перевозить препараты, которым нужен если не холод, то температура хранения ниже двадцати пяти градусов.

К вечеру вернулись Буторин с Сосновским, и Шелестов собрал всех у карты. Зверосовхоз располагался в лесу, ближе к его западной окраине. Туда вела накатанная лесная дорога, но сложно было предположить, в каком она состоянии. В этих местах прошли бои, и вполне могло быть, что по дороге не проехать. Шелестов посмотрел на наручные часы и сказал:

— До места нам ехать около часа. Тут по прямой не больше тридцати километров. На трех машина устраиваем карусель и высаживаем наблюдателей. По два человека выдержанных и толковых ребят. Смотри, Борович, проинструктируй своих бойцов, что их дело не вступать в перестрелку, а только наблюдать и запоминать. И себя не обнаруживать. О том, какие сигналы подавать, как и в какое время, поговорим попозже. А сейчас главное. Нам нашими скудными силами надо охватить со всех сторон лесной массив. К поселку зверосовхоза пойдем небольшой группой через лес. Там может случиться все, что угодно. Скорее всего, ввяжемся в стрелковый бой, и подмоги нам сейчас ждать неоткуда. В комендантской роте свои потери после нападения немцев, из другого гарнизона смогут прибыть часа через три, не раньше. За это время из нас решето сделают, но выбора у нас нет. Поэтому, лейтенант, с нами пойдут человека три из вашей роты. Те, кто отличается хладнокровием и умением хорошо стрелять. Сейчас всем подкрепиться, привести в порядок оружие, отдохнуть. В двадцать один час выдвигаемся. В комендатуре я предупрежу: если нам нужна будет срочная помощь, подадим сигнал ракетами. Все!

Когда уже темнело, машина с автоматчиками подъезжала к лесу. Из-под брезента, которым был закрыт кузов «студебекера», в нужном месте выпрыгивали по двое бойцы и поспешно прятались за крайними деревьями, выбирая себе место для наблюдения за опушкой и окрестностями. Таких точек для наблюдения оперативники выбрали семь. Шестерых бойцов во главе с опытным сержантом Шелестов оставил на опушке в том месте, где начиналась лесная дорога, ведущая к бывшему зверосовхозу. В случае боя эта группа должна была сделать все, чтобы не выпустить немцев из леса. Сами же оперативники с прикомандированным к ним вирусологом и лейтенантом с двумя бойцами двинулись через лес параллельно дороге к тому месту, где когда-то стояли дома работников хозяйства, сараи для пушных зверей. Что там осталось сейчас, неизвестно.

Шелестов остановил группу и отправил Боровича со своими бойцами к дороге, проверить, в каком она сейчас состоянии.

Лейтенант вернулся через час. Присев под деревом рядом с оперативниками, он шепотом стал рассказывать:

— Дороги там почти нет. Много поваленных, раздавленных гусеницами танков и вывороченных взрывами деревьев. Такое ощущение, что через лес пыталась прорваться какая-то механизированная часть. То ли из окружения вырывалась, то ли в тыл врагу заходила. Если у кого-то и было желание проехать на машине до зверосовхоза, то сделать это невозможно. Мы прошли в обе стороны на несколько сот метров. И везде такая вот петрушка.

— Значит, машины в лесу нет, — подвел итог Буторин. — Она или замаскирована где-то на опушке, либо ее вообще нет. И немцы пришли туда пешком. Пешком и уйдут.

— Мне интуиция подсказывает, что соваться туда ночью нам не стоит, — проговорил Коган. — Все-таки сил у нас не так уж и мало. Увидим при солнечном свете, что там и сколько. В крайнем случае с опушки вызовем свою засаду и атакуем. Лес густой, просто так по нему не побегаешь.

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Всем до рассвета отдыхать. Трое в боевое охранение, смена через два часа.

Хотя почти все сидели, прислонившись к стволам деревьев, подложив под себя мох, никто не уснул. Ночной лес загадочно молчал. Не было в этом молчании зловещего смысла, была усталая многозначительная тишина. Наверное, у каждого солдата, каждого оперативника было схожее в это время чувство. Война стремительно неслась к западным границам Советского Союза. Фашисты теряли инициативу, они были уже не в состоянии провести хоть одну наступательную операцию. Только отступали, огрызаясь, контратакуя, но все же отступали. Один за другим освобождались советские города, в разрушенные населенные пункты возвращалась мирная жизнь. Вот-вот будет налаживаться на освобожденных территориях страны нормальная жизнь. Правда, нормальная по военным меркам. Весь тыл работал на нужды фронта, работал из последних сил, но все равно на душе становилось светлее и теплее. Красная армия уже выбивала врага за границу, выходила освобождать братские народы Европы из-под гнета гитлеризма.

И вот небо стало светлеть. Черная непроглядная ночь становилась серой, стали видны кроны деревьев на фоне неба. Где-то среди ветвей сорвалась и с криком пролетела птица. Вот-вот проснется лес, начнет жить, наполняться звуками послевоенной жизни. И природа восстанавливалась. Пусть крупные животные ушли от войны на восток, не было даже волков. Но вездесущие птицы первыми стали возвращаться в мирные леса. Теперь в лесу становилось с каждой минутой все светлее. Оперативники, не поднимаясь в полный рост, готовились к возможному бою. Через полчаса, когда стало совсем светло, когда только туман в овражках еще напоминал о прошедшей ночи, Шелестов приказал двигаться вперед.

Группа шла двумя колоннами. Одну вел сам Максим Андреевич, вторую — Буторин. Обе колонны двигались на расстоянии сорока метров друг от друга. Несколько раз с треском ломалась сухая ветка под ногой кого-то из солдат, и тогда все замирали, прислушиваясь. Через час группа вышла к остаткам строений на поляне. Заросшая травой и кустарником дорога уходила на запад к опушке. Здесь, в глубине леса, почти не было следов прошедших боев. Только несколько сгоревших домов или сараев. Не было даже воронок от снарядов или бомб. Ни звука, ни запаха горевшего недавно и залитого водой костра.

Шелестов задумался. Кажется, они опоздали. Он смотрел на след от колес автомобиля на свободном от травы участке местности. Были они здесь, а может, и сейчас есть. Но не могут простые врачи вести себя так тактически грамотно. Значит, или их нет здесь, или с ними опытные военные, которые охраняют и пытаются вывести ученых к своим из нашего тыла. Нет, не может такого быть. Не станут они сидеть и ждать. Поняли, наверняка поняли, что их помощников в городе мы вычислили, узнали, что стали пропадать связники. И ушли в другое место. Шелестов поднялся в полный рост и махнул рукой:

— Осмотрите здесь все, только осторожнее.

Вся группа с автоматчиками стали обследовать заброшенный разрушенный поселок зверосовхоза. Сразу же нашлись признаки, что еще вчера здесь были люди, они здесь жили, питались, справляли нужду. Многое можно скрыть, но любой опытный следопыт, любой разведчик скажет вам, что почти невозможно скрыть продукты жизнедеятельности человека. Особенно свежие. Человек обязательно «ходит по нужде», а когда в одном месте собирается десяток и больше людей, то скрыть следы «туалета» практически невозможно. Можно закопать, но тогда виден будет свежевскопанный участок почвы. Можно заложить его дерном, но этот дерн нужно откуда-то снять, а значит, снова оставить след.

— Не двигаться! — раздался вдруг крик Боровича.

— Здесь тоже, товарищ лейтенант! — справа крикнул Янко Пеняк и поднял руку с автоматом. — Пашка, не шевелись!.. Не зацепил?.. Медленно отходи назад.

Шелестов побежал к сараю, откуда слышались голоса. Навстречу вышел Борович, который положил на траву автомат и стал снимать портупею. Рядом так же деловито снимал с себя все лишнее автоматчик Пеняк. Буторин отводил всех назад от опасного места. Бойцы чудом заметили установленные гранаты с разведенными усиками кольца предохранительной чеки. Натянутая бечевка, если ее задеть ногой, выдернула бы чеку, и произошел бы взрыв. Солдат спасло именно то, что немцы использовали для минирования именно бечевку. Она все-таки заметнее, чем тонкая стальная проволока. Теперь это все нужно разминировать. Нельзя эту опасность оставлять в тылу, где в лес могут прийти гражданские люди, куда за грибами и ягодами могут прибежать дети.

— Ребята, идите сюда, — позвал Шелестов, доставая из планшета карту. — Прошло не больше суток, как они отсюда ушли. Давайте соображать, как далеко немцы могли уйти. Учитывая, что машин в достатке у них нет. Только та или те, на которых они покинули свой поселок возле концлагеря. Сведений о новых похищенных или пропавших в тылу машин командованию не поступало.

— Ну что же. — Буторин сдвинул на затылок фуражку и посмотрел на карту. — Если пользоваться моим методом, то радиус окружности, в пределах которой может быть конечный пункт их сегодняшнего маршрута, километров тридцать, максимум пятьдесят. Просто в лесу они сидеть не станут. Им нужно место, где они укроются и где не будут попадаться никому на глаза. Есть у нас такие места? Давайте соображать!

Глава 6

Главный инженер Берешинской ТЭЦ Сергей Михайлович Дубинин шел, чуть припадая после ранения на левую ногу, и как будто впервые видел все, что оставила после себя война. Вернувшись с фронта и увидев разоренный городок Береши, узнав о гибели близких людей, он впал в уныние. Горе прошло по всей земле, унесло миллионы жизней, но теперь, когда ему поручили восстанавливать ТЭЦ в их районе, вернуться к обязанностям главного инженера, Дубинин смотрел на разрушенные дома, дороги, мосты иначе. Теперь это все надо восстанавливать, ведь без этого люди, и так хлебнувшие лиха, не смогут жить. Тепло, электроэнергия необходимы для жизни, для восстановления заводов, колхозов.

Шедший рядом второй секретарь райкома партии, грузный мрачный мужчина, рубил воздух левой рукой, на которой не хватало трех пальцев. И резкими фразами говорил о том, что нужно строить, любой ценой и напрягаясь сверх силы, не щадя себя, как на фронте. Приказ нужно выполнить любой ценой. И Дубинин, как коммунист, это должен понимать. И, как фронтовик, должен принять и выполнить.

Он шел, говорил и рубил рукой воздух. А справа от них тянулось разбитое, разрушенное железнодорожное полотно. И его надо восстановить, чтобы вагоны с углем подходили к ТЭЦ. А еще нужно оборудование, а еще линии электропередачи, а еще подача воды в котельную. Люди нужны, много людей. Да здесь не один трест специализированный нужно привлекать, чтобы все восстановить до зимы.

— Ты в панику не впадай, фронтовик! — усталым голосом сказал второй секретарь райкома. — Поможем. Мы этим вопросом не первый месяц озадачены, а ты всего один день. Тут еще фашист был, а мы уже планы строили, как будем все восстанавливать, когда выгоним эту нечисть с нашей земли. Ты пойми, ведь люди ждут, ведь намаялись они за эти годы. И власть должна показать, что может и сделает все ради людей.

— Ну, так посвятите меня в свои планы, — резко ответил Дубинин, злясь, что ему все равно придется впрягаться во все это и делать. Неизвестно как, но делать.

— Наши специалисты смотрели, Сергей Михайлович. Там у тебя одну турбину перебрать можно. Запчасти посмотрим, поищем. Одну турбину заменим. Есть старенькая, но рабочая. Само собой, трубы для водопровода, электропровод. Это найдем. Есть у нас первоочередные объекты, а есть и те, что подождать могут. Поскребем в районе по сусекам. Инструмент подкинем, питание наладим. А ты, главное, наладь тут работу, с полной отдачей наладь. Ты вот говоришь людей нет, а ты по городу клич брось, по деревням окрестным. Да, в основном бабы остались, но и им есть надо, им детей кормить надо. А тут работа, питание. Поговори.

— Можно устроить что-то вроде детского сада, — предложил Дубинин. — Дома детвору не с кем оставить, так пусть с ними приходят на работу. Пару тех, что посмышленее, оставим с детьми сидеть, а остальных на грунтовые работы. Но мне специалисты нужны.

— Это подкинем! С фронта народ возвращается, военные обещали помочь с разминированием, с техникой, ты главное наметь, главное решай.

— А что сейчас главное, — покачал Дубинин головой. — Первым делом придется восстановить железнодорожную ветку. Без нее никак. Ни кирпич подвезти, ни стройматериалы. Опять же турбину, крупнотоннажный груз, габаритный. Ну и запасы угля формировать надо до зимы. Я же понимаю, что сразу нужное количество мне никто не привезет и не даст. На тебе на целый год! Собирать будут, в месяц по чайной ложке привозить. Иначе не получится.

— Вот видишь, ты все понимаешь. Мы в тебя верим, Сергей Михайлович, ты организатор сильный, инженер толковый! На станции посмотри, там, может быть, инструмент есть для укладки рельсов, шпал. За Семеновкой вон завод разрушенный. Там посмотри, может, что-то нужное найдется. Там до войны все же энергоемкое производство было.

…Через неделю работа кипела. Нашелся старый сварщик, который умел обращаться с газовой горелкой. Несколько женщин пришли из деревень и обещали привести помощь с других разрушенных и голодных деревушек. Несколько десятков лопат, ломы, старые тачки нашлись на железнодорожной станции. Одна беда — от инструмента остался только металл. Все деревянные черенки сгорели или сгнили. Но и тут выручили местные жители. Нашелся старичок плотник. Ходить ему было трудновато, но когда ему принесли материал, нарубленных прямых веток, он, сидя за самодельным верстаком, довольно споро стал изготавливать черенки для лопат, насаживать их, вытесывал топорища для топоров.

Не подвели и военные. На строительство привезли полевую кухню, запас продуктов. Нашлась и повариха, а вездесущие пацанята снабжали полевую кухню дровами, которые сами искали, пилили и кололи. Хоть и медленно, но дело сдвинулось с мертвой точки. Женская бригада понемногу стала восстанавливать железнодорожное полотно. Да лопатами, тачками, ручными трамбовками, которые изготавливались здесь же. Изуродованные скрученные рельсы резали на части и сбрасывали с насыпи, туда же летели расщепленные шпалы. Еще немного, и со станции привезут новые шпалы и рельсы, снятые с запасных путей.

— Сергей Михайлович! — подошла немолодая женщина в распахнутой фуфайке и сбившемся на шею платке. — Там вон мужчины какие-то. Вас спрашивают.

— Меня? — непонимающе глянул на работницу Дубинин, потом на двух мужчин, стоявших у насыпи.

— Ну, они старшего ищут. Спросили, кто тут старший, я и сказала, что вы.

Увидев, что Дубинин идет к ним, мужчины тоже двинулись навстречу. Странные это были люди. Один в растоптанных кирзачах, солдатских галифе с заплатой на колене и солдатском ватнике поверх серой нательной рубахи. Второй высокий, в длинном грязном пальто, солдатских ботинках и полосатых брюках, которые ему были коротки. Главный инженер вдруг поймал себя на мысли, что как раз вот таких людей он и принимает сейчас за своих. Ни тех, у кого отглажены брюки со стрелочкой, ни в хромовых сапогах с гармошкой, ни в новенькой фетровой шляпе, надетой чуть набок. Это все странно было бы. А вот такой вид, одежда с чужого плеча, все говорит, что люди натерпелись, на своих плечах вынесли тяжкие годины.

— Слушаю вас, товарищи. — Дубинин внимательно посмотрел на мужчин.

— Нам сказали, что вы здесь старший. На этом строительстве.

— Ну, это не столько строительство, — поморщился Дубинин, но потом спохватился: — Но это не важно. Да, я главный инженер Берешинской ТЭЦ, я руковожу тут работами по восстановлению. А вы кто такие?

— Да мы что, — пожал плечами мужчина в сапогах. — Мы то хоть здоровые, а вот те, кто с нами… Из дома инвалидов мы. Из-под Харькова. Эвакуацию объявили, да не поспели мы. Так вот и мыкались все это время, а сейчас назад хотели вернуться. Мало нас осталось. Все ущербные у нас люди. Специализированный дом, значит. Глухонемые все с детства, а из-за этого и с головой у них не все, как у нормальных. Врачи говорили, что развивались неправильно, потому в развитии и отстали. Взрослые, а так, что тебе дети малые. Из персонала нас осталось мало. Я вот Иванников, завхоз, значит. Митрофанов вот сторож. А еще с нами из работников электрик, Ищенко, стало быть.

— Понятно, — кивнул Дубинин. — Всем досталось от этой войны, никого она не пощадила, даже скорбных и тех коснулась. Ну, а от меня-то вы чего хотите, товарищи? У меня даже помещения для вас нет, чтобы обеспечить палатами, постелью. И врачей у меня нет. Стройка у меня, понимаете!

— Так нам много и не надо, — оживился Иванников. — Я ж к тому и клоню, что они работать могут. И мы можем с ними. Они телом-то взрослые. Они и до войны по хозяйству все выполняли: что на территории, что в здании. Только молчат все, а так могут. Мы бы помочь вам хотели, и землю копать, и носить чего-нибудь. Нам бы за харчи поработать. Еды нет, документы сгорели, куда нам сунуться? Мы-то не пропадем, мы мужики здоровые, а им каково. Без нас помрут ведь с голоду. Возьмите, не пожалеете.

Дубинин опешил от такой информации, но завхоз говорил очень уж убежденно, и второй мужчина тоже все кивал и улыбался. Документов нет, так это ж можно потом заняться восстановлением документов. Вон, через райисполком пошлем запрос в Харьков, пусть там все восстановят. Но эти мысли перебила другая мысль, важнейшая на этот день, на этот час. Пусть и чуть тронутые умом, пусть не совсем, но ведь физически крепкие, ведь завхоз сам говорит, что они в своем доме инвалидов работали по хозяйству. А тут… и насыпь заканчивать надо, и в здании ТЭЦ потом столько работы. Да хоть на тачках песок возить, воду подносить. Время такое, что любую пользу надо извлекать, за соломинку хвататься порой.

— Много вас? — решился, наконец, главный инженер.

— Нас-то трое, ну тех, кто за ними смотрит, ухаживает. А самих инвалидов глухонемых восемь человек осталось. Пять мужчин и три женщины. Но физически они крепкие, вы убедитесь. Возраст разный: от тридцати до пятидесяти примерно.

— Где ж мне вас разместить? — покачал Дубинин головой, удивляясь самому себе, что уже мысленно согласился с доводами этих мужчин. В его положении и это был выход, и эта посильная помощь была важна.

— Ох, дорогой вы наш товарищ! — вставил второй мужчина, сторож Митрофанов. — Да знали бы вы, где мы только не жили. Спали впритирочку, чтобы не замерзнуть, одной фуфайкой втроем укрывались. Нам хоть сарайчик, хоть мастерская, хоть кладовка с инвентарем. Ведь слезы гольные, какие они голодные, ведь померли у нас четверо, а семерых порастеряли по дороге. И кто знает, где они горемычные, что с ними стало. Вы просто спасете нас, если хотя бы кормить будете, а мы все выполним, мы все осилим.

— Хорошо, товарищи, — кивнул Дубинин. — Вы ведите своих… подопечных. Посмотрю на них, а там и видно будет. Что-нибудь придумаем с ночлегом для вас. Сейчас еще тепло, может быть, с военными договоримся о палатке для вас. Нары сами сколотим. А к зиме должны быть с теплом, там хоть что, а построить должны. Хоть домишки бревенчатые, хоть из битого кирпича. Вон туда приводите свою команду. Видите, на насыпи стоит вагонетка? К ней и ведите людей.

Когда через час к указанному месту потянулись из леса вереницей люди, сердце у главного инженера сжалось. Грязные, с растрепанными волосами, в платках, со спущенными чулками на ногах. Мужчины небритые, одетые тоже кто во что попало. Двое в очках с толстыми стеклами. Шли молча, глядя только под ноги, как будто этих больных людей ничего больше не интересовало. А трое мужчин, которые вывезли их сюда, шли рядом, улыбались и уговаривали больных не бояться, обещая, что их покормят. Надо просто поработать, а потом дадут поесть и дадут поспать. Дубинин смотрел и не мог определить возраст каждого человека. Хватит ли у них сил работать, не жестоко ли с его стороны принимать этих людей, заставлять их работать? А кому легко? Вся страна надрывается не первый год. А в Ленинграде легко было?

Шелестов сразу увидел на старом асфальте следы от колеса и приказал водителю остановиться. Дорога разбита вдребезги, много воронок, асфальт местами выворочен гусеницами танков. Но местами он сохранился, и вот теперь Шелестов увидел черную полосу, оставленную резиной. Выскочив из машины, он подошел к странному следу. Тут же рядом очутился Буторин и присел рядом.

— Знаешь, что это такое? — спросил он. — Это колесо у кого-то пробило на полном ходу. Вот спущенным скатом и чертил по асфальту, стирая резину. Легковушка, между прочим.

— И где она? — Шелестов встал, выпрямился и глянул по сторонам.

Поле, лесок вдали, с этой стороны лес ближе, грунтовка, заросшая травой, метрах в пятидесяти. А ведь резина в хлам стерлась. Но следов на дороге больше нет. Хотя есть. Буторин тоже разглядел на избитом асфальте след спущенного колеса, когда машину, видимо, толкали руками. Сначала развернули, а потом спустили на грунтовку и катили там. Несколько человек. Шелестов задумчиво смотрел, как Буторин спустился с шоссе и пошел по грунтовке, то низко нагибаясь, то снова выпрямляясь.

— Вы чего там нашли? — спросил подошедший Коган. — Что за следы?

— Да так, — неопределенно ответил Шелестов. — Просто у кого-то спустило колесо в этом месте. Наверное, штабная легковушка. Правда, не знаю, зачем ее покатили в лес. И когда это было. Если от возможной бомбежки, то «мессеры» сюда не залетают. Они вообще теперь редко появляются.

— Много причин может быть, — глянул на Шелестова Коган. — Например, масло подтекает, а до масляной пробки в картере просто так не доберешься. Нужно над ямой какой-нибудь встать. Но следов масла я не вижу. Есть и другие предположения, но сейчас нам Виктор все объяснит. Смотри, как он несется. Змею увидел? Или мину?

Буторин легко взбежал на дорогу, постучал ногами, стряхивая грязь с сапог, и, держа автомат в опущенной руке, подошел к оперативникам. Он присел, рассматривая колесо головного «студебекера», потом снова встал.

— Между прочим, рисунок протектора не наш. Протектор немецких шин, — заявил он. — Вы, конечно, можете сказать, что кто-то ехал на трофейной машине, или резина с трофейного легкового автомобиля. Но проверять придется. А если это вирусологи?

— Странно. — Шелестов снял фуражку и вытер ладонью вспотевший лоб. — Откуда столько людей, которые толкали машину. В легковушке вместе с водителем трое умещаются, ну пусть четверо. Тут же человек десять ее толкали. Была еще одна машина? Почему на буксир не взяли, почему, если надо было оттащить легковушку в лес, ее покатили, толкая руками, а не на буксире?

— Спешили очень, должна была вторая машина уехать, а людей оставила помощь оказать, — начал импровизировать Коган. — Глупо, но может быть. Или за запасным колесом в город поехали. Или что-то совсем уж неприятное произошло, что нам не понравится.

— Вот и я думаю об этом же, — кивнул Шелестов и, обернувшись, крикнул Сосновскому: — Миша, высади людей и проскочи с водителем вперед. Посмотри, есть там где-то подальше следы грузовика, который недавно съезжал с шоссе к лесу.

— Пока он ездит, давай я с бойцами до леса прогуляюсь? — предложил Буторин. — Не в нашем положении от таких подозрительных фактов отмахиваться. Время идет, а у нас результата ноль!

— Хорошо, возьми отделение, но не рискуй, Виктор, — разрешил Шелестов. — Если будет опасно, дай знать. Не исключено, что они недалеко в лес заехали. Вполне может быть, что наблюдают за нами. Я, правда, надеюсь, что если это немцы, то они понимают, что им нельзя с нами связываться, атаковать нас. Им важнее, чтобы мы ничего не нашли и убрались восвояси.

Буторин забрал автоматчиков и спустился с ними на грунтовку. Бойцы быстро растянулись в редкую линию и неторопливо двинулись к лесу. За ними настороженно наблюдали с других двух машин бойцы роты Боровича. Шелестов поглядывал вперед, где по шоссе двигался грузовик, на котором ехал Сосновский, изучая следы. Машина то двигалась, то притормаживала, то совсем останавливалась. Наконец машина Сосновского остановилась в километре от группы, развернулась и поехала назад.

— Ну, что? — спросил Шелестов. — Есть следы?

— Да, грузовик свернул с шоссе и своим ходом ушел к лесу.

— Еще что?

— Не груженый, судя по рисунку протектора — «Студебекер».

— А черт! — взорвался Шелестов, срывая с плеча автомат. — Борович, оставьте человек пять для охраны машин, и все к лесу! Бегом!

Солдаты прыгали из кузова на асфальт и тут же сбегали в поле, догоняя своих товарищей, что с Буториным ушли к лесу. Шелестов бежал впереди всех, лихорадочно соображая. Нелепо, странно, но вполне оправданно поведение немцев. Они понимают, что их гонят, как зайцев, группы диверсантов, брошенных на поиски вирусологов, тоже не могут быстро выполнить задачу. Даже привлекая предателей из числа местных, служивших при гитлеровцах в полиции. Поэтому поведение беглецов из лаборатории при концлагере такое суетливое, дерганое. И этот след, который чудом попался на глаза, как раз характерен для положения немцев. Уйти, запутать следы, сбить с толку, скрыться сейчас и здесь, а потом любой ценой всплыть в другом месте и снова пробиваться к линии фронта. Такое ощущение, что ученые вирусологи и те эсэсовцы, что охраняли их и ушли с ними, боятся как советских солдат, так и своих диверсантов. Понимают, что в крайнем случае в безвыходной ситуации спасать будут архив и образцы, но не ученых. Самих ученых, скорее всего, ликвидируют, чтобы они ничего не рассказали советским медикам.

Буторин, когда его группа вошла в лес, обернулся и увидел, что со стороны дороги, оставив машины, к ним бегут все, кто там был. Он приказал занять позицию, приготовиться к бою и ждать приказа. Что-то случилось, что-то они там еще нашли, поэтому все и бросились к лесу. Значит, Шелестов убежден, что след оставили немцы, что они где-то здесь. Наконец, оставшиеся автоматчики заняли позиции рядом со своими товарищами, а Шелестов подобрался и лег рядом с Буториным.

— Это, похоже, они, Виктор. По всем признакам. И голову морочили, руками стаскивая легковушку с дороги здесь, а грузовик объехал за километр и тоже свернул к лесу.

— Много их, как думаешь? — спросил Буторин, покусывая травинку.

— Человек десять или около того. Основная масса толкала легковушку, а грузовик, судя по глубине следа, ехал пустой. Хотя спорный факт, согласен.

— Ну? Что делаем? Они могли нас не заметить, хотя мы там такую клоунаду устроили на дороге, что только слепой бы ничего не понял. Но, с другой стороны, им невыгодно вступать с нами в бой, им втихую уйти надо, раствориться в лесу. К месту боя, рано или поздно, мы подтянем дополнительные силы, и обороняться им в лесу или на другой позиции смысла нет. Все равно их карта бита. Здесь не линия фронта!

— Давай так, Виктор. Ты идешь по следу и, если тебе встретятся немцы, связываешь их боем. Мы в этом случае обходим их с флангов и блокируем в одном месте, не даем выскользнуть. Ну, а дальше действуем по обстоятельствам. Если силы у них велики, то вызовем подмогу. Быстро она не придет, но немцы же этого не знают. Будут контратаковать, пытаться прорваться с боем, а значит, понесут большие потери. Нам не обязательно брать всех живыми. Хотя бы командиров и вирусологов.

— Ну, из ученых вояки не очень хорошие. Думаю, возьмем их тепленькими. А вот охраняли их и ушли с ними эсэсовцы. Это точно.

Проводив взглядом Буторина и лейтенанта с несколькими автоматчиками, Шелестов подозвал своих оперативников и объяснил задачу. Разделившись, они с оставшимися автоматчиками Боровича отошли вправо и влево и двинулись в лес, держась параллельно группе Буторина. Колея от спущенного колеса машины была слишком хорошо видна. И Буторин искал взглядом лишь удобное место, куда немцы могли бы загнать машину, чтобы произвести ремонт или просто спрятать ее так, чтобы она не была видна с дороги. Пышный кустарник впереди на изгибе еле заметной лесной дороги вполне подходил для такого места. И вряд ли немцы тащили бы машину очень далеко. И оперативник отдал приказ к бою.

Командир роты сразу оценил ситуацию, понял знак Буторина и, продублировав команду своим бойцам, приказал двоим подползти, прикрываясь кустарником, и приготовиться к метанию гранат. Немцы вовремя заметили русских автоматчиков, но все равно не успели открыть огонь. Бойцы Боровича, прикрываясь стволами деревьев, открыли ответный огонь по врагу, выцеливая и отвечая короткими очередями. Немцев за кустарником видно не было, определить положение того или иного противника можно было по вспышкам. Ясно, что отстреливается охрана, а не сами вирусологи. Борович приказал пустить в ход гранаты. Взрыв, еще один, крики раненых, еще два взрыва, и одновременно автоматчики стали обходить немцев с двух сторон, поливая кустарник огнем из автомата.

Шелестов, услышав стрельбу, сразу отправил двоих бойцов вперед, чтобы проверить, нет ли там засады, а с остальными повернул и побежал на помощь Буторину. Сейчас с другой стороны спешили Коган и Сосновский, и немцы через минуту окажутся в клещах, откуда им не вырваться. Почти нет оврагов, понижений и кустарник встречается редко. Лес не очень густой, незаметно не улизнешь, и фашистам придется принимать бой здесь.

Перебегая от дерева к дереву, прикрываясь стволами, автоматчики Боровича все ближе подходили к фашистам. Немцы метались, пытаясь занять круговую оборону, но сделать на такой местности это им не удавалось. Слишком открытое пространство, слишком редкий лес. Шелестов видел, что часть фашистов одеты в немецкую форму, часть из них надели что-то из гражданского, двое были в форме красноармейцев. Дойдя до первого же убитого фашиста, он увидел эсэсовские петлицы на форме.

Пули свистели, возникало ощущение, что воздух просто наполнен летящим свинцом, то и дело со стволов деревьев летела кора, хвоя и сухие листья, когда в ствол попадала пуля. Резкий крик: «Граната», и автоматчики бросились кто на землю, кто за дерево. Мелькнула в воздухе «колотушка» немецкой гранаты, взрыв взметнул в воздух лесной дерн, в горле запершило от сгоревшей взрывчатки, и тут же навстречу выбежал и упал человек в советской форме. Он бросил автомат и закричал:

— Не стреляйте, я сдаюсь! Сдаюсь!

— Взять его, — гаркнул Борович и метнулся в сторону перебежчика, прикрывая его огнем. Но лейтенант не успел. Сухо прошелестела очередь «шмайсера», и солдат упал лицом вниз.

Шелестов выругался. Чуть было не получили «языка», да еще добровольного. Эх, не успели, не повезло! Он услышал крики, это по-немецки Сосновский призывал эсэсовцев сдаваться, гарантируя им жизнь. Но немцы отстреливались ожесточенно, отходя назад, теряя одного за другим своих товарищей. Через минуту все стихло, и только откуда-то тянуло горелым. Сушняк тлел от разрыва гранаты, стелясь серым дымом по земле. Оперативники поднялись и пошли вместе с автоматчиками Боровича осматривать тела убитых и искать раненых. Никаких машин в лесу не было, никаких объемных вещей, контейнеров тоже не было, только оружие.

Одиннадцать тел стащили на поляну, в кучу побросали оружие. Двое тяжело раненных лежали с краю и им пытались оказать помощь. Но ясно, что такое ранение грудной клетки, а у одного и ранение головы, не дает им шанса выжить. Шелестов увидел, как Сосновский и Коган вдруг бросились к автоматчикам и присели у какого-то тела на корточки. Шелестов поспешил туда же и увидел, что раненый был одет в красноармейскую форму. Кажется, это тот самый, который хотел сдаться и просил по-русски не стрелять.

— Ты русский? Говорить можешь? — начал допрос Коган, пока солдаты пытались перевязать раненого, бинтуя его раны вместе с плотными тампонами. У этого человека в двух местах были пробиты легкие, изо рта текла кровь. Он кашлял и с надеждой смотрел на русских.

— Да, русский… я хотел сдаться, не хотел умирать с ними… меня заставили…

— Кто это, эсэсовцы? Откуда они?

— Из охраны концлагеря, меня взяли как переводчика, как проводника.

— Где вирусологи? — решил не терять времени Коган и стал спрашивать прямо. Раненый выглядел совсем плохо. — Где немецкие ученые, которые работали в концлагере?

— Ушли. Уехали они. Машину починили, и они уехали, а эсэсовцы остались прикрывать. Они знали, что вы по пятам идете. Они ненавидят вас, поэтому не сдались. И мне не дали…

— Куда вирусологи могли поехать, в каком направлении?

Коган с надеждой смотрел в лицо раненого, но тот уже, кажется, никого не видел. Глаза стекленели, он кашлял, брызгая кровью, и только хватался леденеющими пальцами за руки автоматчиков, которые его перевязывали. Коган продолжал задавать вопросы, пытаясь по мимике понять, что отвечает раненый, но тот вдруг вытянулся на траве, запрокинул голову и затих. Бойцы опустили его на траву и встали, вытирая руки травой. Подбежавший Сосновский остановился, глядя на тело, и покачал головой:

— Кончился? Жалко, мог бы многое рассказать!

— Немецкие вирусологи были здесь. Эти остались прикрывать их отход, — сказал Шелестов.

— Ясное дело. А мы с Виктором прошли дальше по лесу. Там следы от машин. Они ушли на юго-запад. Там край леса уже недалеко. Теперь ищи-свищи. На двух машинах они далеко могут уйти. Надо командование ставить в известность, пусть перекрывают дороги, пусть предупредят военных регулировщиков. Мобильные группы бы выслать по этим направлениям, да только пока командиры раскачаются, посадят людей, дадут задание, пройдет несколько часов. Опять вирусологи исчезнут.

— Самим надо думать, самим догадаться, где их искать, — согласился Шелестов. — Все, давайте к машинам!.. Борович, оставь пару бойцов с ранеными немцами. Мы пришлем представителей комендатуры и военную прокуратуру.

Инженер Сапунов контролировал укладку рельсов, потому что эта работа не только тяжелая, но и выполнена должна быть точно. Ладно, здесь можно обойтись без теодолита, потому что снимались изуродованные рельсы частично, а целые укладывались на их место. И направление, конфигурация железнодорожного полотна не меняется. Глухонемые и их «няньки» работали с натугой, еле справляясь. И понятное дело, тут крепкие мужики нужны, тягать рельсы, а у них пятеро просто заморыши, да три бабы.

Хотя одна из глухонемых откровенно привлекала Сапунова. Невысокая, ладненькая такая. Несмотря на мешковатую одежду не по росту, чувствовалось, что у нее и красивые ноги, и упругая аккуратная попка, и небольшая грудь, которая так приятно выпирала во время работы, когда женщина разводила руки в сторону. Да и на вид она была моложе всех остальных. Лет тридцать с небольшим, наверное. Сапунов смотрел на женщину и все время невольно представлял, как было бы неплохо ее обнять где-нибудь в укромном месте. «Больная, но, может быть, женское начало в ней заговорит, глядишь, и понравится, когда мужик обнимет. Хотя, может, их там, в доме инвалидов, и тискают мужики, чего стесняться? Эти вон, завхоз с электриком, не скажешь, что мужики робкие. А я без бабы несколько лет. Мне бы хоть такую пощупать», — думал Сапунов и снова стыдливо отводил глаза.

Инженер не спеша подошел к группе работающих, дождался, когда они побросают инструмент и усядутся отдыхать. Как раз в этот момент женщина остановилась в стороне, разглядывая свою ладонь. Видать, прищемила или кожу содрала на руке. Сапунов подошел к ней, осторожно взял ее руку в свои ладони и посмотрел на ссадину.

— Ишь, кожа-то какая у тебя, бедолага. Отмыть тебя, так и ничего вроде. — Он посмотрел женщине в лицо, удивляясь, какая она миленькая. — Эх, жалко, что ты не слышишь ничего, а так бы позвать тебя вечерком погулять. Уж больно ты сладкая. Больно хочется под платьем твоим руками пошуровать, узнать, какая ты там. Эх… что ж это со мной такое, никогда ведь за собой не замечал такой похоти, ан вот приключилось!

Сапунов почувствовал, что изголодавшееся мужское естество начало возбуждаться от такого откровенного общения с женщиной. И не важно, что она не слышит, не различает слов, главное, вслух говорить ей такие сальности уж больно приятно. Прям бы сейчас и повел в кусты, а там…

— Федор Никитич! — раздался громкий женский голос сзади. — Федор Никитич, вас товарищ Дубинин зовет, обыскался уже!

Сапунов нахмурился. Ему показалось, что все увидели и поняли, чего он крутится возле этой глухонемой женщины. Сейчас еще главный инженер намекнет и стыдить станет. Но Дубинин, стоя у вагонетки, подписывал какие-то заявки и формуляры и не смотрел на своего помощника.

— Как там работа идет у наших инвалидов? — спросил Дубинин.

— Осталось два рельса положить, — торопливо ответил Сапунов. — За сегодня управятся. Я им со станции привез еще один костыльный молоток и пару надергивателей. Теперь быстрее дело пошло с подготовкой старых шпал. Я там среди инвентаря в разбомбленном складе нашел дексели[3], но все без ручек. Старики уже вытесали ручки и насаживают. Этот завхоз Иванников, оказывается, имел дело с таким инструментом. Говорит, два года работал на железной дороге путевым обходчиком. Рельсы нужны, Сергей Михайлович. Сегодня уложат, а завтра работа встанет. Можно, конечно, поставить этих бедолаг на насыпь, пусть тачками землю возят и дальше трамбуют.

— Нет, на насыпь я женщин поставлю. Завтра из Сосновки бригада прибудет человек двадцать. А эти твои инвалиды с Иванниковым вроде приноровились с укладкой. Ты вот что, Федор Никитич, сегодня после обеда с этим твоим Иванниковым, с электриком его… как его зовут, Ищенко? Сходите на разбомбленный завод, вон там за лесом, посмотрите. Туда раньше ветка железнодорожная вела. Могли рельсы остаться. Со станции брать уже нечего. На запасных путях они закончились, а новые снимать не разрешают. Станцию тоже восстанавливать придется. Причем в авральном порядке. А на заводе по электрике кое-что посмотреть можно. И кабели, и щиты распределительные, рубильники. Короче, ты сам знаешь.

— Хорошо, Сергей Михайлович, возьму подводу и съезжу. — Сапунов замялся, снова подумав, что его внимание к молодой женщине покажется слишком заметным. — Там где-то я напильник видел в вашей машине. Попросите своего водителя, чтобы одолжил нам на часок. Клещи рельсовые, которыми мои инвалиды рельсы таскают, с заусенцами от осколков снарядов. Женщины руки все посбивали, когда таскали рельсы. Зачистить бы надо инструмент. Без него работы не будет.

Главный инженер Дубинин отправил заявки с водителем «полуторки», которая должна была на обратном пути привезти и продукты для рабочих. Он постоял, глядя вслед машине, а потом пошел к зданию ТЭЦ. И снова его взгляд упал на разрушенный поселок слева от предприятия. И снова сердце сжалось от воспоминаний, от ощущения горя, которое точило и точило сердце мужчины. Довоенная жизнь, несмотря на трудности, теперь, на фоне войны, пронесшейся черным ураганом по стране, вспоминалась ему как что-то светлое, праздничное, нарядное.

Почему-то вспоминалась первомайская демонстрация, флаги и цветы на воротах ТЭЦ. И машины, украшенные цветами, и громкоговоритель на стене административного здания, откуда лилась музыка. Он вспомнил, как в теплый первомайский день они всем поселком разбивали парк. И он работал тогда вместе со всеми. Он помнил, как откинули борт грузовика, и люди с радостью сгружали лопаты, грабли, колья. Они сажали деревья, саженцы которых привезли из соседнего района. Дубочки, клены и тонкие березки. Он видел лицо жены, капельку пота на ее губе, как она отбрасывает со лба непослушные волосы. И смех дочери, которая несла ведро воды, чтобы поливать посаженные деревца.

Как они мечтали, что разрастется парк, как поставят там лавочки, утрамбуют дорожки, и по вечерам там будет гулять и молодежь. А еще там обязательно надо будет построить летнюю сцену, чтобы по выходным на ней играл духовой оркестр. Жена обещала договориться с управлением культуры, чтобы им выделили инструменты. В поселке было много людей, которые умели играть и хотели участвовать в оркестре. Особенно дети.

А потом черная туча, самолеты с черными крестами на крыльях шли и шли с запада. И тревожные лица людей, и голос из громкоговорителя, который говорил о том, что началась война. И уходившие из поселка мужчины, и эвакуация. Сергей Михайлович тогда даже не успел попрощаться с семьей. Жена с дочерью уехали в эвакуацию, а он ушел на фронт. И в поселке остались женщины, осталась сестра с детьми. И теперь чернеет столбами то, что осталось от поселкового клуба. И кладбище расширилось, потому что не вмещало всех тех, кого хоронили. Всех, кто сгорел, запертый в этом клубе. А фашисты с огнеметами ходили вокруг и били огненными струями в деревянные стены, которые, как рассказывали, сразу занялись пламенем. И как сошел с ума от ужаса старик, бросившийся прямо в огонь, спасать внучек. Он горел стоя, вцепившись в цепь, которой заперли двери. Так и сгорел, говорят, стоя, не упал.

— Сергей Михайлович, — позвала помощница Катя. — Хотите чаю? Вода в чайнике вскипела…

— Водки бы сейчас, — тихо ответил Дубинин и потряс головой, отгоняя видения.

Инженер Сапунов видел, как уставшие люди, побросав инструменты в тачку, поплелись вниз с насыпи. Там их ждала большая армейская палатка, умывальник. Сторож Митрофанов уже что-то варил своим подопечным. Женщины вышли из палатки и так же медленно пошли к пруду. Инженер видел на плече объекта своих тайных желаний серое солдатское полотенце и снова почувствовал сердцебиение, снова ощутил, как внутри стало горячо. Он представил, как молодая женщина сбросит это свое бесформенное платье, которое ей велико на два размера, как она войдет в воду.

Ноги сами несли Сапунова к пруду. Он шел стороной, чтобы оказаться у ивняка, за которым ему никто не помешает увидеть, как она будет мыться. Мужчина замер в своем убежище между повисшими до воды ветвями ивы и стал жадно смотреть. Три женщины умывались, стоя на коленях на деревянных мостках. Они плескали на лицо воду, мыли шеи, руки. Потом он с вожделением смотрел, как они снимали чулки и мыли ноги, высоко задрав платья, даже выше колен. Сапунов видел белые женские бедра и чувствовал, что теряет голову. Две женщины обулись, не завязывая шнурков, в грубые ботинки и пошли к палатке, а та самая, которую он так хотел, задержалась, она все рассматривала свою ладонь, ополаскивала ее в воде, бралась губами за ранку. Наверное, пыталась вытащить занозу.

Сапунов не помнил, как оказался у воды. Женщина испуганно обернулась и открыла рот, но не произнесла ни звука. Мужчина подошел и взял ее за руку, он смотрел на ладонь, на ранку, а потом поднес, превозмогая сопротивление слабой женщины, руку к своим губам и стал целовать ее. Жадно, шепча какие-то слова, стараясь обхватить губами ее пальчики. И не важно, что под ногтями грязь, не важно, что мозольки и ссадины. Это была женщина, она пахла как женщина, это была женская кожа и… никого вокруг.

— Иди сюда, дурочка, — шептал Сапунов, чувствуя, как от возбуждения дрожит его голос.

Он потянул женщину под ветки ивы, обхватил ее сильной рукой за талию и застонал, ощутив под тканью платья нежное женское тело. И уже не было в его руках нежности, не был ласковым его взгляд. Сапунова трясло от возбуждения. От сильного желания, с которым он уже не мог бороться. Руки хватали женщину, отводили в сторону ее слабые руки, которыми она пыталась отбиваться. Он подумал, что это хорошо, что она глухонемая, значит, не будет кричать, он распахнул на ней платье, оторвав две пуговицы, рука скользнула к ней за пазуху, стала жадно хватать нежную грудь. Женщина мычала и отбивалась. Сапунов повалил ее на траву и стал рукой искать подол платья, путаться в нем, пытаясь задрать подол. Он исступленно гладил ее бедра, чувствуя, как сползли с женских ног грубые чулки, рука забиралась по бедрам все выше, вот уже пальцы коснулись женских шелковых панталончиков. «Ого, — успел подумать инженер, — какое на ней белье!» И тут же чей-то грубый хриплый голос, откашлявшись, пробасил:

— Это чего ж ты творишь, инженер? Негоже обижать хворую и ущербную.

Сапунов обернулся, выпуская женщину из рук. Та сразу одернула подол и вскочила, подцепив соскочивший с ноги ботинок, и, опустив голову, засеменила наверх к палатке. Инженер вытер рукой потное лицо и стал нести какую-то чушь про то, что они дружат с женщиной, что это просто играли так, щекотались. А вообще-то он хотел ей руку перевязать, поранилась она.

— Да будет тебе, — как-то не очень хорошо осклабился Иванников. — Я штоль не понимаю. У самого бывает так, что аж сводит, как бабу хочется. Я чего хотел спросить, тут, говорят, нам на завод с тобой съездить надо. По электрической части посмотреть чего-нибудь, рельсы посмотреть, может, снять можно. Так давай часика два отдохнем, поужинаем, да на подводе и съездим. Я уж и электрика нашего Ищенко предупредил, чтобы спать не завалился. Он же горазд поспать.

— Обязательно надо съездить, — хмуро подтвердил Сапунов, отряхивая брюки и ладони.

Через два часа Иванников отвязал гнедую кобылку и, взяв ее под уздцы, повел мимо насыпи. Телега гремела колесами по битому кирпичу. Ищенко откуда-то набросал внутрь свежего сена, сверху положил сумки с инструментом и запрыгнул сам. Сапунов шел рядом с телегой, придерживаясь за нее рукой, и не знал, куда девать глаза. Ему было до ужаса стыдно перед этими хмурыми мужиками, которые черт знает откуда вытащили инвалидов, чтобы вернуться снова в интернат, а он тут со своими ухаживаниями…

Женщина стояла и ждала телегу. Сапунов от неожиданности как будто язык проглотил. Внутри все снова всколыхнулось, но потом сразу же обдало холодом. Он даже не нашелся, какими словами спросить, зачем здесь эта глухонемая. А женщина легко запрыгнула на телегу и уселась, высоко задрав колени, спиной к Сапунову. Инженер покусывал губу и посматривал на спину женщины. Все молчали, только мерно поскрипывала телега, мягко катившаяся по лесной дороге. Потом через полчаса выехали за лесок к развалинам завода, который бомбами превратили в черные развалины. Только отдельные стены да металлические конструкции торчали в небо среди гор битого кирпича.

Иванников, как будто зная, куда ехать, подергал поводом, поворачивая лошадь влево. Объехав гору развалин, телега миновала старые заводские ворота и двинулась к стене разрушенного цеха с зияющими дырами оконных проемов. И тут завхоз потянул вожжи, лошадь сразу остановилась, тряся головой и кося выпуклым глазом на людей. Инженер, озираясь, обошел телегу. Где-то тут должна быть ветка железной дороги. Наверное, она с другой стороны. Лучше объехать, чем тащиться по развалинам. Да и возможно ли здесь вообще проехать. Интересно, где у них располагалась подстанция? Ни столба, ничего. Хотя запитана она скорее всего подземным кабелем…

Все мысли о рельсах и кабелях начисто выбило из головы, как только перед Сапуновым, выйдя из развалин, появились двое небритых немцев в грязной форме и с автоматами. Инженер попятился и уперся спиной в телегу. Рядом раздался голос Иванникова:

— Ты чего, испужался, Федор? Оно вон как в жизни бывает, правда?

И не было страха в голосе завхоза. Сапунов удивленно повернулся, таращась на мужчину, и боковым зрением уловил движение. Глухонемая женщина стояла возле телеги, поднимая руку с пистолетом на уровне глаз. В глазах уже не было пустоты и мольбы. Только ненависть и жажда крови. Ох, как она его ненавидела! «Да что же это такое?» — промелькнула последняя мысль Сапунова и тут же глаза ослепили вспышки. Одна, вторая, третья! Горячие удары в грудь, а потом Сапунов просто провалился в горячую темноту.

— Hör auf, Martha! Hör auf! — хрипло прикрикнул один из немцев, подходя к телу русского инженера. — Er ist tot[4].

— Ich hasse es![5] — прошипела женщина, опуская руку.

Оставив лошадь, и достав из-под свежего сена оружие, бывшие полицаи поспешили за немцами. Пройдя через разрушенный цех, они забрались на груду битого кирпича, потом осторожно спустились по противоположной стороне и вышли на площадку возле заводоуправления. Здесь, прикрытые наброшенной сверху маскировочной сетью стояли грузовик «студебекер» и легковой «мерседес» с эмблемой черного ангела на передних дверцах.

Глава 7

— Механический завод, — кивнул на развалины Буторин. — Перед войной, видать, строили. Может, и запустить не успели. Видишь, даже жилого рабочего поселка вокруг нет. Строили люди, строили, а эти пришли и все в груду камней превратили!

— Надо бы осмотреть развалины, — предложил Коган. — Мне показалось, что я слышал звук мотора.

— Слышал? — Шелестов приказал остановить машину и выбрался из кабины на подножку. — Заглушить моторы!

В тишине прождали несколько минут, а потом к борту в кузове подошел Коган. Он приложил к глазам бинокль и долго смотрел на восток. Потом указал туда рукой Шелестову:

— А это что там у нас? Какая-то ТЭЦ разрушенная. И вроде железная дорога. Машина стоит, люди. Надо бы наведаться к ним, расспросить.

— Ну, вот что. — Шелестов спрыгнул на траву. — Соваться в развалины сейчас опасно. Стемнеет скоро. Обследуем их завтра поутру… Борович!

— Здесь, товарищ подполковник! — Лейтенант подбежал, придерживая автомат и с тревогой посматривая в сторону развалин завода.

— Остаетесь здесь со своими автоматчиками, — приказал Шелестов. — Наблюдение за заводом вести постоянно. Вполне возможно, что немцы укрылись там и постараются ночью выбраться. Держите ухо востро — узнают, что вы здесь торчите, возможно, попытаются через вас пробиться с боем. А мы пока наведаемся на стройку.

— Вы там тоже осторожнее, товарищ подполковник, — посоветовал ротный. — А если это там не строители, а как раз эти немцы вид делают, прикидываются строителями.

Высадив автоматчиков и оставив их с двумя машинами на опушке, Шелестов со своей группой на третьей машине двинулся к железнодорожной насыпи и зданию ТЭЦ. Недалеко от поврежденного здания и железнодорожного полотна виднелись дощатые сараи, стояла большая армейская взводная палатка, дымила полевая кухня. Навстречу машине вышел коренастый мужчина, чуть припадающий на ногу. Он приложил руку козырьком к глазам, закрываясь от заходящего солнца, и стал смотреть на приближающуюся машину. Оставив автомат в машине, Шелестов легко выпрыгнул из кабины и подошел к мужчине, на ходу доставая из нагрудного кармана гимнастерки удостоверение.

— Подполковник Шелестов, контрразведка Смерш. Кто здесь старший?

— Я старший и есть. — Мужчина подошел и представился: — Дубинин Сергей Михайлович, главный инженер ТЭЦ. И пока что отвечаю здесь за восстановительные работы.

Шелестов посмотрел на женщин, которые стирали, развешивали белье, кормили детей. А вокруг только шанцевый инструмент, тяжелый путейный инструмент, громоздкие деревянные трамбовки. Как же он тут управляется почти с одними бабами? Дубинин тоже оглянулся на женщин из соседних деревень.

— Пока только так, — сказал он с горечью в голосе. — Тяжело им, но в деревнях с голоду помирать тоже не хочется. Нечем пока землю обрабатывать, нечего сеять, да и мин полно в полях, неразорвавшихся снарядов. Для них это пока выход, способ не умереть от голода. Продукты — это уже спасение. Но скоро приедут мужики рабочие, и станет всем полегче. Я понимаю, только-только врага прогнали с этой земли. Не все сразу.

— Да, придется пока терпеть, Сергей Михайлович, — согласился Шелестов и кивнул на застиранную гимнастерку главного инженера и две полоски на правой стороне груди. — Вы, я смотрю, фронтовик. Ранения имеете.

— Теперь здесь у меня фронт, — кивнул Дубинин. — Комиссовали по ранению, но поверьте, здесь не легче.

— Верю, знаю, что не легче, — согласился Шелестов. — Скажите, Сергей Михайлович, у вас тут не происходили в последние дни какие-то странные события? Может быть, происшествия какие-то необычные. Чужих людей не видели?

— Чужих сейчас всюду много, — вздохнул главный инженер. — Разбросала война людей. Кто с фронта возвращается, а ему осесть негде, дома не стало, а то и целых поселков. Кто из эвакуации стремится поскорее домой, в родные края, на свою землю. У нас вон тоже такие были. Несколько человек из дома инвалидов из-под Харькова. Прибились глухонемые, кого смогли сберечь. С ними трое из обслуживающего персонала. У нас тут за еду работают. На простые работы я их поставил, хоть так помочь им с голоду не умереть. Справляются.

Дубинин повел оперативников к палатке, возле которой стояла полевая кухня. Шелестов посматривал на женщин, детей, бегавших по лагерю, на несколько стариков, которые тоже выполняли посильную плотницкую работу. И подойдя к большой палатке, в которой, по словам главного инженера, жили глухонемые, Шелестов попросил познакомить его с беженцами. Дубинин приподнял полог палатки и позвал кого-то по фамилии, но изнутри никто не ответил. Тихо было и вокруг. Сосновский подошел к полевой кухне и положил ладонь на бок котла.

— Не ужинали сегодня? — спросил он и переглянулся с другими оперативниками.

— Да вроде готовили они себе еду, — удивленно ответил Дубинин. — Как работу закончили, так их женщины пошли на пруд мыться, а мужчины здесь пищу разогревали.

Сосновский легко запрыгнул на площадку котла и открыл крышку. Взяв большой поварской черпак, он что-то помешал в котле, а потом, зачерпнув, поднес содержимое к лицу. Понюхав, он посмотрел на Шелестова и, чуть поморщившись, отрицательно покачал головой.

— Начали варить и бросили, — прокомментировал он, бросая черпак. — Не проголодались сегодня ваши глухонемые. Может, познакомите с ними? Интересные люди!

— Да тут вроде были. И их эти… работники дома инвалидов. Правда, я послал на разрушенный механический завод своего инженера, и двое с ним на подводе поехали. Завхоз ихний Иванников и электрик Ищенко. А сторож, Митрофанов, остался с остальными.

Шелестов повернул голову и посмотрел в сторону завода, где за лесом чернели остовы конструкций и остатки стен. Буторин и Коган побежали к пруду, в котором, по словам главного инженера, мылись женщины, а Сосновский быстро стал рассматривать палатку внутри. Влажные полотенца, постели, резиновые сапоги большого размера.

— Как давно уехал ваш инженер на завод? — строго спросил Шелестов.

— Ну, часа три назад, — задумчиво ответил Дубинин, глядя на палатку.

— Сколько было этих беженцев из дома инвалидов?

— Одиннадцать их было. Пять мужчин и три женщины. И трое сотрудников интерната. Завхоз, как они сказали, сторож и электрик. Само собой, я документы их попросил предъявить, но они пояснили, что все утеряно, что… Я собирался сделать запрос через райисполком туда, но как-то все руки не доходили. Работы тут много.

Вернувшиеся оперативники рассказали, что на пруду, конечно, никого нет. Странным было и другое. Женщины из соседних деревень, что пришли работать на восстановлении ТЭЦ, стирали постельное белье, свое нижнее белье. Сушили его на веревках. А глухонемые ничего не стирали и не сушили. Хотя, по мнению самого главного инженера, выглядели они относительно нормальными людьми, просто от рождения страдали патологиями, которые не давали возможность слышать и разговаривать. Это, кончечно, накладывало определенный отпечаток на психику людей, но простые работы они выполнять могли. Чисто физически могли.

— А кто-то из страдальцев носил очки? — спросил Коган.

— Очки? — Дубинин удивленно посмотрел на оперативника и, поняв его мысль, уныло кивнул.

Да, очки носили двое. Хорошие оправы, не обычные простенькие, какие можно купить за копейки в каждой аптеке, а хорошие. Дубинин тогда и не подумал, что у инвалидов интерната не может быть таких оправ у очков. И про нижнее белье понял. Наверняка у них было не самодельное и не казенное белье. И они его не стирали и не сушили на виду, потому что все, особенно деревенские женщины, догадались бы, что в интернате такого белья не может быть. И постельное белье не стирали, потому что не собирались тут надолго задерживаться.

— У вас связь с начальством или райисполкомом есть, товарищ Дубинин?

— Телефонной нет. Линия неисправна. И радиостанции нет. Так и общаемся письменно, когда машина приходит, я отправляю заявки и отчеты. А мне приказы привозят. Ну, иногда представитель приезжает и смотрит сам. Машина у меня, конечно, есть, но в последнее время она чаще сломана, чем на ходу. Водитель целыми днями в ней копается.

— Пусть чинит, причем побыстрее. Помогите ему, чем можете, помощников дайте. Если сможете машину завести, то сразу сообщите в райисполком, чтобы прислали помощь, сообщили в местное управление НКВД, что у вас тут диверсанты прячутся. Плохо, но иного выхода у нас пока нет. Значит, никому ни слова, товарищ Дубинин! Ушли глухонемые, и ушли. Поработали, отдохнули от мытарств своих и дальше подались в родные края. Ваш инженер…

— Сапунов, — поспешно вставил главный инженер. — Вполне надежный товарищ, я не думаю, что он мог…

— Надежный? Это хорошо, но думаю, что его убили. Если в ближайшее время помощи не будет, то попробуем справиться сами. Самое главное, что мы не знаем, сколько их там. И там ли они еще. Или уже убрались с территории завода. Вот что, Сергей Михайлович! Своей властью примите все возможные меры, чтобы никто из ваших рабочих ни на шаг не отлучался с территории строительства. Пусть постоянно все будут вместе. Если у вас есть в подчинении здоровые надежные мужчины, поставьте их наблюдать за окрестностями, пусть вовремя подадут знак, что к вам приближаются неизвестные люди. Не один или два человека, а десяток, а то и больше. Тем более на машинах. Знаю, что оружия у вас нет. Поэтому оставлю вам ракетницу. Если у вас случится беда, если нападут немцы, если начнут убивать людей, немедленно пускайте ракету. Не знаю как, но мы постараемся вам помочь. Даже если там, у завода, будет идти бой.

— Все так опасно, товарищ подполковник? — спросил главный инженер твердым голосом без признаков страха.

Шелестов отдал приказ возвращаться к заводу. Таиться от тех, кто там засел, теперь смысла не было. Немцы наверняка следили за окрестностями и увидели три грузовика с солдатами. И они приготовились к бою или к прорыву. Наверняка, если прорыв с боем ими запланирован, то попытку эту они сделают ночью. К большому изумлению оперативников, Борович в небольшом овраге сидел с биноклем и тремя бойцами. Остальных автоматчиков видно не было.

— Где твое войско, лейтенант? — спросил Буторин, спускаясь вниз и ложась рядом. — Что на заводе? Тишина? Было движение?

— На заводе никакого движения не было, — ответил Борович и отложил бинокль. — А людей своих я рассредоточил. Они находятся на направлениях вероятного прорыва немцев.

— А если они здесь, прямо через поле попрут к лесу, к строительству? — спросил Шелестов.

— Сколько их там? — Борович усмехнулся. — Десять, двадцать, пятьдесят? Тут мы их тремя автоматами и двумя пулеметами на флангах прижмем и за час выбьем всех до единого. Даже отойти не сумеют назад. Но они здесь не пойдут. Они не боевые действия открывать прибыли, им вырваться надо отсюда. С минимальными потерями. Справа дорога уходит через поле вдоль насыпи к шоссе. Там мои ребята установили самодельный фугас. Так что первую машину можете не считать, а остальных встретим стрелковым оружием. К лесу восточнее тоже не пропустим. Если они знают, что мы здесь остановились, то попробуют, прикрываясь развалинами, уйти в лес. Даже бросив машины. У меня есть немного зажигательных патронов от немецких трофейных пулеметов. Мне бойцы доложили, что на опушке много сушняка. С зимы ветром наломало. Чистый хворост! Если пойдут той дорогой, то мы подожжем сушняк, и они как на ладони будут, а нас не увидят. Так что, если у них численный перевес, мы его быстро сравняем. Ну а если перевес у нас, то мы просто не выпустим их с завода, будем удерживать огнем.

— Отличное решение, лейтенант, — похвалил Шелестов. — Я бы еще добавил вот что. Когда стемнеет, мы перегоним к лесу машины с включенными фарами, сделаем видимость, что они уехали. Так мы можем немцев спровоцировать на ночной прорыв. Решат, что мы уехали, и рискнут пробиваться. Будем ждать. Всем подготовить позиции и отдыхать.

Полтора часа прошли спокойно. Вскоре сумерки стали уже не серыми, а почти черными. Еще немного, и безлунная ночь накроет своим черным одеялом все вокруг. Борович отдал приказ своим бойцам и тут же заработали двигатели грузовиков. Включились фары. Машины стали разворачиваться на дороге, лизнув издалека фарами развалины, и, переваливаясь на неровностях дороги, начали удаляться. Сначала выключила фары одна машина. Водитель загнал ее в кустарник, где еще засветло приметил удобное место, и заглушил двигатель. Потом так же «исчезла» вторая машина, потом третья. Со стороны должно было показаться, что машины уехали. Поверили немцы или нет, покажет время. Но попробовать устроить такую провокацию все же стоило.

Взрыв на дороге произошел в пять утра. Пяток ручных гранат, которые автоматчики использовали на дороге в качестве мины, рванули под капотом грузовика. Часовой разбудил Боровича и оперативников, сообщив, что в развалинах заработали автомобильные двигатели. Почти сразу на дорогу выехал грузовик. Было уже светло, и бойцы сразу увидели, что следом из развалин выезжает и легковая автомашина. И когда переднее колесо грузовика сдвинуло доску, присыпанную землей, которая была грузом, удерживающим предохранительную скобу гранаты, раздался взрыв. Осколки почти никого из немцев не задели, лишь слегка контузили тех, кто находился в кабине, но мотор грузовика загорелся, внеся панику в ряды немцев.

Грузовик стоял поперек грунтовой дороги, и его можно было бы объехать, но никто не рискнул этого делать, потому что с замаскированных еще ночью позиций ударили автоматные очереди. Двое немцев, пытавшихся выбраться из кабины поврежденного грузовика, сразу упали, сраженные пулями. Из кузова начали прыгать солдаты. Отстреливаясь, они залегли и стали отползать назад к развалинам. Легковая машина затормозила, мгновенно развернулась и скрылась за грудами кирпича.

Не успев схватить бинокль, Шелестов все же насчитал около пятнадцати немцев в грузовике. Четверо сразу были ранены или убиты, когда немцы покидали подбитую машину. Кажется, один или двое еще позже были выведены из боя, когда они отползали к развалинам. Если на территории завода не было других сил, а их скорее всего не было, то вся группа была сейчас собрана в северо-западной части разрушенного предприятия. Попытка прорыва на других участках была маловероятна.

— Вперед, — приказал Шелестов.

Оперативники выскочили из овражка и, низко пригибаясь, побежали в сторону завода. Перестрелка на дороге стихала. Сейчас немцы залягут и будут пытаться понять, сколько советских солдат их там блокировало. Попытаются они сразу же прорываться в другом месте? Вряд ли. Нет у них столько сил. Скорее всего, все, кто прятался на заводе, были в этих двух машинах. И пока они отползают назад, надо успеть добежать до крайних развалин. Тогда группа Шелестова окажется у немцев на фланге, не даст им закрепиться и организовать оборону. Лишить врага инициативы и заставить только отвечать на действия атакующих, заставить обороняться. Борович будет действовать по обстоятельствам. Так ему приказал Шелестов, не конкретизируя задачу. Боевому офицеру, фронтовику уточнять ее не надо. Он сам лучше других сообразит, как захватить завод. У Шелестова своя задача — захватить живыми вирусологов и материалы. И поэтому они должны быть впереди автоматчиков, определить, кто и где находится, как и где атаковать.

Шелестов первым попал под автоматную очередь, едва он достиг самого края развалин. Упав на землю, Максим перекатился, отметив, откуда в его сторону велся огонь, и снова короткими перебежками, то и дело меняя на ходу направление, добежал до огромных кусков развалившихся стен. Справа и слева за камнями укрылись другие члены группы. Шелестов указал пальцем вправо, на немцев, поливающих их укрытие огнем, а потом рукой дважды махнул влево. Буторин и Коган поняли командира и быстро стали переползать в сторону. Метров через десять они, пригибаясь, перескочили через развалины и скрылись среди остатков стен. Тут же в том месте застрекотали очереди автоматов.

Шелестов посмотрел на дорогу. Автоматчики Боровича старательно имитировали подготовку к атаке. Они перемещались, все приближаясь к развалинам, выбирали удобное место для позиции. Наверняка сейчас и с южной стороны, со стороны леса, вторая штурмовая группа Боровича выдвигалась к заводу. Лейтенант хорошо знал свое дело. Недаром он командовал десантной ротой, которая провела немало штурмов за время войны. Опытные бойцы действовали умело и напористо, деморализуя противника. Что умели эсэсовцы из охраны лагеря? Обычные конвойники, которые кроме как караулить и проводить карательные операции ничего больше не могли. На психику им действовало и то, что их все же заблокировали, что они на чужой территории и помощи ждать в данный момент им неоткуда. Любой новой диверсионной группе, заброшенной в наш тыл, нужно время, чтобы найти вирусологов и разработать план спасения.

Два немца, засевшие впереди, вдруг вскочили и, отстреливаясь, побежали назад, к другому укрытию. Один, вскинув руки, рухнул на камни, а второй нырнул в какой-то лаз. Шелестов воспользовался тем, что здесь не стреляли, и перебежал к другой куче кирпича. Отсюда он хорошо видел, что остатки стен обрамляли что-то вроде подвала. Изуродованные трубы, выходившие на поверхность, говорили о том, что внизу находится какой-то насосный узел. Значит, там много металла, много механизмов и взять немцев будет сложно.

Выскочившие слева Буторин и Коган мгновенно оказались возле лаза. Буторин швырнул туда гранату, а когда из проема с грохотом вырвались клубы дыма и пыли, он вставил туда ствол автомата и дал несколько длинных очередей. С южной стороны, где-то уже совсем близко, началась отчаянная стрельба. Со стороны дороги тоже стали чаще стрелять. Шелестов собрался было присоединиться к своим оперативникам, но тут справа выскочил здоровенный немец с погонами фельдфебеля. Шелестов не успел развернуться к противнику всем телом, и немец увидел советского офицера слишком поздно. Самое простое, что Шелестов успел сделать, это резко ударить прикладом автомата немца по коленям. Тот вскрикнул и, споткнувшись, покатился по кирпичам вниз. Шелестов короткой очередью добил немца. Тот выгнулся, хватаясь пальцам за окровавленную грудь, и растянулся на камнях.

Интуиция подсказала, что этот фельдфебель мог быть не один, и Шелестов выглянул из-за камней. Сделал он это вовремя, потому что в нескольких шагах от себя увидел еще двух эсэсовцев. Глаза Максима и глаза немцев встретились всего на секунду, и он, пригнувшись, выставил ствол автомата поверх камней и дал длинную очередь, не целясь и чуть поводя стволом автомата из стороны в сторону. Тут же перекатившись вправо на пару метров, он вскочил и, прикрываясь кучами кирпича, перебежал чуть в сторону и снова высунулся. Один немец корчился на земле, зажимая живот, второй лежал на краю строительного мусора и уже вывинчивал колпачок ручной гранаты. Шелестов выстрелил в последний момент, когда фашист уже дернул за шнурок запала. Граната выпала из его ослабевших рук, он уткнулся головой в камни, и граната тут же взорвалась, отбросив мертвое тело эсэсовца и разметав каменное крошево вокруг.

Сосновский появился неожиданно. Он вскочил и разрядил половину обоймы автомата куда-то в развалины, потом не спеша спрыгнул к Шелестову и сел, прижавшись спиной к камням и отряхивая колени.

— Кажется, мы их куда-то загнали, — констатировал он, сдвинув на затылок фуражку и с шумом устало выдыхая. — Фух, ну и утро сегодня!

— Что там на дороге?

— На дороге уже чисто. Автоматчики подошли вплотную к развалинам со стороны дороги, от леса группа вошла на завод и прочесала все до этого подвала. Ты бы видел, как наш ученый рвался в бой! Его Борович только что за штанину не хватал и не тянул назад.

— Я понимаю его волнение, — покачал Шелестов головой. — Он же знает, что во время боя может произойти непредвиденное. А он прикомандирован для того, чтобы найти материалы, подтверждения, доказательства. В нас он не верит, думает, что сейчас покрошим всех очередями, а потом снова будем руками разводить.

— Ну, не покрошили же, — неуверенно пробормотал Сосновский и с беспокойством глянул из-за кучи кирпича в сторону немцев. — Я в том смысле, что не всех покрошили. Кто-то там еще в подвале засел. Не стали бы орлы нашего лейтенанта их гранатами забрасывать! Слушай, а где машина? Где их черный «мерседес»?

Топот ног за спиной заставил оперативников обернуться. Борович и Каратеев бежали к ним через открытое пространство. Причем вирусолог очень старательно, но неумело старался бежать зигзагами. Шелестов поймал его за плечо гимнастерки и свалил на землю. Автомат ученого так и не был снят с предохранителя. Шелестов хотел выговорить ученому, отчитать за то, что тот покинул укрытие и кинулся в гущу боя, но его перебил Борович. Да, собственно, никакой гущи боя уже и не было. Изредка тишину развалин разрывали короткие очереди или одиночные выстрелы. Ни криков, ни взрывов.

— Все, мы их блокировали. — Отдышавшись, лейтенант вытер локтем потный лоб. — Они все вон в тех подвалах. У меня двое легкораненых. Фрицев насчитали убитыми восемь человек.

Борович приподнял голову над бруствером и выглянул наружу.

— Виноват, одиннадцать, — добавил он, увидев трех гитлеровцев, убитых Шелестовым.

— Ползи, сучье вымя! — раздался сбоку беззлобный голос одного из бойцов роты. — Терпи, тебя же перевязали!

Оперативники вместе с Боровичем насторожились, но, увидев, что один из автоматчиков буквально за шиворот тянет к командиру бойца в грязной красноармейской форме и без пилотки, успокоились. Одна штанина была у него в крови, в верхней части бедра ее перетягивал жгут и белел бинт, которым перебинтовали рану.

— Вот, товарищ подполковник, взяли одного. Русский, сука! Говорит, сам сдаваться шел. А пока ногу ему не продырявили, оружия не бросал!

— Вот, молодцы! — Шелестов схватил раненого за грудки и толкнул на камни. — А ну-ка, рассказывай, кто такой и как оказался в этой грязной компании!

— Митрофанов я, Петро Митрофанов, — затараторил раненый, преданно глядя в глаза то одному, то другому офицеру. — Я бы не пошел, да они заставили. Силком погнали, а то, сказали, убьют! Я бы разве ж сам пошел, мне ж тоже жить хочется, а когда дуло тебе в нос суют, тут небось каждый испужается.

— Митрофанов, — усмехнулся Шелестов. — Это какой же Митрофанов, не тот ли, что сторожем работает в доме инвалидов под Харьковом, а сюда его война занесла с группой глухонемых? А?

— Так я же не добровольно, гражданин начальник, — прижав руки к груди и глядя с мольбой, заявил пленный. — Меня же заставили. Когда под дулом…

— Ладно, хватит про дуло, — оборвал его Шелестов. — Надоело уже слушать. Лучше скажи, где еще двое «работников» вашего дома инвалидов? Завхоз Иванников и электрик Ищенко.

— Не знаю, делись куда-то, — снова затараторил пленный. — А может, фашисты их и убили. Они же этого инженера с завода застрелили и этих могли. Чтобы никто, значит, сведений не рассказал.

— Ну, не знаю, — вставил лейтенант, — фашисты или мы, но в кузове подорванного грузовика лежат двое в красноармейской форме со «шмайсерами» в руках. Давай, рассказывай лучше, сколько там немцев и кто они!

— Ученые какие-то, врачи, что ли, — стал с готовностью рассказывать пленный. — К своим пытаются пробиться, а с ним охрана лагерная. Из концлагеря, значит. Там они все сидели, а потом драпанули. Вы эсэсовцев всех перебили, их всего и было несколько человек, и нас как проводников заставили идти. Мы же местные жители все…

— Местные полицаи, — напомнил Сосновский. — Ладно, с вами потом разберемся, а ты пока рассказывай все, что знаешь про немцев.

И Митрофанов стал рассказывать. Правда, через слово он все пытался ввернуть, что в полицаи пошел не добровольно, а насильно. И, когда служил, то норовил своим помогать, щадил, никого не убивал. А немецких врачей всего восемь человек, из них три женщины. Главный у них профессор какой-то важный из Берлина. И этого профессора и какие-то бумаги немцы очень хотят спасти. Несколько групп забрасывали, как понял Митрофанов, через линию фронта, чтобы найти ученых. Контейнер есть при немцах, даже два. Там охлаждают какие-то лекарства. Несколько коробок с папками, бумагами разными. А про вагон Митрофанов ничего не слышал. Он немецкого не знает, а по-русски среди немцев сейчас никто не говорит. Была пара человек, кто мог говорить, погибли.

Неожиданно возобновилась с двух сторон стрельба. Стреляли немецкие «шмайсеры» и наши ППШ. Борович ругнулся и, перевалившись через кучу битого кирпича, побежал на выстрелы. Оперативники различили его зычный голос, приказывающий прекратить огонь. Через несколько минут он вернулся, спрыгнул к оперативникам за разрушенную стену и пояснил:

— Это мои горячатся. Приказал же ждать, так нет, нашлись герои, которые попытались к немцам проникнуть через вентиляцию. Приказал больше попыток не делать, стрелять только в случае, если немцы попытаются прорваться. Стрелять по возможности по ногам.

— Так некому там прорываться уже, — сказал Митрофанов, поглаживая раненую ногу. — Гражданин начальник, я ж потому и смог сбежать от них, что там и воевать некому. Что они могут, эти ученые чернильницы. Палят в белый свет как в копеечку. Вы их там продержите подольше, так они без еды и воды сами лапки кверху поднимут. Нет у них там ничего! Они, конечно, фанатики, ненавидят нас, но без жратвы и без воды кто же продержится!

Шелестов приказал автоматчику пока увести пленного в сторону и охранять. А сам подозвал поближе оперативников, чтобы посоветоваться:

— Понимаете, не можем мы их тут держать и ждать, когда им невмоготу станет. Они фанатики, будут умирать, но не сдадутся. Да и боятся они нашего плена, понимают же, какими делами занимались, на детях ведь опыты ставили. Страшно этим упырям! Но и ждать нельзя. Никто не может дать гарантий, что кто-то не пошел вагон вскрывать. А вдруг какая-то группа диверсантов не сюда пошла, а к вагону, а если они этим вирусом заразят питьевую воду. Могут же они что-то придумать, чтобы не ждать нас и самим запустить эпидемию, как вы думаете, Семен Валерьевич?

— Могут, эти что угодно могут придумать, — кивнул хмурый вирусолог. — Ум нормального человека даже представить не может то, до чего эти враги рода человеческого додуматься могут. Мы можем успокоиться только тогда, когда найдем вагон, обезопасим содержимое. А пока… даже не знаю!

— Дым? — предложил Коган. — Пустить в их сторону дым, когда будет ветерок. Поджечь что-то вонючее, резину с покрышек, например. Нечем будет дышать, сами вылезут.

— Полицай же сказал, что фанатики, — напомнил Буторин. — Подыхать будут, кровью харкать будут и подохнут все, но не выйдут.

— Есть предложение. — Каратеев положил автомат и стал старательно отряхивать свою форму. — Я пойду к ним и поговорю с ними как ученый с учеными. Мы люди одной профессии и должны понять друг друга. Не может быть, чтобы гуманитарная катастрофа не пугала ученых больше смерти. Все-таки на одном языке говорить будем, на языке науки. Послушают!

— На одном языке? — серьезно спросил Сосновский и похлопал ученого по пыльному плечу. — Только вы ни слова по-немецки, а они ни слова по-русски не знают. Они вас, Сергей Валерьевич, с перепугу просто застрелят, и все. Нет, что ни говорите вы тут, а идти придется мне.

— Тебе? — почти хором воскликнули оперативники. — Михаил, это отчаявшиеся люди, обезумившие животные, кровожадные, ненавидящие, зажатые в угол. Да у них в голове ничего сейчас кроме злобы.

— Среди них женщины, — улыбнулся Сосновский и подмигнул вирусологу. — А это мой профиль.

Сосновский не рассказал об еще одном козыре «в своем рукаве». Судя по найденным в коттедже эсэсовского поселка при концлагере документам, точнее, остаткам документов, к этой лаборатории имел отношение профессор Аксель Брайнер. То ли он работал в этой лаборатории на оккупированной территории Советского Союза, то ли курировал ее работу из Берлина. Брайнера Сосновский знал по своей работе в Берлине еще до войны. Вопрос, помнил ли его Брайнер. Общие воспоминания, голос знакомого человека, это уже что-то, это уже чисто психологически, это как рука, которая может удержать человека на краю пропасти. А немецкие ученые сейчас как раз на таком краю и находились.

— Подожди, подожди, Михаил! — остановил Шелестов оперативника. — Ты на что, собственно, рассчитываешь? Поговоришь с ним на родном языке, без акцента, с чисто берлинским выговором, и они растают? Да они еще больше впадут в депрессию, подумав, что ты немец, который переметнулся на советскую сторону, который предал их обожаемого фюрера.

— А может, они просто больше почувствуют, слушая немецкую речь, — возразил Сосновский, выкладывая на носовой платок свое удостоверение, снимая с ремня кобуру с пистолетом и кладя ее рядом. — Представьте, что в последнюю минуту, когда вы на грани жизни и смерти, когда вам и умирать не хочется, вы услышите не чужую, а родную речь.

— А если им хочется умереть? — возразил Коган. — Умереть самим и захватить с собой как можно больше нас, таких вот неполноценных славян.

— Боря, уймись. — Сосновский улыбнулся своей открытой обезоруживающей улыбкой. — Каких славян, ты же еврей! Ну что, я пошел?

Оперативники замолчали, с недоумением глядя на Сосновского. Даже Каратеев не нашелся, что сказать или возразить. Борович откашлялся в кулак и сказал:

— Вы, если что, хоть скажите, какой подадите сигнал. Ну, чтобы мы бросились на выручку. Ей-богу, тридцать секунд, и всех положим, как одного. Пикнуть не успеют.

— А вот этого не надо, Яша, — покачал Сосновский головой. — Что бы ни случилось, а крошить никого нельзя. Документы, образцы. Помнишь? А сигнал подавать… так вы его услышите. Они меня убивать будут, а это громко… Ну, что, я пошел, Максим Андреевич?

— Ладно, Миша. — Шелестов поднялся и положил Сосновскому руку на плечо. — Ничего другого мы сейчас все равно не придумаем, а на счету у нас то ли часы, то ли вообще минуты. Главное, ты вот на что дави! На то, что они врачи, они спасать должны мир, а не уничтожать. Что весь мир жил до них и будет после них жить, без Третьего рейха жили и дальше проживем. И негры, и китайцы и… евреи. А вот они без нас не проживут. Терпимость должна быть к другим людям. Ведь мир устроен так, что как ты к окружающим относишься, так и они к тебе.

— Найду что сказать, — кивнул Сосновский.

Они обнялись с Шелестовым, потом Михаил сделал приветственный жест остальным и взял приготовленный белый носовой платок. Сосновский поднял руку с платком и принялся размахивать им из стороны в сторону, выкрикивая по-немецки, чтобы не стреляли, что он парламентер. Сейчас все решалось, именно в эту минуту. Или в ответ будут стрелять, и тогда Михаил не успеет спрятаться за край разрушенной стены, или ему ответят, чтобы подошел и сказал, что он предлагает. Но прошла минута, и никто ничего не отвечал. Правда, и не стреляли, что было само по себе хорошим признаком. Тогда Сосновский решился. Он в последний раз крикнул, что идет для переговоров, что он не вооружен и чтобы не стреляли.

Таких шагов в жизни каждого человека маловато, но иногда их приходится сделать. И очень тяжело дается каждый шаг. Ведь ты идешь и понимаешь, что в этот момент кто-то невидимый на тебя наводит мушку, что мушка и целик сошлись где-то в области левой стороны твоей груди. Ты делаешь невероятно тяжелые шаги, стараясь не выдать своего волнения, а человек начал плавно нажимать на спусковой крючок. Ты идешь и невольно вспоминаешь десятки и сотни, а может, и тысячи парламентеров, которые в разные времена и во время разных войн вот так вот шли и ждали: выстрелит противник или не выстрелит. А идти надо, потому что парламентер может спасти несколько жизней, а может и сотни, тысячи жизней, а может и остановить войну. Разные были случаи. И люди шли. И Сосновский тоже шел, потому что он мог спасти очень много жизней, предотвратить страшную эпидемию, задуманную моральными уродами, ненавидящими его народ нелюдями. Правда, он шел как раз с этими нелюдями и вести переговоры, но это уже детали…

— Остановитесь! — потребовал голос на немецком языке. — Остановитесь, или я выстрелю!

Это был голос немолодого человека, Сосновский привычно оценивал поступающую информацию. Сейчас она была не просто полезна, сейчас от нее зависела как минимум его жизнь, а как максимум успех всей операции и жизни тысяч, сотен тысяч людей. Немолодой, очень уставший и даже отчаявшийся человек. Он не знает, как ему быть, и все его вбитые в голову нацистские идеи сейчас отошли на второй план. «Хорошо», — подумал Сосновский и остановился.

— Давайте поговорим, — предложил он, продолжая держать над головой белый платок и чуть помахивать им.

Ему нужно было во что бы то ни стало спуститься в подвал к немцам. Все эти перепалки с кем-то одним, философствования и обмен мнениями, как правило, ни к чему не приводят. Убедить можно одного, но послушают ли его другие? Тем более что там практически нет солдат, а значит, нет командира, который может просто приказать сдаться. Там десяток вооруженных человек, нацистских фанатиков, которые мечтали и работали для того, чтобы уничтожить славян и занять их благодатные земли, захватить их ресурсы и процветать в счастье. И вот все рухнуло, для них, для этой группы людей все рухнуло. И выхода у них два: умереть за свою идею или выбрать жизнь, какой бы она теперь ни оказалась в дальнейшем. Непростой выбор для фанатиков. И всегда есть шанс, что там не только фанатики, что есть и просто оболваненные люди, которые уже начали разочаровываться в своем фюрере.

— Кто вы такой? — снова спросил немец. — Какие у вас полномочия?

— У меня большие полномочия, я офицер контрразведки из Москвы и прибыл сюда именно для розыска вашей группы. Как видите, мы вас нашли и нам есть что обсудить.

— Ну, что же. — Немец явно зло усмехнулся. — Спускайтесь сюда. Но учтите, если вы хотите устроить нам подлую ловушку, обмануть нас, то вы умрете первым.

— Согласитесь, что никакой разницы в очередности умирать нет, — развел руками Сосновский. — И о чем вы говорите, вы же понимаете, что мы можем вас сейчас просто всех убить, просто забросать гранатами или заблокировать вас здесь и ждать, пока вы сами вымрете или захотите сдаться. Но я иду к вам, чтобы говорить. Вы готовы говорить?

Сосновский подошел к проему в стене, где имелся спуск в подвал. Оттуда на него смотрели две пары глаз. Один человек был седовласый, с седыми усами. Сквозь стекла круглых очков его глаза смотрели как-то недобро и затравленно. Второй мужчина в мятом грязном пиджаке, с большими залысинами на круглом черепе неумело держал в руках «шмайсер» и тоже смотрел на русского недобрыми глазами. Продемонстрировав, что он безоружен, Сосновский стал спускаться в подвал. Спускался неторопливо, чтобы было время оценить обстановку, почувствовать внутреннее состояние этих людей. Их было двенадцать человек. Десять гражданских и два тяжело раненных эсэсовца. Один гражданский тоже ранен, в руку. Три женщины сбились в углу в кучу. Одна молодая, лет тридцати, смотрит с ненавистью и держит руки в карманах пыльного жакета. Не пистолет ли там у нее в кармане? Такая выстрелит, дай только волю.

Вирусологи сидели с оружием в руках прямо на земле, двое посматривали в лазы наружу, но в целом никакой обороны организовано не было. Перебить их штурмовой группе Боровича не составит труда. Несчастные, загнанные, грязные, отчаявшиеся. А ведь совсем недавно это были довольные жизнью люди. Они занимались любимым делом, у них была лаборатория, много материала для исследований и опытов. И вся жизнь впереди внушала оптимизм. И вот как все получилось. «А ведь не было у них оптимизма, — подумал Сосновский. — Они сидели в этом поселке возле концлагеря и уже понимали, что война катится в другую сторону, к границам рейха. И они судорожно что-то там изобретали, не жалея материала, не жалея славянских детей. А теперь им страшно». И Сосновский заговорил, усевшись повыше на кучу обсыпавшейся после взрыва земли:

— Я знаю, вы не солдаты. Вы ученые вирусологи. Вы не умеет воевать, вас этому не учили. Вас учили другому, но сейчас вы можете только либо продолжить стрелять, либо сдаться. Для вас это выбор между жизнью и смертью. Третьего не дано.

— И что нас ждет? Что это за позорная жизнь, которой вы нас пытаетесь соблазнить! — вспылил профессор, и все сразу уставились на него.

Он пользуется непререкаемым авторитетом среди них, сразу понял Сосновский. Они ждут его решения, его приказа.

— Вас ждет чистая одежда, душ и еда. После окончания войны вас ждет отправка домой в Германию.

— Какая Германия? — потряс автоматом, как будто забыв, что он находится в руках, вдруг воскликнул лысый ученый. — Когда вы придете туда, от Германии не останется и следа. Вы сделаете с Германией то же, что мы сделали с вашими городами. Мы уничтожали вас, а вы придете и в отместку уничтожите нас.

— Послушайте, у вас странное мышление для ученого, — усмехнулся Сосновский. — Не имея подтверждающего материала, не имея результатов исследований, которые можно проанализировать и сделать выводы, вы их делаете. Почему вы думаете, что события будут развиваться линейно? Вы уничтожали, и, значит, и мы будем уничтожать. А другого развития событий вы не допускаете? Например, уничтожение фашизма и создание для немцев, которые не придерживаются идей расового превосходства вашего Гитлера, условий для жизни, развития, восстановления? Вы думаете, что после войны нам нечем будет заняться? Нам есть что восстанавливать. И вы будете строить Германию заново, но без Гитлера. Ведь жили же мы как-то раньше и торговали, и культурный обмен был, и научный…

— Не трогай фюрера! — вдруг взвизгнула молодая женщина и выхватила из кармана пистолет.

Профессор тут же повернулся к ней, схватил за руку и вырвал из пальцев женщины оружие.

— Марта, прекратить! — крикнул он властно, и женщина упала на колени, потом повалилась на землю и, уткнувшись лицом в свои руки, заплакала.

— Ваша охрана перебита, — спокойнее стал говорить Сосновский. — Вы воевать не умеете. Вы окружены. Выхода у вас нет. Выход есть у нас: либо дать вам умереть от голода или жажды в этом подвале, либо уничтожить вас здесь, либо дать вам возможность жить. Если вы добровольно сдадитесь.

В подвале установилась тяжелая тишина. Сосновский понимал, что произойти сейчас может все, что угодно. Прикажет профессор убить его и сражаться до конца и принять смерть, и они так и сделают. Прикажет сложить оружие, и они бросят автоматы. Да, каждый с разным настроением. Кто-то, скрывая радость, что появился шанс остаться в живых, кто-то с горечью, что все потеряно, что рухнули все идеалы и надежды. А профессору придется все это взвалить на свои плечи лидера. Хотя, если он предпочтет смерть, то эта ноша его затруднять будет не долго. Минут десять.

— Вы немец? — наконец, спросил профессор.

— Какая разница, — пожал плечами Сосновский, стараясь втянуть профессора в дискуссию. Это отвлечет его от мыслей о смерти. — Человек рождается там, где ему предписано природой. А вот кем он становится впоследствии — это результат его ума и поступков. У каждой нации есть и свои негодяи, и свои святые. Национальный признак тут ни при чем. Ведь так, профессор Аксель Брайнер?

— Да, в каждой нации есть люди, которые предают, глумятся над святынями и позорят своих предков, — вдруг повысил голос профессор, даже не удивившийся, что русский знает его имя.

Сосновский не успел ответить, уловив изменение настроения у немца. В углу, где сидели женщины, вдруг поднялась одна из них и вышла на свет. Невысокая, стройная, со спортивной фигурой и русыми вьющимися волосами. Чулки на ее ногах были порваны, а подметка одного ботинка перевязана проволокой.

— Пауль, я не сразу вас узнала, — произнесла она, подойдя к Сосновскому и профессору. — А вы? Вы меня узнаете?

— Гретель? — Сосновский почувствовал, как во рту у него от нахлынувшего волнения пересохло. — Вы?

— Что? — нахмурился еще больше профессор, переводя взгляд с женщины на русского парламентера. — Вы знакомы с моей женой? Почему Пауль? Вы немец?

Гретель! Михаил увидел ее и снова вспомнилось теплое лето того года. Он на пляже увидел ее в компании подруг, сидевших под цветным зонтиком. Они ели фрукты и чему-то смеялись. А он тогда в числе энтузиастов участвовал в заплыве на приз какого-то гастрономического чемпионата. И выиграл. Призом был банкет на двоих в лучшем ресторане Берлина. И он пригласил эту девушку. Конечно, влюбленность тут была ни при чем. Михаил получил задание начать операцию по проникновению в среду ученых, завести там информаторов. Уже тогда нацисты очень строго присматривали за всеми зарубежными специалистами, которые появлялись в зоне внимания их научных разработок. Поэтому молодой ловелас и спортсмен Пауль не мог не вызвать подозрений.

Да, были потом и вечерники, и теннис, и новые знакомства благодаря Гретель. Сосновский, выполняя свою работу, все же не переставал восхищаться этой девушкой. Молодой врач, далека от политики, и все же истинная немка во всем. Плоть от плоти немецкой культуры, традиций, самосознания. Но как она впитывала все новое и интересное, как она тянулась к новостям зарубежной науки, культуры, к новым знакомствам. Помнится, она тогда очень хотела побывать в Москве. Гретель очень интересовалась работами Боткина. Но долго длиться этому роману было не суждено. Видимо, кто-то из советских разведчиков добился больших успехов, а группа, в которой работал Сосновский, почему-то попала под подозрение гестапо. И внедрение было приказано свернуть, контакты прервать.

Значит, Гретель вышла замуж за профессора Брайнера. Ну, что же, это объяснимо. Великий ученый, светило! Молодой медик могла быть покорена его обаянием. И вот куда ее привели нацистские теории, вот чем сменилось желание заниматься чистой наукой ради всего человечества. Влияние нацистского ученого оказалось велико для впечатлительной женщины.

— Да, я знаком с Гретель, — ответил Сосновский, глядя в глаза женщины и пытаясь прочитать в них что-то. — С вами мы тоже знакомы, профессор, просто вы меня не помните. А немец я или нет, это ведь не важно. Если вы еще не поняли, то весь мир поделился на две части. С одной стороны нацисты и те, кто разделяет их убеждения и кто уничтожает другие расы, признанные вашими теориями неполноценными. А с другой стороны те, кто тоже имеет право жить на этой планете и кто считает ваши убеждения бесчеловечными. Принадлежность к определенной национальности хороша, когда вы приехали на международный фольклорный фестиваль. А сейчас вы по одну сторону колючей проволоки, а дети, на которых вы ставили опыты, по другую сторону. Вот и все мироустройство на сегодняшний день. Вам не страшно, профессор? На свои руки смотреть не страшно?

— Замолчите! — крикнул Брайнер и закрыл лицо руками.

Гретель стояла и смотрела на Сосновского большими глазами, из которых текли слезы. И теперь он прочитал в них сожаление. А ведь она, сама того не заметив, погрузилась в эту коричневую нацистскую трясину. Из-под солнца тех лет, когда они были знакомы, в жуткую грязь этого года в истерзанной нацистами другой стране.

— Раскаяние за вами, — повысил голос Сосновский, — а я вам сейчас предлагаю просто жизнь. Понимаете вы, профессор? Просто жизнь! Просто возможность проснуться завтра утром и снова увидеть солнце, небо… жену. Я сейчас обращаюсь ко всем! Прекратить весь ужас этой войны можно, лишь отказавшись в ней участвовать. Сложите оружие в той стране, куда вы пришли незваные.

— Аксель, — раздался в тишине голос Гретель. — Послушай себя самого. Я не хочу попасть под страшный поток, который сметет все, и нас, и прошлую Германию. Я хочу назад, туда — в наш дом с садиком. К моим розам у стены дома и тихим рассветам…

В тишине подвала неожиданно грохнул выстрел, и все вздрогнули.

Глава 8

Шелестов стоял рядом с Сосновским и смотрел, как немцы выстраиваются у стены и автоматчики обыскивают их. Каратеев полностью завладел двумя контейнерами и большим кожаным чемоданом с двумя ремнями, в котором вирусологи перевозили свою документацию. Разумеется, не всю, а только самое важное, то, что даст возможность возобновить исследования, самые основные результаты.

— Фанатичка? — поинтересовался Борович, глядя, как автоматчики вынесли и положили у стены тело застрелившейся Марты.

— Человек живет, пока его глаза смотрят вперед, лейтенант, — ответил Сосновский. — Если человек смотрит в сторону, он никуда не движется. А взгляд назад прекращает жизнь, потому что прошлое затягивает, останавливает движение вперед.

Михаил подошел к «мерседесу» вирусологов и похлопал рукой по передней двери, на которой было изображение черного ангела.

— А еще есть движение вверх и вниз. Духовность, даже религия — это все равно движение вверх. А вот эти рисуночки, эта символика, она тянет вниз. Это уже касается не одного человека, это не его личное желание, жить или нет. Это общее движение вниз, в ад, в кромешную, почти средневековую тьму. Причем движение целых народов.

— Что-то ты в мистику ударился, — усмехнулся Шелестов, положив Сосновскому руку на плечо.

— Просто вспомни, каким был этот народ тогда, до войны. Тогда нацистские теории были не более чем привлекательной позицией на выборах, когда нацисты получили большинство в бундестаге. Тогда над Германией еще светило солнце. Никто и не заметил, как свет солнца затмил свет свастики, а потом вообще наступили сумерки. Сумерки в душах. Просто я сегодня в подвале встретил частичку того солнца, далекого, довоенного, чистого. Оно помутнело со временем, но я поверил в то, что его возможно возродить в их стране.

— Это твое солнышко не поможет нам найти вагон с заразой, который стоит сейчас на запасном пути где-то неподалеку и ждет своего часа, чтобы окунуть мир в еще одну чуму?

— Она не знает, и никто среди вирусологов не знает, где вагон. Знал оберст Хольцер, но он погиб во время бомбежки. Знают его люди, но они как раз исчезли вместе с вагоном, когда он отправил их выполнить ту акцию. Вирусологи вагоном и диверсией не занимались и не готовили ее. Они готовили материал, а размещением и всей дальнейшей операцией занимались эсэсовцы. Так что искать придется нам самим.

Обсуждение этого вопроса заняло больше часа. Где искать вагон, какими принципами руководствовались те, кто пытался разместить его в удобном месте. С какой точки зрения удобном, какую именно цель преследовали гитлеровцы, размещая вагон в том или ином месте. Это предстояло понять. Оперативники разделились в своем мнении. Буторин и Коган считали, что вагон гитлеровцы оставят в районе, где сейчас большое количество мирного населения, где оно временно сосредоточено, откуда происходит распределение потоков эвакуированных. Зараза должна была, по замыслу врага, распространиться на большую территории Советского Союза. Сосновский считал, что вагон нацисты оставят там, где располагаются тылы армии, находящейся на острие контрнаступления вермахта. Если они планируют контрнаступление, значит, они могут планировать ослабить Красную армию на этом участке, ослабить оборону, тылы, снабжение.

Шелестов выслушал всех, покивал, а потом заявил:

— А третий вариант вы не рассматриваете? Самый реалистичный, учитывая масштабы и скорость нашего наступления, которое началось неожиданно для врага и успешно развивается. Вариант, при котором гитлеровцы просто не успели выполнить задачу и поместить вагон там, где планировалось. Он стоит там, где его оставили, куда успели перегнать, где его, черт возьми, просто бросили и сбежали. Элемент случайности! Все ваши доводы хороши, но, может, и не искать логику, где ее нет.

— Значит, надо плясать «от печки», — согласился Буторин. — Точнее, от схемы железной дороги в этом районе. Куда, по каким направлениям могли отогнать вагон? Причем не только на запад.

Осмотр «мерседеса» и грузовика занял немного времени. Тем более что грузовик каким-то чудом от взрыва гранат под двигателем не загорелся. Архив лаборатории, два контейнера с образцами и вакциной охраняли теперь круглосуточно автоматчики Боровича. Каратеев перебрал материалы, убедившись, что это именно то, что нужно. Так же старательно он проверил вакцину в контейнере. Коган был рядом, когда вдруг услышал короткий испуганный возглас вирусолога. Оперативник бросил взгляд на ученого и внутри у него все похолодело. Он хорошо видел, что мелкие камешки разъехались, а сапог Каратеева стоял на детонаторе противопехотной мины нажимного действия. Чека выскочила, и если сейчас чуть ослабить давление на детонатор, то произойдет взрыв.

— Замри! — громко приказал Коган, подходя к вирусологу. — Только не шевелись!

— Вакцина! — почти простонал Каратеев, протягивая дрожащими руками коробку с ампулами. — Ради бога, заберите вакцину и уходите подальше. Ведь сейчас все погибнет, ведь из-за нее все это… Спасайте вакцину!

— Спокойно, Семен Валерьевич, — тихо сказал Коган, подходя к вирусологу. — Ничего страшного еще не произошло. Главное, не шевелись.

Оперативник взял из рук ученого ампулы, отошел и передал их Шелестову, потом вернулся, стараясь идти спокойно, не вызывая даже малейшего сотрясения почвы. Черт его знает, вдруг эта мина соединена с другой или другими, вдруг с ней соединены мины натяжного действия и от того, что камень скатится с кучи, взорвется другая мина, от которой детонирует и эта. И Коган медленно поднял контейнер с образцами и так же медленно отнес его на безопасное расстояние. Автоматчики замерли в развалинах. Оперативники осторожно отнесли ценные материалы подальше, а Коган с одним из бойцов снова пошел к вирусологу.

— Не волнуйтесь, товарищ ученый, — заговорил боец, присаживаясь на корточки. — Я сапер опытный, я этих мин за войну разминировал столько, сколько вы мороженого в парке культуры не скушали. И вы, товарищ майор, отошли бы за стену.

— Да, правда, товарищ Коган, — сказал Каратеев. — Вы-то чего стоите здесь? Материалы в надежном месте?

— Материлалы в безопасности, ты, Семен, не бойся!

— Голова кружится, — признался вирусолог. — Боюсь, что пошатнусь вот-вот. Глупо как!

— Успокойся. — Коган взял вирусолога за локоть и приобнял за талию, стараясь удержать его от любых движений телом. — Все нормально, сейчас мы с миной разберемся. Это пустяк, Семен, поверь мне, пустяк.

— Борис, ты что? — заволновался Каратеев. — Тебе зачем умирать? Уходи, прошу тебя!

— Да замолчите вы! — негромко, но грозно осадил обоих сапер. — Мешаете…

Каратеев сразу замолчал и только вцепился побелевшими пальцами в руку Когана. Пот катился по его лицу, а сапер, подобрав штырек предохранительной чеки взрывателя, улегся на землю рядом с миной и стал осторожно вставлять ее в отверстие. Когану показалось, что вирусолог пошатнулся, и он стиснул его руками, стараясь не шевелиться самому. Теперь и Борис чувствовал, что под гимнастеркой у него по спине сбежала струйка пота. Мысль была только одна: только бы солдат смог, только бы получилось. Несправедливо, если такие люди будут погибать. Ему же отечественную науку вперед двигать. Он же храбрый, умный. Это минутная слабость у него, смерть дыхнула в лицо, но Каратеев храбро участвовал во всех мероприятиях группы. Он стал для всех товарищем, таким же членом группы, как и другие.

Сапер медленно поднялся и стал отряхивать колени. Побледневший Каратеев смотрел на него, не в состоянии произнести ни слова. Наконец, он выдавил из себя, боясь при этом дышать:

— Бесполезно, да? Не получилось?

— Почему не получилось? — Боец сделал удивленное лицо. Потом улыбнулся. — Слезай с нее, ученый! Чего стоишь, как на веранде у девушки с цветами.

— Не могу, — все еще не дыша, ответил вирусолог. — Правда, ноги как приросли.

— Слезай, слезай, — рассмеялся сапер. — Снимите его, товарищ майор, я мину вытащу, взрыватель вывинчу да с дороги уберу.

Коган посмотрел ученому в глаза и, стараясь говорить спокойно и убедительно, предложил:

— Ну, давай, Семен, спокойнее. Сначала одну ногу сними и ставь ее рядом на землю, потом перенеси на нее вес тела и сними с мины вторую ногу.

Каратеев вцепился в руку оперативника, зажмурился, сжался весь в комок и медленно стал снимать ногу с мины. Вот он приподнял ее и поставил на землю. Он постоял несколько секунд, не шевелясь, потом медленно стал приподнимать вторую ногу.

— Смог, Борис, я смог, — шептал он, приподнимая ногу и опуская ее тоже на землю. — Не взорвалась, устоял я! Сошел с мины, только теперь ноги совсем не держат. Слабость.

Каратеев почти с восхищением смотрел, как боец без всяких церемоний вывернул взрыватель из мины, а потом выдернул ее из земли и отбросил в сторону. Коган, придерживая ученого, помог ему отойти в сторону и присесть на кучу битого кирпича. Тот смотрел на майора и качал головой.

— Вы что, правда готовы были вместе со мной взлететь на воздух?

— Ну, романтики в этом мало, — мягко улыбнулся Коган. — Вряд ли мы бы взлетели, воспарили. Скорее всего, нас бы разорвало на части, оторвало нам ноги. Быстрая смерть, но не очень красивая. Ты посиди, отдышись. Скоро нам трогаться в путь.

Шелестов видел, какими глазами Каратеев провожал Когана. Ведь совсем недавно он ненавидел бывшего следователя. Вирусолог вообще плохо скрывал свое отношение к НКВД после пережитого во время арестов. Но если с остальными членами группы у него отношения были более или менее нормальными, то со своим бывшим следователем отношения не складывались. Уж больно сильно своим присутствием напоминал ему Коган о пережитом. Теперь многое изменилось, после того как Борис помогал Каратееву в смертельно опасной ситуации, находился с ним, поддерживал и готов был умереть вместе с ним.

Сосновский с Шелестовым допрашивали всех вирусологов по отдельности. Профессор Брайнер находился в таком подавленном состоянии из-за добровольной сдачи, что пока добиться от него членораздельных ответов не удавалось. А вот с его женой Михаил попросил поговорить наедине. Непросто было у женщины на душе, как и у всех пленных, но присутствие Сосновского, воспоминания, какое-то доверие к нему все же помогали Гретель сохранять самообладание.

— Пойдем со мной, — предложил Сосновский, когда автоматчик подвел к нему Гретель.

Он двинулся вдоль развалин к лужайке с несколькими молодыми березками. Женщина двинулась за ним немного неуверенно. Они прошли несколько шагов, когда она, наконец, спросила:

— Я думала, что меня вызвали на допрос.

— Я хотел поговорить с тобой, Грета, — обернувшись, сказал Сосновский. — Помнишь, я ведь так тебя называл?

— Что ты задумал, Пауль? — Женщина стояла, озираясь, глядя на нежную весеннюю траву. — Ты не сделаешь этого! Я замужняя женщина, ты знаешь, что у немецких женщин строгая мораль, и если она замужем, то…

— Господи, Грета, что с тобой произошло! — Сосновский схватился за голову, походил по полянке, а потом сел на горизонтальный ствол березки и жестом предложил женщине сесть рядом. — Ты всегда относилась ко мне с большим уважением. Ты любила меня, я знаю. И ты считаешь, что я мог так измениться, что стал насильником? Ты забыла, как я к тебе относился в те годы?

— Война многое меняет, меняет людей. Порой до неузнаваемости.

— Грета, милая, — покачал Сосновский головой. — Война не меняет, война только раскрывает все то, что в человеке заложено, что пряталось в глубине его сознания, его души. В герое она открывает героя, в трусе — труса. Она обнажает человека, но не меняет.

— Тебя действительно зовут Пауль? Почему ты тогда так неожиданно исчез?

— Я получил приказ от своего командования, — просто и без уточнений ответил Сосновский. — И мне не разрешили с тобой попрощаться.

— За что ты воюешь? — снова спросила Гретель.

— За счастье, — ответил Сосновский и пожал плечами. — Ведь это же так просто, правда? Счастье, когда нет и больше не будет войны, голода. За то, чтобы это была последняя война, за то, чтобы люди жили в мире и дружбе. За то, чтобы ученые придумывали не оружие, не технику, которая убивает, а технику, которая помогает людям, спасает людей. Чтобы ученые придумывали лекарства, которые излечат людей от всех болезней и навсегда.

— Ты всегда был романтиком и фантазером, — усмехнулась женщина. — Только раньше я была глупая и думала, что ты все это говоришь, чтобы мне понравиться, что ты просто позер. А ты искренне этого хочешь.

— Я даже готов умереть за это, Грета.

Они сидели и молчали минут пятнадцать, слушая, как в перелеске посвистывают и щебечут птицы. Потом Сосновский вздохнул и опустил голову. Да, это так прекрасно сидеть с красивой женщиной под березками. Но идет война, и ему предстоит спасать тысячи, сотни тысяч жизней. И от него многое зависит. И тогда Сосновский спросил:

— Грета, что в том вагоне на самом деле?

— Вагон? — Женщина нахмурилась, и возле уголков рта появились горькие морщинки. — Игрушки в герметичных индивидуальных упаковках. Яркие и красивые. Такие, что детям сразу захочется взять их в руки. А еще конфеты, шоколад. Тоже в герметичных упаковках. В этих игрушках, в конфетах стеклянные ампулы. Они сломаются, если игрушку взять в руки, тискать ее, играть с ней.

— Они будут заражены, даже если амплуа уже лопнула в какой-то игрушке?

— Да, — кивнула Гретель. — Вирус на вещах, на поверхности предметов может сохраняться до трех недель. Поверхность, руки, все нужно обрабатывать крепким спиртовым раствором.

— Что еще может убить этот вирус?

— Высокая температура. Даже кратковременное повышение температуры до ста восьмидесяти градусов убьет его.

— Где нам искать этот чертов вагон, Грета? Помоги мне.

— Я слышала от мужа, что загружали вагон на станции Сретенская. Часть вещей была заражена, а часть нет. Вагон был, конечно, не полностью забит игрушками и сладостями. Их просто неоткуда было взять в таком количестве, чтобы забить шестидесятитонный железнодорожный вагон. Обсуждался даже вопрос с грузовой автомашиной, но остановились на вагоне. Но куда его переправили потом, я не знаю. Знаю, что должны были отправить со станции.

Когда-то здесь добывался щебень, и Сретенская станция была грузовой. Потом вырос и поселок, а станция стала сортировочной, потому что к ней примыкало аж три железнодорожных направления. Образовалась и мастерская по ремонту подвижного состава. Недалеко от карьера, коль уж скоро появилась станция, начались и лесоразработки. Каким-то чудом в начале войны Сретенская не попала под бомбежку. Страдали только железнодорожные пути, повреждались взрывами стрелки. И станцию использовали немцы. А потом, когда перед отступлением ее не удалось взорвать, или просто не сумели, части Красной армии захватил Сретенскую почти нетронутой. И здесь сходились и расходились грузовые составы, всегда под парами стоял какой-то состав, ждавший своей очереди на выход по воинскому расписанию. Как и на любой станции, по разным причинам на запасных путях простаивали вагоны. То неисправные, то не полученные адресатом, то не вошедшие в предыдущий состав и отсрочиваемые раз за разом как второстепенный груз.

Шелестов, увидев небольшую гору железнодорожных шпал, местами расщепленных, местами обгоревших, сразу понял, что события здесь произошли совсем недавно. И сварщиков он увидел, которые резали автогеном поврежденные, изогнутые взрывом рельсы.

Начальник станции, мужчина с пышными усами под массивным носом, говорил раскатистым басом и энергично жестикулировал. В кабинете с ним разговаривать было даже страшновато. Приходилось опасаться за чернильницу на столе, кружку с остывшим чаем и несколько папок, сложенных на краю стола. Что-то из этого неизбежно должно было оказаться на полу. Назвался он Чумиловым Захаром Захаровичем, бывшим майором, фронтовиком, бывшим командиром отдельного инженерного батальона. Наверное, во время восстановления переправ и других сооружений в любую погоду и время суток его громкий голос очень помогал командовать подчиненными.

— У нас же здесь рота железнодорожных войск НКВД, — пояснил Чумилов. — И ответственные грузы охраняют, и склады охраняются, и стрелки. Опять же часть путей, что в пределах нашей ответственности.

— Так что у вас стряслось? — перебил начальника станции Буторин, стоявший у окна и смотревший на рабочих. — Авария? Состав с рельсов сошел?

— Хуже, товарищи! — стиснув кулак и едва не хватив им по столу, заявил Чумилов. — Банда националистов напала. Не понимаю, чего им надо было. Ведь ясно же, что охрана даст отпор, знать ведь должны были, что станция охраняется. Нет же, сунулись. Бой был. У нас грузовик с взрывчаткой разгружался. Для карьера прислали. Что-то спасти удалось, но часть вот и рванула на последнем пути.

— Когда это произошло?

— Пять дней назад, — ответил начальник станции. — Но мы все уже восстановили. Движение налажено, ни часа простоя подвижного состава мы не допустили.

— Да подождите вы! — Коган чуть ли не за рукав схватил Чумилова. — Бог с ним, с этим простоем. Вы расскажите, как все произошло, что, по-вашему, нужно было бандитам.

Начальник станции сдвинул свои мохнатые брови, сосредотачиваясь, и начал рассказывать. Националисты атаковали два поста, которые охраняли станцию с севера, со стороны предгорий. Тут же, как только началась стрельба, по тревоге был поднят караул. Банда была большой, человек тридцать, и двигалась она на станцию широким фронтом со стороны запасных путей, оттесняя бойцов охраны к мастерским. Чумилов был человеком опытным, он на фронте с 41-го года и повидал всякого, и в ситуациях оказывался непростых не так уж и редко. Да и командир роты охраны старший лейтенант Егоров не подвел. Он поднял станковый пулемет на второй этаж административного здания, а расчет ручного пулемета отправил на крышу мастерских. С этих двух точек, расположенных довольно высоко, бойцы накрыли перекрестным огнем всю территорию между техническими сооружениями и стрелкой запасных путей. Убедившись, что с других направлений станцию не атакуют, Егоров занял оборону и со стороны леса направил группу бойцов во фланг банде. Ротный рисковал, он мог послать своих людей в ловушку, но удача в этот день была на его стороне, а может, помогла интуиция опытного командира. Зажатые с двух сторон, бандиты теряли людей и через десять минут стали отходить к лесу, а потом ушли совсем.

— Вы так и не поняли, что было их целью? — спросил Шелестов. — Уничтожить станцию, захватить какой-то груз? Может, они к каким-то вагонам, к какому-то составу рвались? Боеприпасы, горючее…

— Нет, товарищ подполковник. Я бы не сказал. Да и не было ничего такого на путях. С древесиной было несколько вагонов. Ждали, чтобы прицепить к составу завтра утром. Цистерны были, но пустые. Вагоны под щебень прибыли, тоже очереди своей ждали.

— Ничего не тронули, значит?

— Тронули, но это так, можно сказать, что по пути. Случайно. Там у нас на запасном пути стоял один вагон. Немцы его, что ли, бросили. Вещи в нем были, награбленные, я думаю. Не то чтобы вагон был полон, но кое-что из одежды в нем находилось, игрушки детские…

— Что? — Коган уставился на начальника станции. — Дальше! Дальше рассказывайте!

— Ну, вот в него кто-то залез, кое-что похватали они и ушли.

— Черт, про вагон рассказывайте, — перебил Чумилова Шелестов.

— Ну, я говорю, что есть такой вагон. Я про него докладывал три недели назад, но, видать, забыло про него начальство. Груз не военный, не стратегический. Кому эти игрушки сейчас важны. Может, в детский дом куда-нибудь, на Урал отправить, так мне же приказ нужен. А от меня тогда отмахивались все. Ну, я его опломбировал и на запасный путь отогнал. Там и стоит.

— Вы содержимое трогали, прикасались к игрушкам? — раздался в установившейся тишине голос Каратеева.

— Конечно! — с готовностью закивал начальник станции. — Я же комиссию создавал, описывал содержимое. Все осматривали, акт составили. Если вы сомневаетесь, то зря. Никто ничего не украл! И пломбы каждый день проверялись.

— Три недели, — пробормотал вирусолог и, посмотрев на Шелестова, неуверенно отрицательно покачал головой. — За три недели тут, знаете ли, пластом лежали бы все в горячке.

— А если удалось не повредить ни одной ампулы? — предположил Сосновский и, повернувшись к Чумилову, уточнил: — Вы, Захар Захарович, как осматривали? В перчатках хирургических, пинцетом вещи трогали или, как на барахолке, трепали и швыряли из стороны в сторону.

— Вы извините меня, конечно, — начальник станции глянул на погоны Сосновского, — товарищ майор, но мы к чужим вещам приучены относиться с уважением, бережливо. Они же деткам все равно пойдут, нельзя их бесхозными держать тут вечно. От всего прок должен быть.

— Да бог с вами, Захар Захарыч, — напряженно улыбнулся Сосновский.

Шелестов кивнул Каратееву и тот стал рассказывать об ампулах внутри игрушек, которые содержат в себе опасный и очень заразный вирус. Чумилов слушал, хмурился, шевелил мохнатыми бровями и молчал. Как и предполагал Шелестов, бывший майор Красной армии уже прикидывал, какие противоэпидемиологические мероприятия он должен провести во вверенном ему подразделении в соответствии с Уставом и циркулярами Главного санитарного Управления Красной армии. Оперативники не менее напряженно размышляли о том, насколько вероятно было осматривать содержимое вагона и не повредить при этом ни одной ампулы. Странным было, что до сих пор никто не заболел: ни из числа работников станции, ни из числа бойцов роты охраны. По большому счету и вся группа, сидевшая в кабинете начальника станции, теперь инфицирована, если заражение уже произошло. Но за такой долгий срок, и ни единого симптома?

К большой неожиданности для оперативников выяснилось, что националисты вскрыли вагон и явно что-то с собой унесли. Чумилов это подтвердил. Унесена была какая-то часть одежды и сладостей. Начальник станции этот факт старательно зафиксировал актом за несколькими подписями и снова опломбировал вагон. Правда, этот акт он еще никуда не отправил. Никто не стал заниматься этим делом, хотя тела убитых бандитов забрали сотрудники НКВД из района, как и их оружие, найденное на месте нападения.

— Ну, ваше мнение, уважаемый ученый? — спросил Шелестов, когда группа вышла осмотреть территорию и сам вагон. — Мы тоже теперь заражены или пронесло?

— Даже не знаю, что и думать, — вздохнул Каратеев. — Боюсь, что вопрос не медицинский. Я к тому, что если бы вирус вырвался на свободу, то сейчас бы большинство служащих и бойцов охраны уже свалились, пораженные вирусом. Этого не произошло. Тут, знаете ли, Максим Андреевич, либо националистам повезло, да и всем на станции тоже повезло, потому что ампул в вещах мало, и никто не тронул вещь, в которой была зараза. Либо…

— Что либо? — Шелестов стоял и ждал выводов вирусолога.

— Либо тут вообще нет ничего. А информация от фашистских ученых блеф. Нет никакого завирусованного вагона. Ложная информация для нас. Не знаю, правда, с какой целью ее понадобилось распространять, но на этот вопрос отвечать вам.

— Могло не повезти бандитам, — сказал Сосновский. — Охрана станции не тронула ни одной зараженной вещи, а националисты могли тронуть. Если их вообще не немцы послали. Например, выкрасть вещи с ампулами, которые они определили, пока по не известному для нас принципу. Или это инициатива самих националистов.

— Черт бы побрал эту черную смерть, — проворчал Шелестов. — Теперь вот стой и гадай: заразился ты или не заразился. Распространился вирус или нет. Ладно, берем риск на себя. Тем более что вакцина есть, она существует… Семен Валерьевич, связывайтесь по телефону из кабинета начальника станции с санитарным управлением. Пусть вызывают специалистов и обследуют вагон, людей. Хотя людей, видимо, обследовать бесполезно. Наша задача опросить всех на станции. Может быть, кто-то знает нападавших людей, видел кого-то знакомого, какие-то признаки, которые позволят понять, откуда они, из какой местности. Я свяжусь с районным отделением НКВД, постараюсь оттуда получить сведения. Может быть, они сделали какие-то выводы, до чего-то додумались.

В роте Боровича осталось пятнадцать человек. Еще трех легкораненых пришлось оставить с пленными, а потом отправить в госпиталь. Выяснилось, что забарахлил один из «Студебекеров». Пуля пробила картер, и из двигателя вытекло почти все масло. Пришлось оставить машину, перегрузив все имущество роты и боеприпасы в два оставшихся грузовика. Буторин осмотрел «Мерседес» вирусологов и предложил его использовать. Три машины все же давали большую мобильность.

Поздно вечером стали слышны звуки стрельбы. Группа, загнав машины в лесочек и разведя костры в небольшом овраге, готовила ужин. Шелестов вскочил, одновременно доставая из планшета карту. Подбежавшие к нему оперативники тоже прислушивались. Местность безлюдная, изрезанная неровностями, склоны предгорий Карпат.

— Это откуда-то со стороны Шары, — указал пальцем на карту Буторин. — Больше там ничего нет.

— Если только это не войсковая операция и не части НКВД зажали где-то банду, — предположил Коган.

Судя по карте, до селения Шары было около пятнадцати километров по прямой. Стрельбу было слышно благодаря рельефу местности и ночной тишине, когда каждый звук был слышен на большом расстоянии. Дорога на карте была обозначена, значит, на машинах можно было туда проехать. Помня об остатках банды националистов, напавших на станцию, Шелестов решил, что медлить нельзя. Все еще оставался шанс, что банда забрала из вагона по указке гитлеровцев именно те вещи, в которые были вшиты ампулы с вирусом. Маленький шанс, что это так, но и его необходимо проверить. Слишком опасная ситуация, чтобы пренебрегать даже такими случайностями. Каратеев сам рассмотрел и распорол множество вещей из вагона, но никаких ампул не нашел. Но это не значило, что их не было вообще. Вполне могло оказаться, что вещи с вирусом лежали отдельно и командиры банды знали именно об этой упаковке. И вполне возможно, что им приказали с помощью этих вещей провести террористический акт.

Костры быстро залили водой, свернули и бросили в машины имущество. Буквально через десять минут трофейная легковушка и два грузовика уже неслись по ночной дороге. Шелестов разрешил пока включить автомобильные фары. Их из соображений безопасности придется выключить километров через десять. Снизится скорость движения, но зато удастся подобраться к месту боя незамеченными. Несколько раз Шелестов приказывал остановиться и заглушить двигатели. Стрельба больше не была слышна. Через тридцать минут были погашены фары, и машины двинулись в темноте, снизив скорость. Дорога еле видна, и водители вглядывались вперед, ведя машины аккуратно и притормаживая в опасных местах. Еще через десять минут Шелестов остановил колонну. Оперативники вместе с Боровичем собрались возле него в кузове одного из «студебекеров», плотно закрыв брезент, чтобы не был виден свет фонарика.

— Мы сейчас вот здесь, — показал Шелестов место на карте. — Дальше ехать на машинах опасно, потому что дорога спускается в низину, и со стороны селения можно будет нас легко заметить даже без света фар. Какие есть предложения?

— Можно обойти Шары с двух сторон, — предложил Борович. — Одна группа пойдет по дороге, вторая обойдет снизу и выйдет к окраинам, к берегу речушки. Тут на карте обозначена водяная мельница. У меня в роте есть один боец из этих мест, он проведет нас к мельнице. А дальше будем действовать по обстановке.

— Хороший вариант, — согласился Буторин. — Если одна группа ввяжется в стрелковый бой, то появление второй группы у себя в тылу заставит бандитов снова бежать. Если только в поселке не подразделение НКВД, преследовавшее бандитов. Не начать бы с ними перестрелку в темноте.

— Любое подразделение прибыло сюда на чем-то, — напомнил Сосновский. — Не пешком же они от райцентра сюда отмахали несколько десятков километров. Где-то на окраине машины должны быть, если поселок окружен нашими и обложили там банду. Или в самом поселке стоят машины, а это мы увидим почти сразу. Банда ушла пешком, так нам на станции сказали.

— А вообще-то там что-то горит, — вдруг заявил Коган, посмотрев наружу в щель в брезенте. — Еле заметно, что отсветы видны.

Разобрав оружие и боеприпасы, оперативники двинулись по обочине, стараясь держаться возле деревьев лесочка, прижимавшегося к дороге.

— Пеняк! — позвал Борович своего автоматчика, подойдя к бойцам, рассевшимся в темноте на земле.

— Здесь, товарищ лейтенант! — подскочил молодой гуцул.

— Значит, ты говоришь, Янко, что знаешь эти места, бывал в Шарах?

— Так точно, — уверенно ответил автоматчик. — Бывал в этих местах, на заработки ездили. Здешнюю мельницу я тоже строил. Не один, конечно, артелью строили.

— Будешь проводником. Возьми с собой одного человека. Рота пойдет за тобой на удалении ста метров.

— Разрешите Селиверстова взять, товарищ лейтенант? — попросил Янко и повернулся к товарищу: — Пойдешь со мной, Пашка?

— Не возражаю, — сказал Борович. — Значит, смотри, Янко. Идете быстро, но ты будь внимателен. Мы не знаем, кто там стрельбу затеял. Может, банда напала на селение, может, наши банду там прижали. В любом случае, должны быть посты, выставлено боевое охранение. На рожон не лезть, под пули не подставляться. Ясно?

Боевого охранения не было ни со стороны реки, ни со стороны дороги. Люди таскали ведрами воду, пытаясь затушить горевший дом и большой сенной сарай. Седовласая женщина рыдала и причитала, сидя на земле, охватив руками голову. Рядом лежал мертвый мужчина в вышитой безрукавке. Люди, увидев советских солдат, не бросились навстречу, не перестали спасать своих селян. Смотрели хмуро, недоверчиво, продолжая бегать с ведрами. Борович сразу приказал бойцам выстроиться в цепочку и передавать по цепи ведра с водой и пустые назад к реке из рук в руки. Дело пошло быстрее. Нашлось в селе и несколько багров, которыми в довоенное время сплавщики управлялись с бревнами на реке. К рассвету пожар удалось потушить. Дом спасли, от сарая остались одни головешки, но хотя бы не загорелись соседние строения, не выгорел весь поселок.

И только после этого, когда бойцы, расстегивая гимнастерки, стали поливать друг другу водой на руки, на шеи, смывая сажу и грязь, получился разговор. К Боровичу подошел старый седоусый гуцул, постоял рядом, глядя на мыски своих сапог, потом молча протянул твердую сухую руку.

— Спасибо, — скупо сказал он. — Жалко, что вы не пришли раньше. Не было бы горя у нас.

— Кто это сделал, отец? — спросил лейтенант. — Что за стрельба у вас была?

— Они называют себя украинской повстанческой армией, — угрюмо ответил старик. — Только это не армия. Армия с кем-то сражается, с другой армией. А эти только грабят, насилуют. И власти они добиваются такой же бандитской. Пришли и сразу стали отнимать у нас еду, избивать. Они застрелили безногого, который воевал против фашистов. А когда соседи кинулись его защищать, стали стрелять в людей и поджигать дома. И многие взялись за оружие. Они ушли, потому что чего-то боялись, но обещали вернуться и сжечь нас всех. И они сожгут.

— Не сожгут, дядя Олесь, — громко сказал Пеняк. — Мы их найдем и накажем. Ни одного бандита на нашей земле не останется, никто не будет обижать простых людей.

— Кто ты, солдат, откуда ты меня знаешь? — Старик подслеповато посмотрел на молодого человека.

— Янко меня зовут, дядя Олесь. Я у вас работал несколько лет назад. Помнишь, мы мельницу строили?

— А, певуны с гор, — без улыбки сказал старик, покачав головой. — Да, помню вас. Пели вы после работы по вечерам красиво на берегу. Наши девушки приходили слушать вас, а потом плясали с вами здесь у костров. Мельница ваша долго работала, и люди добром поминали парней, которые так хорошо умеют работать и так красиво петь.

— Куда ушли бандиты? — спросил Борович.

— Туда, через долину ушли, — указал рукой старик. — Наверное, знали, что вы за ними идете, ищите их. Вот и испугались, что сами стрельбу подняли.

Шелестов смотрел на карту, размышляя, как будет быстрее. Догонять банду пешком или в объезд дорогами на машинах выехать ей наперерез и устроить засаду. Но где, в каком месте? Каким путем пойдут эти люди? Он посмотрел на Боровича и попросил:

— А позови-ка, Яков, своего проводника, который из этих мест. Посмотрим, что он предложит.

Пеняк прибежал через пару минут и вытянулся перед Шелестовым. Оперативники обратили внимание, что лицо парня за эти сутки стало каким-то жестким, потемнели глаза, заострились скулы. Не увидели в нем прежней лихости, задора.

— Тебя Янко зовут? — спросил Шелестов. — Янко Пеняк?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Что-то ты не весел, солдат. Знакомые места, знаешь этих людей, которых убили бандиты?

— Убитых не вернешь, товарищ командир, — странным голосом ответил автоматчик. — Скорбь, она о других, о живых.

— Поясни, солдат, — удивился таким словам Коган.

— Да, я знаю этих людей, эти места. Я думал, что хорошо знаю. Мы вместе работали, вместе пели песни. Да только оказалось, что в нашем певучем краю не все пели своим голосом. Нашлись и те, кто готов горло перерезать ближнему, лишь бы кусок хлеба за него получить, землю получить, чужое получить и радоваться, как он удобно жизнь прожил.

Оперативники переглянулись, не понимая, что хочет им сказать этот деревенский парень. И Янко стал рассказывать, что узнал от местных о двух своих довоенных приятелях, которые теперь вступили в украинскую повстанческую армию. Они здесь были, они стреляли в этих людей. Значит, они были и на станции. И они, или другие такие же, как они, жгли села, помогавшие партизанам, расстреливали женщин и стариков. Но больше всего угнетало парня то, что в банде оказалась девушка Ганка. Она с теми, кто купился на ложные враждебные призывы против своего народа, стала выполнять то, что приказывали гитлеровцы. И она считала, что борется за какую-то независимость от кого-то.

— Ведь мы все были братьями! — в запале выкрикнул солдат, потеряв на миг выдержку. — Ближний помогал ближнему, село помогало селу. И нечего нам было делить, нечего было отнимать друг у друга. И когда фашисты пришли, появились эти… освободители народа. От чего, от кого освобождать тех, у кого все есть, кто счастлив и работает на своей земле?

— Ты любил ее, Янко? — тихо спросил стоявший рядом Сосновский.

— Да, — коротко ответил солдат и с тоской посмотрел куда-то за лес, над которым разгорался рассвет.

Старый довоенный рабочий поселок еще стоял на месте. Здесь когда-то жили сезонные рабочие. Два лета здесь провел и Янко со своей артелью плотников. Они тогда строили мост через бурную речушку. Странно, что уцелел поселок, но сгорел мост. Но теперь, когда Янко смотрел из-за деревьев на поселок, он кое-что понял.

— Товарищ лейтенант. — Опустив бинокль, солдат повернулся к командиру. — А ведь здесь им на ту сторону не перейти. Я точно знаю. Мокрые камни, течение бурное и поток увеличивается, когда в горах дожди. Им только до станции Огыляна спускаться, там есть железнодорожный мост.

— Станция охраняется, — покачал Борович головой. — А их осталось человек пятнадцать. Если они поняли, что мы идем следом за ними, то удирать будут, а не в бой ввязываться. Надо подполковнику доложить…

Шелестов сразу ухватился за эту мысль. Заблокировать банду здесь, именно вдали от жилья, от людей выяснить, что они взяли из злосчастного вагона, есть ли в этих вещах, в конфетах ампулы с вирусом. То, что местные жители не смогут перейти реку в неудобном месте, Шелестову не очень верилось. Он все же решил перестраховаться и отсечь банду и от возможности спуска в долину к железной дороге, и от спуска к реке в этом месте, где когда-то был мост. Атаку начали сразу с двух сторон: Борович со своими автоматчиками ударил со стороны долины, а группа Шелестова — у бывшего моста. С собой, кроме оперативников, Шелестов взял Пеняка с Селиверстовым. Если банда уйдет за реку, то ее придется сразу же пытаться нагнать, не выпустить из этого района, и тогда кроме Янко, знающего эти места, никто помочь не сможет.

Первыми ударили пулеметы, и бойцы под прикрытием их огня бросились вперед занимать позиции, обходить прогнившие деревянные домики и сараи. Опешившие от неожиданности националисты сбились в кучу и открыли плотный огонь по советским солдатам. Автоматчики залегли, стали отходить к укрытиям, искать пути обхода врага. Коган все время одергивал Каратеева, который поднимался во весь рост, когда оперативники двигались перебежками. И стрелял он слишком длинными очередями.

— Смотри, как у них отношения изменились, — усмехнулся Буторин, оборачиваясь к Борису. — В няньку превратился. Надо было все же вирусолога оставить с машинами в поселке.

— А если что найдем? — покачал Сосновский головой и, дав две короткие очереди, свалил бандита, который пытался перебежать к другому домику. — За ним нарочного посылать? Нет уж, давай нянчиться с ним, зато под рукой будет, если какая-то ампула всплывет.

Обоим пришлось нагнуть головы и прижаться к камням, когда на их укрытие обрушился шквал огня. Услышав голос Шелестова, что банда атакует, оба оперативника выставили стволы автоматов поверх камней и, дав по длинной очереди в сторону врага, стали менять позицию. Под таким огнем перебегать с места на место было сложно. Пули били под ноги, свистели над головой.

— Не подпускайте их к реке, — крикнул Шелестов автоматчикам и сам бросился вперед.

Но тут со стороны националистов ударил пулемет. О том, что в банде был пулемет, группа не знала. И то, что он до сих пор не вступал в действие, едва не подвело Шелестова. Каким-то чудом он не попал под длинную очередь. Упав между камнями, вжавшись в землю, он стал ужом отползать назад к небольшой промоине. По ней можно отползти в сторону, сменить позицию. Он глянул на своих ребят, с удовлетворением отметив, что они все в надежных укрытиях. Пока это важно, пока не до атаки. Надо как-то обойти бандитов, надо заставить замолчать пулемет. Борович жмет со стороны долины, продвигается, но ждать его нельзя. Банда может под прикрытием пулемета сделать то, чего боялся Шелестов — постараться уйти за реку.

— Пеняк, назад! — крикнул Шелестов, но его голос потонул в грохоте перестрелки.

Но солдат его не слышал. Наверное, Янко видел ситуацию со своей позиции более выигрышной. Сейчас главное было подавить пулемет, отсечь националистов от реки, прижать огнем, чтобы автоматчики добрались до них. Может быть, он считал, что, осознав, что они находятся в окружении, они вообще решат сдаться. Шелестов хорошо видел, как Пеняк перебежками преодолел опасную зону, видел, как двое бандитов с автоматами выскочили ему навстречу и попытались расстрелять смелого солдата на открытом пространстве. Видел, как Пашка Селиверстов бросился прикрывать друга, как он разрядил автомат, не дав врагам стрелять в Янко прицельно. И Пеняк проскочил до стены дома. Но Пашка упал, зажимая рукой окровавленное плечо. Буторин, прижимаясь к земле, скользя, как уж, между большими камнями, добрался до раненого бойца, взвалил себе на спину и пополз назад.

Янко нащупал в кармане последнюю гранату. Он, прижимаясь спиной к стене, двинулся вдоль дома, вот он уже добрался до разбитого оконного проема, откуда не переставая бил пулемет. Бросок гранаты, и Янко метнулся в сторону, упал за камни. И тут же языки пламени и дым струей ударили из окна. Шелестов даже не успел заметить, когда гуцул заскочил в дом.

— Борис, передай Михаилу, чтобы приготовился, — крикнул Шелестов оперативникам. — Пулемет заткнулся! По команде вперед!

Но броситься в атаку не удалось. Вслед за взрывом гранаты в доме еще что-то полыхнуло, взвилось огненным столбом. Треск горящего дерева, яркие отсветы пламени, и вот уже между камнями ядовитой змеей потянулись огненные потоки. Горело и чадило. Наверняка там внутри была какая-то емкость с дизельным топливом. Шелестов стиснул зубы, глядя, как огненные ручьи закрывают и обзор, и путь вперед. Пеняк наверняка погиб в огне. Он уничтожил пулеметную точку, но теперь все равно не прорваться вперед. Бандиты оказались с этой стороны отсечены от атакующих огненным ручьем. И когда он выгорит, неизвестно.

Пеняк даже не заметил бочек с горючим, стоявших у стены и закрытых брезентом. Наверняка на них не обратили внимания и бандиты, перебежавшие с пулеметом к этому окну. Сейчас они были убиты, Пеняк схватил пулемет, поднял брезентовый мешок с дисками. Он уже сбегал по лестнице, когда за спиной полыхнул огонь. В горле запершило, глаза разъедал черный дым, и Пеняк побежал дальше, туда, где у самой воды стоял небольшой двухэтажный дом. Несколько пуль прошили доски над его головой, когда он нырнул в большой лаз и потянул за собой мешок с пулеметными дисками.

Выглянув из окна наверху, Янко сразу оценил ситуацию как скверную во всех отношениях. Помощи ждать неоткуда, огонь отсек оперативников, не видно, куда делся Пашка. Может быть даже, погиб. А вот бандиты, которых закрывал со стороны советских солдат черный дым, начали подбираться к его убежищу. Отложив автомат в сторону, Янко взялся за «дегтярь». Устроив ствол ручного пулемета на подоконнике, он несколькими короткими очередями отогнал бандитов, заставив их бежать назад и прятаться за камнями и строениями. Диск был пуст, и он поспешно отстегнул его и вставил полный. В мешке было еще пять дисков. Он проверил их, убедившись, что все они полные.

Прошло около часа. Янко отбил несколько атак и понял, что бандиты как-то не очень геройствуют, не хотят умирать. И в этот момент он услышал голос:

— Эй, солдат! Отзовись!

— Чего тебе, — отозвался Янко, посматривая вперед поверх мушки пулемета и готовясь снова открыть огонь.

— Солдат, ты, наверное, жить хочешь. Зачем тебе умирать. Скоро у тебя кончатся патроны, и мы тебя возьмем. А у тебя там под Рязанью или в Сибири мать-старушка. Ждет тебя?

— Не возьмете! — заверил Пеняк. — Скоро соляр прогорит, и вам крышка. За реку я вам уйти не дам. И моя родина не под Рязанью и не в Сибири. Она здесь, в этих горах!

— Так ты гуцул, что ли?

— Я советский человек, — ответил Янко, настороженно посматривая вокруг и опасаясь, что разговоры с ним затеяли лишь для того, чтобы отвлечь. — Вся страна мне дорога, как и мои горы. И все, кто против моей страны, кто заодно с врагом — они и мои враги. Так понятно?

— Эй, гуцул, хочешь, мы с тобой споем вместе у реки? — раздался звонкий женский голос, и сердце у Янко сжалось. Он узнал его. Этот голос он не спутал бы ни с каким другим. — Пойдем с нами. На той стороне безопасно, и москали нас не догонят, зачем тебе они? Скоро здесь будет только наша власть, и никаких москалей мы не потерпим на нашей земле.

— Ганка, это ты? — крикнул Янко и чуть было не поддался воспоминаниям и не высунулся по пояс в окно. Наверняка его тут же застрелили бы бандиты.

— Да, меня так зовут. А ты что, знаешь меня?

— Это же я, Янко. Помнишь венок, который ты надевала мне на голову? Ты говорила, что эти цветы очень идут к моим глазам, что они, как васильки. И что меня надо было назвать не Янко, а Василько.

— Ты здесь? — Голос девушки погрустнел.

— Здесь, Ганка. Я всегда там, где я могу помочь людям. Построить дом, мельницу, прогнать врагов. Только ты мне скажи, почему ты с ними, а не с нами? Я воюю уже три года, и за моей спиной остаются счастливые люди, которых я освободил, там растет хлеб, косят траву, пасут скот и по лугам бегают босоногие дети. Как мы с тобой мечтали. А ты, что остается за твоей спиной и спиной твоих друзей? Мы видели сегодня ночью. Огонь, пепел сожженных домов и мертвых людей. Стариков, Ганка! Они вам чем помешали?

Девушка попробовала было возражать, стала убеждать молодого человека в том, что он одурманен коммунистической пропагандой. Она говорила так, как будто повторяла заученный текст. И Янко возразил ей, что не в пропаганде дело, что он сам лично видел, что творили немцы, он своими ногами прошел сначала от границы до Воронежа, а потом оттуда до самой Белоруссии, попал в окружение со своей частью и четыре месяца воевал вместе с белорусскими партизанами. Он рассказал о деревне Хатынь, которую сожгли украинские националисты. Сожгли вместе с жителями. И таких деревень не мало, и он их видел своими собственными глазами. И про концлагерь рассказал.

— Мне хочется увидеть твои глаза, Янко, — вдруг сказала девушка.

И тут автоматная очередь в щепки разнесла старую оконную раму возле Пеняка. Он отпрянул в сторону, подхватил пулемет и приготовился сменить позицию, если банда снова начнет атаку. Выстрелы прекратились, потом раздался крик Ганки, чтобы не стреляли. А потом стрельба послышалась в другом месте. Со стороны долины автоматчики пробрались к позициям банды и атаковали их. Янко увидел, как бандиты кинулись к реке, но он находился в таком месте дома, что не мог помешать им. И тогда он побежал вниз. Да, сейчас к нему с тыла могут подойти другие, но у него есть хоть несколько минут, чтобы не дать уйти за реку тем, кто на берегу. Потом подоспеют ребята из роты, и все будет кончено. Главное, выгадать несколько минут. И он упал в дверном проеме и, поставив сошки пулемета на порог, начал стрелять длинными очередями. Трое бандитов упали в воду, и их тела понесло, стало крутить между камнями. Несколько человек метнулись назад, потом стали стрелять, но Янко сменил диск и снова открыл огонь. Бандиты упали и стали отползать, пули били в землю, рикошетили от камней, прошивали старые деревянные стены, и щепки летели Янко на голову. Он сменил еще два диска, когда вдруг стрелять стало не в кого. И вообще стрельбы больше не было.

Шелестов слышал, как на берегу после долгого затишья стрелял пулемет. А потом Борович со своими бойцами прорвался снизу, и тогда оперативники ринулись тоже в дым, перепрыгивая через огненные реки и задыхаясь от копоти. Они увидели только убитых и раненых, Борович привел двоих окровавленных, но живых пленников. Сосновский и Шелестов принялись осматривать местность вокруг, в поисках Янко. И тут они его увидели. Солдат шел медленно, спотыкаясь и щурясь. То ли от яркого солнца, то ли от горя ему щипало глаза. Он нес на руках тело девушки. Белая блузка, черные сапожки, темно-русая коса свернута вокруг головы. И голова безжизненно покачивалась при каждом шаге Янко. Оперативники подоспели и помогли уложить девушку на землю. Каратеев начал искать пульс, прижался ухом к груди девушки, но Пеняк только помотал головой.

— В спину выстрелили, понимаете?.. Может быть, она шла ко мне? Она ведь сказала, что хотела бы увидеть мои глаза, а ее убили. Пашка!

Селиверстов с рукой на перевязи подошел, посмотрел на тело и, все поняв, стянул с головы пилотку. Он помнил, как друг рассказывал, что потерял девушку, в которую был влюблен. Не знал, куда ей писать, но думал о ней, помнил ее всю войну. И ждал, когда, наконец, судьба забросит его в родные края, фантазировал, как встретит ее. Как он будет идти в строю автоматчиков со своими друзьями по роте, а девушки выбегут на улицу с цветами и будут бросать их парням. И он увидит Ганку… с цветами. А она его. А получилось вот так.

— Пашка, это и есть та самая Ганка, — прошептал Пеняк.

Подходили автоматчики, смотрели на своего друга, на мертвую девушку и ничего не говорили. Борович тоже подошел, зло сморщился и покачал головой. Дел было много. Надо собирать убитых, раненых, оружие, надо осматривать территорию, надо помогать Каратееву искать вещи, захваченные националистами в вагоне на станции. Людей осталось мало, есть раненые, но он не стал трогать Янко, понимая состояние его души. Пусть немного придет в себя парень. Янко крепкий, справится.

Глава 9

Каратеев расположился в пустом полуразрушенном домике на окраине поселка. Он решил, что в крайнем случае при возникновении подозрения на заражение его можно будет просто сжечь. Пока оснований беспокоиться не было, но все же вирусолог призвал всех солдат вести себя крайне осторожно. Было собрано много вещей, которые, по признанию пленных, их товарищи забрали из вагона на запасных путях. Все признавали, что вагон попался им случайно, что заинтересовал тот факт, что он опломбирован. Поэтому в него и полезли. Но когда завязался бой, то вагон оставили в покое, так и не успев порыться в нем основательно. То, что собрали и принесли в отдельный дом Каратееву для осмотра, в основном было красивое тонкое женское белье, несколько шерстяных изделий, женская обувь, шоколад и консервы.

Приказав всем уйти, вирусолог, надев противогаз, натянув на руки хирургические перчатки, принялся с помощью скальпеля и пинцета вскрывать все оказавшиеся в его распоряжении предметы в поисках стеклянных ампул. Каратеев занимался этим делом два часа: он распотрошил весь шоколад, вскрыл все консервные банки, прошелся по каждому толстому шву шерстяных изделий, проверил подошвы, каблуки женских туфель и босоножек. И через два часа он вышел на солнце, стягивая с головы противогаз. Мокрый и улыбающийся, он опустился на бревно и блаженно подставил лицо солнцу.

— Я так понимаю, что ничего? — спросил Шелестов и уселся рядом.

— Абсолютно, — уставшим голосом пробормотал вирусолог. — Обычные вещи, обычный шоколад и обычные консервы. Жалко, что я все это испортил, порезал и разорвал, но хоть на душе стало спокойно.

— Значит, они просто разграбили обычный вагон с вещами, который кто-то собирал для отправки на запад. — Шелестов похлопал вирусолога по плечу. — Ну, не нашли одно, зато хоть местное население от банды избавили. Тоже результат. Вы отдыхайте, Семен Валерьевич, отдыхайте. Сейчас ребята поесть приготовят, чайку горячего и сладкого выпьете, и силы вернутся.

— Да я не устал, — попытался было бодро заявить Каратеев, но потом махнул рукой и снова откинулся спиной на теплые от солнца доски.

…Шелестов шел по лагерю, осматриваясь по сторонам. Увы, без потерь не обошлось. У Боровича погиб один боец и двое были ранены. Он отправил людей за машинами, остальным приказал приводить себя в порядок, сварить обед и готовиться к выходу через два часа. Оставалось решить, куда, в каком же направлении выдвигаться теперь. Пеняк выглядел уверенным и спокойным. Что ж, война закалила парня. Не первая и, увы, не последняя потеря. Шелестов указал ему на карте на станцию Огыляна:

— Что здесь?

— Ее строили как узловую станцию, — почесав голову, ответил автоматчик. — Мы там одно время нанимались шпалы укладывать. Готовились оттуда прокладывать пути в трех направлениях. Там строился тоннель. Его уже до войны начали пробивать в скале.

— Поселок там был? — насторожился Буторин. — Я имею в виду не рабочий временный поселок, а постоянный населенный пункт. Жили там люди до начала строительства?

— Кажется, нет, — задумался Пеняк. — Вроде какие-то работы и до строительства тоннеля там проводили, я не помню точно. А помню, что железнодорожная ветка раньше была от станции Среченской до Огыляны. Туда вагоны приходили и со шпалами, и с рельсами, и горное оборудование приходило. А на машинах подъехать лучше со стороны долины, снизу подняться. Там всегда дорога была приличной. Щебень, который оставался от горных разработок, укатывали.

Буторин гнал трофейный «мерседес» на предельной скорости. «Студебекеры» Боровича отстали, но сейчас важнее всего была скорость. Что-то подсказывало оперативникам, что затишье лишь временно, что немцы не отказались от попыток воспользоваться вагоном с зараженными смертельным вирусом игрушками и вещами. Тем более если до них дошла информация, что группа вирусологов из концлагеря все же попала в руки Смерша, они будут торопиться. Любой ценой гитлеровцы постараются первыми добраться до вагона. Или отдать соответствующий приказ тем, кто у этого вагона притаился где-то на железнодорожных путях в предгорьях Карпат. Самым неприятным было то, что вагон еще так и не найден.

Шелестов опустил стекло машины и почти по пояс высунулся с биноклем наружу. Несколько раз на больших рытвинах, которые Буторин не успевал объехать, его так тряхнуло, что он едва не разбил биноклем себе лицо. Но все же Шелестов не прекращал наблюдения. Впереди уже мелькали среди деревьев скалы, виднелись какие-то временные деревянные строения. И он хорошо видел, что туда ведут железнодорожные пути. Дважды машина переезжала деревянный настил между рельсами, перебираясь на другую сторону железнодорожного полотна. Дорога была относительно хорошей и вела к станции.

— Этой дорогой активно не пользовались несколько лет, — сказал сидевший на заднем сиденье Коган. — И ржавчина на рельсах, и травой поросло.

— Это и настораживает, — сказал Сосновский, беря автомат и посматривая по сторонам. — Хорошее место для засады. Тихое.

— Есть вагон! — наконец воскликнул Шелестов и буквально упал на сиденье. — Видел его мельком, но это точно товарный вагон. И людей не видно. Приготовьтесь, ребята!.. Борович отстал, догонит нас не скоро. Так что придется, в случае чего, справляться самим. Ты, Виктор, близко не подъезжай. Там поворот есть вон за той каменной стеной. Ты перед ним остановись, чтобы нас не заметили со стороны станции.

Теперь дорога вилась вдоль железнодорожного полотна. Она петляла, повторяя контур отвесной стены скал справа, между большими камнями, которые остались когда-то после обвалов. То и дело попадались остатки каких-то ржавых дорожных механизмов, штабеля старых шпал, разваливающиеся от времени деревянные бытовки. Буторин сбавил скорость, приближаясь к тому месту, где группа должна будет высадиться и идти пешком. Шелестов указал рукой вправо, и оперативник свернул туда, остановив машину и выключив двигатель.

Все сразу выбрались наружу и стали прислушиваться и осматриваться по сторонам. Было тихо, только где-то кричала птица да легкий ветерок трепал большой куст на скалах справа. «Хорошо, что мы Каратеева оставили с автоматчиками у них в машине, — подумал Шелестов. — Он у нас единственный, кто в критической ситуации может сказать, что делать и как защититься. Беречь вирусолога надо, а то он храбро под пули лезет». Разбившись на пары, оперативники двинулись вдоль полотна.

То, что предстало перед ними, когда они вышли из-за скалы, больше напоминало какую-то постапокалиптическую картину. Людей на земле нет, остались только строения и механизмы, которые с каждым годом разрушаются все больше и порастают травой, кустарником, деревьями. Станция не была достроена в довоенные годы, здесь не проходили поезда. Сюда доставлялись маневровыми паровозами грузы на платформах или грузовыми вагонами, на которых привозили все, что нужно для проведения работ. И тот вагон, который Шелестов увидел издалека, мог быть просто обычным брошенным пустым товарным вагоном.

— А вообще-то я погорячился, про несколько лет. — Коган присел на рельсах на корточки и стал рассматривать полотно. — Месяц, может, два месяца не ездили, а вообще-то дорогой пользовались в последние годы. Пусть не так интенсивно, как на обычных магистралях, но пользовались.

Обойдя несколько строений, в том числе и два кирпичных здания под деревянной крышей, оперативники ничего стоящего внимания не нашли. Но вывод, что на станции что-то происходило еще прошлой зимой и даже весной, напрашивался сам собой. Шелестов поднял рабочий ботинок с отставшей подошвой. Нет, он не лежал тут несколько лет, его бросили совсем недавно.

— Вагон. — Остановившись, Сосновский указал рукой вперед.

Он стоял одиноко всего в нескольких десятках метров от большой пещеры, зиявшей в скале. Наверное, это и был тот самый тоннель, который тут строился и о котором говорил Пеняк. Вот и отвалы породы, которую вывозили из тоннеля и сваливали вагонетками под откос. Разделившись и внимательно оглядываясь, оперативники подошли к вагону. Каждый опустился на одно колено, беря на прицел своей сектор, чтобы в случае опасности сразу можно было открыть огонь. Шелестов подошел к вагону и замер.

— Это он, ребята! Мы его нашли.

Оперативники поочередно повернули головы, посмотрев на вагон, на то место, куда указывал Шелестов. Большой, в диаметре около полуметра, символ красовался на боковой стенке товарного вагона. Черный ангел!

— Прибудет Борович, и мы берем это место под охрану, — торопливо заговорил Шелестов. — Очень кстати этот тоннель. Нужна взрывчатка, нужен бензин. Загоняем вагон внутрь и взрываем. И нужно обязательно кому-то доехать до ближайшей станции и передать информацию о находке.

— Нужно осмотреть здесь все, — предложил Буторин. — Вы с Михаилом побудьте здесь, а мы посмотрим, что там в тоннеле. Прикроете, если что.

— Давай! — кивнул Шелестов.

Зайдя в тоннель, Буторин и Коган остановились, давая возможность глазам привыкнуть к темноте. Несколько десятков метров было еще относительно хорошо видно и рельсы, и камни вдоль полотна. Несколько вагонеток валялись в стороне на боку, какие-то расщепленные бревна, старые доски. Но все это не мешало продвижению по рельсам. Значит, путями в тоннеле пользовались, значит, работы велись тут до последнего.

— Там что-то есть, — тихо сказал Коган. — Пошли.

Оперативники двинулись вперед отработанным способом. Один прикрывает, второй продвигается и занимает позицию. Потом так же двигается второй, обходит его, осматривается и занимает новую позицию. И уже через полсотни метров они увидели небольшой маневровый паровоз, а дальше за ним еще один вагон. Чувствовался запах дизельного топлива от паровоза, но других запахов не было. То, что они приняли за вагон, оказалось просто железнодорожной платформой, на которой были сложены какие-то тюки, прикрытые сверху брезентом.

Коган прошел вперед, вглядываясь в темноту, и остановился у стены. Буторин закинул за спину автомат и взобрался на платформу, откинул брезент и включил фонарик.

— Ничего себе! — не удержался оперативник от возгласа.

— Что там у тебя? — спросил Коган, продолжая всматриваться в темноту. — Драгоценности, золото скифов?

— Еще интереснее, Боря. Тут не меньше тонны взрывчатки.

— Чего? — вытаращил на него глаза напарник.

— Чего? Тротила, — ответил Буторин. — Деревянные ящики с двухсотграммовыми пачками тротила в фабричной упаковке. Ящики килограммов по десять и их тут на платформе штук сто. Вот тебе и тонна!

— Тоннель готовили к взрыву? — удивился Коган. — Зачем? Он же еще не готов. Или, может быть, готов? Как ты думаешь, если там осталось несколько десятков или сотен метров проходки, чтобы закончить тоннель, этого количества хватит, чтобы его взорвать?

— Мне кажется, что он, скорее всего, весь обрушится от такого взрыва. Взрывчатку используют при проходке для небольшого направленного взрыва, чтобы измельчать породу, а потом ее вручную дробят, грузят и вывозят. Так что эта взрывчатка осталась со времен проведения горных работ, я думаю.

Звуки автомобильных моторов заставили оперативников покинуть тоннель. К счастью, это оказались автоматчики Боровича. Два «студебекера» стояли на въезде у скалы, бойцы осматривали местность, а Шелестов вел Каратеева к вагону. Буторин и Коган подбежали к нему.

— Проблема решается просто, Максим, — торопливо заговорил Буторин. — Еще со времен проведения тут работ кто-то загнал в тоннель маневровый паровоз и платформу с взрывчаткой. Там, по самым скромным подсчетам, около тонны тротила в шашках заводской упаковки. Загоним туда этот вагон паровозом и рванем. Все в пыль, на молекулы все разложится!

— Взрывчатка? — Шелестов уставился на оперативников. — Вот это называется подарок судьбы!

— Подождите, — вдруг остановил оперативников Каратеев. — Надо же сначала убедиться, что это действительно тот вагон, который нам нужен, что содержимое соответствует. Хуже не будет, если мы его взорвем, но если это не тот? Если тот, другой, где-то в другом месте стоит? А мы успокоимся, взорвав этот?

— Хорошо, вскрываем вагон, — принял решение Шелестов. — Борович, отводи людей на периметр, пусть занимают оборону на всякий случай, а ты, Виктор, бери Бориса, Михаила и идите в тоннель. Убедитесь, что паровоз на ходу, иначе нам придется на руках его выкатывать наружу. И вообще посмотрите, что там в тоннеле дальше. Неплохо бы пробную шашку вынести сюда и взорвать. Вдруг упаковка для видимости и в ней не взрывчатка, а нейтральное вещество.

Через несколько минут, когда автоматчики рассредоточились по периметру станции, оперативники откатили дверь вагона. Внутри лежали тюки из плотной ткани, сетки с обувью. Там были мужские ботинки, женские туфли, детские сандалии. Несколько деревянных ящиков с эмблемами фабрики «Красный Октябрь», ленинградской фабрики имени Крупской, фабрики «Рот-Фронт». Каратееву помогли облачиться в индивидуальный костюм защиты, он натянул противогаз. Он не стал надевать специальные перчатки, оставив на руках только тонкие хирургические перчатки, потому что ему нужна была точность движений, чувствительность пальцев.

— Максим Андреевич, — остановил Шелестова вирусолог, когда все оперативники отошли. — Максим Андреевич, вы должны мне пообещать одну вещь.

— Да, слушаю вас. — Шелестов остановился.

— Вы офицер НКВД, вы взрослый опытный человек, вы все понимаете. И вы понимаете, что если я заражусь, то у вас не будет никакого морального права, вам ваш служебный долг не позволит иного выхода, как сжечь меня, взорвать вместе с вагоном. Вы это понимаете?

— Семен Валерьевич, мы же нашли вакцину, — улыбнулся Шелестов. — О чем вы говорите, мы же сможем вам помочь, если что-то пойдет не так.

— Вот что значит быть не медиком, — грустно улыбнулся вирусолог. — Объясняю вам, что мы нашли документацию и вещество, которое может быть вакциной, в документации оно значится как вакцина, и немцы ее нам выдают за вакцину. Но в медицине так просто не делается, ученые неизвестное вещество изучают в соответствующих лабораториях со специальным оборудованием, а на это нужно время. Это вещество будут испытывать в клинических условиях. Сначала на животных, потом на добровольцах. И только потом его можно будет использовать безбоязненно с уверенностью, что вакцина победит вирус. Иначе существует риск возникновения эпидемии. Даже если я буду первым добровольцем, использовать вакцину можно будет только через пару недель, никак не раньше. Ведь она может оказаться не вакциной, а как раз тем самым вирусом. Так что вам придется выполнить свой долг и уничтожить меня вместе с вагоном.

Шелестов стоял ошеломленный и смотрел на Каратеева, как тот говорил ему такие страшные вещи очень спокойно. А ведь все так и было, просто сам командир группы об этом еще не думал, но перед таким выбором ему предстояло встать, случись непоправимое. Точнее, не перед выбором, а перед необходимостью пойти на такой шаг. И теперь ученый стоял и ждал ответа.

— Да, Семен Валерьевич, — наконец, твердо сказал Шелестов. — Я понимаю всю опасность положения и выполню то, о чем вы говорите. Но я надеюсь, что все обойдется, и желаю вам удачи!

Каратеев улыбнулся и, кивнув, полез в вагон по лестнице, которую поставили бойцы. Ему стало грустно из-за того, что под противогазом Шелестов не увидел его улыбки. А значит, он мог продолжать тревожиться, переживать за вирусолога. А ведь такого быть не должно, подполковник Шелестов должен быть спокоен и уверен, он должен командовать и выполнить задачу в любом случае. В любом!

Вещей не очень много. Слой тюков и ящиков высотой всего по колено вирусологу. Он сделал шаг вправо и опустился на свободную часть пола вагона. Надо начинать, надо найти хотя бы одну ампулу. Только одна — тогда это будет подтверждением правильности его предположений. Но если он переберет половину вагона и не найдет ничего, то опасность останется. Опасность, что, уничтожив содержимое этого вагона, никто не будет знать, существует ли еще один, другой вагон, в котором есть вирус. Может быть, это извращенное мышление гитлеровцев заставило их положить вещи в вагон с эмблемой черного ангела, полагая, что советские ученые и солдаты будут терять здесь время на поиски. А настоящая зараза в это время в другом месте, она уже вошла в кровь людей и начала поражать их. И никто, никто об этом не знает.

— Спокойно, Семен, — вслух сказал сам себе Каратеев. — Начинай работать.

И он начал работать, сжав в руке острый ланцет, чуть оттянул ткань первого тюка и стал осторожно прорезать ее от начала до конца. Не спеша, чтобы не повредить содержимое, не сдвинуть тюк с места, не пошевелить содержимое. «Так работал сапер, — вспомнил Каратеев, — я тогда наступил на мину, и сапер работал так же осторожно». Разведя в стороны толстую ткань, Каратеев увидел перед собой вязаный женский свитер. Ручная вязка, хорошая шерсть. Видно, что его носили. И человек, который его носил, мог быть уже мертв. И его свитер может нести в себе смерть. И тогда Каратеев осторожно стал ощупывать швы, проем у рукавов, горловину, где вязка была толще. Обследовав пальцами свитер, он стал его медленно поднимать, вирусолог внимательно смотрел, чтобы ткань ни за что не зацепилась. Еще выше!

Ага, воротник спереди тоже довольно толстый. Не опуская свитер на пол, он правой рукой стал осторожно ощупывать воротник. Стоп! Что-то есть. Только здесь или еще где-то? Снова пальцы стали ощупывать воротник свитера, как будто перебирали пуховую ткань. Нет, больше не прощупывается. Теперь положить на пол. Теперь осторожно начать распарывать петли. Шерсть плохо режется, но ланцет новый, он справляется… Еще, еще расширить и удлинить разрез. Ниже… Хватит.

Отложив ланцет, Каратеев стал пальцами разводить в сторону вязаную ткань. Вот она! Вот она смерть! Запаянная стеклянная ампула, а в ней прозрачная жидкость. Совсем немного, но и этой ампулы достаточно, чтобы вирус вырвался на свободу. Отложив ампулу в сторону, вирусолог продолжил работу. Через полчаса у него было уже три ампулы. Пот заливал лицо, дышать в противогазе было абсолютно нечем. Да, хватит. Эти ампулы нужно положить в герметичный сосуд, проложить мягким материалом, а потом передать в лабораторию. Каратеев не услышал выстрелов, он просто неожиданно почувствовал, как пули прошили деревянную стену вагона, как щепки откололись и упали на тюки с вещами. Солнечные лучики пробились через пулевые отверстия и в них заплясали, заметались пылинки.

Буторин проверил бак. Топливо было, а сам дизель маневрового паровоза находился в хорошем состоянии. Надо попробовать завести его, потом выехать наружу, перевести стрелки, чтобы съехать на параллельные пути. Вагон с вирусом должен оказаться между паровозом и платформой с взрывчаткой. Потом всю сцепку необходимо перегнать как можно глубже в тоннель, поджечь бикфордов шнур… Шнура нет, но его легко изготовить. А потом убраться как можно дальше, потому что такой мощности взрыв, да еще в ограниченном пространстве, вызовет маленькое землетрясение. Давление и температура мгновенно подскочат до таких показателей, что и чертям в аду не снилось. А потом камни и огонь вырвутся наружу через тоннель. Вместе со взрывной волной. Это будет еще тот удар! Скорее всего, половину станции сметет.

Двигатель завелся почти сразу. Буторин уловил какой-то треск, но, когда он увидел, что Сосновский и Коган повернули голову в сторону станции, а потом бросились туда бежать, оперативник понял, что за шумом дизеля он различил звуки выстрелов снаружи. Выключив дизель, он спустился вниз и побежал к выходу. Стрельба становилась все ожесточеннее.

Сосновский лежал сбоку от полотна, а Коган стоял справа, прикрываясь каким-то стальным ящиком, похожим на старинный сейф. Буторин присел возле Когана и выглянул наружу. Это были немецкие десантники, в характерных для них касках, оставлявших свободными уши. И действовали они умело. Одна часть поднималась и накрывала шквалом огня обороняющихся красноармейцев, а несколько человек перебегали, переползали под прикрытием огня дальше по территории станции. Потом накопившиеся немцы открывали огонь, давая возможность задним перебежать, занять новые позиции. Они умело маневрировали, то и дело заходя автоматчикам Боровича сбоку, а то и в тыл. И Борович отводил своих людей назад, чтобы выровнять и без того жиденькую оборонительную линию.

— Сколько их? — крикнул Буторин.

— Не знаю, я насчитал человек пятьдесят! Откуда они взялись? С воздуха их сбросили с парашютами?

— Такой десант наши посты ВНОС[6] не могли проворонить!

— Раз не могли, значит, помощь подоспеет, — буркнул Коган. — Только нам-то что делать!

— Держаться, вот что делать! — крикнул Буторин и указал пальцем. — Вон Максим! Давай все к нему…

Шелестов смотрел, как автоматчики отползают, огрызаются огнем и уходят дальше к строениям, где проще было держать оборону. Немецкие десантники напирали так, как будто хорошо знали эту местность. Но, с другой стороны, у них и другого выхода не было, как напирать. Они понимали, что находятся в тылах советских войск и помощь может прийти очень быстро. Вот автоматчики устроились за деревянными ящиками и стали отбиваться, то и дело меняя позиции. Но тут заработал немецкий пулемет MG, и от ящиков полетели только щепки. Такими темпами немцы пройдут эти четыреста метров за несколько минут и окажутся возле вагона.

Буторин и Коган подбежали и упали рядом. Они стреляли по немцам короткими точными очередями. Удалось остановить прорыв, несколько тел валялись между грудой шпал и цепочкой старых вагонеток. Немцы откатились и стали скапливаться слева, вдоль скалы. Огневой мощи поредевшей за последние дни роты явно не хватало, чтобы остановить десантников.

— Где Михаил? — заволновался Шелестов. — Как там Каратеев?

— Михаила не видел. Вышли вместе, а потом он пропал. Каратеева я отправил дальше по тоннелю, посмотреть, что там. А то может попасть под пули. Так что нечего ему тут делать!

Сосновский показался как раз слева, где немцы собирались атаковать. Он прибежал с каким-то мешком, бросил его в поваленную вагонетку, а потом стал махать автоматчикам рукой. Подбежавший Борович о чем-то поговорил с Михаилом и тоже убежал назад.

— Спятили? Куда они! — закричал Шелестов. — Не отходить!

Было видно, как десантники собрались за камнями, как Сосновский лежал от них в двадцати метрах, как он бросил что-то в вагонетку и метнулся назад, упал за кирпичной стеной. Немцы бросились за ним, не переставая стрелять из автоматов. Их было человек шесть, за ними еще с десяток пытались атаковать бойцов Боровича с фланга, оттеснив с путей к кювету и входу в тоннель. Еще немного, и они доберутся до вагона!

И тут рвануло так, что Шелестова отбросило взрывной волной назад. Он увидел только вспышку и что-то мелькнувшее в воздухе. И когда, мотая головой, он ворочался на земле, а Буторин пытался его оттащить в сторону, матерясь на чем свет стоит, рядом упало что-то тяжелое. Это было колесо от вагонетки. Они сидели рядом, кашляли от наполнивших воздух продуктов сгоревшего тротила и смотрели, как рушится и осыпается скальная стена, возле которой произошел взрыв.

— Что это было? — хрипло спросил Шелестов.

— Мишка килограммов десять тротила в вагонетке взорвал… — с кашлем ответил Буторин. — Додумался!

Немцы откатились назад. Воспользовавшись взрывом, автоматчики Боровича бросились в контратаку и, перебив человек десять десантников, заняли позиции почти у самого конца станции. Кажется, все-таки немцев было больше, чем пятьдесят человек. Или они на что-то рассчитывали, или фанатично готовы были любой ценой выполнить приказ.

— Товарищ подполковник, Максим Андреевич. — Рядом упал Каратеев, подполз, прикрываясь грудой шпал. — Там люди! Нельзя взрывать!

— Что? Какие люди? Где? — Шелестов одновременно с Буториным схватил вирусолога за грудки и встряхнул. Не бредит ли ученый?

— Решетка! Очень толстая! Там дальше по тоннелю. А за ней наши военнопленные. Там еще, кажется, поляки есть. Нельзя взрывать!

— Витя останься, — быстро заговорил Шелестов. — Тут каждый ствол на счету, я узнаю, что там такое.

Вскочив, Шелестов подтолкнул Каратеева вперед и побежал за ним к тоннелю. Пули свистели над головой, бились в каменные стены, но они успели забежать под защиту скалы. Каратеев бежал и пытался на бегу рассказывать, как он шел, как услышал голоса и мольбы о помощи. И как нашел изможденных людей. Они обошли паровоз и платформу с взрывчаткой и, включив фонарики, пробежали еще метров сто по тоннелю.

Эта часть штрека была плохо расчищена, стены тоже почти не обработаны, нависало множество уступов сверху и по бокам. Сам проход здесь был еще относительно узким. Шириной всего метра в три и не больше четырех метров в высоту. И от стены до стены тоннель был забран толстой стальной решеткой. В лучах фонариков Шелестов увидел исхудавшие, черные от пыли лица. Люди лежали и сидели у стен. Один стоял на коленях перед решеткой и держался за нее руками. Наверняка он бы упал, если бы разжал руки. Одежда на людях была разная. Часть была одета в красноармейскую форму, часть в гражданскую.

— Товарищи, кто вы? — Шелестов опустился на колени перед человеком по ту сторону решетки и взял его за руки.

— Нельзя, осторожнее, — прошептал мужчина, стиснув руки Шелестова. — Заминировано.

— Где? — Максим напрягся и стал поворачивать голову влево и вправо.

— Там, где калитка, — тихо сказал мужчина, — и еще где-то. Мы не видели толком, но, кажется, так. На разрыв, значит. Дернете, чтобы открыть, и рванет. И завалит. Мы пленные. Тут у немцев завод какой-то был. Нас пригнали оборудование демонтировать. Хотели сбежать, думали, нас не хватятся, а они увидели и заминировали. И ушли. Тех, кто с нами был, скорее всего, тоже расстреляли.

— Как же вы выжили, сколько вы здесь сидите без еды и воды?

— Нам помогали два паренька и старик. Сначала мальчишка нашел нас, потом нам стали носить еду и воду. Три недели носили, говорили, что наши гонят фашистов и скоро придут. А пять дней уже никто не приходил. Мы тянули, как могли, еду, воду слизывали со стен, тут иногда течет по трещинам. Боюсь, фашисты старика и парней увидели и расстреляли.

Шелестов бросился назад. Бой разгорелся с новой силой. Стиснув зубы, Максим посмотрел на пятерых раненых автоматчиков и троих мертвых. Товарищи вынесли их и уложили у края кювета подальше от тоннеля. Выяснив, где находится Борович, Шелестов подобрался к лейтенанту. Они уселись в укрытии, пригибаясь от разрывов. Оперативники понемногу подносили тротиловые шашки, которые использовали как гранаты, только более мощные. Оказывается, Коган все же нашел бикфордов шнур.

— Яков, где твой сапер? Тот парень, который помогал разрядить мину под нашим вирусологом?

— Что надо? — сквозь грохот боя спросил Борович.

— Там группа наших военнопленных заперта и заминирована в тоннеле. Нельзя взрывать. Надо их вывести, а потом я взорву к чертям этот вагон!

Боец с перевязанной головой торопливо шел за Шелестовым по тоннелю. Оперативники отдали свои фонарики, чтобы было достаточно света для его работы. Возле решетки стоял Каратеев, но Шелестов велел ему уходить. Чтобы вирусолог почувствовал важность приказа, он велел ему неотлучно находиться при вагоне с ампулами вируса. Группа должна точно знать, что никто в вагон не забирался, что ни одна ампула в вещах не была сломана. Когда Каратеев ушел, сапер сказал:

— Вы бы тоже ушли, товарищ подполковник. Зачем всем рисковать?

— Ты платформу видел с взрывчаткой? Если рванет здесь, то там тротил тоже полыхнет, и всем крышка. Так что все равно где. А здесь я могу помочь, да людей потом выводить придется.

Время тянулось невероятно долго. Шелестов стоял с двумя фонариками и два фонарика придерживали пленные по другую сторону решетки. Наконец, сапер опустил руки и уткнулся лицом в холодную сталь. Шелестов испугался, что раненому стало плохо, и у него случился обморок, но тут солдат поднял лицо и слабо улыбнулся:

— Ну, все, порядок. Они натяжного действия были. Потянешь проволочку, и выскочит, и все… Открывайте ворота, а мины… черт с ними, пусть лежат. Нет сил их вытаскивать.

— Спасибо, браток. — Шелестов потрепал солдата по спине и стал открывать скрипучую решетку.

Изможденные люди стали подниматься, держась за своих товарищей, за решетку. Шелестов помогал, как мог, и говорил, чтобы совсем из тоннеля не выходили, потому что там идет бой. Прорвались немецкие десантники. Бывшие пленные хмурили брови, стискивали зубы, но все равно шли, шаркая ногами, к выходу. И когда они увидели нешуточный бой, когда Шелестов показал им раненых и убитых автоматчиков, пленные поползли к ним.

— Куда вы! Остановитесь. Убьют же!

— Должок за нами, — прохрипел последний пленный. — Вернуть требуется.

Шелестов присел за валуном и с удивлением смотрел, как изможденные люди, сидевшие без пищи и воды, едва только увидевшие солнечный свет, потянулись к оружию убитых бойцов. Откуда взялись силы у этих людей, удивительно, как желание отомстить, ненависть к врагу могут добавить человеку сил, которые его давно оставили.

Буторин все же смог снова завести дизель, и маневровый паровозик, пятясь, стал выходить из тоннеля. Откатившиеся немцы открыли по нему огонь, но существенного вреда не нанесли. Шелестов наблюдал за тем, как паровоз мягко ткнулся в буфер вагона и стал толкать его в тоннель. Коган, стоявший на передней подножке, исчез вместе с паровозом в темноте. Шелестов провел рукой по мокрым от пота волосам. Оказывается, он где-то потерял фуражку. «Ребята правы, — приглаживая волосы, подумал Максим. — О чем тут еще можно говорить. Если немцы нас тут всех перебьют, то последний взорвет все тут. Это и будет правильным решением. Приказы надо выполнять, как и свой долг перед Родиной надо тоже выполнять. Если нет возможности по-другому обезопасить людей, то взрывать придется вместе с собой. Последний и взорвет».

Немцы снова пошли в атаку. Шелестов закрутил головой, пытаясь понять, сколько же человек из роты Боровича остались в живых. Кажется, стреляли всего из пяти или шести автоматов. Нет, заработал пулемет. Немцы залегли, стали отползать. Но тут грохнул взрыв, и пулемет замолчал. Шелестов пополз туда, где только что стрелял пулеметчик. Он нашел окровавленного солдата и повернул его на спину.

— Янко? Пеняк?

— Товарищ подполковник… — Солдат попытался встать, но руки его не слушались, и он не смог опереться о камни. — Товарищ подполковник, лейтенант сказал, чтобы вы взрывали. Нам не удержаться.

— Диски есть? — Шелестов потянул из мешка полный пулеметный диск и сменил пустой. — Мы еще повоюем, Янко, рано взрывать. На небо еще успеем. Надо побольше убить этих эсэсовцев, чтобы они наш мир не поганили, чтобы не было больше их ноги в твоих Карпатах, гуцул!

Шелестов прижимал приклад «дегтяря» к плечу и стрелял то короткими, то длинными очередями, с наслаждением видя, как падают немецкие десантники, как они поспешно отползают и прячутся. Он слышал, как Пеняк громко сказал:

— Да… мои Карпаты…

Потом закончился диск, потом еще один. Шелестов пощупал мешок и убедился, что он пустой. Он повернулся к раненому солдату и увидел, что тот улыбается. Это была счастливая улыбка человека, который вернулся на родину, который сражался за нее и победил. Несмотря на то что он умер, но все равно победил. Автомат разразился длинной очередью и сразу замолчал. Шелестов перекатился за другой камень, бросил автомат и стал нащупывать рукой кобуру на ремне. Рядом кто-то упал.

— Как ты? — спросил Сосновский, на грязном лице которого блестели зубы, и бросил Шелестову полный автоматный магазин. — Держи, это последний. И у меня последний.

— Ребята готовы? — спросил Шелестов, вставляя магазин в свой ППШ.

— Дурное дело не хитрое, — пожал Сосновский плечами и повел стволом автомата. Дав две короткие очереди, он снова посмотрел за камни. — Даже далеко бросать не надо. Подложил гранату под сапог, чеку выдернул и стреляй себе куда хочешь и в кого хочешь. А если тебя убьют, то ты падаешь, и чека выскакивает. Все! Финита ля комедия!

— Вы здесь? — Буторин выскочил из-за камней и, дав длинную очередь в сторону немцев, упал рядом. — Что притихли?

— Где Борис? — заволновался Шелестов.

— Он там с вирусологом. Им есть о чем поговорить и что общего вспомнить. Вирусолог категорически отказался уходить оттуда и оставлять Борьку одного. Да и неважно это теперь.

И вдруг воздух прорезал звук пулеметной очереди. Длинной очереди. Стреляли из пулемета ДШК. Вот и второй ДШК подключился. И сразу последовал треск автоматных очередей. Немцы заметались, они стали вскакивать, не зная, куда бежать. Буторин приложил к плечу автомат и расстрелял остатки патронов, приговаривая:

— А вот вам на прощание! А вот вам еще! Получите, гады, посылочку!

Два бронетранспортера втягивались на территорию станции. С лобовых броневых щитков срывалось огненное пламя, кося и кося остатки немецкого десанта. Цепи красноармейцев стали появляться на путях, они пробегали за строениями, поднимали оставшихся в живых эсэсовцев с задранными вверх руками и гнали к каменной стене. Буторин положил подбородок на приклад автомата и смотрел на то, как развиваются события. Шелестов устало поднялся и пошел через железнодорожное полотно туда, где он в последний раз видел Боровича.

Лейтенант сидел, прижавшись спиной к деревянным ящикам, и сжимал в руке гранату. Он смотрел на Шелестова спокойно и устало. Бедро, плечо его были в крови, одежда изодрана почти в клочья. Неподалеку лежали два убитых эсэсовца. Один из них был зарублен саперной лопаткой.

— Все? — спросил лейтенант.

— Все, Яков, — кивнул Шелестов, осторожно разжимая пальцы раненого, стараясь не выпустить скользкую от крови предохранительную скобу.

— Пальцы затекли, — признался Борович. — Боялся, что не удержу. А сил отбросить ее в сторону нет. Хотел, чтобы фрицы пришли… а это вы.

— Ну, ты еще скажи, что не рад мне, — усмехнулся Шелестов.

Найти кольцо было невозможно. И тогда Шелестов приподнялся и зашвырнул гранату далеко в сторону в глубокий кювет у железнодорожного полотна. Грохнул взрыв, на голову посыпались земля и мелкая трава. На звук взрыва прибежали несколько бойцов и моложавый капитан в полевой фуражке. Шелестов полез в карман гимнастерки и протянул капитану удостоверение Смерш.

— Вы командир?

— Так точно, товарищ подполковник! Капитан Морозов.

— Вот что, Морозов. — Шелестов с трудом стал подниматься. Двое бойцов подбежали и помогли ему встать. — Соберите всех раненых и погибших бойцов, перевяжите лейтенанта. Это его рота тут сегодня геройски сражалась и почти вся полегла. Потом удалите всех людей за пределы станции. Лучше всего погрузите в грузовики и отправьте в город. Там два наших «студебекера» стоят. Мы сейчас тут взрывать тоннель будем. Там столько взрывчатки, что Карпаты содрогнутся. Поспешите!

— Есть, товарищ подполковник! — козырнул капитан и, круто развернувшись на месте, побежал к своим солдатам.

Оперативники пошли к тоннелю, глядя, как красноармейцы выносят раненых и убитых на плащ-палатках. Бывшие военнопленные, обхватив бойцов за шею, шли с трудом. В тоннеле было тихо. Двигатель маневрового паровозика заглох, вагон стоял в метре от платформы с взрывчаткой. Но Когана и Каратеева нигде видно не было. Оперативники поспешили обойти все вокруг, но тут увидели Бориса, стоявшего на коленях и бинтовавшего ногу вирусолога. Раненый ученый смотрел на оперативников виновато и все пытался приподняться. Коган осаживал его, добродушно ворча:

— Да лежи ты, канитель! Дай я тебя перебинтую потуже.

— Живы, — не столько спросив, сколько с довольными интонациями проговорил Буторин. — Живы, а дырка в ноге — дело заживное. Жить можно и с дыркой в ноге. Главное, что не в голове.

— Ты так думаешь? — с сарказмом сказал Коган Буторину, помогая в этот момент вирусологу подняться на ноги и обхватывая его поперек туловища. — Я бы на тебя посмотрел, философ. Сидишь ты на платформе с взрывчаткой, гранату готовишь, чтобы к праотцам отправиться. И слышишь, как стрельба утихает и крик «ура» по всей станции. Радости полные штаны, обниматься начинаешь, до кого дотянешься, и тут пуля твоему товарищу в ногу. Хорошо, что Семену в ногу попало, и он испугаться не успел. А я, братцы, успел. До самой крайности успел испугаться, что могло вот-вот рвануть. В пыль же, на молекулы отдельные разнесло бы.

Они вышли из тоннеля, и когда солнце ударило в глаза, каждый подумал, вспомнил, что сегодня много раз смотрел смерти в глаза. А вот что солнце в глаза, что тепло от него на лице, как-то не запомнилось. И тишина, и нет больше боя. И только горечь о том, что столько людей погибло. Но ведь война, и враг коварен и злобен. И чтобы предотвратить его подлость и коварство, тысячи смертей предотвратить, приходится жертвовать собой.

Коган и Буторин остались с грузовиками, а Сосновский вызвался сесть за руль «мерседеса». Он сидел в машине с заведенным двигателем и смотрел на тоннель. Вот показался Шелестов. Он бросил на землю конец бикфордова шнура, присел с зажигалкой, а потом сломя голову побежал к машине. Сосновский выжал сцепление и включил скорость. Когда Максим упал на переднее сиденье и захлопнул дверь, Сосновский резко тронулся и погнал машину по дороге вверх. Честно говоря, длины шнура было маловато, чтобы дотянуть его от платформы с тротилом до выхода из тоннеля. Сапер, помогавший разминировать решетку, подсказал, что не обязательно тянуть к платформе. Достаточно вскрыть несколько упаковок с тротилом и насыпать дорожки. Тот же самый шнур, только без упаковки. Машина свернула за скалу, когда раздался ужасающий взрыв.

Машину буквально подбросило, Сосновский ударился лбом о рулевое колесо, но удержал «мерседес» на дороге. Такого дрожания земли под ногами никто из них давненько не ощущал. Может быть, только в 41-м во время бомбежки, когда крупные бомбы рвались очень близко. Но здесь возникло ощущение, что ходуном заходили даже скалы. Сосновский остановил машину и толчком открыл дверь. В воздухе стояла густая пыль, и пахло взрывчаткой. Шелестов, пошатываясь, тоже выбрался из машины. Они вернулись по дороге к скале, где дорога делала поворот, и посмотрели вниз на станцию. Там ничего толком видно не было. Скорее всего, взрывной волной из тоннеля смело вообще все, что было. Густая пыль и дым стелились от скал до самого края площади станции, туда, где начинался спуск в долину.

Они стояли, ожидая, когда осядет пыль, когда ветерком немного сдует дым. Потом сзади заурчал двигатель, и подъехал грузовик. Буторин и Коган спрыгнули на землю и подбежали к товарищам.

— Вы чего застряли? — проворчал Коган. — Мы уж, грешным делом, подумали, что вы не успели! Мы там волнуемся, а они тут стоят, любуются делом рук своих. Боги! Сотрясатели земли! Громовержцы!

— Ты знаешь, Борис, а в этом есть что-то мистическое, — согласился Шелестов. — Вот тот самый символ, черный ангел, который был нарисован на вагоне. Если это сатана, то мы просто отправили его назад, туда, в ад, где ему и место. Он, видите ли, вырвался на свободу, в наш мир, а мы все-таки загнали его назад в ад!

— М-да, ангел смерти, — вздохнул Сосновский. — Да, мы его вернули в его ад. Но свой урожай за эти дни смерть собрала неплохой. Дань собрала с человечества. Наверное, человечество еще долго будет платить такую дань, пока не пропадет у него желание менять свою жизнь к лучшему за счет других. Пока не исчезнет на этом свете человеконенавистничество, пока есть люди, которые считают, что им дано решать судьбы человечества.

— Ну и гори они тогда в адском пламени! — добавил Буторин. — А если еще кто вздумает пытаться править миром без разрешения людей, живущих в этом мире, мы повторим этот фокус с фейерверком!

Примечания

1

«Студеры» (фронтовой жаргон) — американские грузовые машины «Студебекер», поставлявшиеся СССР по договору ленд-лиза из США во время войны.

2

В Советском Союзе смертная казнь через повешение как официальное наказание использовалась очень короткий период — с 1943 по 1947 год.

3

Дексель — топор для затески шпал, или французский топор, применяется для срубания заусенцев на деревянных шпалах и брусьях и зачистки «постелей» под стальными подкладками.

4

Достаточно, Марта, остановись. Он мертв (нем.).

5

Ненавижу! (нем.)

6

Войска ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи) во время Великой Отечественной войны были частью системы противовоздушной обороны важнейших объектов, а также войск. Станции РЛС на наиболее важных участках вместе с визуальными постами создавали сплошное поле наблюдения.

Content

Тамоников Александр Александрович Вирус ненависти

Александр Тамоников Вирус ненависти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания