Нагиб Махфуз

Переулок Мидак

1

Многие свидетельствуют о том, что переулок Мидак был одной из диковинок минувших эпох, и когда-то сиял в истории Каира как яркая звезда. Какой Каир я имею в виду?… Фатимидский?… Мамлюкский?.. Султанский?.. О том ведает только Аллах, да учёные-археологи, но в любом случае, это — ценный памятник древности. Да и как может быть иначе, если дороги его вымощены каменными плитками и прямиком спускаются к Санадикийе — тому историческому переулку с его знаменитой кофейней Кирши, чьи стены, украшенные разноцветными арабесками, разрушаются и сыпятся, а ныне источают крепкие запахи прежних лекарств, ставших парфюмерией как дня сегодняшнего, так и завтрашнего..!

Хоть и живёт переулок Мидак почти в полной изоляции от происходящего в мире, тем не менее в нём бушует собственная особая жизнь — полностью и глубоко связанная с ним корнями и хранящая множество секретов прошлого.

* * *

Солнце возвестило о своём заходе, и переулок Мидак завернулся в вуаль из тёмных теней, сотканных из закатных сумерек. Темень была особенно густа в своеобразной ловушке — промежутке меж тремя стенами, неровно поднимаясь от ворот в переулок Санадикийя, окружённый с одной стороны лавкой, кофейней и пекарней, а с другой — ещё одной лавкой и караван-сараем, а затем резко обрывающийся — так же резко и быстро, как прошла его мимолётная слава — на двух стоящих бок о бок домах, каждый из которых состоял из трёх этажей.

Стихла дневная жизнь и началась ночная — то нашёптывание здесь, то бормотание там: «О Господь мой, о Устроитель, о Щедрый Податель благ, наложи печать добра. Всякое дело по велению Твоему. Добрый вечер. Пожалуйте, пожалуйте, пришло время приятного ночного досуга. Просыпайся уже, дядюшка Камил, да закрывай свою лавку. Санкар, поменяй воду в кальяне! А ты, Джаада, разожги-ка печь! Давит мне на сердце гашиш. Если мы натерпелись пять лет тому назад ужасов темноты и воздушных налётов, то всё это в наказание нам же за зло, содеянное нами».

И хотя лавки, — в частности, та, что принадлежит дядюшке Камилу, продавцу басбусы, справа от входа в переулок, а салон парикмахера Аль-Хулва — слева от него — обе они остаются открытыми почти до заката. По привычке, а если честно, по полному на то праву, дядюшка Камил, погружённый в сон, сидит на стуле на пороге своей лавки с мухой на коленях, и просыпается только тогда, когда его позовёт какой-нибудь клиент или Аббас Аль-Хулв-парикмахер надумает подшутить над ним. Это дородная человеческая громадина одета в джильбаб, обнажающий икры, похожие на два бурдюка; зад его только в центре помещается на стул, свешиваясь по бокам и напоминая купол. Живот его как бочка, грудь — круглая как шар в области сосков, шеи же не видно совсем. Меж плечей покоится круглая вытянутая голова, к которой прилила кровь, и настолько разбухшая, что на ней не разберёшь черты лица. На поверхности лица почти не видно ни одной линии, нет ни носа, ни глаз. В довершение всего этого — маленькая лысая голова, не выделяющаяся по цвету от бледной красноватой кожи. Дышал он с трудом, похрапывал, словно бегом преодолел большую дистанцию, однако по-прежнему продавал басбусу, пока не погружался в дрёму. Ему много раз твердили, что смерть явится к нему внезапно, и убьёт его давящим на сердце жиром. Он был согласен с этим, но как может ему навредить смерть, если вся его жизнь — это непрерывный сон?!

Салон Аль-Хулва был маленькой лавкой, считавшейся самой изысканной во всём переулке: там было зеркало и кресло, а также другие инструменты парикмахерского искусства. Владелец салона был молодым человеком среднего роста, склонным к полноте, с яйцеобразной головой и выпуклыми глазами, волнистыми желтоватыми волосами при смуглой коже. Он носил костюм и не забывал надевать фартук, следуя примеру самых известных мастеров своего дела!

Оба эти типа оставались в своих лавках, когда крупное агентство по соседству с салоном начинало закрывать двери, а его работники — расходиться по домам. Последним, кто покидал его, был владелец, господин Салим Алван, горделиво щеголявший в джуббе и кафтане, направляясь к пролётке, что ждала его у ворот переулка. Он степенно поднимался в неё и заполнял всё место своим дородным телом и черкесскими усами. Кучер ногой тронул звонок, и тот громко прозвенел; пролётка же, запряжённая единственной лошадью, свернула в сторону Гурийи по пути в Хилмийю.

Оба дома захлопнули окна от холода, и за щелями их показались огни светильников. Мидак погрузился в тишину, разве что из кофейни Кирша доносился свет электрических ламп, на проводах от которых устроились мухи. В кафе начали собираться ночные посетители. Оно представляло собой квадратное ветхое помещение, но несмотря на это, стены его были декорированы арабесками. О былой славе этого места говорила лишь его история, да несколько кресел, расставленных то тут, то там. У входа работник усердно трудился над установкой допотопного радиоприёмника на стене. Немногие посетители прохаживались между своими местами, покуривая кальян и попивая чай.

На пороге кафе сидел на кресле мужчина лет пятидесяти, одетый в джильбаб с воротничком и галстуком, из тех, что носят солидные господа. На его слабовидящих глазах красовались драгоценные очки в золотой оправе! Шлёпанцы свои он поставил на землю у ног, и уселся неподвижно, словно статуя, храня молчание как покойник, не смотря ни вправо, ни влево, так, будто бы на всём свете он один.

Вслед за тем в кофейне появился дряхлый старик, у которого от времени уже не осталось ни одной здоровой части тела; его вёл за левую руку мальчик. Под правой подмышкой он нёс ребаб и книгу. Старик поприветствовал всех присутствующих и немедленно направился к креслу, что стояло посреди помещения; взгромоздился на него с помощью мальчика, который затем поднялся и сел рядом. Старик положил между собой и ним книгу и инструмент и принялся устраиваться на кресле, вглядываясь в лица посетителей, словно желая проверить, какой эффект создаёт его присутствие среди них. Затем его поблёкшие воспалённые глаза тревожно и выжидательно уставились на юного разносчика кофе, Санкара, но ожидание его затянулось. Заметив пренебрежение к себе мальчишки, он нарушил тишину и грубым голосом сказал:

— Кофе, Санкар..!

Мальчик ненадолго поглядел в его сторону, затем после некоторых колебаний отвернулся, не произнеся ни слова и не обращая никакого внимания на него. Старик понял его пренебрежение к себе, да иного он и не ожидал. Но затем словно звезда взошла на небе — и подоспела к нему на помощь — то был человек, вошедший в кафе и услышавший восклицания старика и заметивший равнодушие мальчика. И приказным тоном он сказал последнему:

— Принеси-ка кофе этому поэту, дитя…

Старый поэт признательно поглядел на вновь прибывшего, и не без грусти заметил:

— Хвала Аллаху, доктор Буши…

Доктор поздоровался с ним и присел рядом. На нём был джильбаб, круглая шапочка и шлёпанцы. Это был зубной врач, который научился этому ремеслу у самой жизни, без всякого медицинского или другого образования. В начале карьеры он работал санитаром у одного стоматолога в Гамалийе, и ловко перенял его искусство,

наловчившись и сам. Он прославился своими полезными советами, хотя и предпочитал удаление зубов как наилучшее лечение. Возможно, вырывание зубов в его передвижной приёмной и было болезненным и мучительным, да зато дешёвым — по пиастру для бедноты, и по два — для богатеев (богатеев из переулка Мидак, разумеется!) Если случалось кровоизлияние, — а это было нередко, — он обычно считал, что на то была божья воля. Впрочем, и предотвращение этого он возлагал на Бога! Он вставил золотые зубы учителю Кирше, владельцу кафе, всего лишь за две гинеи. В переулке и в близлежащих кварталах его называли «доктор», возможно, он был первым доктором, получившим такое прозвище от своих пациентов.

Санкар принёс кофе поэту, как приказал доктор, и старик взял чашку и поднёс её ко рту, дуя, чтобы остудить напиток. Он принялся потягивать свой кофе маленькими глотками, пока не выпил всё, затем отставил его в сторону. Тут он припомнил плохое обращение с ним официанта кафе, и искоса поглядел на него, процедив сквозь зубы:

— Невоспитанный…

Затем он взял ребаб, пробуя струны и избегая гневных взглядов, что бросал на него Санкар, и исполнил вступление, которое кафе Кирши слушало каждый вечер в течение двадцати лет или даже больше со времён своего существования. Его истощавшее тело задрожало вместе с ребабом, затем он прочистил горло, сплюнул, и произнёс «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного», после чего воскликнул своим грубым голосом:

— Первое, с чего мы начнём сегодня — помолимся о пророке. Арабском пророке, лучшем из сынов Аднана[1]. Об этом рассказывает Абу Саада Аз-Занати…

Его прервал хриплый голос человека, который вошёл в этот миг в кафе и сказал:

— Заткнись, ни слова больше!

Он оторвал смиренный взгляд от ребаба и увидел учителя Киршу — длинного, худого, со смуглым лицом и тёмными сонными глазами. Безмолвно посмотрел на него и немного поколебался, словно не веря своим ушам. Затем притворился, что не заметил гнева хозяина кофейни, и продолжил речитатив:

— Абу Саада Аз-Занати говорил…

Однако учитель вне себя от раздражения закричал на него:

— Ты навязываешь нам это силой?!… Прекрати!… Прекрати!.. Разве я не предупреждал тебя на прошлой неделе?!

На лице поэта проскользнула тень недовольства, и тоном порицания он заметил:

— Вижу, ты слишком часто был под кайфом. И не находишь ни одной другой жертвы, кроме меня!

Учитель в гневе заорал:

— С головой-то у меня всё в порядке, слабоумный, я знаю, чего хочу. И ты считаешь, что я позволю тебе читать стихи в моём кафе, когда ты оскорбляешь меня своим грязным языком?!

Поэт смягчил тон, пытаясь выпросить у него симпатию к своей персоне, и заговорил:

— Это и моё кафе тоже. Разве я не читал стихи в нём на протяжении всех этих двадцати лет?!

Учитель Кирша, садясь на своё привычное место за кассой, сказал:

— Мы узнали все твои истории и выучили их наизусть, так что нет никакой необходимости их пересказывать снова. В наши дни людям не нужны поэты, у меня много раз требовали радио, и вон там его уже устанавливают. Оставь нас, и да подаст тебе Господь на пропитание.

Лицо поэта помрачнело, и он с грустью вспомнил, что кафе Кирши осталось последним для него из всех заведений, точнее, из возможностей заработать себе на пропитание в этом мире, которое долгие годы исправно помогало ему в этом. Ещё совсем недавно его выгнали из кафе у Крепости. В таком пожилом возрасте без средств к существованию что ему ещё оставалось делать в жизни?! Зачем тогда он обучал своего несчастного сына этому искусству, если оно как товар на рынке залежалось и не находит больше себе сбыта? Что таит для него будущее, и что замышляет оно для отрока? Отчаяние его усилилось вдвойне, когда он заметил на лице учителя Кирши нетерпеливую настойчивость. Он сказал:

— Потише, потише, учитель Кирша. Рассказчики обладают такой новизной, которая никогда не исчезнет, и радио их вовек не заменит…

Однако учитель решительно заявил:

— Это ты так говоришь, но клиенты утверждают иначе. Ты не посмеешь разрушить моё заведение. Всё изменилось!

Поэт в отчаянии произнёс:

— Разве целые поколения не слушали без всякой скуки эти повествования ещё со времён Пророка, да будет над ним мир и благословение?

Кирша с силой стукнул кулаком по кассе и закричал на него:

— Я сказал, всё изменилось!

Тут впервые зашевелился дотоле неподвижный растерянный человек в джильбабе, шапочке, галстуке и очках в золотой оправе. Он поднял глаза к потолку и издал глубокий вздох, так что всем присутствующим показалось, что он выдыхает вместе с воздухом кусочки своего сердца. Словно разговаривая сам с собой, он произнёс:

— Ах, всё изменилось. Да, всё, моя госпожа! Всё, за исключением моего сердца, которое любит по-прежнему всех домочадцев Амира…

Он медленно нагнул голову, покачивая её тихонько то вправо, то влево, пока не вернулся в исходное состояние, не стал снова неподвижным и не впал в оцепенение. Никто из сидевших подле него и уже привыкших к этому, не обернулся в его сторону, кроме поэта, который обратился к нему словно прося о помощи, и тоном просьбы сказал:

— Шейх Дервиш, и тебя это устраивает?

Однако тот не вышел из своего оцепенения и не проронил ни слова. Тут появился некто, привлёкший к себе восхищённые дружелюбные взгляды и услышавший в ответ на своё приветствие ещё более почтительные приветствия.

Это был господин Ридван Аль-Хусейни, обладавший солидным сложением, раздавшийся и вдоль, и поперёк, и одетый в просторный чёрный кафтан поверх мощного туловища. Лицо у него было крупное, белое, но склонное к красноте, а борода рыжеватого оттенка. Лоб его излучал свет, и в целом всё лицо источало красоту, великодушие и веру. Он прошествовал смущённо, опустив голову, на губах его играла улыбка, возвещавшая о любви к людям и всему миру. Он выбрал себе место рядом с креслом, где сидел поэт, и тот сразу же поприветствовал его и поведал о своих жалобах. Господин Аль-Хусейни весь обратился во слух, любезно подставив ему уши, и так зная, что его гложет. Он уже неоднократно пытался отговорить учителя Киршу от его решения отказаться от услуг поэта, да только всё без толку.

Когда поэт закончил наконец свои причитания и сетования, он утешил его, пообещав найти его сыну работу и возможность прокормить себя. Затем покрыл его ладонь, насыпав туда монет по широте душевной, в то же время шепча ему на ухо: «Все мы сына Адама, и если нужда замучает тебя, приходи к брату своему, а давать пропитание — это задача Аллаха, всё совершается по милости Его». После этих слов его красивое лицо ещё больше засияло, как у любого достойного великодушного человека, который любит делать благодеяния и совершает их, оттого становясь только ещё более счастливым и прекрасным. Он всегда стремился к тому, чтобы в жизни его не проходило и дня без совершения благих дел, и не мог возвращаться домой под гнётом порицания и печали. Он казалось, любил добро и прощение, как если бы был из числа весельчаков, обременённых капиталами и имениями, хотя на самом деле ему принадлежал только дом на правой стороне переулка Мидак, да несколько акров земли в Аль-Мардже. Остальные жильцы его дома — учитель Кирша с третьего этажа, дядюшка Камиль и парикмахер Аль-Хулв с первого этажа — находили его добросердечным и справедливым в делах хозяином. Он даже отступился от своего права согласно специальному военному указу взимать большую плату с жильцов первого этажа из чувства сострадания к этим простым людям. Где бы он ни жил, где бы ни находился, он был сострадательным человеком.

Его жизнь, особенно на первых этапах, была юдолью разочарования и страданий. Неудачей закончилась его учёба в Аль-Азхаре: огромный пласт его жизни прошёл в тех кулуарах и галереях, но так и не удалось ему получить учёную степень. Он испытал на себе утрату детей — несмотря на то, что было их немало, у него не осталось ни одного. Он вкусил горечь разочарования настолько, что сердце его чуть ли не до краёв переполнилось отчаянием, и испил чашу боли, пока перед глазами его не появился призрак досады и тревоги. Он надолго замкнулся в себе в окутывающем всё и вся мраке. Из темноты печали к свету любви его вывела лишь вера, и больше сердце его не знало тоски и тревоги. Он сам превратился во всеобъемлющую любовь, универсальную доброту и прекрасное терпение, топча своими ботинками мировую скорбь, воспаряя сердцем к небесам и полностью отдавая свою любовь всем людям. Всякий раз, как время подвергало его напастям и бедам, его терпение и любовь лишь усиливались. Однажды люди увидели, как он провожает одного из своих сыновей к могиле — последнему пристанищу своему, — при этом он цитировал строки из Корана с озарённым ликом. Они окружили его, выражая сочувствие и соболезнуя, однако тот лишь улыбался им, и указав на небо, сказал: «Он даёт и Он же забирает. Всё по велению Его, всё принадлежит Ему. А скорбь — это неверие». Он сам был утешением.

Вот почему доктор Буши сказал о нём так: «Если ты болен, то прикоснись к господину Аль-Хусейни, он исцелит тебя. А если ты в отчаянии, то взгляни на свет во лбу его — и тебя охватит надежда, а если ты опечален — послушай его — и тебе навстречу поспешит счастье». Его лицо было олицетворением его сути — величественная красота во всём своём блеске.

Что же до поэта, то он испытал удовлетворение и даже некоторое утешение. Вставая с дивана, он пододвинул его в сторону, и мальчик-прислужник последовал за ним к выходу, неся его ребаб и книгу. Поэт пожал руку господину Ридвану Аль-Хусейни и попрощался с присутствующими, делая вид, что не замечает учителя Киршу. Затем он бросил презрительный взгляд на радио, которое рабочий уже почти закончил крепить, и подал руку мальчику, потянув его наружу. Оба они скрылись из глаз.

Жизнь снова зашевелилась в шейхе Дервише: он повернул голову в том направление, где исчезли только что те двое, и вздохнул:

— Поэт ушёл, а радио появилось. Таков обычай Аллаха в делах творения. Давным-давно это уже упоминалось в истории, что по-английски называется history, а читается х-и-с-т-о-р-и.

Прежде чем он успел выговорить, как произносится это слово, в кафе вошли дядюшка Камил и Аббас Аль-Хулв, которые успели запереть свои лавки. Сначала показался Аль-Хулв, он умылся и причесал свои волосы желтоватого оттенка. Вслед за ним последовал дядюшка Камиль, что шествовал, горделиво отрывая ноги от пола, будто паланкин. Оба поприветствовали присутствующих в кафе и уселись рядом друг с другом, потребовав себе чаю. Не успели они занять свои места, как тут же принялись болтать. Аббас Аль-Хулв сказал:

— Послушайте-ка, люди: мой друг, дядюшка Камил, пожаловался мне: он говорит, что в любой момент к нему может явиться смерть, и если он умрёт, то его даже не в чем будет хоронить…

Несколько человек саркастически заметили:

— У общины Мухаммада всё хорошо.

Другие тоже добавили:

— Наследства от продажи твоей басбусы хватит на то, чтобы похоронить всю общину целиком.

Доктор Буши засмеялся и заговорил с дядюшкой Камилом:

— Ты всё вспоминаешь о смерти? Клянусь Аллахом, ты ещё нас всех прежде похоронить успеешь собственными руками…

Невинным, словно у ребёнка голосом, дядюшка Камил сказал:

— Побойся Аллаха, я всего-навсего бедняк…

Аббас Аль-Хулв продолжил:

— Мне в тягость жалобы дядюшки Камила. А его басбуса всем нам мила, это нельзя не признать. Я же на всякий случай приобрёл для него саван, и храню его в одном недоступном месте до тех пор, пока не придёт тот неизбежный момент, от которого никому не скрыться, — тут он обратился к дядюшке Камилу. — Это секрет, который я хранил от тебя, но сейчас объявляю об этом во всеуслышание при свидетелях.

Многие из присутствующих при этих словах проявили радость, хотя и притворялись серьёзными, чтобы дать дядюшке Камилу, известному тем, что он быстро всему верил, возможность высказаться. Они похвалили Аль-Хульва за великодушие и щедрость и сказали:

— Такой поступок достоин человека, который любит тебя и делит с тобой одну квартиру и даже жизнь, будно он из той же крови и плоти, что и ты.

Даже господин Ридван Аль-Хусейни с довольным видом улыбнулся, отчего дядюшка Камил наивно и удивлённо поглядел на своего молодого друга и вымолвил:

— Это правда то, что ты говоришь сейчас, Аббас?!

За него ответил доктор Буши:

— Пусть тебя не тревожит сомнение, дядюшка Камил. Я знал то, о чём только что сказал твой друг и сам видел воочию саван. Это дорогостоящий саван, мне бы такой…

Шейх Дервиш зашевелился в третий раз и сказал:

— Счастливчик. Саван — это одежда в ином мире. Камил, получи удовольствие от этого савана прежде, чем он — от тебя. Ты будешь приятной пищей для червей. Они будут пастись в твоём рассыпающемся теле как в басбусе, разжиреют и станут похожими на лягушек. По-английски лягушка будет frog, и произносится как ф-р-о-г.

Дядюшка Камил принял всё это за чистую монету и снова стал расспрашивать Аббаса про саван — какого он типа, цвета и размера. Затем долго посылал благословения в адрес друга, улыбался и слал хвалу Аллаху. Тут все услышали голос юноши, который только что вошёл с улицы:

— Добрый вечер…

Тот, кому принадлежал этот голос, направился в сторону Ридвана Аль-Хусейни. Им был Хусейн Кирша, сын учителя Кирши, владельца кафе, юноша лет двадцати, такой же чернявый и смуглый, как и отец, грациозный, чьи тонкие черты лица указывали на ловкость, молодость и энергичность. На нём была синяя шерстяная рубашка, брюки цвета хаки, шляпа и тяжёлые сапоги. Физиономия его благостно светилась как у всех тех, кто служит в британской армии. Он обычно возвращался именно в такое время из лагеря, как они это называли. Многие из присутствующих взирали на него с восхищением и завистью. Его друг Аббас Аль-Хулв позвал его выпить кофе, однако он лишь поблагодарил и ретировался.

* * *

В переулке Мидак воцарился ночной мрак, за исключением кафе, где было светло от ламп: они вырисовывали на полу квадрат из света, рёбра которого отражались на стенах помещения. Бледные отблески света проникали сквозь ставни окон в двух домах и исчезали один за другим. Ночные посетители кафе всецело отдались игре в домино и карты, за исключением шейха Дервиша: тот погрузился в оцепенение, да дядюшки Камила: он склонил голову на грудь и задремал.

Санкар продолжал свои дела: разносил заказы и бросал в кассу фишки, а учитель Кирша тяжёлым взглядом следил за ним, ощущая вялость от растворения комочков опиума в желудке и покоряясь его приятной власти.

Прибыла орда ночи, и господин Ридван Аль-Хусейни покинул кафе и отправился домой. Через некоторое время за ним последовал и доктор Буши, который пошёл в свою квартиру, что была на первом этаже второго дома в переулке. К ним присоединились Аббас Аль-Хулв и дядюшка Камил. К полуночи кафе постепенно начало пустеть, пока не осталось всего трое: сам хозяин, мальчик-слуга и шейх Дервиш. Затем появился один из сверстников учителя Кирши и вместе они поднялись в деревянное помещение на крыше дома господина Ридвана, где сели вокруг жаровни, вновь начав ночное бдение, которое оканчивалось лишь в тот момент на рассвете, когда уже нельзя было отличить чёрную нить от белой. Санкар же мягко заговорил с шейхом Дервишем:

— Наступила полночь, шейх Дервиш…

Шейх взглянул в ту сторону, откуда до него доносился голос, и неспешна снял свои очки, потёр их о край джильбаба, затем снова нацепил, выровнял галстук на шее и встал, ставя ноги в шлёпанцы, и не проронив ни слова, покинул кафе, нарушая тишину только ударами шлёпанцев о булыжники переулка Мидак. Тишина была полной, тьма густой, а дороги и тропы — пусты и безлюдны. Он позволил ногам самим вести себя туда, куда им хотелось, ибо не было у него ни дома, ни цели. Он исчез во тьме.

* * *

В молодости шейх Дервиш был учителем в одной из вакуфных школ[2], более того, был преподавателем английского языка!.. Он был известен своим трудолюбием и энергичностью. Судьба была благосклонна к нему и сделала его главой счастливого семейства. Когда вакуфные школы перешли в ведение Министерства просвещения, его положение, впрочем, как и у многих других его коллег, не имеющих диплома о высшем образовании, изменилось, и он стал простым клерком в Министерстве вакфов, снизившись с шестого до восьмого класса государственной службы. Жалованье его также стало соответствующим. Вполне естественно, что он глубоко опечалился из-за случившегося с ним несчастья и повёл неукротимый бунт, насколько это было в его силах, то объявляя об этом напрямую, то борясь скрытно, будучи вынужденным и сломленным обстоятельствами. Он прилагал все старания, подавал ходатайства, прося заступничества у вышестоящих лиц, жаловался на нужду и обременённость многочисленным потомством, но безрезультатно. Наконец он предался отчаянию, когда нервы его начали сдавать. В министерстве он прослыл служащим, который был вечно всем недоволен, жалобщиком, напористым, упрямым, вспыльчивым, в чьей жизни и дня не проходило без распрей и столкновений, к тому же слишком самоуверенным и ведущим себя вызывающе по отношению к другим. Если у него возникал с кем-то конфликт — а такое случалось нередко — в нём возрастало высокомерие, и к своему противнику он обращался по-английски, а если последний возражал против такого беспричинного использования иностранного языка, он с огромным презрением кричал ему: «Сначала выучись, потом уже заговаривай со мной!» Вести о его склочничестве и упрямстве наконец долетели сначала до руководства школы, однако оно было снисходительным, жалея и симпатизируя ему, с одной стороны, и боясь его гнева, с другой. Поэтому жизнь его продолжалась без серьёзных последствий, за исключением, разве что нескольких предупреждений и вычетов из жалованья за день-два. Но по прошествии времени он становился всё более заносчивым, пока однажды не додумался дать свободу своим корыстным речам на английском языке. В оправдание этому он сказал, что является артистичным служащим, а вовсе не обычным, как все остальные клерки. Он перестал работать, что заставило его начальника повести себя с ним решительно и сурово. Однако судьба действовала быстрее начальства: однажды учитель потребовал аудиенции у замминистра. Дервиш-эфенди — как его стали называть в то время — вошёл в кабинет замминистра неспеша и с достоинством, поприветствовав его как равного, и уверенно обратился к нему:

— Ваше превосходительство заместитель министра, поистине, Аллах избрал этого человека.

Замминистра попросил его пояснить, что он хочет, и тот величаво и самоуверенно продолжил:

— Я являюсь посланником Аллаха к вам с новой миссией.

Так закончилась его карьера в министерстве вакфов, а также прервались связи с социальной прослойкой, частью которой он являлся. Он покинул свою семью, друзей и знакомых и ушёл в мир Аллаха — как сам называл это. Из всех признаков прежней жизни у него остались лишь очки в золотой оправе. В свой новый мир он вошёл без друга, без средств и без пристанища. Сама его жизнь указывала на то, что в этом гноящемся мире некоторые люди могут выжить посреди горестной борьбы, без денег, дома и друзей, но и без тревог, печалей и нужды. Ни дня у него не прошло, чтобы он остался голодным, нагим и без крова. Положение его стало теперь мирным, спокойным и блаженным, которого он не знал до того никогда. И хотя он утратил свой дом, весь мир был отныне его домом, и хотя и был он лишён жалованья, его зависимость от денег также прекратилась, а что до семьи и друзей — несмотря на то, что он потерял их, все люди становились для него родными. Если изнашивался его джильбаб — ему приносили новый, если рвался галстук — ему дарили ещё один. Всюду, куда бы он ни шёл, люди тепло встречали его. Даже самому учителю Кирше, при всём его замешательстве и рассеянности, не хватало его, если он отсутствовал в кафе хотя бы один день. Несмотря на то, что простой люд был уверен в его способности творить чудеса, он ничего удивительного не совершал, и не предсказывал будущее. Он либо бывал замкнут и молчалив, погрузившись в оцепенение, либо наоборот, был посланником речей, сам не зная, как остановиться. Он был любимым и почитаемым, радуя всех одним своим присутствием среди них как добрый знак. Про него говорили, что он один из приближённых к Аллаху святых угодников, на которого снизошло божественное откровение сразу на двух языках — арабском и английском.

2

Она окинула себя в зеркало некритичным взором, или, другими словами, ища в себе предмет восхищения и довольства, и в зеркале отразились её тонкое продолговатое лицо; косметика творила чудеса с её щеками, бровями, глазами и губами. Она поворачивалась вправо и влево, заплетая пальцами косу и почти неслышно шепча: «Неплохо, красиво, клянусь Аллахом, красиво!» Это лицо, по правде говоря, уже примерно пятьдесят лет, как глядело на мир, но природа в течение полвека не может не затронуть ни одного лица.

Тело её было худым, или высохшим, как описывали его женщины из переулка Мидак, а грудь — плоской, хотя красивое платье скрывало её. Это была госпожа Сания Афифи, хозяйка второго дома в переулке, где на первом этаже проживал доктор Буши. В этот день она приготовилась нанести визит в среднюю квартиру, в которой жила мать Хамиды. Не в её привычках было часто посещать кого-либо из жильцов, и возможно, единственный раз, когда она входила сюда, было первое число каждого месяца, — день, когда она получала арендную плату. В душу её глубоко закралась новая причина, делавшая визит к матери Хамиды важной обязанностью.

Таким образом, она вышла из своей квартиры и спустилась по лестнице, бормоча в надежде: «О Аллах, воплоти мои чаяния», и тощей рукой постучала в дверь. Хамида открыла ей, встретив её с притворно радостной улыбкой на губах и проводила в гостиную, после чего пошла звать мать. Комната была маленькой, в ней имелось два старых дивана, стоявших друг напротив друга, а в центре — бледный столик с пепельницей. Пол же был покрыт циновкой. Ожидание женщины не затянулось: вскоре к ней быстрым шагом вошла мать Хамиды, едва успев сменить на себе джильбаб. Обе они тепло поприветствовали друг друга и обменялись двумя поцелуями, а затем уселись рядом, и мать Хамиды сказала:

— Добро пожаловать, добро пожаловать… К нам пожаловал сам Пророк, госпожа Сания.

Мать Хамиды была среднего роста, полноватой женщиной за шестьдесят, однако сильной и пышущей здоровьем. Глаза её были навыкат, на щеках — оспинки, а голос — низкий и грубоватый. Когда она разговаривала, казалось, будто она рычит. Голос был её первым орудием, используемым в боях с соседками. Естественно, её не радовал этот визит, ибо визит владелицы дома мог принести неприятные последствия и предупреждал об угрозе. Однако она приучила себя на каждый случай облекаться в соответствующий ему наряд — и быть готовой ко всему — и к добру, и ко злу. По своим занятиям она была свахой и банщицей, и обладала зорким глазом и болтливым языком. Более того, язык её был невоздержанным и безудержным, от него почти не ускользало ни старое, ни новое, что творилось в квартале и в каждом из его домов. Так что она была своего рода историком и передатчиком плохих известий, и больше всего — словарём-сборником всего непристойного. По привычке ей захотелось поразвлечь гостью разговорами, и потому она принялась приветствовать её и изливаться в похвале. Она рассказала ей понемногу что нового в Мидаке, а также вести из соседних с ним улиц. Знаете ли вы о новом скандале у Кирши?… Он точно такой же, как и все предыдущие, и связан с его женой: она подралась с ним и разорвала его кафтан-джуббу. Вот пекарша Хусния позавчера так побила мужа, что по лбу его струилась кровь. А господин Ридван Аль-Хусейни — благочестивый и набожный врач — как он кричал на свою жену! Почему он так обходится с ней, ведь он же добрый человек? Да ведь она же мерзкая злыдня!.. Доктор Буши прикоснулся в бомбоубежище к маленькой девочке во время последней воздушной атаки, и один уважаемый человек избил его за это. Супруга Аль-Маварди-торговца древесиной — убежала вместе со своим слугой, и её отец сообщил об этом в полицейский участок. Табуна Аль-Кафрави в тайне продаёт хлеб, испечённый из муки без примесей, и так далее, и так прочее.

Госпожа Сания Афифи слушала её без внимания, всецело поглощённая тем делом, ради которого она, собственно, и пришла. Истинным замыслом её было, как бы ни было тяжело, но непременно затронуть тему, которую она уже давно вынашивала в себе. Она старалась перехватить у этой женщины нить разговора, едва только представится удобная возможность. И такая возможность представилась ей, как только мать Хамиды спросила:

— А как вы поживаете, госпожа Сания?

Она немного нахмурилась и ответила:

— По правде говоря, я устала, Умм Хамида.

Будто и впрямь обеспокоенная этими словами, мать Хамиды вскинула брови:

— Устали?!… Боже сохрани!

Госпожа Сания замолкла в тот момент, когда Хамида вошла в комнату с кофейным подносом, поставив его на столик, и вновь вышла, и затем негодующе сказала:

— Да, устала, госпожа Умм Хамида. Разве не утомительное это занятие — собирать арендную плату с лавок?… Представьте только себе — такая женщина как я, что стоит перед посторонним мужчиной, требуя с него аренду.

Сердце матери Хамиды учащённо забилось при упоминании об арендной плате, однако она произнесла с нотками сожаления в голосе:

— Вы правы, госпожа моя… Да будет Аллах вам в помощь.

От матери Хамиды не скрылась одна важная вещь, которую она заметила, и потому она задалась вопросом: «Почему это она столько жалуется?…», и вспомнила, что уже слышала это от неё много раз!… Более того, это был второй или даже третий случай, когда она навещала её не как обычно в начале месяца! Тут в голову ей пришла одна странная мысль, которой она удивилась — а не было ли этой связано с её профессией, — на подобного рода вещи у неё был особый нюх и неподражаемая проницательность, и потому она решила подойти издалека и коварно спросила:

— Это одно из зол одиночества. Вы же одинокая женщина, госпожа Сания. Вы одна в доме, одна на улице, и одна в постели. Разве не ужасно это одиночество?

Госпожа Сания обрадовалась таким словам женщины, которые словно перекликались с её собственными мыслями, и скрывая радость, она сказала:

— А что я могу поделать?… У моих родных свои семьи, а мне самой спокойно лишь у себя дома. И хвала Аллаху, который избавил меня от необходимости во всех людях.

Умм Хамида хитро наблюдала за ней, и открывая свою последнюю лазейку, сказала:

— Да, тысячу раз хвала Аллаху, однако скажите-ка мне, почему вы так долго обрекали себя на одинокую жизнь?!

Тут сердце госпожи Сании забилось сильнее, и она очутилась лицом к лицу со своей мечтой, однако вздохнула и, отнекиваясь, сказала с напускной досадой:

— Мне достаточно той горечи брака, которую я уже испробовала..!

В молодости госпожа Сания Афифи была замужем за владельцем парфюмерной лавки, но брак был неудачным: муж плохо обращался с ней, сделав её жизнь несчастной и отняв весь капитал, и спустя десять лет покинул, сделав вдовой. Все эти годы она оставалась вдовой только потому, что — по её собственным словам — она ненавидела жизнь замужней женщины.

Сказанное ею не было ложью, маскирующей отсутствие у мужского пола внимания к ней, — она на самом деле ненавидела семейную жизнь и обрадовалась, получив обратно свою свободу и покой. С отвращением к браку и довольством свободой она провела долгие годы, но с течением времени позабыла это чувство, и не колеблясь готова была снова пережить свой опыт ещё раз, попроси кто-нибудь её руки. Время от времени её охватывала надежда, но всё затянулось, и в конце концов на смену пришло отчаяние. Она перестала лелеять ложную надежду и свыклась с той жизнью, которую вела.

Когда есть необходимость в том, чтобы в жизни человека было что-то, с чем связаны все его надежды, это придаёт ценность его жизни, пусть даже это что-то иллюзорное и незначительное, ведь он обретает предмет своих исканий. По счастливой случайности у неё не было ничего такого, что могло бы очернить образ одинокой женщины вроде неё — её развлечением были кофе и сигареты, а также накопление всё новых и новых денежных купюр. На самом деле её в некоторой степени можно было назвать жадной, она была одним из старых клиентов сберегательной кассы, и новое увлечение только ещё больше усилило и укрепило это её стремление к деньгам. Свои купюры она хранила в маленькой шкатулке из слоновьей кости, которую прятала в недрах гардероба, распределив по стопкам пятёрки и десятки, и развлекаясь тем, что рассматривала их, вновь и вновь подсчитывала и рассортировывала. Поскольку в отличие от металлических монет банкноты были немыми, она была в безопасности, и про них не знал никто из проворных жителей переулка Мидак, несмотря на всю их проницательность. Так что по части финансов она нашла в жизни утешение и придумывала отговорки по части своего одиночества. Она говорила себе, что любой другой муж способен так же разграбить её капитал, как и покойный супруг, и потратить в мгновение ока плоды всех этих долгих лет. Но при всём том одна мысль, внушённая ей, незаметно пустила корни в её сердце — мысль о браке. Из-за этого она старалась забыть все отговорки и опасения.

На матери Хамиды вольно-невольно лежала ответственность за такое странное преображение госпожи Сании Афифи, ведь она однажды рассказала ей о том, как выдала замуж престарелую вдову, и теперь та начала думать, что всё возможно. Её очень скоро захватила сама идея о замужестве, которой она всецело подчинилась, не обращая внимания больше ни на что. Однажды она забыла о браке, и тут вдруг вступление в брак стало её заветным желанием, и ни кофе, ни сигаретам, ни новеньким купюрам не разубедить её в том. В тревоге она задавалась вопросом: как же могли напрасно пропасть эти годы?.. Как она провела десять лет в одиночестве, и теперь ей уже под пятьдесят?!…Она сказала себе, что всё это просто безумие, и возложила ответственность за него на своего покойного супруга, решив по возможности до наступления завтрашнего дня загладить это.

Сваха презрительно и без особого интереса слушала её напускную досаду и отметила про себя: «Тебе никогда не удастся меня провести», а затем обратилась к ней тоном упрёка:

— Не преувеличивайте, госпожа Сания. Если даже в первый раз вам не улыбнулась удача, всё равно — от запада до востока столько счастливых браков!

Поблагодарив за кофе и поставив на поднос свою чашку, госпожа Сания сказала:

— Умному человеку не стоит идти против своей судьбы, если та была с ним сурова.

Мать Хамиды возразила:

— Ну что вы такое говорите, вы же умнейшая из женщин!… Хватит уже вам быть одной, хватит.

Женщина стукнула себя в плоскую грудь ладонью правой руки и с деланным недоверием воскликнула:

— Что ещё за новость?.. Неужто вы хотите, чтобы люди заклеймили меня как сумасшедшую?!

— Каких людей вы имеете в виду?.. Есть и постарше вас, что каждый день выходят замуж.

Поёжившись от фразы «постарше вас», госпожа Сания приглушённым голосом сказала:

— Я не такая уж старая, как вы полагаете… Да проклянёт Аллах саму эту идею!

— Я не имела это в виду, госпожа Сания, и нисколько не сомневаюсь, что вы ещё в расцвете молодости, однако вы укрываетесь за предлогом, который сами себе добровольно избрали.

Госпожа Сания испытала от этих слов удовлетворение, однако по-прежнему продолжала играть роль человека, которого подводят к принятию идеи о браке, при этом не имеющего ни особой тяги, ни намерения это делать. После некоторых колебаний она спросила:

— А не опозорит ли меня такой шаг — вступление в брак после столь долгой холостяцкой жизни?

Мать Хамиды подумала про себя: «А тогда зачем ещё ты пришла ко мне, женщина?», затем обратилась к даме:

— Как может опозорить то, что законно и правильно?!.. Вы умная, благородная дама, и кто угодно готов засвидетельствовать это. А вступление в брак — это половина веры, моя дорогая госпожа. Господь наш своей мудростью узаконил его, да и Пророк наш, да будет над ним мир и приветствие, велел нам поступать так же.

Госпожа Сания в религиозном порыве произнесла:

— Да будет над ним мир и приветствие Аллаха.

— А как же иначе, моя дорогая госпожа?!.. И Господь наш, и Пророк арабов оба любят верных и праведных людей!

Лицо госпожи Сании покраснело под маской из румян, а сердце её захмелело от радости. Вытащив две сигареты из портсигара, она сказала:

— Кто же захочет жениться на мне?

Согнув свой правый указательный палец и прижав его к брови жестом неодобрения, мать Хамиды сказала:

— Тысяча и один мужчина.

Госпожа Сания от всего сердца расхохоталась и ответила:

— Хватит и одного мужчины…

Мать Хамиды уверенно сказала:

— Все мужчины в глубине сердца своего любят брак, и жалуются на брак лишь те, что уже женаты. Сколько холостяков желают жениться! Стоит мне только произнести: «У меня есть для вас невеста!», как в глазах у них появляется интерес и на губах расцветает улыбка, и они с нетерпением спрашивают меня: «Правда?… И кто же это?.. Кто?» Мужчина хочет женщину, даже если его одолело бессилие, и в том мудрость нашего Господа.

Госпожа Сания удовлетворённо покачала головой и сказала:

— Велика мудрость Его!

— Да, госпожа моя Сания, поэтому-то и сотворил Аллах этот мир. Он мог наполнить его одними только мужчинами, или наоборот, только женщинами, однако Аллах сотворил и мужчину, и женщину, и наделил нас разумом, чтобы мы могли понять замысел Его. Брака нельзя избежать.

Госпожа Афифи улыбнулась и мягко произнесла:

— Ваши слова, госпожа Умм Хамида, словно сахар!

— Да сделает Аллах вашу жизнь сладкой, и осчастливит ваше сердце полноценным браком!

Дама приободрилась и сказала:

— Да будет на то воля Аллаха, да ещё и при вашем содействии.

— Слава Богу, я женщина везучая. Все браки, которым я содействовала, не распадаются. Все они вместе живут, народили детей, и сердца их счастливы. Так уповайте же на Аллаха и на меня.

— Никакие деньги не смогут вознаградить вас за заслуги.

Тут мать Хамиды сказала про себя: «Нет, нет, женщина… Ты вознаградишь меня именно деньгами, и очень большими деньгами. Поспешишь к сберегательной кассе и выдашь мне, не поскупясь». Затем невозмутимо серьёзным тоном, словно бизнесмен, закончивший вступление, перешла к делу:

— Полагаю, вы предпочитаете пожилого человека?!

Женщина не знала, что и ответить. Ей, конечно, не хотелось выходить замуж за юнца, ведь юноша не годился ей в мужья, но и «пожилой человек» тоже её не устраивал. Продвижение разговора немного сблизило её с матерью Хамиды, и засмеявшись, чтобы скрыть своё смущение, она сказала ей:

— Так значит, после моего поста мне придётся разговляться луком?

Мать Хамиды громко рассмеялась своим трескучим неприятным смехом, и ещё больше уверилась в ценности той сделки, что намеревалась заключить, и коварно произнесла:

— Вы правы, госпожа. По правде говоря, мой опыт убедил меня в том, что самые счастливые браки — те, в которых жена старше мужа, и потому вам подходит мужчина лет тридцати или немного постарше.

Женщина в смятении спросила:

— И он согласится?

— Согласится, конечно!.. Вы красивая и богатая дама!

— Да минует вас всяческое зло!

На лицо, покрытое оспинками матери Хамиды, легла маска серьёзности и внимания:

— Я расскажу ему, что вы — дама средних лет, без детей и без матери, воспитанная и совершенная во всех отношениях, а также владеете двумя лавками в Аль-Хамзави и двухэтажным домом в Мидаке.

Посчитав, что необходимо исправить оплошность, допущенную матерью Хамиды, дама улыбнулась и сказала:

— Нет, трёхэтажным.

Однако мать Хамиды возразила:

— Только двухэтажным, потому как с третьего этажа, где живу я, вы не будете требовать арендную плату, пока я жива!

Госпожа Сания с радостью ответила:

— Даю своё слово, госпожа Умм Хамида!

— Принято. Да сделает Господь наш всё к лучшему.

Госпожа Сания словно в удивлении покачала головой и сказала:

— Удивительно!.. Я пришла сюда, чтобы просто навестить, и вот поглядите-ка, чем закончился наш разговор!… И теперь я ухожу отсюда словно замужняя женщина!!

Умм Хамида засмеялась вместе с ней, словно и она была удивлена таким обстоятельством, хотя про себя заметила: «Ох, женщина, постеснялась бы ты! неужели ты думала, что твоя уловка со мной пройдёт?!», затем вслух сказала:

— Такова уж воля Господа нашего!.. Разве не по Его воле всё происходит?!

Госпожа Сания Афифи вернулась в свою квартиру радостная и весёлая, однако подумала: «Освобождение от арендной платы на всю жизнь! Какая же она алчная женщина».

3

После того, как госпожа Сания ушла, Хамида вошла в комнату. Она расчёсывала свои чёрные волосы, от которых пахло керосином. Мать поглядела на её блестящие тёмные как смоль волосы, кончики которых доходили до колен, и с сожалением сказала:

— Увы! Как жаль, что в таких прелестных волосах завелись вши!

В чёрных подведённых сурьмой глазах, обрамлённых длинными ресницами и густыми бровями, блеснул решительный пронзительный взгляд, и девушка гневно возразила:

— Вши?!.. Клянусь Пророком, моя расчёска смогла отыскать всего только двух вшей!

— Ты разве забыла, как я причёсывала тебя на прошлой неделе и вычесала целых двадцать вшей?

Девушка равнодушно заметила:

— Я два месяца не мыла голову.

Тут она принялась ещё яростнее работать расчёской и уселась рядом с матерью. Она была девушкой примерно двадцати лет, среднего роста, хрупкого телосложения, с кожей бронзового оттенка, несколько вытянутым чистым и прелестным лицом. Больше всего на лице её выделялись красивые тёмные глаза, изумительные своей чернотой. Когда же она сжимала тонкие губы и щурила взгляд, это придавало ей сильный и решительный, совсем не женский вид. Гнев её даже в переулке Мидак никто и никогда не мог не заметить.

Её мать, также прослывшая женщиной сильной, и та остерегалась его, насколько могла. Однажды, когда они повздорили, она сказала дочери: «Аллах никогда не даст такой растрёпе, как ты, мужа: какой мужчина захочет прижать к себе горящую головню?!»

Она много раз повторяла, что её дочь, вне сомнения, безумна — она заражается безумием, когда злится, и потому звала её хамсин — по названию известного ветра пустыни. Но вместе с тем она очень любила её, даже будучи приёмной матерью. Настоящая мать девушки была её компаньонкой в торговле вареньем, из-за своей бедности вынужденная жить вместе с ней в одной квартире в Мидаке, и в конце концов она умерла, оставив ей дочь, совсем крошку. Умм Хамида удочерила ребёнка и вверила кормилице — жене Кирши-владельца кафе, у которых рос сын — Хусейн Кирша, ставший девочке молочным братом.

Девушка продолжала чесать свои смоляные волосы, по обычаю ожидая, когда мать начнёт комментировать визитёршу и цель её визита. Когда же молчание матери и ожидание девушки затянулось, она спросила первой:

— О чём вы говорили всё это долгое время?

Мать язвительно усмехнулась и пробормотала:

— Догадайся!

Девушка с возросшим интересом сказала:

— Она хотела повысить арендную плату?

— Если бы она того хотела, то её бы вынесли отсюда работники Скорой помощи. Нет, она хочет снизить плату.

Хамида воскликнула:

— Ты с ума сошла?

— Да, я сошла с ума, но всё-таки догадайся…

Девушка вздохнула и сказала:

— Ты утомила меня!

Брови женщины вздрогнули, и подмигнув, она ответила:

— Наша квартирная хозяйка желает выйти замуж!

Девушку охватило изумление и она прошептала:

— Замуж!

— Ну да. И хочет за молодого. Как же мне жаль тебя, несчастную, ты никак не найдёшь себе того, кто попросит твоей руки!

Девушка искоса поглядела на неё, и заплетая волосы, молвила:

— Да нет, я многих ещё найду, однако это ты неудачливая сваха, просто желаешь скрыть свой провал.

— А что не так со мной?

— Ну, как я уже сказала, ты неудачница, что лишь подтверждает поговорку: «В доме у плотника и дверь покосилась».

Мать Хамиды улыбнулась и сказала:

— Если выйдет замуж госпожа Сания Афифи, то не стоит отчаиваться ни одной незамужней женщине…

Однако девушка бросила на неё свирепый взгляд и процедила:

— Я не гонюсь за целью выйти замуж, это замужество гонится за мной, я ещё многих отвергну…

— Конечно! Такая принцесса, как ты, особа королевских кровей!

Девушка проигнорировала сарказм матери и тем же строгим тоном продолжала:

— Если ли здесь, в Мидаке, кто-то, кто заслуживает того, чтобы считаться кандидатом?

По правде говоря, мать не беспокоилась за будущее дочери, её не охватывал страх по поводу того, что та засидится в девках, и в красоте её также не было никаких сомнений. Её больше волновало самолюбование и надменность той. Она с тревогой в голосе сказала:

— Не оскорбляй языком своим этот переулок, ведь тут живут лучшие в мире люди!

— Это ты лучшая в мире. А они все — ничто, разве что один, у которого есть жизненная искра, но и он стал моим братом!

Этими словами она намекала на Хусейна Киршу — своего молочного брата, чем напугала мать, и та критическим тоном в волнении сказала:

— Как ты можешь так говорить?! Я не сделала его твоим братом, никто не может сделать вас братом и сестрой, он твой молочный брат, как повелел Аллах…

Но дух безумия завладел девушкой, и ради забавы она сказала:

— А разве не могло быть так, что он всегда сосал молоко из одной груди, а я — из другой?

Мать пнула её в спину и закричала:

— Да разразит тебя Аллах!..

Девушка с презрением процедила:

— Пустой переулок!

— А тебе подавай высокопоставленного чиновника?!

Хамида вспылила:

— А чиновник это Господь Бог?

Мать только вздохнула:

— Ох, если бы ты умерила своё тщеславие..!

Дочь ответила ей тем же тоном:

— Ох, если бы ты хоть раз в жизни поступила разумно..!

— Ты ешь и пьёшь за мой счёт и такая неблагодарная! Ты помнишь, как ты развязала свой язык по поводу того джильбаба?!

Хамида изумлённо ответила:

— А джильбаб разве ничего не значит?!.. Да грош цена всему этому миру без новой одежды! Ты считаешь, что первую красавицу, у которой нечего надеть и ничем украситься, следует заживо хоронить?!

Затем голос её наполнился сожалением, и она добавила:

— Ох, если бы ты только видела тех евреек-работниц на фабрике! Все они щеголяют в такой красивой одежде. Да, грош цена тогда этому миру, если мы не можем носить то, что нам нравится!

Мать обидчиво ответила ей:

— Эти работницы лишили тебя самоконтроля, а еврейки ещё и разума. Ох, если бы ты успокоилась…

Хамида не обратила внимания на её слова: она продолжала заплетать волосы, и вытащила из кармана маленькое зеркало и установила его на спинку дивана, затем встала напротив него, немного склонившись, чтобы видеть своё лицо, и удивлённо пробормотала:

— Как жаль, Хамида! Почему ты здесь, в Мидаке? И почему твоей матерью является женщина, не отличающая обычную пыль от золотой?!

Затем она скользнула к единственному окну в комнате, выходившему на переулок Мидак, и протянула руки к открытым ставням, потянув их на себя, пока между ними не осталось всего нескольких дюймов. Она оперлась локтями на окно и кинула взгляд на переулок, переводя его с места на место, и язвительно заметила, будто говоря сама с собой:

— Здравствуй, переулок нашего Господа и счастья! Долгих лет жизни тебе и твоим славным жителям. Какой же тут прекрасный вид, какие же замечательные эти люди! Что же я вижу?! Вот Хусния-пекарша сидит на пороге у печки, словно мешок, одним глазом глядя на лепёшки, а другим — на Джаду, мужа своего. Он же работает из страха перед её кулаками и пинками. А вон там — учитель Кирша, владелец кофейни, склонил голову, будто спит, однако он совсем не спит. А дядюшка Камил погрузился в сон, пока мухи своевольно пляшут на подносе с басбусой. Ах, опять этот Аббас Аль-Хулв пялится в моё окно, красуясь и флиртуя. Он даже не питает сомнений, что такой взгляд бросит меня к его ногам, пленённой любовью к нему. Ох, поймёте вы меня, прежде чем погибнуть! А вот и господин Салим Алван, владелец конторы, только что напялил очки, поглядел, и снял их, затем вновь надел. В первый раз этот взгляд был случайностью, скажем так, но второй-то, Салим-бек? О господи, каков этот его второй взгляд! Чего тебе надо, мужик, чего надо, бессовестный старикашка?!… Такая случайность происходит каждый день примерно в одно и то же время! Если бы ты не был мужем и отцом, я бы обменивалась с тобой взглядами и приветствовала бы тебя. Вот и всё, вот он — переулок. Так зачем же Хамида так запустила свои волосы, что в них завелись вши?!.. Ух… Вот и шейх Дервиш идёт, стуча по земле своими деревянными башмаками…

— Шейх Дервиш больше всех вправе стать твоим мужем!

Девушка не обернулась к матери, но пошевелив бёдрами, словно пританцовывая, сказала:

— Какой же могущественный он человек! Говорят, он потратил сто тысяч из любви к нашей госпоже, святой Зейнаб, так неужели он поскупится ради меня десятью тысячами?

Тут она внезапно отошла от окна, словно ей наскучило наблюдение за улицей, и снова вернулась к зеркалу, бросив на себя изучающий взгляд. Вздохнув, произнесла:

— Как жаль, Хамида, как жаль…

4

Рано утром в Мидаке влажно и прохладно: солнце навещает его лишь в тот момент, когда приближается к самой середине неба: именно тогда оно перешагивает через осаду, которой окружён переулок, однако жизнь начинается в его уголках ещё задолго до того: Санкар, мальчик на побегушках из кофейни, даёт начало дневной активности, расставляя стулья и зажигая примус. Затем стекаются группами и по одному работники агентства, мелькает Джаада, несущий дрова для печи в пекарне. Даже сам дядюшка Камил занят в этот час тем, что открывает двери своей лавки и затем погружается в дрёму перед завтраком! Дядюшка Камил и Аббас Аль-Хулв всегда завтракают вместе; перед ними лежит поднос с варёными бобами, зелёным луком, маринованными огурцами. Их манера есть была разной: Аль-Хулв быстро расправлялся с едой, поедая свою лепёшку за считанные минуту, тогда как дядюшка Камил медлительно и тщательно прожёвывал каждый кусок, пока тот не таял у него во рту, и часто говорил: «Еда приносит пользу только тогда, когда она сначала переваривается во рту», и потому, когда Аль-Хулв заканчивал свою трапезу, выпивал чай вприхлёбку и принимался за кальян, он по-прежнему жевал лук, откусывая от него мелкие кусочки, а также сохранял свою долю бобов, не давая Аль-Хулву возможности покуситься на неё. Он делил бобы на две части и не позволял юноше взять лишнего. Несмотря на всю тучность и полноту, дядюшка Камил не считался обжорой, хотя с огромным аппетитом поглощал сладости и был искусным кондитером. Всё его мастерство не выходило за рамки особых заказов клиентов, таких как господин Салим Алван, господин Ридван Аль-Хусейни и учитель Кирша. Слава его вышла за пределы Мидака и докатилась до кварталов Санадикийя, Гурийя и Сага. При этом заработка его хватало лишь на скромную жизнь, и потому он не соврал, когда пожаловался Аббасу Аль-Хулву, что после смерти его не в чем будет даже похоронить. B то утро после того, как они оба закончили завтракать, он сказал Аббасу Аль-Хулву:

— Ты говорил, что купил для меня саван, и такой поступок заслуживает слов благодарности и благословения, но почему бы тебе не уступить мне его прямо сейчас..?

Аббас удивился такой просьбе: он почти что забыл о саване, как и забыл о своём вымышленном обещании, и спросил его:

— А что ты будешь с ним делать?!

Своим высоким голосом, присущим обычно юнцам, он ответил:

— Я воспользуюсь тем, что у него высокая стоимость! Разве ты не слышал, что говорят о повышении цен на ткани?

Аль-Хулв только рассмеялся:

— Ты хитрец, несмотря на то, что кажешься таким наивным и простым. Ещё вчера ты сетовал на то, что тебя не в чем будет похоронить после смерти; теперь же, когда я приготовил для тебя саван, ты хочешь выгодно продать его! Однако, увы, вряд ли ты получишь то, чего так хочешь: я продам твой саван, чтобы почтить твоё тело, прожившее столь долгую жизнь, Иншалла…

Дядюшка Камил застенчиво улыбнулся и ответил:

— А если я проживу так долго, что застану то время, когда всё вернётся на круги своя, как было ло войны? Тогда-то мы точно потеряем от стоимости такого дорогого савана?!

— А если завтра ты умрёшь?!

Дядюшка Камил нахмурился:

— Не приведи Господь!

Аль-Хулв расхохотался и сказал:

— Ты напрасно пытаешься заставить меня отказаться от своего решения. Саван останется у меня и будет храниться в неприступной крепости, пока сам Аллах не явит свою волю…

И он снова засмеялся, и смех его был так долог, что его товарищ тоже присоединился к нему. Затем юноша с упрёком сказал:

— Какой же ты человек, однако! От тебя не дождёшься пользы! Я разве хоть раз в жизни воспользовался тобой на один грош?! Нет, абсолютно! Волосы не растут на твоей бороде, как и усы. Голова у тебя лысая. Во всём этом обширном мире, к которому так призывает твоё тело, нет ни единого волоска, которым я мог бы воспользоваться с выгодой для себя. Да простит тебя Аллах…

Дядюшка Камил улыбнулся и ответил ему:

— Это чистое ухоженное тело никому не в тягость и помыть…

Их разговор прервал голос, больше похожий на вой, и они посмотрели в сторону переулка и заметили там, как Хусния-пекарша накинулась на своего мужа Джааду с туфлей. Мужчина же отступил перед ней, не имея сил защищаться, и крик его расходится чуть ли не до самого горизонта. Оба собеседника рассмеялись, и Аббас Аль-Хулв закричал, обращаясь к женщине:

— Прояви милосердие и прости, госпожа…

Однако женщина не переставала колотить мужа, пока Джаада не упал к её ногам в плаче и мольбе о пощаде. Аббас смеялся, и обращаясь к дядюшке Камилу, сказал:

— До чего же хорошую службу могут сослужить туфли — весь твой жир просто растает!

Тут появился Хусейн Кирша — он вышел из дома, одетый в брюки, рубашку и шляпу. Он горделиво посмотрел на свои ручные часы, и маленькие острые глаза его наполнились блеском. Он поприветствовал своего друга-парикмахера и прошёл вглубь салона, к креслу, и сел, чтобы подстричься, пока у него выходной.

Оба друга выросли вместе в переулке Мидак, и появились на свет в одном и том же доме — доме господина Ридвана Аль-Хусейни, однако Аббас Аль-Хулв пришёл в этот мир на три года раньше Хусейна Кирши. В то время Аль-Хулв жил с родителями. Так прошло целых пятнадцать лет, пока он не встретил дядюшку Камила, вместе с которым стал снимать квартиру. Друзья провели вместе и детство, и отрочество. Словно братья, они делили привязанность и дружбу, которая продолжалась до тех пор, пока их не разделила работа: Аббас пошёл подмастерьем к парикмахеру на Новую улицу, а Хусейн стал помощником в мастерской по ремонту велосипедов в Гамалийе.

Нравы их различались с самого начала, и возможно, именно это отличие и послужило главной причиной сохранения их дружбы и взаимной привязанности. Аббас Аль-Хулв был и продолжал оставаться человеком кротким, мягким и добросердечным, по природе своей склонным к умиротворению и прощению. Пределом его желаний было развлечься, поиграв в какую-нибудь мирную игру, посидеть в кафе, покурить кальян и сыграть в карты. Ему претили назойливость и ссоры, и потому он всегда их сторонился, умело вызывая на губах милую улыбку и говоря спорщику: «Да простит тебя Аллах». Он не пропускал молитвы и посты, включая пятничную молитву в мечети Хусейна. Однако сейчас он забросил выполнение некоторых религиозных обязанностей, но не из пренебрежения ими, а из лени, хотя по-прежнему посещал пятничную молитву и постился в Рамадан. Нередко случалось и так, что его друг, Хусейн Кирша, задевал его, ища ссоры, и когда особенно горячился, он остужал его пыл. Известно было, что он неприхотлив и доволен малым, и несмотря на то, что в подмастерьях он ходил целых десять лет, лишь спустя пять лет открыл свою собственную маленькую лавочку, и с тех самых пор считал, что достиг самого большего из того, о чём мог желать: настолько его наполнял дух умеренности и довольства тем, что имел, что это можно было прочесть в его выпуклых спокойных глазах, полном теле и неотделимом от него весёлом нраве.

А вот Хусейн Кирша был одним из самых смышлёных людей в переулке Мидак, известный своей энергичностью, ловкостью и отвагой, а если того требовала необходимость, не чурался и греха. Поначалу он трудился в кофейне отца, однако они не поладили друг с другом, и он покинул кофейню и перебрался в мастерскую по ремонту велосипедов, где оставался до тех пор, пока не вспыхнуло пламя войны. Затем он стал прислуживать в лагере у англичан, где получал по тридцать пиастров в день — по сравнению с тремя, что зарабатывал на своём первом поприще, — и это помимо того заработка, который он прозвал «Для пропитания необходима ловкость рук». Таким образом, его статус повысился, а карман наполнился; он развлекался с энтузиазмом, бьющим через край, не признавая никаких границ, получал удовольствие от новой одежды, посещал рестораны и часто ел мясо, которое, по его мнению, было пищей любимцев фортуны. Он также захаживал в кинотеатры и кафе, пьянствовал, заводил интрижки с женщинами. Опьянение наводило его на щедрый лад: он звал друзей на крышу своего дома, где предлагал им еду, финиковое вино и гашиш. Во время одного из таких моментов, когда он был пьян — как рассказывали — он сообщил некоторым своим гостям: «В Англии таких как я, ведущих жизнь в довольстве, называют „Large“». Поскольку такие как он не лишены завистников, его прозвали Хусейн Кирша Ал-Лардж, а позже и вовсе стали называть Хусейн Кирша-Гараж!

Аббас Аль-Хулв взял машинку и принялся аккуратно и активно обрабатывать голову друга, подстригая с боков, и не прикасаясь к кудрявым волосам, жёстким и грубым, почти стоящим колом на макушке. Он не мог не грустить всякий раз, как встречался со своим старым другом. Они по-прежнему оставались друзьями, но сама жизнь, естественно, изменилась, и Хусейн Кирша больше не работал в кофейне своего отца, и не коротал там ночи, как делал прежде в выходные, и оба друга редко теперь встречались. Однако и тут присутствовало чувство зависти: оно не покидало сердце парикмахера всякий раз, как он вспоминал про ту огромную пропасть, что ныне разделяла их, хотя в своей зависти — равно как и в жизни — он был умным и кротким, не совершал необдуманных поступков и ошибок, и пока что не обмолвился ни единым плохим словом о своём друге. Он словно завидовал ему белой завистью, не по-настоящему, без зла, и в утешение себе говорил: «Ничего, вот закончится война когда-нибудь, и Хусейн вернётся в наш переулок таким же бедняком, как и тогда, когда он уходил отсюда».

В потоке обычной болтовни Хусейн Кирша рассказывал приятелю о жизни на армейском складе, о рабочих, жалованьях, о своих отношениях с англичанами, забавных историях и шуточках, а также о той симпатии и восхищении, которые проявляли к нему солдаты. Он сказал:

— Капрал Джулиан говорил мне как-то, что единственное моё отличие от англичан — это цвет кожи!.. Он часто советует мне быть поэкономнее, но руки, — тут он радостно помахал рукой в воздухе, — что зарабатывают деньги во время войны, годятся также и для того, чтобы в мирное время, когда война закончится, зарабатывать вдвойне. А как по-твоему, когда же кончится война?! Только пусть тебя не одурачит поражение итальянцев — в войне на них рассчитывать нечего, Гитлер будет ещё двадцать лет воевать! Капрал Джулиан питает восхищение ко мне и слепо доверяет, и благодаря такому доверию я допущен к его обширным коммерческим делам — к продаже табака, сигарет, шоколада, ножей, одеял, носок и обуви… Просто великолепно!

Аббас Аль-Хулв задумчиво пробормотал:

— Великолепно!

Хусейн бросил на себя в зеркало изучающий взгляд и сказал:

— Знаешь ли ты, куда я сейчас направляюсь?… В зоопарк. И знаешь, с кем?.. С девушкой, подобной сливкам с мёдом, — тут он послал смущающий воздушный поцелуй, — и поведу её к клеткам с обезьянами.

Он расхохотался и продолжил:

— Бьюсь об заклад, что ты спросишь: а почему обезьяны? Для такого, как ты, это естественный вопрос, ты ведь видел только дрессированных обезьян у обезьянщика. Так знай же, осёл, что обезьяны в зоопарке живут стаями в клетках. Они так похожи на человека и по внешнему виду, и по ужасному поведению: можно просто так, прилюдно увидеть, как они ухаживают друг за другом и занимаются любовью. Если я приведу туда эту девушку, тогда передо мной откроются все двери!

Продолжая своё дело, Аль-Хулв пробормотал:

— Великолепно!

— Женщины — это целая наука, и чтобы искусно овладеть ей, недостаточно одних лишь хорошо уложенных волос.

Аль-Хулв засмеялся и поглядел на его волосы в зеркало, затем удручённым голосом сказал:

— О, я несчастный!

Хусейн изучил своё отражение в зеркале острым взглядом и язвительно спросил:

— А как же Хамида?!

Сердце Аль-Хулва неистово застучало, поскольку он никак не ожидал услышать столь любимое им имя в этот момент: перед его глазами нарисовался её образ; он покраснел, и пролепетал, даже не понимая своих слов:

— Хамида…!

— Да, Хамида, дочь Умм Хамиды!

Парикмахер прибегнул к молчанию, на лице его промелькнула тень смущения, тогда как друг резко продолжил:

— Какой же вялый, безжизненный… Твои глаза спят, лавка спит, и жизнь твоя — сплошной сон и апатия. Зачем мне трудиться и будить тебя, мертвец? Ты полагаешь, что такая жизнь заслуживает того, чтобы твои мечты сбылись?! Твои мечты! Увы, сколько бы ты ни старался, а больше, чем на кусок хлеба ты себе не заработаешь.

В спокойных глазах появилась тень задумчивости, и смутившись, Аль-Хулв сказал:

— Благо в том, что избрал для нас сам Аллах…

Юноша язвительно заметил:

— Да, в дядюшке Камиле, кофейне Кирши, кальяне, да игре в карты?!

Аль-Хулв теперь уже полностью был в замешательстве:

— Но почему ты насмехаешься над такой жизнью?

— А это действительно и есть жизнь? В этом переулке одни только мертвецы. И ты продолжаешь тут жить, но тебя даже в землю зарывать не нужно. Да упокоит тебя Аллах.

После некоторых колебаний Аль-Хулв решился-таки задать ему вопрос, хотя и сам знал, что друг ответит ему:

— А что ты хочешь, чтобы я сделал?

Его юный друг закричал на него:

— Я уже столько раз тебе говорил об этом, столько раз давал советы. Скинь ты с себя эту презренную жизнь как скидываешь грязную одежду, закрой ты эту лавку, уезжай из этого переулка, дай отдых своим глазам, перестань смотреть на труп дядюшки Камила. Поступи в услужение к британским солдатам, ведь английская армия — это же неисчерпаемый клад, прямо как сокровища Хасана-басрийца. Эта война — вовсе никакая не катастрофа, что бы там ни говорили невежды, это самое настоящее благо, и её послал нам Господь, чтобы спасти нас от всех этих мучений и нищеты. Скажем «добро пожаловать» всем этим тысячам воздушных налётов, что сбрасывают на нас золото. Разве я не рекомендовал тебе присоединиться к армии? И продолжаю говорить, что это — удобный случай, это шанс. Да, верно, Италия потерпела поражение, но Германия-то осталась, а за ней стоит Япония, и война будет идти ещё лет двадцать. В последний раз тебе твержу — есть столько вакантных мест в Телль-Кабире! Поезжай туда!

Воображение Аль-Хулва наконец-то пробудилось, а эмоции накалились, да так, что ему трудно было сдержать их в узде и справиться со своей работой. И результатом тому послужили не одни лишь слова Хусейна, а скорее его постоянная настойчивость всякий раз, как он приходил сюда. Ему была свойственна умеренность в силу самого характера, как и отвращение к передвижению, страх перед всем новым, отвращение к путешествиям. И если бы его предоставили самому себе, он не нашёл бы никакой другой альтернативы переулку Мидак, даже если бы оставался тут всю свою жизнь, и он не наскучил бы ему и продолжал всё так же нравиться.

Но через какое-то время он очнулся: всякий раз, как в нём шевелилась жизнь со всеми её желаниями, в душе его появлялся образ Хамиды, или скорее, именно Хамида и пробуждала его к жизни, посылая новую миссию. Его стремления и её любимый образ были неотделимы друг от друга. Но несмотря на это, он боялся раскрыть то, что таил на душе, словно желая дать себе время для планирования и обдумывания. Притворившись, что пасует, он нехотя сказал:

— Путешествия — это такая скукотища!

Хусейн топнул ногой по земле и крикнул:

— Сам ты скукотища! Путешествовать — лучше, чем сидеть в Мидаке, и уж точно получше дядюшки Камила! Отправляйся в путь и положить на Аллаха. Ты и на свет-то ещё не появился. Что ты ел? А что пил? Что ты видел? Поверь мне, ты и впрямь ещё не родился по-настоящему…

Аббас с сожалением отметил:

— К сожалению, я не родился богатым.

— К сожалению, ты не родился девочкой! Если бы ты родился девочкой, то был бы одной из самых старомодных девушек в переулке, чья жизнь проходит в доме и ради дома, без всяких кинотеатров и зоопарков, даже без улицы Муски, куда Хамида ходит по вечерам…

Упоминание этого имени смутило его вдвойне, а то, что его друг произносит его оскорбительно и насмешливо, больно кольнуло, как будто это был пустяк, не трогающий его до глубины души, и потому в защиту девушки он сказал:

— Твоя сестра Хамида — девушка порядочная, ей не повредит то, что она прогуливается пешком по Муски.

— Да, но она к тому же девушка амбициозная, вне всякого сомнения, и тебе её никогда не заполучить, если ты не изменишься.

Сердце Аббаса запульсировало в прежнем бешеном ритме, а лицо покрылось краской. Душа его разрывалась на части от волнения, переживаний и возбуждения… Он как раз закончил подстригать друга и причёсывал его волосы, не говоря ни слова, пока в мыслях его царил хаос.

Затем Хусейн Кирша поднялся и расплатился. Прежде чем покинуть заведение, обнаружил, что забыл взять носовой платок, и опрометью бросился за ним домой. Аббас же следил за ним глазами с того места, где стоял: его друг казался ему радостным, энергичным и счастливым. Он словно впервые видел в нём эти качества. «И тебе её никогда не заполучить, если ты не изменишься». Да, Хусейн прав, без сомнения, он живёт, едва сводя концы с концами, и все усилия его за день не приносят хлеба насущного, которого бы хватило, чтобы прожить этот же день. И если он хочет построить себе гнёздышко в эти трудные времена, то неизбежно должен открыть для себя что-то новое. До каких ещё пор он будет довольствоваться одними мечтами и желаниями, инертно пряча голову в песок, живя с завязанными руками и без воли? Почему бы ему не попытать судьбу и не пробить себе путь, как делают другие? Как сказал Хусейн, она амбициозная девушка, и ему это должно быть достоверно известно, он знает её лучше него, Аббаса, который привык смотреть на неё влюблёнными мечтательными глазами. И если она амбициозна, то и он тоже должен быть амбициозным, даже возможно, стать новым существом. Но он и так знал, что не будь у него любимого человека, ничто не смогло бы лишить его этого кроткого смирения и довольства малым. В этот миг своей жизни Аббас почувствовал всю силу, могущество и удивительную магию любви. Возможно, он даже подспудно ощутил — без участия сознания и мысли, — насколько способна сила любви созидать и осваивать новое. Тот, кто заложил любовь в наши души, вдохновил их и на созидание, творение и обновление. Вот почему Аллах сотворил человека любящим, а задачу по развитию жизни возложил на любовь. Переживая, юноша серьёзно задался вопросом: почему же он не уедет отсюда? Разве он не прожил в переулке Мидак уже почти четверть века?! И какая от того польза? Переулок не годился для своих обитателей и не награждал их так, как они того заслуживали из-за своей любви к нему: улыбался тем, кто не проявлял к нему никакого интереса, и наоборот, игнорировал тех, кто проявлял к нему свою симпатию. Этот переулок слишком скупился, посылая ему хлеб насущный, зато осыпал золотым дождём таких господ, как Салим Алван. Поблизости от него находился этот Алван, скручивавший стопками денежные купюры, так что Аббас почти что чуял их магическое благоухание, тогда как в ладони он сжимал денежку, которой хватало ему разве что на одну лепёшку. Значит, он отправится в путь и изменит свою жизнь!

Такие мысли бороздили его сознание, пока он стоял возле своей лавки, взирая на дядюшку Камила, храпевшего во сне, на колене которого сидела муха. Затем он услышал лёгкий звук шагов, доносившийся из верхней части переулка. Он повернулся в ту сторону и увидел Хусейна Киршу, что возвращался широким шагом. Тут его переживания и волнения вернулись к нему, и он посмотрел на друга так, как заядлый игрок глядит на волчок рулетки. И когда тот поравнялся с ним и чуть было не прошёл мимо, он положил ему на плечо руку и решительно заговорил:

— Хусейн, я хочу поговорить с тобой об одном важном деле…

5

Вечер…

Переулок мало-помалу вернулся в мир теней: Хамида закуталась в свою накидку и пошла на улицу, прислушиваясь к стуку своих туфель по ступенькам. Она медленной поступью пересекла переулок, ибо знала, что четыре глаза следят за ней, буравя взглядом: то были глаза господина Салима Алвана, владельца конторы, и глаза Аббаса Аль-Хулва, парикмахера. Её безвкусная одежда совсем не скрывала её: платье из дешёвой ткани, старая выцветшая накидка, да туфли с истончавшими подошвами. Тем не менее, она завёртывалась в эту накидку так, что та только ещё больше украшала её хрупкую фигурку, хорошо обрисовывая её отчётливо выделявшиеся ягодицы, выдающуюся полную грудь и обнажала до середины округлые, словно бутыль, икры. Ещё она открывала её чёрные волосы поверх пробора и бронзовое лицо с миловидными чертами.

Она намеренно не обращала ни на что внимания и спускалась из Санадикийи в Гурийю, и дальше — на Новую Дорогу и улицу Муски… И как только она исчезла из виду — подальше от зорких глаз — на губах её появилась улыбка, и её прекрасные глаза стали быстро оглядывать оживлённую дорогу. Она хоть и была безродной, бедной девушкой, но не теряла чувства уверенности в себе. Возможно, что её примечательная красота способствовала распространению в ней этой самоуверенности, но не служила тому главным фактором. По своей природе она была сильной — и осознание этой силы никогда в жизни не покидало её. Временами её милые глаза ясно выражали эту силу, исходящую из красоты, как считали некоторые, и лишь усиливавшую её, по мнению других. Её постоянно одолевало сильное желание побеждать и подчинять себе, обнаружившееся как в стремлении очаровывать мужчин, так и в попытках командовать матерью. Оно также проявлялось в самом худшем виде во время ссор с шумом, руганью и драками, что возникали у неё с женщинами из переулка, так что все они ненавидели её и осыпали бранью. Наверное, самым странным из этих обвинений было то, что она терпеть не могла детей, а следовательно, она груба и лишена дара женственности. Именно из-за этого-то жена учителя Кирши, владельца кафе, которая вскормила её своим молоком, и уповала на Аллаха, надеясь увидеть её саму матерью, кормящую грудным молоком собственных детей, на иждивении мужа-тирана, и днём, и ночью награждающего её колотушками!

Она шла своей дорогой, наслаждаясь своей ежедневной прогулкой и бросая взгляд на витрины чередовавшихся магазинов. Она любила разглядывать витрины с дорогой одеждой и посудой — это возбуждало в её алчной страстной душе волшебные мечты об обладании силой и влиянием, и потому её преклонение перед силой было сосредоточено на любви к деньгам при убеждённости в том, что они и есть тот волшебный ключик ко всему миру. Ради этого она мобилизовала все имевшиеся у неё силы. Всё, что она знала о себе — так это то, что она мечтала о богатстве, о деньгах, что позволят ей иметь одежду и всё, что её душа захочет. Возможно, она и задавалась вопросом: а возможно ли, что она достигнет одним прекрасным днём того, чего желает?! Реальность не обманывала её, и вместе с тем она не забывала историю об одной девушке из Санадикийи, которая была такого же бедного происхождения, что и она сама, а затем судьба помогла ей найти богатого мужа-подрядчика, который вытащил её из ямы и открыл перед ней иную жизнь. Что же могло помешать подобной истории повториться вновь, а фортуне — улыбнуться дважды в одном и том же квартале?! Она ведь не менее красива, чем героиня этой истории, а удача, сыгравшая свою роль в жизни другой девушки, сможет повторить её ещё много-много раз без всяких усилий и затрат. Однако её амбициозные стремления бушевали в тесном мирке, что заканчивался на площади Королевы Фариды, и что там, за его пределами, ей было неизвестно: ни что скрывает тот огромный мир, каких людей и какие судьбы, ни то, сколько из них находят своё счастье в нём, и сколько неприкаянно бродят, подобно ей, не зная, где бы приткнуться.

Тут она заметила невдалеке фабричных девушек-работниц, что приближались к ней, и бросилась в их сторону, вмиг избавившись от всех мыслей с растянувшейся на губах улыбкой. Они тут же поздоровались и принялись болтать друг с другом. Она же внимательно изучала их лица и наряды критическим взглядом, завидуя тому, какой свободой и высоким положением они обладали. Те молоденькие девицы из квартала Дараса в особых, тяжёлых условиях военного времени оставили унаследованные ими традиции и начали работать в общественных местах, следуя примеру евреек. Они пришли на работу изнурённые, истощённые, бедные, и уже очень скоро познали превращения: сытость заняла место голода, платья — наготы, полнота — худобы, и вслед за еврейками они стали заботиться о своём внешнем виде и стройности. Были и такие среди них, которые говорили непонятные иностранные слова и не стеснялись брать друг друга под мышку или под локоток и даже идти в обнимку по улицам, где продавалась любовь. Они кое-что знали и брали жизнь штурмом. Её же юный возраст и неопытность лишили её возможностей, которыми пользовались они. Хамида фальшиво улыбалась им, и тоска заполняла её изнутри от зависти к их утончённой жизни, нарядной одежде и полным карманам. Она деланно, неискренне смеялась вместе с ними, пока завистливое чувство пожирало её сердце: она бы не колеблясь растерзала бы их, пусть и в виде шутки при малейшей оплошности с их стороны: платье вот у этой, например, коротко и нескромно, а у той нет вкуса. Третья отводит глаза от пристального взгляда мужчин, а четвёртая будто забыла уже те дни, когда вши ползали по её шее, подобно муравьям… Без всяких сомнений, эти встречи с ними вызывали у неё постоянный бунт, но были и самым большим её развлечением длинными днями, наполненными досадой и стычками. Поэтому она однажды сказала матери, вздыхая:

— Вот у евреек — это настоящая жизнь!

Та в тревоге воскликнула:

— Ты отродье Иблисов, в тебе нет ни капли моей крови!

Старательно пытаясь рассердить мать, девушка сказала:

— А разве не может так быть, чтобы я вела свой род от пашей, пусть даже я и незаконнорожденная?!

Женщина лишь покачала головой и съязвила:

— Да упокоит Аллах твоего отца-продавца фруктов из Маргуша…

Она шла между подружек, гордясь своей красотой и вооружась длинным острым язычком, довольная, что глаза прохожих часто скользили по ним и останавливались больше на ней, чем на других. Почти дойдя до улицы Муски, она бросила взгляд на дорогу и увидела Аббаса Аль-Хулва, который шёл чуть поодаль от них и глядел на неё своим привычным взором. Она задалась вопросом, что же заставило его оставить свою лавку в такой непривычный час? Неужели он специально преследует её?.. Разве его ещё не убедило выражение её глаз?.. Несмотря на всю свою бедность, он был элегантным, как и все, кто принадлежал этому ремеслу, и его присутствие не докучало ей. Она говорила себе, что ни одна из её приятельниц и надеяться не могла найти себе лучшую партию, чем он. Сама же она испытывала к нему странные неясные чувства: с одной стороны, он был единственным юношей в переулке, который годился ей в мужья, но с другой стороны, она мечтала о муже, подобном тому богатому подрядчику, которого заполучила её соседка из Санадикийи. Она даже не любила и не хотела его, но в то же время и не отвергала. Вероятно, его страстные взгляды очаровывали её…

По привычке она шла вместе с другими девушками до конца Дарасы, а потом одна возвращалась в свой переулок. И на этот раз, идя между ними, она украдкой бросала взгляды и больше не сомневалась, что он намеренно следует за ней и намерен нарушить наконец своё молчание. Ощущения не подвели её: едва она распрощалась с последними девушками и развернулась назад, как он с тротуара подскочил к ней неровными шагами. Лицо его красноречиво свидетельствовало о переживании. Он приблизился, пока не оказался прямо напротив неё, и содрогающимся голосом заговорил:

— Добрый вечер, Хамида…

Она обернулась к нему будто встревоженная столь неожиданным его появлением, что застало её врасплох, затем нахмурилась и, не говоря ни слова, ускорила шаги. Лицо его залила краска, однако он повторил с упрёком:

— Добрый вечер, Хамида.

Она испугалась, что если промолчит в этот раз, стремительно продолжая свой путь, остальные девушки успеют дойти до оживлённой площади ещё до того, как он скажет, что ему нужно. Она желала это услышать, и потому тоном возмущения сказала:

— Ох, какой позор! Сосед, и ведёт себя как чужой!

Аббас с пылом вымолвил:

— Да, и правда, я сосед, но я не веду себя, словно чужак какой. Разве соседу нельзя поговорить с тобой?

Она нахмурилась:

— Да, но только сосед защищает соседку, а не нападает на неё…

Он искренне и горячо парировал:

— Обязанности соседа мне хорошо известны, мне никогда и в голову не приходило нападать на тебя. Нет, не приведи Аллах. Но я лишь желаю поговорить с тобой, ведь нет ничего позорного в том, чтобы сосед разговаривал с соседкой.

— Как ты можешь такое говорить?!.. Разве не оскорбительно, что ты преграждаешь мне дорогу и устраиваешь скандал?!

Её слова напугали его, и он с сожалением сказал:

— Скандал?!… Да упаси Господь, Хамида. Сердце моё чисто, и намерения мои самые что ни на есть чистые, клянусь святым Хусейном. Ты увидишь, что всё выйдет так, как предначертано Аллахом, и вовсе не со скандалом и позором. Послушай же меня немного, я хочу побеседовать с тобой о чём-то очень важном. Давай свернём на улицу Аль-Азхар, подальше от глаз тех, кто нас знает.

С деланным возмущением она ответила:

— Подальше от людских глаз?!.. Браво!. Ты и впрямь «хороший сосед»!

Благодаря небольшой перепалке с ней он набрался храбрости и с жаром выпалил:

— Какой же грех лежит на соседе? Ему что, следует умереть прежде чем он раскроет то, что у него на душе?!

Она насмешливо заметила:

— До чего чисты твои слова…

Аббас пылко сказал, выразив сожаление, что они подошли к оживлённой площади:

— Мои намерения чисты, клянусь господином нашим, святым Хусейном. Да не спеши ты так, Хамида. Давай же свернём на улицу Аль-Азхар. Я хочу тебе сказать кое-что важное. Ты должна выслушать меня. Ты это и так знаешь, нет сомнений, ты знаешь, что я хочу сказать. Разве нет?… Разве ты это не чувствуешь?… Сердце верующего человека — это лучший указатель.

Словно рассердившись, она ответила:

— Ты вышел за все границы… Ну нет, нет… Дай мне пройти…

— Хамида…. я хочу… я хочу тебя.

— Какой позор!. Дай мне пройти, не позорь меня перед людьми.

Они почти уже дошли до площади Хусейна, когда она бросилась на соседний тротуар с левой стороны и ускорила шаги, затем свернула в Гурийю, при этом слегка улыбаясь. Теперь-то она знала, чего он хотел: как раз, как он и сказал ей. При этом она не забывала, что он единственный молодой человек, который годится ей в мужья в переулке: в его выпуклых глазах она замечала любовь, которую видела столько раз, глядя на него из своего окна в недалёком прошлом. Но только вот расшевелило ли это её неблагодарное сердце?… О его финансовом положении ей было много известно, он и пальцем о палец не ударит, чтобы его улучшить. Зато глаза его говорили также о смиренной личности, покорной и довольной тем, что имеет, что делало его славным кандидатом для того, чтобы её сердце, любящее повелевать, нашло себе местом отдохновения. Однако она испытывала к нему, несмотря на всё это, отвращение, причину которого и сама не знала. Так что же ей нужно?!.. И кто удовлетворит её, если не этот добрый кроткий юноша?!.. Естественно, она не находила ответа на данный вопрос. Всё её отвращение к нему зиждилось на его бедности!… По-видимому, её любовь к господству вытекала из любви к борьбе, а не наоборот. Примирение не радовало её, а победа, дававшаяся ей легко, не приносила облегчения. Сердце её по-прежнему дремало, не понимая, чего ему хочется, наполненное смутными чувствами удивления и тревоги.

Аббас Аль-Хулв из страха не стал преследовать её на глазах у всех, отступив с сердцем, переполненным разочарованием и грустью, но далеко не отчаянием. Медленно шагая и не обращая внимания ни на что вокруг себя, он сказал сам себе, что она хотя бы обменялась с ним несколькими словами, что заняло немало времени. Если бы она была намерена оттолкнуть его, отвергнуть, то ничего бы не помешало ей сделать это без всяких трюков. Значит, она не питает ненависти к нему. Возможно, она просто кокетничает, как и все девушки. А может быть, виной тому было её смущение, пресёкшее для него возможность завести с ней дружбу и обратившее её в бегство. Ему было также далеко от отчаяния сейчас, как Земле до Луны, более того, в нём заиграла надежда и готовность броситься в следующую атаку. Он был опьянён магическим вином, равного которому покамест ему пробовать не доводилось. Аббас был искренне влюблён и испытывал пылкие чувства к этой девушке, но перед её прекрасным всепроникающим взглядом чувствовал тотальную робость, а также безграничное удовольствие и неистребимую любовь. Он был подобен голубю, созданному в небесах, где он парит, но в конце концов садится, весь дрожа, повинуясь свистку своего хозяина. Она была его заветной мечтой среди всех женщин. Да, его усилия не были безуспешны, но почки мечтаний распустились под натиском расцветающих надежд. Он парил от радости и экстаза от своей любви и молодости.

Свернув в Санадикийю, он натолкнулся на шейха Дервиша, шагавшего со стороны мечети Хусейна. Они встретились у начала переулка Мидак. Юноша приблизился к шейху, желая приветственно пожать ему руку, однако старик предостерегающе указал на него пальцем, вытащил на него свои подслеповатые глаза в очках с золотой оправой и сказал:

— Не ходи без фески!.. Остерегайся ходить с непокрытой головой в такую погоду, да в таком мире. Мозг юноши превращается в пар и витает в воздухе. Подобная ситуация известна — это трагедия, что по-английски называется tragedy, а произносится как t-r-a-g-e-d-y.

6

Учитель Кирша был занят одним важным делом. Вообще-то редко когда проходил у него год без занятия подобным важным делом, несмотря на то, что оно причиняло ему беспокойство и отравляло жизнь. Он был безвольным человеком: гашиш не оставил от неё ничего и не принёс никакой пользы. Однако в отличие от большинства его коллег — владельцев кафе — он был беден, но не потому, что его кафе не приносило прибыли, а потому, что он растрачивал всё, что зарабатывал, направо и налево. Деньги транжирились без счёта, утекая, в основном, вслед за пагубным предметом его пристрастия.

Когда солнце склонилось к закату, он вышел из кафе, не поставив в известность Санкара о своих планах, одетый в чёрный плащ и опираясь на трость из слоновой кости. Шёл он медленными, тяжёлыми шагами. Его тёмные глаза были почти скрыты плотными веками, но дорогу он видел хорошо, да и сердце его сильно колотилось. Да, сердце колотилось, несмотря на то, что хозяину его было уже под пятьдесят. Удивительно, но учитель Кирша вёл совершенно ненормальную жизнь, замарав её в грязи за все эти годы настолько, что ему даже стало казаться, что она вполне естественна. Он торговал наркотиками, привыкнув делать это под покровом темноты. Поскольку он был изгнанником в нормальной жизни и жертвой ненормальной, то своему порочному увлечению отдавался безгранично, ничуть не сожалея о нём, и раскаяния с его стороны было ожидать бесполезно. Более того, он даже несправедливо упрекал правительство в том, что оно преследует подобных ему граждан, и проклинал людей, которые подвергали его страсть унижению и презрению, говоря о правительстве так: «Оно разрешило вино, которое запретил сам Аллах, и запретило гашиш, которое Он разрешил!… Оно заботится о винных лавках, распространяющих яд, но прижимает курильни опиума, который является лучшим лекарством для души и разума». Иногда он с сожалением качал головой и бормотал: «Это отдых для ума и украшение жизни, а сверх того ещё и хороший афродизиак!»

Что же до другого его увлечения, то о нём он с привычным бесстыдством говорил так: «У вас своя религия, а у меня — своя!» Однако его «дружбе» с этими пороками ничуть не мешало то, что сердце его бешено стучало при появлении в его жизни любого нового объекта страсти.

Он медленно брёл по Гурийе, отдавшись потоку мыслей и задаваясь вопросом в то время, как сердце наполнялось надеждой: «Что же ждёт меня этим вечером, интересно?» Несмотря на то, что он всецело был погружён в свои мысли, он обращал всё же смутное внимание на лавки по обеим сторонам дороги, и время от времени отвечал на приветствия их владельцев, с которыми водил знакомство. Он питал сомнения об искренности подобных приветствий, и не знал, скрывается ли за ними одно только пожелание ему мира, или злословие и хула за глаза. Другие люди и сами не живут спокойно, и другим не дают, алчно выискивая недостатки и разнося слухи о них своими ненасытными языками. Они давно уже говорили о нём, и какую пользу принесли им эти дурные слухи?… Никакой!.. Его словно увлекал вызов с их стороны: он во всеуслышание продолжал заниматься тем, что приносило ему удовольствие. Он продолжал идти своим путём, пока не приблизился к последней лавке слева близ Аль-Азхара. Тут сердце его ещё сильнее застучало, и он позабыл о людских приветствиях, вызывавших у него подозрения, и в его потухших глазах загорелся скрытый злобный огонёк. Он совсем уже подошёл к лавке, и пересекая порог, раскрыл рот и выпятил губы.

Это была небольшая лавка, посреди которой за маленьким бюро сидел старик, а на одну из нагромождённых друг на друга полок с товарами опирался возмужалый парень-продавец. Как только он увидел вошедшего человека, сразу же выпрямился и расторопно улыбнулся клиенту. Тут учитель Кирша впервые поднял свои тяжёлые веки и уставился на юношу, мягко поприветствовав его. Тот вежливо ответил на его приветствие, с первого взгляда поняв, что этого человека он видит уже третий раз за три последних дня, и задался вопросом: «Почему он не купил то, что хочет, в первый раз?!»

Учитель сказал:

— Покажите мне, какие у вас есть носки…

Юноша принёс разнообразные носки и положил их на прилавок магазина. Кирша принялся рассматривать товар, украдкой поглядывая на лицо юноши, который не прятался от него. Кирша скрыл улыбку, нарисовавшуюся на губах. Он умышленно долго разглядывал и изучал товар, затем тихим голосом обратился к юноше:

— Извини, сынок, но у меня слабое зрение, не мог бы ты выбрать мне подходящий цвет в соответствии с твоим прекрасным вкусом?

Он ненадолго замолк, пристально вглядываясь в лицо молодого продавца, после чего на его обвислых губах появилась улыбка:

— Таким же прекрасным, как твоё лицо…

Юноша показал ему ещё одну пару, сделав вид, что не заметил комплимент, и мужчина продолжил:

— Заверни мне шесть пар…

Он помедлил, пока юноша заворачивал носки, затем сказал:

— Лучше заверни мне двенадцать пар… У меня нет недостатка в деньгах, хвала Аллаху!!

Юноша молча завернул ему то, что он просил, и вручая ему свёрток, пробормотал:

— Удачная покупка…

Учитель Кирша улыбнулся, точнее, его рот механически раскрылся в улыбке, сопровождаемой лёгким подёргиванием век, и заговорщицким тоном сказал:

— Благодарю тебя, сынок, — затем уже тихо. — Хвала Аллаху!

Уплатив за покупку, он покинул лавку в том же возбуждённом состоянии, в каком пришёл сюда, и направился в сторону улицы Аль-Азхар, затем быстро перешёл на другую её сторону и остановился, прислонившись к тенистому дереву напротив какого-то магазина. Он стоял, опираясь на свою трость одной рукой и сжав свёрток с покупками другой, при этом не сводя глаз с той лавки вдали. Когда он входил в лавку, юноша находился на своём месте, и сейчас он по-прежнему был там, сложив руки на груди, и Кирша принялся глядеть на него, смутно различая издали черты лица. Однако память и воображение пришли к нему на помощь, сделав то, чего не могло сделать слабое зрение. Он сказал себе: «Без сомнения, он понял, что я имел в виду!» Тут он вспомнил, каким мягким, учтивым и обходительным был этот юноша, и в ушах у него снова раздался голос, что пробормотал: «Удачная покупка!» В груди всё возликовало, и он испустил глубокий вздох облегчения. Он оставался на том же месте некоторое время, испытывая беспокойство и напряжённость, пока не увидел, как двери лавки закрылись, и оттуда вышел старик-владелец, направившись в сторону квартала ювелиров, а также юноша, что зашагал на улицу Аль-Азхар. Потихоньку Кирша отошёл от дерева и пошёл тем же путём, что и юноша. Тот увидел его, только когда Кирша проделал две трети пути, однако не обратил на него особого внимания, почти пройдя мимо, однако Кирша приблизился к нему и ласково сказал:

— Добрый вечер, сынок.

Юноша поглядел на него; при этом в глазах его мелькнула лёгкая улыбка, и пробормотал:

— Добрый вечер, господин.

Желая вовлечь его в разговор, Кирша спросил:

— Ты запер лавку?

Юноша заметил, что этот человек затягивает с ним беседу, словно призывая его не торопиться, однако продолжал идти тем же темпом, и ответил:

— Да, запер, господин.

Кирше пришлось приспособиться и идти нога в ногу с юношей. Так они и шли по тротуару, и учитель Кирша не сводил глаз с юноши. Он сказал:

— Работа у тебя такая долгая, Аллах тебе в помощь.

Но юноша лишь вздохнул и ответил:

— А что поделаешь?… Если хочешь есть, придётся полюбить и утомительный труд…!

Учитель Кирша обрадовался, что молодой человек согласился вести с ним разговор, и почувствовал, что его обходительность — добрый знак. Он сказал:

— Да наградит тебя Аллах заработком за труды твои, сынок…

— Благодарю вас, господин.

Мужчина воодушевлённо произнёс:

— Вся жизнь и правда это утомительный труд, однако очень редко когда случается, чтобы труд получал достойное вознаграждение! До чего же полно в этом мире угнетённых работяг!

Эти слова затронули чувствительную струну в душе юноши, и он с досадой сказал:

— Вы правы, господин, до чего же много угнетённых работяг, то есть, одним словом, до чего же полно эксплуататоров! Но по милости Аллаха в этом мире есть и добросердечные люди. Затем юноша спросил — И где же эти добросердечные люди?

Кирша уже был готов ответить ему: «Вот здесь один из них», однако удержался и тоном упрёка заметил:

— Не будь пессимистом, сынок, всё хорошо в общине Мухаммада.

Затем он сменил тон и спросил:

— Почему ты спешишь?.. У тебя есть срочное дело?!

— Я должен зайти домой переодеться.

Кирша с интересом спросил:

— А затем?

— Отправлюсь в кафе.

— В какое кафе?

— Кафе «Рамадан».

Тут учитель Кирша улыбнулся так широко, что в темноте блеснули его золотые зубы, и тоном искусителя он спросил:

— А почему бы тебе не почтить своим присутствием и наше кафе?

— Какое кафе, господин?

Голос Кирши дрогнул, и он произнёс:

— Кафе Кирши в Мидаке, а я — твой покорный слуга, учитель Кирша!

Юноша с признательностью сказал:

— Очень почтён, учитель, это знаменитое кафе!

Учитель обрадовался и упрашивающим тоном спросил:

— Придёшь?

— Иншаллах…

Тут словно терпение учителя лопнуло, и он выпалил:

— Всё происходит по воле Аллаха, однако ты действительно намерен прийти или говоришь так, чтобы ускользнуть от меня?

Юноша слегка рассмеялся и сказал:

— Да нет же, я действительно намерен прийти.

— Тогда сегодня вечером?

Когда в ответ не последовало ни слова, сам Кирша утвердительно сказал, чувствуя, как сердце его вот-вот выпрыгнет от радости:

— Обязательно…

Юноша пробормотал:

— С Божьего позволения..!

Кирша во весь голос вздохнул и затем спросил:

— Где ты живёшь?

— В переулке Викала.

— Мы почти соседи… Женат?

— Нет… Я живу с родными…

Кирша мягко сказал:

— Как вижу, ты сын хороших людей. Как говорится, в хорошем горшке и вода хороша. И тебе следует хорошенько позаботиться о своём будущем, если ты не хочешь всю свою жизнь оставаться простым продавцом в магазине.

На красивом лице появились следы интереса, а с ним и честолюбия. Он заинтригованно спросил:

— А разве такой, как я, может желать чего-либо ещё?!

Кирша небрежно ответил:

— Разве у нас уже закончились идеи?!.. Разве не были все великие люди когда-то незначительными?

— Да, это так. Но все ли незначительные люди неизбежно становятся великими?

Заканчивая фразу юноши, Кирша прибавил:

— Если только им подворачивалась удача!.. Запомни этот день, когда мы познакомились, как самую большую удачу. Так я жду тебя сегодня вечером!

Юноша немного поколебался, затем с улыбкой ответил:

— Только подлый человек отвергает такую щедрость!

Они пожали друг другу руки у ворот Мутавалли, и учитель Кирша пошёл домой, наощупь пробираясь в темноте: после замешательства он наконец пришёл в себя, в груди его теплом разливалась радость. Он выходил из мира забвения, в который был погружён, только когда его накрывало мощной волной этой отвратительной похоти. Он прошёл мимо запертой лавки, бросив на неё долгий взгляд, переполненный страсти, а потом вернулся в переулок Мидак, чьи магазины были уже на замке. Он мог бы очутиться в кромешной тьме, если бы его собственное кафе не испускало свет.

В отличие от холодного воздуха улицы, в кафе было тепло за счёт жара и дыма кальянов и дыхания ночных посетителей, а также раскалённого очага. Присутствующие сидели в креслах, болтали, потягивали чай и кофе. Радио вещало, исторгая из своего нутра всё, что в нём имелось, но вместо внимания получало лишь равнодушие и отстранённость, словно проповедник, что выступает перед глухими. Санкар вертелся, словно пчела, не отдыхая и не переставая кричать.

Во время появления Кирши дядюшка Камил попросил своих друзей убедить Аббаса Аль-Хулва отдать ему хранимый им для него саван, но те отказались, отвергнув его просьбу. Доктор Буши сказал ему:

— Не волнуйтесь больше чем нужно из-за одеяния для мира иного, ведь человек так много времени ходит голышом в этой жизни, ну а что касается могилы, то не переступить ему порога её без одежды, каким бы бедным он ни был.

Наивный дядюшка Камил снова повторил свою просьбу, однако как и в прошлый раз натолкнулся на отказ и насмешку, пока наконец в отчаянии не оставил эту затею. После того Аль-Хулв принялся рассказывать товарищам о своём решении работать на британскую армию, выслушав их мнения и советы: все они как один одобрили его план и пожелали ему успеха и богатства. Ридван Аль-Хусейни всецело погрузился в один из своих долгих рассказов, полных наставлений и указаний. Он склонился к своему собеседнику и заявил:

— … Никогда не говорите, что вам скучно! Скука — это неверие. Скука — болезнь, что разрушает веру в Бога, и единственное, что она означает — это разочарование в жизни!… Но жизнь — это благо, дарованное Аллахом, велик Он и могущественен! Так как же жизнь может наскучить верующему или разочаровать его? Вы скажите — мне наскучило то-то и то-то, а спрошу вас — откуда это взялась: то-то и то-то?… Не создано ли это Аллахом, обладателем величия?.. Исправляющим всё неправильное Своей добротой? Никогда не идите против того, что создано Творцом. У любого обстоятельства в жизни есть своя красота и свой особый вкус, но горечь человеческой души, влекущей ко злу, лишь портит этот аппетитный вкус. Поверьте мне, в боли тоже есть блаженство, в отчаянии — удовольствие, а в смерти — величие, всё прекрасно, всё имеет свой изысканный вкус!… Как же нам скучать, если небо такое синее, земля — зелёная, а цветы — благоухающие?!.. Когда у сердца есть такая удивительная сила любви, а у души — эта бесконечная энергия веры! Как мы можем испытывать досаду и скуку, когда в этом мире есть те, кого мы любим, те, кем мы восхищаемся, те, кто нас любит, кто восхищается нами? Просите защиты у Господа от шайтана, побиваемого камнями, и не говорите, что вам скучно…

Он отхлебнул глоток из бокала чая с корицей, и продолжил, словно выражая угрызения собственной совести:

— Что же касается несчастий, то давайте выдержим их стойко, с помощью любви, которая поможет нам преодолеть их. Любовь — самое целительное из всех лекарств. Среди несчастий таится счастье, подобно тому, как алмазные крупинки — в недрах горных рудников. Давайте же настроим себя на мудрость любви.

Его белое румяное лицо хранило свет и радость, а золотисто-рыжеватая борода обрамляла его, словно нимб вокруг луны. По сравнению с его основательным спокойствием всё вокруг него напоминало хаос и тревогу. Свет его глаз был ясным и чистым, говоря о вере, доброте, любви и пренебрежении к корысти. Говорили, что он утратил своё достоинство и честь в тот день, когда провалился на экзаменах в Аль-Азхаре, и потерял надежды на вечность этого мира, когда умерли его дети. Он нашёл спасение, компенсировав свои тяжкие утраты тем, что завоёвывал людские сердца с помощью любви и великодушия!… Но сколько было пострадавших, как и он сам, поступавших таким же образом, сколькие стали жертвой безумия, сколькие вылили чашу своего гнева на этот мир и на религию?!… Но что бы ни таилось в его душе, ни у кого не было сомнений в его искренности — он был истинным верующим, по-настоящему любящим людей и таким же великодушным. Удивительно, что такой человек, о доброте, любви и щедрости которого распространилась настоящая слава, был твёрдым и решительным дома, даже более того — грубым и жадным! Говорили, что он отчаялся в любом настоящем источнике власти в этой жизни, и потому навязывал свою власть единственному созданию, которое подчинялось его воле — своей жене! Он насыщал свою голодную страсть к господству и влиянию с помощью деланной решительности и внушаемому ей страху. Однако нам не следует сбрасывать со счетов традиции того времени и места, правила, установленные самой средой в отношении того, как следует обращаться с женщиной. Большинство людей его класса видели необходимость обращения с женщинами как с детьми ради достижения их собственного, женского счастья прежде всего. Да и самой его жене не было на что жаловаться, если бы не потеря детей, оставившая её сердцу навечно раны. Она считала себя счастливой женщиной и гордилось своим супругом и своей жизнью.

Учитель Кирша одновременно и присутствовал в кафе, и отсутствовал: сидение на месте не давало ему покоя ни на минуту, он испытывал горечь ожидания в обстановке унылого молчания. Всякий раз, как проходила минута, он поворачивал шею, вытягивая её в сторону начала переулка Мидак, затем снова терпеливо возвращался к своей стойке и замирал, говоря себе: «Он придёт, обязательно придёт, как приходили его товарищи и раньше». Ему вдруг почудилось лицо юноши, и он поглядел на стул, что стоял между ним и креслом шейха Дервиша, словно увидя его там. Глаза его воображали, что юноша доверяет ему. За прошедшие годы он бы не стал приглашать подобных молодых людей в своё кафе, из-за стыда стараясь это скрыть, но потом все дела его раскрылись со скандалом и стали известны всем. Он раскрыл своё лицо и уже открыто совершал грешное занятие. Между ним и его женой вспыхнула драма, породившая скандальные слухи, передаваемые людскими языками и жадно подхватываемые такими, как доктор Буши и Умм Хамида. Однако Кирша не обращал на это внимания. Едва потухло пламя одного скандала, как он подлил масла своим гадким поведением, придав огню ещё больше жара, словно находил удовольствие греховодничать публично и упорно продолжать это.

Так он и сидел, волнуясь, не находя покоя для своей запятнанной души, как будто сидел на жаровне с углями, и шея его болела из-за частых поворотов, пока наконец доктор Буши не заметил его тревоги и не сказал Аль-Хулву язвительно:

— Это признаки приближения того самого часа!

Тут вдруг шейх Дервиш нарушил своё молчание и запел, декламируя стихи:

О госпожа, любовь стоит миллионов. Я потратил на любовь, госпожа, сто миллионов гиней, и это незначительная сумма…

Наконец доктор Буши увидел, как Кирша с огромным вниманием уставился в начало переулка Мидак и уселся, меж тем губы его расплылись в улыбке. Доктор Буши выжидающе поглядел на вход в кафе, где тут же показалось лицо юноши: своими томными глазами он бросил нерешительный взгляд на ночных посетителей кафе.

7

Пекарня располагалась рядом с кафе Кирши, прижимаясь к дому госпожи Сании Афифи. Это было почти квадратное здание с неравномерными сторонами. Печь занимала левую её сторону, а полки — всю стену. Скамья, на которой спали хозяева — Хуснийя и её муж Джаада — стояла между печью и входом. Темнота царила бы в этом месте и ночью, и днём, если бы не свет, исходивший из окошка в печи. На стене, противоположной входу, виднелась деревянная узкая дверца, ведущая на развалины за домом, откуда веяло пылью и грязью. Она служила лишь единственным окном пекарни, что было в стене напротив входа, и выходила на двор старого дома. На этих развалинах, в нескольких локтях от дверцы, на длинной полке стояла зажжённая лампа, отбрасывающая слабый свет, освещающий запылённый пол, покрытый бесчисленными пятнами от разнообразных нечистот, словно это была мусорная яма. Длинная полка, на которой стояла лампа, тянулась во всю стену. На ней в ряд были расставлены большие и малые бутылки, различная утварь и многочисленные верёвки, словно то была полка аптеки, только если бы тут не было столь грязно. На полу прямо под дверцей валялось что-то, что нельзя было отделить от самого пола пекарни по цвету, запаху и накопившейся на нём грязи, разве только по наличию у него частей тела, плоти и крови, что, несмотря ни на что, позволяло назвать это человеком…

То был Зайта, арендовавший у Хуснийи-пекарши эти развалины. Достаточно было увидеть его всего один раз, чтобы не забыть уже никогда по причине его предельной простоты: тощее смугло-чёрное тело и такой же чёрный джильбаб. Чёрное на чёрном, если бы не две щёлочки, сверкавшие ужасающе ярким белым цветом — глаза. Но при всём этом Зайта был не негром, а всего-навсего настоящим смуглокожим египтянином. Грязь, свалявшаяся с вечным потом, покрывала его тело таким чёрным слоем, впрочем, как и его джильбаб, который изначально имел другой цвет, вовсе не чёрный. Но чернота была уделом всего в этой развалюхе. Он почти что умирал в переулке Мидак, в котором обитал; никто не навещал его, и он сам также никого не навещал, никому он был не нужен, да и ни в ком не нуждался, разве что помнил о нём доктор Буши, да отцы семейств, которые пугали его обликом своих детишек.

Занятие же его было известно всем, оно-то и дало ему прозвище «доктор», которое он не употреблял из уважения к доктору Буши: он занимался членовредительством и калечением, но не подлинным, а фальшивым, совершенно новой разновидности. Желающие заниматься ремеслом нищего шли к нему, и он своей удивительной техникой, инструменты для которой были собраны на полке, творил для каждого такое увечье, что подходило его телу больше всего. К нему приходили здоровые, а уходили слепые, хромые, горбатые, c выступающей вперёд грудной клеткой, с ампутированной рукой или ногой. Он научился этой премудрой технике благодаря испытаниям, которые пришлось пережить в жизни, и прежде всего, благодаря долгой работе в бродячем цирке, а также контактам с нищенскими кругами, начиная с юности, когда он ещё жил под опекой родителей, также нищих. Он подумывал о практиковании искусства «грима и макияжа», которым овладел в цирке, на нищих — поначалу в качестве хобби, но потом уже как о ремесле, когда жизнь его стала особо трудной.

Одна из сложностей его работы заключалась в том, что начинал он ночью или ближе к полуночи, если говорить точнее. Однако он привык к этому простому недостатку. А вот в течение дня он почти не покидал своих развалин, сидя скрестив ноги, принимая пищу или покуривая, развлекаясь тем, что шпионил за пекарем и его женой. Он получал удовольствие, подслушивая, о чём они говорили, а также подглядывая из окошка в двери, как пекарша осыпает своего мужа градом побоев с утра до вечера. Когда же наступала ночь, он видел, как их охватывала безмятежность, и пекарша с шуточками подходила к своему обезьяноподобному мужу и развлекалась с ним. Зайта питал отвращение к Джааде, презирал его и считал его лицо просто безобразным. Помимо этого он ещё и завидовал ему из-за того, что Господь одарил того «полнотелой женой», или, по его образному выражению, «бычьей женщиной». Часто он говорил, что в мире женщин она соответствовала дядюшке Камилу среди мужчин. Однако больше всего жители переулка Мидак сторонились его из-за шедшей от него вони: ни тело его, ни лицо не водили знакомства с водой. Он предпочитал одинокую изоляцию принятию душа. Люди питали к нему презрение от всего сердца, впрочем, как и он — к ним. Он чуть ли не плясал от радости, если до него доходили вести о новом покойнике в переулке: тогда он принимался словно проповедь читать этому самому покойнику: «Ну вот и твой черёд пришёл отведать на вкус той грязи, чей цвет и запах на моём теле так мучили тебя». Он проводил долгое время своего досуга, представляя различные способы пыток и мучений, которые он желал людям, находя в том ни с чем не сравнимое удовольствие, воображая, как наносит десятки ударов топором Джааде-пекарю — пока тот полностью не превратится в дырявую, разбитую на мелкие части груду!… Или воображал себе господина Салима Алвана, который растянулся на земле, и по нему едет паровой каток, а кровь его брызжет по Санадикийе… Господина Ридвана Аль-Хусейни в его фантазиях тащили за руки и за рыжую бороду и подвешивали к раскалённой печи, а затем вытаскивали оттуда уже в виде мешка углей. Учителя Киршу его воображение рисовало брошенным под колёса трамвая. Суставы его были раздроблены, а части тела собраны в грязную корзину, которую продавали владельцам собак в качестве корма для их питомцев… По крайней мере, подобных пыток и мучений, по его мнению, заслуживали люди. Если он садился за свою работу и принимался мастерить какое-либо увечье для клиента, то делал это умышленно сурово, и усердствовал, скрываясь за тайной ремесла, пока жертва не начинала охать и стонать. Тогда его страшные глаза сверкали безумным блеском. Но при всём этом нищие были самыми милыми его сердцу людьми, и часто он мечтал о том, чтобы именно нищие составляли большинство обитателей мира.

Так и сидел Зайта, погружённый в свои фантазии в ожидании времени начала работы, и когда наступала полночь или приблизительно этот час, он вставал и задувал светильник — тогда всё вокруг погружалось в тяжёлый мрак. Затем ощупью отыскивал путь к двери и совершенно бесшумно открывал её и выходил из пекарни на улицу. По дороге он встречал шейха Дервиша, что в это время как раз покидал кафе. Они часто вот так встречались в полночь, и при этом не обменивались ни единым словом. Вот почему шейха ждало изобильное вознаграждение в судебных инстанциях, которые Зайта в своих фантазиях учреждал против всего человечества. Членовредитель сворачивал далее к мечети Хусейна короткими неспешными шагами. По дороге он шёл поближе к стенам домов, несмотря на царившую на улице темноту: кое-где всё-ещё был свет, но любой шедший ему навстречу прохожий не видел его, пока не наталкивался на его сверкавшие во мраке глаза, блестевшие, словно металлическая бляшка на ремне полицейского. Он чувствовал оживление, гордость, радость в это время. Прокладывая себе путь, он натыкался разве что на нищих, которые признавали его полное господство над собой.

Вот и сейчас он пересёк площадь Хусейна и свернул в сторону зелёных ворот и дошёл до древней арки. Его страшные глаза принялись осматривать кучи нищих по сторонам, и облегчение заполнило его сердце; оно было сродни тому чувству, что испытывает господин от осознания своей силы, или торговец, завидя перед собой ходовой товар. Зайта подошёл к тому нищему, что сидел к нему ближе всего, скрестив ноги и опустив голову на плечи и при этом храпел могучим храпом. Зайта на миг остановился возле него, пристально вглядываясь, словно проверяя, спит ли он на самом деле или только притворяется, затем пнул его взъерошенную голову, и тот проснулся без всякого страха, словно его разбудили приятные на ощупь муравьи. Нищий с трудом поднял голову, почёсывая веки и спину ногтями, и взгляд его наконец застыл на силуэте, наблюдавшем за ним. Он таращился на него некоторое время, и несмотря на свою слепоту, тут же узнал его. Вздохнув так, что из груди его послышался голос, напоминавший порыв ветра, и положив руку в нагрудный карман, он вытащил оттуда мелкую монету и положил в ладонь Зайты. Зайта перешёл к следующему нищему, затем ещё к одному, и ещё, пока не обошёл по очереди всех попрошаек, располагавшихся по одну сторону арки, после чего направился в другую её сторону. Потом он пошёл в переулки и близлежащие аллеи, что окружали соборную мечеть, не пропустив ни одного нищего. При всём своём рвении в получении ежедневной выручки он не забывал и о долге — заботе об увечьях собственного производства. Иногда он спрашивал: «Ну как твоя слепота, такой-то?» или «Как твоя хромота, такой-то?», на что ему отвечали: «Слава Богу, слава Богу!»

Зайта обошёл мечеть с другой стороны и по пути купил хлеба, кунжутной халвы и табака, и вернулся в Мидак. Стояла гробовая тишина, прерываемая лишь время от времени смехом или кашлем, что доносились с крыши дома Ридвана Аль-Хусейни, где собралась компания учителя Кирши для потребления опиума… Зайта с превеликой осторожностью пересёк порог пекарни, чтобы не разбудить спящую пару, беззвучно открыл свою деревянную дверцу и так же тихо закрыл её… Его замусоренная каморка не была сейчас такой же тёмной как тогда, когда он оставил её, и не была пустой. В ней горел светильник, а на полу сидело трое мужчин. Зайта медленно прошёл мимо них — их присутствие не удивило его и не встревожило. Он внимательно поглядел на них своими сверкающими глазами и узнал среди них доктора Буши. Все трое поднялись перед ним, и доктор Буши, приветливо поприветствовав Зайту, заговорил:

— Тут двое бедных людей попросили меня о заступничестве перед вами…

Зайта с притворным равнодушием и скукой спросил:

— В такой-то час, доктор?

Доктор положил ему руку на плечо и ответил:

— Ночь — это завеса, а Господь наш предписал укрытие!

Вздохнув, Зайта сказал:

— Но я сейчас устал..!

Буши умоляющим тоном попросил:

— Но вы меня никогда не подводили.

Тут оба мужчины принялись упрашивать и умолять Зайту, и тот сделал вид, что вынужден покориться. Он положил продукты и табак на полку и встал перед ними, внимательно и спокойно вглядываясь в них. Затем вперился глазами в самого рослого из них двоих — крепкого гиганта — и удивился его внешности:

— Ты просто мул, не больше и не меньше. Почему ты хочешь заниматься попрошайничеством?!

Разбитым голосом тот ответил:

— Мне никогда не везло ни в одной работе, я много занятий перепробовал, даже был нищим, но мне не суждено было преуспеть: судьба моя такая, невезуха. Да и ум мой никуда не годится — я ничего не понимаю и ничего у меня не выходит…

Пристально поглядев на него, Зайта сказал:

— Тогда ты должен был родиться богачом…

Однако до посетителя не дошёл его намёк, и он принялся играть на жалости Зайты, притворно плача и обращаясь к нему слабеющим голосом:

— Я повсюду потерпел неудачу, даже когда был нищим, не смог вымолить подаяния ни у одного милосердного человека. Все мне говорили: «Ты сильный, и должен работать». Почему меня прогоняют и оскорбляют? Не понимаю, почему?!

Зайта потёр голову и произнёс:

— Ну и ну, ты даже этого не понимаешь.

— Да благословит и удовлетворит тебя Аллах…

Зайта всё рассматривал его, задумавшись, и наконец решительно сказал, ощупав его мышцы:

— Ты и впрямь силён, мускулы у тебя крепкие. Удивляюсь, чем ты питаешься?

— Хлебом, если найдётся, ничего другого у меня нет…

— Это тело от дьявола, без сомнения. Посмотрим, каким ты будешь, если будешь питаться тем же, чем и божьи твари — звери, которым Он расточает своё добро и блага?!

Мужчина с наивной простотой ответил:

— Не знаю…

— Естественно, естественно… Ты ничего не знаешь, мы уже это поняли. Это лучшее, что ты сделал. Если бы ты понимал, то стал бы одним из нас. Слушай, бесполезно калечить тебе части тела…

Лицо «быка» помрачнело, он снова было принялся изображать плач, однако Зайта опередил его:

— Мне трудно будет сломать тебе ногу или руку, как бы я ни пытался, и что бы я с тобой ни сотворил, ты никогда не вызовешь сочувствия ни у кого. Такие мулы, как ты, вызывают только одно презрение, где бы они ни поселились. Но не отчаивайся, — доктор Буши потерял терпение, дожидаясь, пока он скажет эту фразу, — есть много способов. Я научу тебя искусству притворяться слабоумным, например. Тебе для этого ничего особого не нужно. Да, слабоумным. Я заставлю тебя выучить наизусть несколько славословий в честь Пророка…

При этом лицо мужчины засияло от радости, и он преисполнился особой благодарности Зайте, пока тот не прервал его своим вопросом:

— Почему ты не стал одним из тех, кто промышляет на большой дороге?

Мужчина смиренно ответил:

— Я добрый несчастный человек, и ни на кого не замышляю зла, я всех люблю.

Зайта презрительно промолвил:

— И ты хочешь втянуть меня в эту политику?!..

И он повернулся ко второму посетителю: тот был худым, невысокого роста. Зайта с облегчением произнёс:

— Хороший материал…

Мускулы на лице мужчины растянулись в улыбку, и он в порыве благодарности сказал:

— Огромная хвала Аллаху…

— Ты создан для того, чтобы быть слепцом, разбитым параличом.

Мужчина с радостью повторил:

— Это по милости Господней.

— Операция эта скрупулёзная и опасная. Позволь мне спросить тебя, что ты будешь делать, если случится самое худшее: предположи, что на самом деле лишишься зрения по ошибке или небрежности, что тогда?

Посетитель заколебался на миг, затем с безразличием ответил:

— Это благо от Аллаха! Разве моё зрение принесло мне что-нибудь, чтобы я сожалел о его утрате?

Зайта с облегчением произнёс:

— Ты и впрямь с таким сердцем сможешь противостоять всему миру…

— С позволения Аллаха, господин мой. Отдаю свою душу в ваши руки. Я буду отдавать вам половину того, что получу от добрых людей…

— Такие слова говорить у меня не дозволено. Мне достаточно и двух грошей помимо оплаты операции, и я знаю, как получить принадлежащее мне по праву, если у тебя возникнет коварная мысль оттянуть платёж…

Тут Буши предостерегающе заметил:

— Ты не упомянул о своей доле хлеба.

Зайта продолжил:

— Конечно, конечно. А сейчас начнём операцию. Операция тяжёлая, и будет испытанием твоей выдержки. Скрывай боль, пока можешь..

Представьте себе, что пришлось вытерпеть этому тощему телу под молотящими ударами жёстких рук Зайты. А на бледных губах его нарисовалась дьявольская улыбка…

8

Контора в переулке Мидак была источником непрекращающегося шума в течение целого дня. Многочисленные работники трудились всё время, за исключением недолгого перерыва на обед. Поток импортируемых и экспортируемых товаров лился без остановки, несколько огромных грузовиков издавали грохот, разъезжая по Санадикийи и граничащим с ней Гурийе и Аль-Азхару. Полноводное течение клиентов и работников также вносило свою ноту в эту какофонию. Контора занималась парфюмерией, продаваемой оптом и в розницу. Не было сомнений, что прекращение поставок из Индии из-за войны причинило рынку этих товаров значимый ущерб. Однако несмотря на это, компания сохранила свою репутацию и центральное место на рынке. Военная ситуация также удвоила её активность и прибыль. Благодаря всему этому условия военного времени побудили господина Салима Алвана заняться торговлей такими товарами, на которые прежде он даже не глядел, например, чай. Таким образом, он заваливал ими чёрный рынок и получал баснословные барыши.

Господин Салим Алван сидел за своим внушительным письменным столом в конце коридора, примыкающего к внутреннему дворику конторы, окружённому складами. Он находился в центре, откуда мог наблюдать за конторой и внутри, и снаружи; ему было легко следить за всеми: и за работниками, и за грузчиками, и за клиентами. Поэтому-то он предпочитал сидеть в этом месте, а не в одиночку в кабинете, как делали его коллеги-крупные коммерсанты. По правде говоря, коммерсант — по его собственному выражению — должен всегда держать глаза открытыми. В реальности же он представлял собой пример успешного бизнесмена, знатока в своей сфере, способным нести на себе такое бремя. Он не был выходцем из порождённой войной среды нуворишей, так как, опять же, по его выражению, был торговцем, сыном торговца, при том, что в самом начале его не считали богатым. Его бизнес прошёл через опасности первой мировой войны и оказался прибыльным. Нынешняя же, вторая мировая война, застигла его, утяжелив весы торговли и обогатив его. При этом он не был лишён тревог и забот: по его мнению, он был один воин в поле, без всяческих заступников и помощников. Его отличное здоровье и живость давали ему право не обращать внимания на все эти заботы, но вот подумать о будущем было необходимо, будь оно близким, или отдалённым, на тот случай, если он скончается или будет стоять одной ногой в могиле, а компания потеряет руководителя.

Жаль, и правда, что ни одному из трёх его сыновей не приходило в голову выйти вперёд, чтобы помочь отцу в его трудах. Все трое были едины в одном — они держались подальше от коммерции, и его попытки склонить их на свою сторону были напрасны. И по достижении им пятидесятилетнего рубежа он не смог избежать одного: взять все дела в свои руки. Несомненно, он сам был ответственным за такой гнетущий исход, ибо, несмотря на свой деловой склад ума, был великодушным и щедрым, или, по крайней мере, это проявлялось дома и среди родных.

Дом его имел настолько прекрасную постройку, что походил на дворец: дорогая мебель, изобилие слуг и свиты. Более того, сразу после женитьбы он переехал из Гамалийи из своего старого дома в высокую виллу-дворец в Хилмийе. Дети его росли в новой атмосфере, оторванной от среды торговцев и подобных им кругов, что несомненно, привило им некое презрение ко всем свободным профессиям. Они схватились за новые идеалы благодаря приятной жизни и кругу общения, не будучи знакомы с тем, как живёт и чем занимается их отец. Когда пришло время выбирать свой путь, они взбунтовались против советов отца и отказались поступать в торговую школу, дабы она не стала для них западнёй. Они пробили себе путь в юриспруденцию и медицину, став судьёй, адвокатом суда и врачом в больнице Каср Аль-Айн.

Но вместе с тем Салим Алван был счастлив в жизни, о чём свидетельствовало его пышное крепкое тело, толстое румяное лицо и бодрый юношеский задор. Это счастье проистекало из того, что всё у него шло так, как можно было ожидать — прибыльная торговля, хорошее здоровье, прекрасная семья, преуспевшие в жизни сыновья, нашедшие себе место, за которых он был спокоен. Помимо сыновей у него были ещё четыре дочери — все они были замужем, и весьма удачно. Всё было бы легко и хорошо, если бы время от времени он осмотрительно не задумывался о будущем своей компании и торговли.

По прошествии времени сыновья заметили усилия отца, но оценивали их с другой точки зрения: их охватил страх, что бразды правления компанией выскользнут однажды из его рук или он сам неожиданно передаст их им, а они и знать не знают, что с этим делать. Поэтому один из них — судья, Мухаммад Салим Алван, — и предложил ему оставить свой бизнес и вполне заслуженно отдаться отдыху после столь долгой борьбы. Однако от отца не скрылись истинные опасения сына, и он даже не стал пытаться скрыть своё негодование. Он закричал: «Неужели ты хочешь получить наследство, пока я ещё жив?» Такие слова отца застали врасплох и напугали сына, так как он и его братья искренне любили отца, и больше ни один из них не возвращался к столь деликатной теме. Но на этом дело не закончилось, и уверенные, что на этот раз не спровоцируют гнев отца, они принялись говорить, о том, что покупка участка земли или строительство домов, без сомнения, предпочтительнее денежных накоплений в банках. Своим умом, чувствительным ко всему, связанному с деньгами, отец догадался об истинных причинах таких разговоров, и о том, что из этого выходило. Ему было хорошо известно, что торговля, приносившая несчётные доходы, может в один момент поглотить его, а коммерсант, заботящийся о своём будущем и покупающий недвижимость, к примеру, когда наступит такой момент, будет на плаву, особенно если оформит всю приобретённую недвижимость на имя своих детей или жены, чтобы иметь хоть какие-то сбережения при выходе из кризиса. Может быть, эти сбережения будут немалыми, и он не окажется с пустыми руками. Ему было хорошо известно также о судьбе, постигшей некоторых крупных коммерсантов, зарабатывавших огромную прибыль, которые стали банкротами или полностью нищими, или даже хуже того — наложили на себя руки или умерли с горя. Да, всё это было ему известно, как и то, что сыновья его правы. Возможно, размышления над тем, что они хотят, не было в новинку для него, вот только позволяло ли военное время проделывать такие дела?! Нет. Ясно, как день. А раз так, то не лучше ли повременить с этим, отложив до тех пор, пока он не сможет легко всё реализовать? Едва подумав о том, что от этой тревоги он освободился, как старший сын-судья предложил ему постараться добыть себе титул бека. Он сказал: «Ну как же вам, отец, не быть беком, когда во всей стране полным-полно беков и пашей, намного ниже вас по положению, богатству и репутации?»

Это предложение польстило отцу. На самом деле, в отличие от прочих осмотрительных коммерсантов, он был падок на титулы и величие, и наивно задавался вопросом, как бы и ему получить такой статус. Этот вопрос занял умы всей семьи: все воодушевляли отца, пусть и расходились во мнениях о том, какими путями достичь цели. Некоторые предлагали ему податься в политику и внесте в неё свою лепту! По правде говоря, Салим Алван кроме коммерческих дел едва ли разбирался в том, что творилось в мире, и его мнения и убеждения почти не превосходили мнения того же Аббаса Аль-Хулва-парикмахера, к примеру. Такие, как он, благоговейно склонялись перед гробницей святого Хусейна или превозносили шейха Дервиша и просили у него благословения. Если говорить вкратце, то он был полным невеждой. Но и для политики частенько не нужно было большее. Он уже готов был серьёзно задуматься над этим вопросом, если бы его сын-адвокат тому не воспротивился и не сказал предупреждающим тоном:

— Политика способна разрушить наш дом и поглотить наш бизнес. Вы обнаружите, что на партию придётся тратить вдвое больше, чем на себя самого, свою семью и компанию. Возможно, вы выдвинете свою кандидатуру в парламент. Выборы отнимут у вас тысячи фунтов капитала без всякой пользы ради какого-то кресла, которое вам никто не гарантировал. Ведь в нашей стране парламент — это ни что иное, как больной-сердечник, которому грозит инфаркт в любой момент! И потом — какую партию вы выберите? Если ваш выбор падёт не на партию «Вафд», то вы погубите свою репутацию в деловой среде, а если это будет «Вафд», то премьер-министр вроде Сидки-паши не станет обеспечивать будущее вашего предприятия, он просто пустит вас по миру.

Слова сына подействовали на Салима Алвана: он был полностью уверен в том, что говорили его «учёные» сыновья. Он отложил в сторону политические планы из-за своего полного невежества в таких делах и охлаждения к политике в целом. Единственное, что он знал — это несколько имён, любовь к которым он унаследовал ещё со времён Саада Заглула.

Кто-то предложил ему пожертвовать часть капитала на благотворительный проект: может быть, так он сможет получить титул бека. Поначалу это предложение не вызвало у него симпатии, так как его коммерческая жилка естественным образом питала неприязнь ко всякого рода пожертвованиям и раздариванию подарков, что не входило в противоречие с его известной щедростью, так как, по правде говоря, щедрым он был лишь с самим собой, да со своей роднёй. Но и решительным отказом он также не ответил. Титул бека по-прежнему был желанной целью, что влекла его к себе. Он понял, что получить его удастся, потратив не менее пяти тысяч фунтов. И что ему оставалось делать? Он не выразил никакого определённого мнения на этот счёт, хотя и ответил «нет» сыновьям. Несмотря на это, получение титула добавилось к прочим его неразрешённым заботам, вроде руководства компанией и покупки земли, и было отложено до лучших времён.

* * *

Какими бы серьёзными ни были эти заботы, они не нарушали его покоя в жизни — жизни человека, занятого работой весь день напролёт, а ночью отдававшегося во власть инстинктов. На самом деле, если он был занят работой, то уже ни о чём другом не думал. Он сидел за своим письменным столом, весь внимание к словам маклера-еврея, так что незнающий его человек мог счесть Салима Алвана задушевным другом этого еврея. Но на самом деле он был подстерегающим в засаде тигром, крепко-накрепко хватающим то, что сможет поймать, и горе тому, кого он сможет поймать! Опыт научил его, что этот еврей и подобные ему — враги тем, с кем необходимо дружить, или, по его собственному выражению, он был полезным чёртом. Если они спорили о цене по сделке с чаем с огромной гарантированной прибылью, Салим Алван крутил свои пышные усы и отрыгивал всякий раз, как погружался в серьёзные раздумья. Покончив с чаем, иноверец пытался предложить ему покупку добротной недвижимости — поскольку ему было известно о желании господина приобрести её, однако последний уже решил отложить это дело до окончания войны, и потому отказывался даже слушать его. Посетитель таким образом покидал контору с единственным заключённым контрактом. Но приходили туда и другие иноверцы. Господин Алван же продолжал свои дела. В полдень он поднимался и шёл обедать — он обедал в своей изящной комнатке, где имелась постель, в которой он спал днём. Обычно обед его состоял из овощей, картофеля и подноса с фариком — поджаренной недозрелой пшеницы. Закончив обед, он шёл в постель, где отдыхал час-два. В это время затихала и деловая активность в конторе, да и весь переулок Мидак погружался в тишину и покой.

За подносом с фариком скрывалась целая история, известная всем обитателям переулка. То была одновременно и еда, и лекарство, приготовленное ему по рецепту одним из приближённых работников конторы. По сути, оно оставалось секретом между ними двумя, хотя в переулке Мидак ни один секрет не мог сохраниться долго. На подносе с фариком был жареный голубь, смешанный с измельчённым мускатным орехом — всё это он поглощал за обедом. После чего он раза два-три выпивал по стакану чая каждые два часа, магический эффект от чего начинался ночью и длился два полных часа, принося истинное ликование! Содержимое этого подноса по сути оставалось тайной, о которой ведали лишь оба мужчины, да Хуснийя-пекарша. Обитатели же Мидака, видя его, считали это самой что ни на есть правильной едой. Некоторые говорили: «Да принесёт это ему исцеление!», другие же бормотали сквозь зубы: «Да наполнится эта еда ядом для него, с позволения Господа!»

Однажды пекаршей-Хуснийей завладело алчное желание, и в голове её возникла одна недобрая идея: испытать этот рецепт на своём муже Джааде. Она украдкой отщипнула от блюда на подносе немалый кусок и наполнила оставшееся место простым фариком, и после того дня усердно воровала долю для себя, убеждённая, что господин ничего не заметит, подталкиваемая обнаруженным во время такого эксперимента значительным успехом! Однако недолго господин Алван оставался беспечным, и без труда заметил, какие перемены стряслись с его ночной активностью. Поначалу он возлагал вину на работника, который готовил по рецепту, но когда выяснилось, что тот невиновен, в душу его закралось подозрение насчёт пекарши, и он легко вычислил воровку, затем вызвал её к себе и отругал. После чего перестал посылать за едой в ту пекарню, заменив её на французскую пекарню, что на Новой улице.

Однако теперь секрет его был обнаружен и не преминул разойтись повсюду, так что даже стал известен матери Хамиды. Этого было более чем достаточно, и уже вскоре все жители переулка Мидак выведали его и стали подмигивать друг другу и перешёптываться. Господин Алван в гневе понял, что секрет его раскрыт, но не долго заботился о том! Напротив: большую часть жизни он провёл в переулке, но при том ни дня не был его обитателем, и не считался ни с одним из них, за исключением господина Ридвана Аль-Хусейни, да шейха Дервиша, которых он приветствовал, махая рукой.

Блюдо же его со временем стало модным на всех столах в переулке, и если бы не чрезмерная трудоёмкость его приготовления, никто бы не забыл о нём позднее. Его попробовали и учитель Кирша, и доктор Буши, и даже сам господин Ридван Аль-Хусейни отведал после того, как убедился, что оно не содержит ни одного ингридиента, запрещённого священным законом шариата! Сам же Салим Алван почти постоянно его употреблял, ведь по правде говоря, его жизнь проходила в возбуждении. День его и так был полон забот — утром он мчался в контору, а ночь он проводил так, как и положено развлекаться таким мужчинам, как он — ни посещений кафе, ни клуба, ни бар: у него была только жена. По этой причине он проявлял изобретательность в удовольствиях семейной жизни, свернув далеко в сторону с шоссе под названием умеренность.

* * *

Он проснулся незадолго до наступления вечера, совершил омовение и молитву, надел кафтан и накидку-джуббу, и вернулся в контору, где его уже ждала вторая чашка чая. Неторопливо и с удовольствием выпив чая, он громко отрыгнул, так что звук отрыжки разнёсся эхом по всему внутреннему дворику, после чего приступил к работе с тем же рвением, что и утром. Однако казалось, что иногда его что-то беспокоит: он поворачивал голову в сторону переулка и поглядывал на свои массивные золотые часы, невольно подёргивая носом. Когда солнечный свет достиг высшей точки стены на левой стороне Мидака, он развернул своё винтовое кресло и выглянул на улицу. Прошло несколько тяжёлых минут ожидания, в течение которых он не сводил взгляда с дороги. Затем напряг слух, и тотчас глаза его заблестели, едва послышался звук туфелек о камни мостовой. Следом за тем в считанные секунды мимо ворот конторы промелькнула Хамида, и Алван заботливо подкрутил усы, вернув кресло на место около стола. В глазах его мелькнула радость, хотя он и ощущал беспокойство. Ему трудно было довольствоваться мимолётным видением после целого часа ожидания вкупе с тревогой и страстью. Увидеть её можно было только в это время, не считая тех редких подглядываний в её окно да рискованных променадов рядом с конторой под тем предлогом, что это помогает снять нервное напряжение. Естественно, он был очень осторожным, дабы не уронить свою репутацию и достоинство, ведь он — господин Салим Алван, а она — всего лишь бедная девчонка, тогда как переулок Мидак переполняли острые языки, зоркие глаза и носы, сующиеся не в своё дело.

Он приостановил работу и принялся скрести пальцем по столу в задумчивости. Да, она бедная несчастная девчонка, но увы, желанию неведома жалость, и душа его стремится к неблаговидным делам. Бедная и несчастная, однако у неё есть бронзовое лицо, этот взгляд и грациозное тело — всё это преимущества, которые заставляли закрыть глаза на классовые различия! Да и к чему высокомерие? Он по-настоящему желал эти колдовские глаза, это милое личико, и тело, из которого так и сочился соблазн, не говоря об изящном заде, способном опорочить даже набожных шейхов. Она более ценная штучка, чем весь индийский импорт.

Он знал её ещё с тех времён, когда она была маленькой девочкой: часто она заходила к нему в магазин, чтобы купить матери хны, косметики, парфюмерии. Он видел, как формировалась её грудь, затем округлилась, пока не созрела окончательно. Осматривал он и её зад — поначалу тот был словно плоский фундамент, на котором не возводилось ни одного здания, — после чего стал приобретать округлую мягкую форму как созревающий плод, и наконец поспел, превратившись в изящный и женственный шар.

Салим Алван взращивал в глубине души восхищение ею, пока оно не пустило побеги и не превратилось в неукротимое желание. Он знал об этом и не пытался больше отрицать. Как-то даже сказал сам себе: «Эх, если бы она была вдовой, вроде госпожи Санийи Афифи!» Если бы она была вдовой, он нашёл бы выход из положения. Но она была девицей, и потому это дело требовало долгих размышлений.

Он спросил себя по привычке: «Чего же я хочу?» В памяти его пронеслись мысли о жене и семье. Жена его была просто идеальной женщиной, наделённой всем, что любят мужчины: женственностью, материнской любовью, искренностью, а к тому же слыла превосходной хозяйкой. В молодости она была миловидна и плодовита. У неё не было ни одного недостатка, и кроме того, она была из благородной семьи, стоявшей намного выше его по происхождению. Он был доволен всеми её достоинствами и питал неподдельную любовь к ней. Единственное, на что он досадовал — это то, что её молодость и живость прошли, и она больше не могла соревноваться с ним или удовлетворить его ожидания. Он начал сравнивать с ней других, и из-за своей чрезвычайной жизненной силы — как у ненасытного юнца — и больше не находил в жене того наслаждения, к которому так стремился. На самом деле он и сам не знал, почему он попал в силки Хамиды, или же это его страсть дала ему почувствовать эту болезненную пустоту! Но как бы то ни было, он испытывал непреодолимое желание попробовать новой крови! Он откровенно заявил самому себе: «Зачем мне запрещать себе то, что позволил сам Аллах?» При всём том он был уважаемым человеком, и весьма стремился, чтобы каждый питал к нему уважение. Его крайне тяготило быть притчей во языцех — ведь он был из тех, кто старается по-любому угодить людям и особенно их мнению о себе, потому повторял такую поговорку: «Ешь то, что тебе по вкусу, но одевай то, что по вкусу другим». Вот он и вкушал целое блюдо фарика. Однако что касалось Хамиды… О небеса! Если бы она была хотя бы из знатной семьи, он ни на миг не стал бы откладывать и попросил её руки. И каким же образом она станет его второй женой — соперницей первой — госпожи Аффат?! И каким же образом мать Хамиды — сваха — станет его тёщей, как в дни минувшие была покойная госпожа Аффат? И каким образом Хамида станет женой отца Мухаммада Салима-судьи, Арифа Салима-адвоката и Хасана Салима-доктора? Тут уже появлялись другие дела, не менее серьёзные, которые следовало тщательно взвесить: и обязательный новый дом, который он должен подготовить, и новые расходы, возможно, даже вдвое превышающие те, что были раньше, и новые наследники, которые могут уничтожить единство его сплочённой семьи, омрачить её очевидную безмятежность своими склоками и враждой. Тогда ради чего все эти проблемы?.. Ради желания мужчины, которому под пятьдесят, мужа и отца, обладать девицей двадцати лет! Ему всё это было известно, ибо такого человека, как он, не могли миновать вопросы оценки трудностей, связанных с деньгами и содержанием. Он в замешательстве и сомнениях продолжал обдумывать всё в голове, так и не приняв решения. Эти чувства стали ныне одной из нерешённых проблем, связывающих единым звеном его жизнь: руководство компанией и её будущее, покупка недвижимости, строительство домов, приобретение титула бека. Однако чувства были более назойливыми и тяжёлыми.

Он перебирал в уме все эти проблемы, когда оставался наедине с самим собой, ухватившись за нить размышлений, но как только перед глазами его появлялась или даже мелькала в окне Хамида, он уже не мог думать ни о чём другом…

9

Мать Хусейна — жена владельца кафе Кирши — была крайне встревожена, ведь то, что он внезапно оставил свою любимую привычку, не могло не вызвать вопроса, особенно в силу того, что в прошлом, когда он оставлял какую-то свою привычку, это всегда сопровождалось неминуемым злом. Учитель Кирша оставил свою любимую привычку, и за этим стояла серьёзная причина. Он стал проводить свой ночной досуг вдали от дома: раньше каждую полночь он звал своих постоянных товарищей к себе в мансарду, чтобы провести с ними время до самого рассвета. В голове у женщины проносились грустные воспоминания, и к ней вновь вернулась боль, что омрачала безмятежность жизни. Что же толкает его проводить ночь вне дома? Неужто та самая застарелая причина? Тот пагубный недуг? Какой-нибудь нечестивый грешник сказал бы, что это всего-навсего шанс, с помощью которого хочется развеять скуку, или переход на более подходящее для зимнего сезона место. Но она вряд ли могла переварить подобные отговорки. Ей хорошо было известно то же, что и всем другим. Поэтому она и пребывала в состоянии крайней тревоги, горя желанием предпринять решительные действия, каковы бы ни были их последствия.

Она была сильной женщиной, несмотря на то, что возраст её приближался к пятидесяти годам. Ей было не занимать смелости, порой переходящей все границы. Среди обитательниц Мидака она слыла темпераментной женщиной — как и Хуснийя-пекарша, и Умм Хамида. В частности, её знали благодаря тем яростным скандалам, которые она закатывала мужу из-за его из ряда вон выходящего поведения, как и благодаря выдающемуся вздёрнутому и толстому носу. Тем не менее она родила ему много детей — шесть дочерей и одного сына — Хусейна Киршу. Все их дочери была замужем, но семейная жизнь их была полна треволнений и несчастий, хотя и шла своим ходом. Беда стряслась с их младшей дочерью — некоторое время о ней только и говорили в Мидаке, поскольку она внезапно исчезла на первом году своего замужества, затем её арестовали в общественном доме в районе Булака, а в конечном итоге для неё и её мужа всё кончилось тюрьмой. Несчастье, случившееся с дочерью, было тяжелейшим бременем для всей семьи, но тем не менее это была не единственная беда, потрясшая их семью: сам Кирша страдал как от старой, так и от новой проблемы, и конца этому не было.

Мать Хусейна знала, как ей узнать, что скрывает от неё муж, и стала расспрашивать дядюшку Камила и допрашивать Санкара-мальчика на побегушках в кафе, пока не выяснила про юношу, который стал частенько захаживать туда в последнее время, а Кирша радушно встречал его и сам подавал ему чай!.. Она принялась наблюдать исподтишка за кафе, пока не увидела собственными глазами того юношу, сидящим по правую руку от хозяина заведения, гостеприимно встретившего его. Это взбесило её и заново вскрыло старую рану. Она провела адскую ночь, а на утро поднялась в более худшем состоянии и настроении, чем легла накануне. Решения она так и не приняла, ибо всё в ней кипело, и она не знала, какой же путь ей выбрать. Она часто пробовала бороться с этим в прошлом, но безрезультатно, и теперь не колебалась перед тем, чтобы повторить атаку ещё раз. Тем не менее, она чего-то выжидала, но не из-за отвращения к мужу, а скорее, чтобы не допустить злорадства в свой адрес.

Хусейн Кирша как раз собирался выйти из дома, чтобы пойти на работу, когда она подошла к нему, еле переводя дух от ярости, и в крайнем возбуждении сказала:

— Сынок, ты знал, что твой отец готовит нам новый скандал?

Тот сразу же уловил, к чему она клонит, ведь за её словами скрывалось только одно значение — и так уже давно и всем известное! Он разгневался, и из его маленьких глаз посыпались искры. Что это за жизнь была, в которой не проходило и дня без проблем и скандалов! Поводам для гнева не было конца даже и без скандалов. Он испытывал досаду на всё, что его окружало. Вероятно, эта досада и подтолкнула его броситься в объятия британской армии. А потом новая жизнь лишь удвоила количество трудностей, вместо того, чтобы принести ему покой и уверенность. Его донимали семья, дом, переулок — всё вместе. И слова матери стали последней каплей горючего, подлитого в огонь. Он запальчиво заявил:

— Что ты хочешь?… Что я могу сделать со всем этим?!… Я уже вмешивался раньше и пытался всё исправить, и закончилось это тем, что мы чуть было не подрались и не побили друг друга. Ты что, хочешь, чтобы я взял за шиворот собственного отца?!

Ему не было дело до греха, который совершает отец, скорее, его раздражали те скандалы, что раздували вокруг них люди, да пламя ругательств и оскорблений, подогреваемое дома. Сам же грех его не интересовал совершенно, даже напротив, — когда до него в первый раз дошли вести о том, он лишь равнодушно пожал плечами и произнёс: «Ну он же мужчина, а мужчину не за что осуждать!» Однако позже он негодовал так же, как и все остальные, и упрекал отца, когда обнаружил, что его семья стала объектом злословия и анекдотов. По сути, его отношения с отцом были напряжёнными, что вытекало как следствие из столкновения двух похожих характеров: оба они были грубыми, вспыльчивыми, своенравными. Ко всему этому добавился грех отца, лишь усиливший поводы для трений, пока они не стали чуть ли не врагами друг другу, которые иногда то воюют, то объявляют перемирие, но конфликт между ними не угасает никогда.

Мать Хусейна не знала, что и сказать, однако не была намерена ещё раз вызывать новую вражду между отцом и сыном, и позволила ему покинуть квартиру, метая громы и молнии гнева и ругательств. Остаток дня она провела в ужаснейшем состоянии. Она не подчинялась поражению, несмотря на то, что время закалило её многочисленными несчастьями и унижениями. К тому же она была убеждена в правильности своего заветного желания — наказать грешника, пусть даже ей придётся стать объектом злорадства и сплетен. Она считала, что стоит сначала увещевать его, и ждала до самой полуночи, когда ночные посетители кафе разбрелись, а муж её готовился запереть двери, после чего позвала его из окна. Мужчина обеспокоенно поднял голову и громко спросил:

— Что тебе надо, мать Хусейна?

До него донёсся её голос:

— Поднимись-ка по одному важному делу…

Кирша сделал знак головой юноше, чтобы тот ждал его на том же месте, и начал тяжело дыша взбираться по лестнице вверх. Остановившись на пороге своей квартиры, задыхаясь, он своим грубым голосом спросил её:

— Что тебе нужно?.. Разве нельзя было подождать до утра?

Женщина заметила, что он стоит как вкопанный на пороге, не желая переступать, как будто опасается побеспокоить интимность чужого дома. Она рассвирепела и пристально поглядела на него покрасневшими от бессонницы и гнева глазами, однако ей не хотелось проявлять инициативу с ярости, и подавляя злость, она произнесла:

— Прошу тебя, проходи внутрь.

Кирша задавался вопросом, почему она не отвечает, ведь она вправе сказать ему всё, что пожелает, затем грубо спросил:

— Что ты хочешь?.. Говори же!

Каким же нетерпеливым человеком он был!.. Шлялся долгими ночами где-то без всякого смущения, однако не может вытерпеть минутного разговора с ней! И вместе с тем он её муж перед Аллахом и людьми и отец всех её детей. Удивительно, что при таком плохом его обращении с ней она не могла ненавидеть его или быть безразличной. Он — её муж и господин, и чтобы удержать и вернуть его, она была готова пойти на всё, даже если «грех» похитит его у неё. Более того — она по-настоящему гордилась им: его мужественностью, положением, которое он занимал в переулке, и влиянием на своих коллег. Если бы не этот скверный недостаток, ему бы не было подобного во всём мире.

Он же внемлил дьявольскому зову и желал, чтобы она поскорее закончила разговор, дабы он смог тут же отправиться к нему! Гнев в ней закипел, и она жёстко сказала:

— Сначала заходи… Почему стоишь на пороге, словно чужак?!

Кирша гневно набрал воздуха в лёгкие и пересёк порог, пройдя в коридор, и хриплым голосом спросил:

— Что всё это значит?

Закрывая дверь, она ответила:

— Присядь ненадолго… Мне не так много нужно тебе сказать…

Он подозрительно поглядел на неё. Что хочет эта женщина?… Неужели она и на этот раз встанет у него на пути? И он закричал на неё:

— А ну-ка говори, зачем ты тратишь моё время?

Она саркастически спросила:

— А куда-это ты так торопишься?

— А ты не знаешь разве?

— К чему такая спешка?

Подозрительность его возросла ещё больше, а сердце наполнилось злобой, пока он задавался вопросом, сколько ему ещё терпеть эту женщину… Его чувства к ней были неясными и противоречивыми — то он ненавидел её, то наоборот, любил. Ненависть брала верх над любовью в то время, когда греховная страсть толкала его в пропасть, и становилась ещё сильнее, когда жена обрушивалась на него вот как сейчас. В глубине души ему хотелось бы, чтобы жена была «умницей» и оставила его в покое. Удивительно, но он всегда считал, что прав он, и изумлялся тому, что она ставит ему палки в колёса без всяких оправданий!… Разве он не вправе делать то, что захочет?… И разве не обязана она слушаться и быть довольной тем, что все нужды её исполняются, а достаток в доме имеется?!.. Она сама стала одной из потребностей в его жизни: как сон, гашиш, дом со всеми его достоинствами и недостатками, и он никогда всерьёз не задумывался над тем, чтобы избавиться от неё, даже если и хотел, ведь ему ничего не мешало это сделать. Она заполняла пробел в его жизни, заботилась о нём, и в любом случае он желал, чтобы она оставалась его женой!.. Но несмотря на всё это, в порыве ярости он не мог не задаваться вопросом — до каких пор он будет выносить эту женщину?… Он закричал на неё:

— Не будь же дурой, говори, или отпусти меня сейчас же!

С презрением и гневом она спросила его:

— Неужели ты не можешь разговаривать со мной в другом тоне, получше?

Кирша зарычал:

— Теперь-то я узнал, что тебе просто нечего мне сказать, и лучше всего тебе отправляться спать, как делают все умные женщины!

— Хорошо бы и ты отправился спать, как делают все умные мужчины!

Учитель Кирша ударил рукой об руку и закричал:

— Как это я буду спать в такой час?

— А для чего ещё Аллах создал ночь?

С удивлением и яростью он отреагировал на её слова:

— Когда это я спал ночью?… Я что, больной, женщина?!

Многозначительным тоном, зная, что он сразу же поймёт, куда она клонит, она сказала:

— Покайся перед Аллахом и попроси принять твоё покаяние, пусть и с запозданием!!

Он понял, что она имеет в виду, и все его сомнения сразу же рассеялись, однако он предпочёл притвориться, что не знает, о чём она, и гневно спросил:

— А разве грех — не спать ночью, чтобы каяться об этом?

Его притворное непонимание вызвало лишь ещё больше гнева у неё:

— Покайся из-за ночи и из-за того, что происходит ночью!

Учитель Кирша злорадно ответил:

— Ты что же, хочешь, чтобы я оставил всю свою жизнь?!

Гнев одолел её окончательно, и она закричала:

— Твою жизнь?!

Он снова возразил ей отвратительным тоном:

— Да, ведь гашиш — это моя жизнь!

Из глаз её полетели искры, а расцарапанные щёки почернели от ярости:

— А как быть с другим гашишем?!

Он издевательским тоном ответил ей:

— Я разжигаю лишь один вид.

— Это меня ты разжигаешь. Почему ты больше не проводишь свои вечеринки на том же месте на крыше, что и раньше?

— А почему бы мне не проводить их там, где я хочу?.. На крыше, в доме губернатора, в полицейском участке в Гамалийе?… Тебе-то что за дело?

— Почему ты поменял место ночных посиделок?

Мужчина вскинул голову и закричал:

— О Аллах, будь свидетелем! До сих пор я был избавлен от государственных судов, зато суд у себя дома стал моим вечным уделом, — затем он снова вскинул голову и продолжал. — Наш дом словно оказался под подозрением, и всюду вокруг него снуют ищейки.

Жена снова язвительно спросила:

— А интересно, тот бесстыжий юнец тоже из числа ищеек, что выгнали тебя из твоего гнёздышка?

Ох! Намёк стал заявлением в открытую!… Лицо его, и так уже пепельно-серое, стало почти чёрным, и с явным беспокойством в голосе он спросил:

— Что за юнец?

— Тот развратник, которому ты сам подносишь чай, будто стал официантом вроде Санкара!

— В этом нет ничего плохого: владелец кафе сам обслуживает клиентов, равно как и официант, вот и всё.

Тоном издёвки и с гневной дрожью в голосе она спросила:

— Тогда почему ты не обслуживаешь, скажем, дядюшку Камила? Почему ты обслуживаешь только этого развратника?

— Мудрость диктует нам заботиться о новых клиентах!

— Так может говорить кто-угодно, но твои действия — это разврат и позор.

Он предостерегающе сделал ей знак рукой и сказал:

— Заткни свой язык, сумасшедшая!

— Все люди взрослые и ведут себя по-умному…

Он стиснул зубы, выругался и отпустил проклятие, однако она проигнорировала это и продолжала:

— Все люди взрослые и ведут себя по-умному, но ты чем старше становишься, тем меньше у тебя мозгов.

— Ты выжила из ума, женщина!… Выжила из ума, клянусь жизнью святого Хусейна, внука Пророка!… Да вознаградит его Аллах за его страдания!

Грубым голосом, полным гневных ноток, она закричала:

— Такие мужики, как ты, заслуживают мучений. Разве не достаточно позора мы натерпелись из-за тебя? Разве не достаточно нам было унижений и злорадства?!

— Да вознаградит его Аллах за его страдания!… Да вознаградит его Аллах за его страдания!

Вместе с гневом её охватило отчаяние, и она закричала предупреждающе:

— Сегодня меня слышат только эти четыре стены, а завтра будет слышать весь квартал!

Тут он поднял тяжёлые веки и жёстко спросил её:

— Ты мне угрожаешь?

— Я угрожаю тебе и твоей семье!.. Ты знаешь меня!

— Кажется, мне придётся разбить эту вздорную голову!

— Ну… Ну… Клянусь Аллахом, гашиш и разврат не оставили ничего от прежней силы в твоих руках. Видит Аллах, ты не можешь даже руку поднять на меня!.. Конец тебе, конец, учитель Кирша!

— Это из-за тебя мне конец. Разве может прикончить мужика кто-либо ещё, кроме бабы?!

— Как же меня жаль тех мужиков, которые стоят ниже всех баб!

— Это почему же? Я породил шесть дочерей и одного сына… Не считая абортов и выкидышей.

Уже в припадке безумного гнева она заорала:

— И ты ещё смеешь упоминать детей?.. Тебя это не удерживает от разврата?!

Он ударил кулаком по стене и направился к двери со словами:

— Сумасшедшая женщина, просто свихнувшаяся…

Она крикнула ему вослед:

— Что, у тебя всё терпение иссякло?… Жалеешь его из-за того, что он так долго ждёт? Ты ещё увидишь последствия своего распутства, развратник!

Кирша резко захлопнул за собой дверь, и звук прозвенел как резонанс, жужжа и разрывая на части тишину ночи. Мать Хусейна сложила руки на поясе в гневе и ярости, и сердце её наполнилось желанием отомстить.

10

Аббас Аль-Хулв-парикмахер оглядывал себя в зеркале изучающим критическим взглядом, пока в его выпуклых глазах не появилось удовлетворённое выражение: изящно уложил волосы и заботливо смахнул пыль с костюма, затем мелкими шажками вышел из своей лавки и остановился в ожидании.

То было его любимое время — сумерки, когда небо ясное, глубоко синее, а воздух мягкий, наполненный свежей теплотой, приносимой после дождя, шедшего целый день. Земля переулка Мидак, которая за год омывалась не более двух-трёх раз, умылась, а несколько выбоин и низин в Санадикийе были по-прежнему затоплены водой, смешанной со скатавшейся в шарики тиной.

Дядюшка Камил в своей маленькой лавке клевал носом, а на лице Аббаса засияла мягкая улыбка. Радость незаметно прокралась в самую глубину его души, и он замурлыкал себе под нос тихим голосом:

Обрадуешься ли ты, сердце моё, после столь долгого ожидания?

Получишь ли любовь, которую желаешь, и с ней покой?

После долгого времени раны твои заживут.

Ты излечишься, не зная и не ведая как.

Я слышал — так говорили те, кто знает жизнь.

О страдалец! Терпение — его сделали ключом к радости.

Дядюшка Камил открыл глаза и зевнул, затем поглядел на юношу, стоявшего на пороге своей лавки: тот засмеялся и перешёл через дорогу в его сторону, ткнул его в мягкую грудь и весело сказал:

— Мы влюблены, и пусть вместе с нами смеётся весь мир.

Дядюшка Камил вздохнул и своим высоким голосом сказал:

— Поздравляю, однако отдай же мне саван, прежде чем продашь его для покупки подарка своей невесте!

Аббас Аль-Хулв громко рассмеялся и неторопливо вышел из переулка. На нём был серый костюм, единственный, что имелся у него. Год назад он перелицевал его, затем в некоторых местах поставил заплатки, однако поскольку он заботился о чистке и глажке, костюм смотрелся на нём элегантно!.. Сам же Аббас пылал от энтузиазма, смелости и упоения, возбуждённый сильным стеснением, которое обычно предшествовало раскрытию потаённых желаний сердца. То был период, когда он жил любовью и ради любви, и парил на её ангельских крыльях в небесах радости. Его любовь была тонким чувством, искренним желанием и ненасытной страстью. Он любил её грудь, как и глаза, ища в груди тепло её тела, а в глазах — таинственное волшебное опьянение. В тот день, когда он встретил её в Даррасе, он испытал упоение победой, и её сопротивление тогда в его воображении представилось реакцией, которую проявляют женщины в ответ на зов желания. Он несколько дней находился во власти этого опьянения, затем его пыл начал остывать, а опьянение — угасать, что было не ново. В нём пробудилось сомнение и он начал задаваться вопросом: почему, собственно, он принял её сопротивление за кокетство?!.. И разве это не настоящее сопротивление?!.. Разве она не оттолкнула его, не пуская при этом в ход грубость и строгость? Можно ли ожидать от соседки, рядом с которой ты прожил всю жизнь, худшее обращение?.. Правда, он переусердствовал в своём восторге, и опьянение это было иллюзорным. Хотя он и не шёл на попятную, и всякий раз, когда его жалило сомнение, он бросался вперёд, отчаянно защищая своё счастье.

По утрам он появлялся перед лавкой и смотрел на неё, когда она распахивала окно, чтобы солнце проникло в квартиру, а по вечерам сидел на своём стуле на пороге кафе под её окнами, покуривал кальян и украдкой поглядывал на закрытые створки — не промелькнёт ли между ними любимый силуэт. Но этого было ему мало, и он появился перед ней в Даррасе снова, однако она как и в первый раз оттолкнула его и ускользнула, так же, как и тогда. Он стал тешить себя надеждой снова, и его осенили радость и ликование. Сказал себе, что счастье ждёт его, и всё, что от него требуется — проявить чуть больше отваги и терпения. Таким образом, он пустился в путь, полный смелости, уверенности и неистовой любви. Увидел, как идёт Хамида вместе со своими подружками и посторонился, пока они не прошли мимо, затем неспешно последовал следом. Он заметил, что девушки пронзают его глазами с подозрительным любопытством, что обрадовало его и вселило гордость. Он шёл за их компанией, пока в конце квартала Дараса от неё не отделилась последняя девушка, сопровождавшая Хамиду. Он прибавил шагу, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от неё, и улыбнулся ей мягкой смущённой улыбкой. Пробормотал заранее приготовленное приветствие:

— Добрый вечер, Хамида…

Несомненно, она ждала этой встречи, но была в замешательстве: ни любви, ни ненависти к нему она не испытывала. Может быть, то, что он был единственным юношей, годившимся ей в мужья во всём переулке, заставляло её опасаться игнорировать или грубо и жестоко оттолкнуть его. Поэтому она оставила без внимания тот факт, что он и на этот раз преградил ей дорогу, и довольствовалась тем, что слегка окрикнула его и аккуратно выскользнула. Если бы она хотела оглушить его своим криком, то сделала бы это. Несмотря на свой ограниченный жизненный опыт, она чувствовала глубокую бездну, разделявшую этого кроткого молодого человека и её ненасытные амбиции, способные разжечь её врождённую тягу к власти, капризам, доминированию и борьбе!… Она пришла бы в безумное возбуждение, если бы прочитала в его глазах взгляд, означающий вызов или уверенность, но его кроткие добрые глаза выражали лишь удовольствие. Её охватило чувство замешательства и волнения: она колебалась между благосклонностью к нему как к единственному молодому человеку в их переулке, который годился ей, и отвращением, которое она испытывала по неясным ей самой причинам. В ней не было ни откровенной симпатии, ни откровенной ненависти. Если бы не её вера в неизбежное удачное замужество, она без всяких колебаний жестоко отвергла бы его. Поэтому ей хотелось шагать рядом с ним и испытать его, а также выведать, чего же он хочет: может быть, она сможет так или иначе найти выход из тревожившего её замешательства.

Юноша испугался, что молчание её будет длиться до самого конца пути, и потому слабо промямлил:

— Добрый вечер…

Её прекрасное бронзового цвета лицо расслабилось, и замедлив шаги, она досадливо запыхтела:

— Чего тебе надо?!

Он заметил, что на лице её появилась улыбка, а досаде решил не придавать значения, и с надеждой и мольбой в голосе отозвался:

— Давай свернём на улицу Аль-Азхар, это безопасный путь, скоро будет темно.

Она в полном молчании свернула с дороги на Даррасу в Аль-Азхар, он же последовал за ней, чуть не выпрыгивая из собственной шкуры вон от радости. В голове у неё пронёсся отголосок его слов: «это безопасный путь, скоро будет темно», и она поняла, что он боится посторонних глаз. Уголки её рта приподнялись с вызывающей улыбкой. Мораль была самой ничтожной вещью для её бунтарской натуры. Она росла в атмосфере, где почти не приходилось прятаться в спасительной тени нравственности или ограничивать себя её оковами. Равнодушие к морали в её капризном характере лишь ещё больше возросло: впрочем, была здесь и вина матери, относившейся спустя рукава к своему долгу бывать почаще дома. Она вела себя в силу своей врождённой натуры, пререкаясь с одними и награждая тумаками других без всякого отчёта и не ценя добродетелей.

Что же до Аббаса Аль-Хулва, то он догнал её и пошёл рядом, с радостью заявив:

— Ты великодушная девушка..!

Почти что с досадой она спросила:

— Что ты от меня хочешь?

Набрав побольше воздуха, юноша ответил:

— Терпение — это хорошо, Хамида. Будь со мной ласковой и не будь жестокой.

Она повернула голову в его сторону, придерживая на себе край покрывала, и с ехидцей сказала:

— Разве ты не скажешь, чего хочешь?

— Терпение — это хорошо… Я хочу… Хочу всего того, что хорошо.

Она недовольно произнесла:

— Ты ничего не хочешь мне сказать. Мы всё дальше уходим с нашего пути, а время-то идёт, и я не могу опаздывать домой.

Он пожалел о потере времени и пылко заявил:

— Мы скоро вернёмся, не бойся и не волнуйся. Мы вместе придумаем отговорку перед твоей матерью: ты много думаешь о считанных минутах, я же — думаю обо всей жизни, нашей жизни вместе. Вот что больше всего занимает меня. Не веришь?… Это самое главное в моих размышлениях и заботах, клянусь жизнью святого Хусейна, да благословит он этот пречистый квартал!…

Он говорил по-простому, честно, и она ощутила пыл в его речах и даже нашла некое удовольствие слушать его, пусть ему и не удалось растопить её ледяное каменное сердце. Она старалась забыть своё мучительное замешательство и вся обратилась во внимание, но не зная, что сказать, хранила молчание. Молодой человек набрался отваги и запальчиво сказал:

— Не жалей на меня нескольких минут своего времени и не повторяй этот свой странный вопрос. Лучше спроси, Хамида, о том, чего я хочу. Неужели ты и впрямь не знаешь, что я хочу тебе сказать?.. Почему вдруг возникаю на твоём пути?.. Почему мои глаза провожают тебя, куда бы ты ни пошла?… Ты получишь то, что хочешь, Хамида… Неужели ты ничего не читаешь в моих глазах?… Ведь говорят, что сердце верующего человека — его довод. Чему же ты научилась?… Спроси саму себя. Спроси всех жителей переулка Мидак. Все они знают.

Девушка нахмурилась, и сама не отдавая себе отчёт в том, что говорит, пробормотала:

— Ты опозорил меня..!

Он испугался её слов и возбуждённо воскликнул:

— Нет никакого позора в нашей жизни, и я буду для тебя только благом. Мечеть Хусейна будет свидетелем моих слов, святому известна моя жизнь. Я люблю тебя, я уже давно влюблён в тебя, я люблю тебя даже сильнее, чем тебя любит собственная мать, клянусь святым Хусейном, внуком пророка, клянусь его дедом и его господом, что я честен перед тобой.

Она ощутила радость и удовольствие от его слов: её охватила гордость, льстившая её неукротимому стремлению к власти и господству. По правде говоря, пылкие слова юноши были достойны ласкать слух, даже если их мелодия не всегда обращалась к сердцу, словно ладан для души-затворницы. Воображение её воспрянуло ото сна, перекинув мостик из настоящего в будущее, и она спросила себя, а какой же будет её жизнь под его опекой, если мечтам его суждено сбыться?… Ведь он беден, и его заработка хватает лишь на одного, он перевезёт её со второго этажа дома госпожи Сании Афифи на первый этаж дома господина Ридвана Аль-Хусейни. И самое лучшее, что она сможет получить от матери в качестве приданого, будут видавшая виды кровать, диван-канапе и несколько медных горшков. После чего ей придётся только драить полы, стряпать, стирать и кормить детей. И по жизни она так и пойдёт — босая да в заплатанном джильбабе. Она содрогнулась, как если бы увидела нечто страшное. Где-то в глубине души её зашевелилась чрезмерная страсть к нарядам и проснулась дикая неприязнь к детям, за которую её попрекали все женщины в переулке.

К ней вновь вернулось то самое мучительное замешательство: она не понимала, верно ли поступила или ошиблась, когда последовала за ним.

Аббас же наслаждался, глядя на неё зачарованным, страстным и полным надежды взглядом. Её молчание и задумчивость лишь усилили его чувства к ней, и голосом, исходившим из самых потаённых уголков сердца, он произнёс:

— Почему ты молчишь, Хамида?… Одно твоё слово исцелит моё сердце и перевернёт весь мир. Мне достаточно всего одного слова. Говори же, Хамида. Прерви молчание.

Однако она так и не проронила ни слова, оставаясь жертвой замешательства. Тогда Аббас снова заговорил:

— Одно твоё слово заполнит мою душу надеждой и счастьем. Ты, верно, даже не знаешь, что сотворила со мной любовь!.. Она вселяет в меня новый дух, который я раньше не имел!.. Она делает меня совершенно новым созданием и подталкивает меня взять этот мир приступом без страха. Ты знала это?… Я очнулся от летаргического сна. И завтра ты увидишь меня новым человеком.

Что всё это значит?… Голова её склонилась с удивлением. Сердце его распирало от удовольствия — он привлёк её внимание, — и с гордостью и пылом он произнёс:

— Да. Положусь на Аллаха и испытаю судьбу, как и другие. Я пойду служить в британскую армию, и кто знает, может и мне посчастливиться поймать удачу, как твоему брату Хусейну.

В глазах её заблестел интерес, и сама того не осознавая, она спросила:

— Правда?… И когда это будет?

Он предпочёл бы, чтобы она говорила о чём-то другом, ощутить её волнение до того, как завладеет её вниманием, услышать милые его уху слова, слыша которые, душа тает от страсти. Однако он считал это внимание маской, с помощью которой она скрывала своё смущение и пылкое чувство, которое было похоже на его собственное, чей секрет вот-вот раскроется. Широко раскрыв губы в улыбке, он сказал:

— Вскоре я отправлюсь в Телль Аль-Кабир, и поначалу буду работать с ежедневным жалованьем в двадцать пять фунтов. Все, с кем я советовался, заверили меня, что это лишь небольшая сумма из тех огромных денег, что получают все, кто работает на армию. Я приложу все усилия для того, чтобы получать самое большее, на что способен. Потом я вернусь сюда после окончания войны — говорят, это не скоро ещё будет — и открою новый парикмахерский салон на Новой дороге или на улице Аль-Азхар, и буду вести безбедную жизнь, которой мы вместе насладимся… Иншалла… Помолись за меня, Хамида.

Что-то новое и доселе неизведанное произошло с ней. Если этот парень будет серьёзен, то кое-что из того, что она жаждала, исполнится. Такую душу, как у неё, несмотря на крайние бунт и алчность, могут успокоить и приручить деньги.

Тоном упрёка Аббас пробормотал:

— Ты разве не хочешь помолиться за меня?

Еле слышным голосом она произнесла слова, ставшие прекрасной мелодией, ласкавшей его слух, хотя голос уступал её красоте:

— Да направит тебя Аллах на удачный путь.

Он радостно выдохнул и ответил:

— Амин. Да внемлет этому господь. Весь мир будет нам улыбаться по воле Аллаха. Твоё довольство для меня — это довольство всего мира… Мне нужно от тебя только, чтобы ты была довольна.

Она постепенно начала выходить из оцепенения, и в темноте, что незаметно подбиралась к ней, обнаружила проблеск света — исходящего от блистающего золота. И даже если он не устраивал её как личность и не возбуждал её, возможно, от него исходил этот блестящий свет, к которому она так стремилась, отвечавший её острой тяге к силе и богатству. И потом, прежде всего, он был единственным молодым человеком, подходящим ей во всём переулке!… И то было правдой, без всякого сомнения. В душу её закралось чувство облегчения, пока она слушала его слова:

— Ты не слышишь меня, Хамида?… Мне нужно от тебя только, чтобы ты была довольна!

На её тонких губах нарисовалась улыбка, и она промямлила:

— Да поможет тебе Аллах преуспеть.

Он в восторге снова сказал:

— Нам не обязательно дожидаться окончания войны!… Мы будем самым счастливыми созданиями во всём переулке.

Она нахмурилась с отвращением, и следующие слова с великим презрением вырвались из её уст без всякого ведома:

— В переулке Мидак!

Он смущённо поглядел на неё и не осмелился встать на защиту переулка, который так любил и предпочитал всему остальному миру. Он встревоженно спрашивал себя: а интересно, презирает ли она этот милый добрый переулок так же, как и её брат — Хусейн? Да, они питались молоком одной и той же кормилицы! И желая стереть неприятное ощущение, причинённое ей, он сказал:

— Мы выберем такое место, которое тебе понравится. Есть Дараса, Гамалийя, Байт Аль-Кади, выбирай себе дом какой только захочешь!

Она очнулась от своего оцепенения и осознала, что сказала больше того, чем стоило говорить, что язык неосознанно выдал её. Она ударила себя по губам, и словно не веря ему, сказала:

— Мой дом?… Какой дом ты имеешь в виду?!… Да какое мне до всего этого дело!

Тоном упрёка он воскликнул:

— Как ты можешь такое говорить?… Разве не достаточно тебе того, что я и так столько страданий перенёс?.. Неужели не знаешь, какой дом я имею в виду?… Да простит тебя Аллах, Хамида. Я имею в виду дом, который мы выберем вместе, даже не так — ты сама его выберешь, какой захочешь, это ведь будет только твой дом, и больше ничей. И как ты уже знаешь, я отправлюсь служить, чтобы приобрести такой дом. Ты помолилась за мой успех, и теперь не избежать счастливой и радостной истины. Так что мы договорились, Хамида, и конец на том.

А они действительно договорились?… Да, договорились!… А если бы нет, то она не согласилась бы идти рядом с ним и слушать его рассуждения и спорить насчёт планов на будущее. Что же в том вредного для неё?… И разве не был он её суженым в любом случае?… Вместе с тем её охватило чувство тревоги и нерешительность. И впрямь ли она стала такой девушкой, что почти не имеет над собой власти?…

Тут она почувствовала как его рука тронула её ладонь и сжала её, наполняя теплом замёрзшие пальцы. Вытащить ли ей свою руку из его руки и сказать: «Нет, мне нет до этого никакого дела»? Однако она ничего не предприняла и не промолвила ни слова. Так они и шли вместе, и рука её лежала в его тёплой ладони. Она ощутила, как его пальцы нежно сжимают её ладонь, и услышала его слова:

— Мы будем постоянно видеться, не так ли?

Она отказалась что-либо говорить, и это молчание удовлетворило его. Он снова сказал:

— Мы будем часто встречаться и обдумаем все наши дела. Затем я встречусь с твоей матерью… Нужно договориться с ней до того, как я уеду.

Она выдернула свою ладонь из его руки и с тревогой воскликнула:

— Мы потратили много времени и слишком удалились… Давай возвращаться.

Они вместе развернулись назад. Он засмеялся счастливым смехом, ибо к нему эхом вернулась доля счастья, от которого закипало его сердце. Они ускорили шаги, пока не дошли до Гурийи за несколько минут, где и расстались: она направилась в ту сторону, а он — в сторону Аль-Азхара, дабы вернуться в переулок кружным путём — обойдя мечеть Хусейна.

11

«О Господь, даруй мне Своё прощение и милосердие!»

Эти слова произнесла мать Хусейна, направляясь в дом господина Ридвана Аль-Хусейни. Она просила у Бога прощения и милосердия, страдая от отчаяния, гнева и ярости, ибо была не в состоянии исправить своего мужа и обуздать его. В конце концов, ей пришлось встретиться с господином Ридваном — возможно, ему повезёт там, где она потерпела неудачу — исправить его и внушить ему почтительный страх. Прежде ей ещё не доводилось заводить с ним разговор на эту отвратительную тему. Однако её отчаяние, с одной стороны, и опасение перед злорадством врагов, если она открыто заведёт ссору и начнёт ругаться, с другой, подтолкнули её постучать в эту надёжную добрую дверь, а там уж как будет — авось да небось!…

Её встретила хозяйка дома — жена господина Ридвана, и они немного посидели вместе. Хозяйка дома совсем недавно разменяла пятый десяток лет — этим дорожат многие женщины, считая пиком своей зрелости и женственности. Однако эта женщина была тощей, дряхлой — на её лице и теле были видны следы тех стрел, что поразили её — потеря детей, отнятых один за другим смертью из объятий их матери. Она придавала всему дому атмосферу печали и уныния, которую даже крепкая вера её мужа не могла рассеять. Из-за худобы и печали она казалась прямой противоположностью своему крепкому, сияющему, всегда уверенному в себе и улыбающемуся мужу. Она была слабой женщиной — и эту слабость и упадок не могла уменьшить даже её вера, прочно укоренившаяся в ней. Матери Хусейна было известно всё о ней, и придя сюда, она тут же принялась изливать своё горе. Возомнив, что в её лице она найдёт чуткие уши, мать Хусейна обратила к ней все свои жалобы и претензии на мужа. Затем хозяйка дома извинилась и пошла за мужем. Она отсутствовала несколько мгновений, после чего вернулась и пригласила гостью следовать за ней, проводив её в комнату.

Хозяин дома сидел на толстом ковре и перебирал чётки, перед ним стояла жаровня, а справа располагался чайник с чаем. Его личная комната была небольшой и изящной, окружённой по периметру диванами-канапе. На полу был распростёрт ширазский ковёр. В центре комнаты располагался круглый стол, на нём — пожелтевшие от времени книги. С потолка свешивалась большая газовая лампа.

На мужчине был просторный джильбаб пепельного оттенка, на голове — чёрная вязаная шерстяная шапочка-тюбетейка, из-под которой выглядывало белое c красноватыми пятнами лицо, похожее на полную светящуюся в небе луну. Он часто уходил в себя, сидя в этой комнате, читая, перебирая чётки или медитируя. Тут же происходили его встречи с друзьями: религиозными учёными, суфиями, завсегдатаями кружка зикра. Они все вместе обсуждали новости, передавали хадисы и обсуждали высказываемые друг другом мнения. Сам господин Ридван не считал себя учёным, знатоком фикха и религии или исключительным интеллектуалом, как и не считал невежей, не знающим о своих способностях. Скорее он был просто верующим, искренним человеком, набожным и благочестивым. Своим большим сердцем, способным к прощению, правоверным нравом, сострадательностью, нежностью он пленял души учёных, и по праву считался одним из святых угодников.

Он встретил её стоя, отпустив из скромности глаза, а она, завесив лицо покрывалом, поприветствовала его, подав руку, закутанную в край покрывала, дабы не нарушать его ритуального омовения. Мужчина поприветствовал её и сказал:

— Добро пожаловать, наша любезная соседка…

И пригласил её сесть, после чего она уселась на диван напротив него. Он уже сел на ковёр, скрестив под собой ноги. Тогда мать Хусейна начала молиться о его благословении:

— Да почтит вас Аллах, премного уважаемый господин, да подарит Он вам долгую жизнь и достоинство, как у избранного Им Пророка.

Он догадался, что же привело её к нему, и не стал спрашивать о здоровье её мужа, учителя Кирши, чего требовали правила гостеприимства!… Как и все остальные, он знал об образе жизни учителя Кирши: до него дошли новости о происходящих между мужем и женой раздорах и склоках в предыдущих похожих обстоятельствах… И сейчас он убедился, что поневоле втянут в эту обновлённую ссору. Он сдался перед неизбежным фактом и принял его в открытую, впрочем, точно так же, как и всё остальное плохое, с чем ему приходилось иметь дело. Он мягко улыбнулся и ободряюще подтолкнул её к разговору:

— Всё хорошо у вас? Дай-то Бог.

Женщине не было известно колебание, а смущение никогда не было её слабой стороной: ей в значительной степени были присущи грубость и бесцеремонность. Во всём переулке были лишь одна особа, которая превосходила её по своей неукротимости: то была Хуснийя-пекарша. Поэтому своим низким голосом она выпалила:

— Господин Ридван, вы сама доброта и само благословение Господа. Вы самый добродетельный человек в нашем переулке, потому-то я и пришла к вам просить о содействии в моей проблеме. Я хочу вам пожаловаться на своего нечестивого мужа.

На последних словах голос её перешёл на высокие нотки и огрубел. Господин улыбнулся снова, и не без сожаления произнёс:

— Выкладывайте всё, что у вас, Умм Хусейн. Я весь внимание.

Женщина вздохнула и сказала:

— Да возвысит Аллах вас, господин, лучшего из мужчин. Этот человек, господин мой, ни стыда не знает, ни раскаяния. Всякий раз, как я полагаю, что он раскаялся в своих деяниях, то получаю сообщение о новом скандале. Он грязный распутник, и от этого порока его не останавливает ни возраст, ни наличие жены, ни детей. Возможно, вы уже в курсе о том беспутном юнце, который приходит к нему в кафе каждую ночь?! Это как раз тот самый новый наш скандал…

В безмятежных глазах промелькнули следы расстройства, мужчина опустил голову, удручённо задумавшись. Его удручало то, что из-за изнуряющей боли от потери детей он был не в силах чем-либо нарушить безмятежность своей души, и потому сейчас он хранил молчание и спокойствие, прося у Господа защиты от дьявола и его наущений. Его печаль женщина восприняла как сильный аргумент в пользу своего гнева и разошлась, загорланив ужасающим голосом:

— Потеряв всякий стыд, он опозорил нас. Клянусь Аллахом, если бы не длительная совместно прожитая жизнь и не дети, то я навсегда бы покинула его дом. Как вам этот его срам, господин?! Как вам это постыдное поведение?! Я наставляла его, но он не последовал моим советам, я предупреждала его, но он так и не образумился, и мне осталось только обратиться к вам. Мне так не хотелось марать ваши чистые уши столь смущающими вестями, но выхода нет. Вы, господин, глава всего квартала, самый достойный его представитель, вашим словам внемлят. Быть может, вы повлияете на него, раз у меня это не вышло, как и у всех остальных, пока до меня не дойдёт, что и ваши наставления не возымели действия, но тогда уж я возьмусь за него по-другому. Да, сегодня я скрою свой гнев, но если я разочаруюсь, и исправить его не удастся, то я разожгу огонь во всём переулке Мидак, и дровами мне послужит его погрязшее в пороке тело..!

Ридван Аль-Хусейни пристально посмотрел на неё с упрёком в глазах и со своим привычным спокойствием произнёс:

— Успокойтесь, Умм Хусейн, и скажите, что нет Бога, кроме Аллаха. Не дайте своему гневу взять над вами верх. Вы хорошая женщина, и все тому свидетели. Не делайте себя и своего мужа объектом сплетен, ведь хорошая жена — это плотное покрывало, скрывающее под собой всё то, что велел скрывать сам Аллах. Так возвращайтесь же к себе домой в спокойствии и уверенности, а это дело предоставьте мне, а я уж попрошу помощи у Господа…

Еле сдерживая волнение, женщина сказала:

— Да почтит вас Аллах, да поможет Он вам и да возвысит вас. Вы, господин, настоящая святыня и убежище. Я предоставлю вам это дело и подожду, возможно, Господь разрешит проблему между мной и этим развратником…

Господин Ридван успокаивал её, насколько мог, и всякий раз, как он вставлял доброе слово, женщина отвечала ему тем, что поливала руганью и оскорблениями своего мужа и принималась перечислять его порочные поступки. Терпение господина почти иссякло! Затем он почтительно попрощался с ней, глубоко вздохнув, и вновь вернулся к своим делам в задумчивости. Несомненно, ему хотелось бы вообще не соваться во всё это, однако уже было поздно, он дал слово, и назад пути не было. Он позвал слугу и велел привести к нему учителя Киршу, и мальчишка поспешно вышел. Он молчаливо ждал, вспомнив, что в свою комнату он впервые приглашал нечестивца — до этого сюда были вхожи лишь богословы и суфии. Он глубоко вздохнул и сказал про себя: «Тот, кто наставляет беспутного грешника на путь праведный, лучше того, кто сидит рядом с верующими». Только вот осуществит ли он на самом деле наставление на путь истинный?… Он покачал своей большой головой и процитировал аят из Корана: «Поистине, не ты наставляешь на путь истинный тех, кого желаешь, а Аллах наставляет тех, кого пожелает». Он продолжал дивиться, насколько же силён шайтан, вводящий человека в грех и отталкивающий от правильной, дарованной ему от рождения Аллахом природы.

Нить его раздумий оборвалась, когда к нему вошёл мальчик-слуга, объявивший о прибытии учителя Кирши, и господин Ридван пригласил того к себе, а сам встал для приветствия. Учитель Кирша — длинный и худой — кинул из-под косматых бровей на хозяина дома почтительный взгляд и склонился в поклоне, приветственно пожимая ему руку. Господин Ридван поздоровался с ним и пригласил присесть, и Кирша уселся на то же место, где незадолго до того сидела его жена. Ему подали чашку чая. Он был спокоен и уверен, не испытывая ни на миг страха и не зная, ради чего господин Ридван позвал его к себе. По правде говоря, человек, дошедший до подобного замешательства и рассеянности, вполне мог утратить любой страх, предосторожность и проницательность. В его наполовину прикрытых глазах господин Ридван прочёл полную уверенность в себе, и с тихой улыбкой сказал ему:

— Вы почтили своим визитом наш дом, учитель.

Кирша в знак уважения дотронулся рукой до своей чалмы и ответил:

— Да возвысит Аллах ваше величие, господин.

Господин Ридван сказал:

— Уж простите меня за то, что позвал вас, оторвав от работы. Я счёл, что лучше будет поговорить с вами об одном важном деле наедине, как беседуют братья, а более подходящего места для этого, чем дом, не нашёл.

Учитель Кирша склонил голову в знак согласия и с преувеличенной почтительностью ответил:

— Я весь к вашим услугам, господин…

Господин Аль-Хусейни боялся того, что если он пустится в обмен любезностями, то попросту потеряет время, и надолго оторвёт Киршу от работы, и потому перешёл к основной теме разговора без всяких колебаний. Он не испытывал нехватки смелости, и его не нужно было подталкивать к откровенности. Он заговорил серьёзным тоном:

— Я хочу с вами поговорить так, как делают или должны делать братья, если между ними взаимная симпатия и искренность. Искренний брат — тот, кто ухватит за руку своего брата, когда видит, как тот падает, или поставит на ноги, когда тот споткнулся, или даст искренний совет, когда тот нуждается в нём…

Энтузиазм Кирши ослаб, и в этот момент он осознал, что попал в ловушку, и в его затуманенных глазах блеснул смущённый взгляд. В замешательстве, сам не зная, что говорит, он пролепетал:

— Вы всё верно сказали, господин…

От господина Аль-Хусейни не укрылись смущение и подозрение гостя, и серьёзным тоном, смягчённым, однако, ясным дружелюбным взглядом, он сказал:

— Брат мой, я буду говорить с вами напрямую о том, что у меня на душе, и потому простите меня за мою откровенность, ибо тот, кем движет стремление исправить, цель которого — это искренность и дружба, вправе быть вполне откровенным. Правда в том, брат мой, что в некоторых ваших поступках я разглядел то, что огорчило меня, то, что я не считаю подобающим тебе…

Учитель Кирша обеспокоенно нахмурился и сквозь зубы процедил: «А тебе-то что за дело до того?» Затем, изобразив на лице изумление, сказал:

— Моё поведение огорчило вас?! Упаси Боже…

Однако Аль-Хусейни проигнорировал его притворное изумление и продолжил:

— Поистине, двери в сердца молодёжи открыты для шайтана, и он проскальзывает в них как окольными путями, так и в открытую, и сеет зло. И вместе с тем мы должны быть бдительны и не позволить ему проникнуть в сердца молодых людей, мы должны закрыть эти двери перед шайтаном. А что же говорить о стариках, которым сам возраст даровал ключи от добродетели? Что с ними будет, если мы увидим, как они добровольно открывают эти двери и сами призывают шайтана?!… Это-то и огорчило меня, учитель…

Юноши и старики! Двери и ключи! Дьявол всех дьяволов! Почему он не даёт покоя себе и пристаёт к другим? Он в замешательстве покачал головой, затем тихо сказал:

— Я ничего не понимаю, господин Ридван…

Господин Ридван пристально посмотрел на него многозначительным взглядом, и не без упрёка в глазах спросил:

— Правда?!

Начиная испытывать недовольство и страх, учитель Кирша пробормотал:

— Правда…

Господин Ридван решительно ответил:

— А я-то считал, что вы знаете, что именно я имею в виду. На самом деле я имею в виду того беспутного юношу…

Лицо Кирши стало непроницаемым, а в душе разгорелась ярость, однако словно мышь, попавшая в ловушку, он пытался наощупь пробраться наружу сквозь решётки, и тоном, напоминавшим капитуляцию, он спросил:

— Какой такой юноша, господин Аль-Хусейни?

В мягких интонациях, избегая вызвать волнение гостя, тот ответил:

— Вы ведь знаете, учитель, я завёл с вами этот разговор не для того, чтобы огорчить или пристыдить вас, упаси Господь! Я всего лишь хочу направить вас на благой путь. К чему всё отрицать? Все это знают и говорят об этом. И мне доставило наибольшую боль обнаружить, что о вас судачат люди…

Учителя Киршу охватил гнев, и он жёстко ударил рукой по бедру, ужасающе закричав своим хриплым голосом, брызгая при этом слюной:

— Какое дело этим людям? Чего они не дают себе покоя и суют нос в чужие дела? Вы и правда слышали, что они судачат обо мне, господин? Так было ещё с тех времён, как Господь сотворил землю и всё сущее на ней. Они судачат о чести и обвиняют кого-то в непристойностях не из-за их наличия, а чтобы очернить своих братьев. И если они не находят у них недостатков, то начинают судачить о них. Вы полагаете, что они перешёптываются с отвращением и презрением к таким недостаткам? Нет, клянусь Аллахом! Поистине, это всё зависть, что пожирает сердца человеческие…

Господин Аль-Хусейни испугался от одной такой мысли, и в изумлении спросил:

— Какое ужасное мнение! Вы и впрямь полагаете, что люди завидуют подобным аморальным деяниям?!

Кирша прыснул от смеха и с презрением сказал:

— И не сомневайтесь в этом, господин Ридван! Это же безнадёжная толпа. Не лучше ли им заглянуть в свои собственные души? — тут до него дошло, что он просто капитулировал перед лицом обвинений и защищается, и продолжил. — А знаете ли вы, кто тот юноша? Он бедный, и я пытаюсь облегчить его беды своей щедростью.

Господин Аль-Хусейни был раздражён его увиливанием, и пристально поглядел на него, словно говоря: «Неужели такое можно сказать?» Затем произнёс вслух:

— Учитель Кирша, кажется, вы меня не понимаете. Я вас не сужу и не упрекаю, ведь мы оба нуждаемся в милости и прощении Господнем, однако не пытайтесь всё отрицать. Если этот юноша беден, то предоставьте его Создателю. Поистине, в мире полно тех, кто нуждается, раз уж вам хочется совершить благодеяние.

— А почему бы мне не совершить благодеяние по отношению к этому молодому человеку? Меня огорчает то, что вы не верите моим словам. Я ни в чём не виновен.

Господин Ридван посмотрел на почти почерневшее от приглушённой обиды лицо Кирши и медленно произнёс:

— Этот юноша беспутный, о нём ходит дурная слава. Вы допустили ошибку, пытаясь меня обмануть. Гораздо лучше вам принять мой совет и быть со мной искренним и откровенным.

Учитель Кирша понял, что господин Ридван расстроен, даже если по лицу этого нельзя было прочесть, и замолчал, сдерживая гнев. Он принялся обдумывать, как бы ему удалиться. Однако господин Ридван продолжил:

— Я призываю вас к добру как для самого вас, так и для ваших близких. Я не разочаровался в попытках направить вас на благой путь. Оставьте этого юношу, ведь он — мерзкое деяние шайтана. Покайтесь перед Господом своим, поистине, Он — милостивый и прощающий. Если раньше вы были праведником, то сейчас — грешник. И хоть вы сегодня и преуспеваете, однако очень много потеряете и будете страдать из-за этой мерзости. В итоге вы останетесь бедным и нуждающимся. Ну, что скажете?

Учитель Кирша в конце концов перестал упрямиться, и сказал сам себе, что волен делать всё, что захочет, и ни у кого нет над ним власти, даже у господина Ридвана Аль-Хусейни! Однако у него и в мыслях не было вызвать его гнев или бросить ему вызов. Он прикрыл тяжёлыми веками свои тёмные глаза и порицающим тоном произнёс:

— На то воля Аллаха!

Тревога блеснула на приятном лице хозяина дома, и он резко произнёс:

— Нет, это воля шайтана! Позор на вашу голову!

Учитель пробормотал:

— Когда Аллах указывает верный путь!

— Не слушайтесь шайтана, и тогда Господь поведёт вас по благому пути. Оставьте этого юношу или дайте мне избавиться от него по-мирному…

Учителя Кирша охватило волнение и нетерпение, и не совладав со своими чувствами, он решительно выпалил:

— Ну нет, господин, не стоит вам этого делать…

Поглядев на Киршу пристальным взглядом, выражавшим одновременно и недовольство, и презрение, господин Ридван с сожалением сказал:

— Видели ли вы, какое влияние путь соблазна оказывает на путь спасения?

— Господь наш ведёт к спасению…

Господин Ридван совсем уж отчаялся вывести Киршу на истинный путь, и с раздражением он бросил ему:

— В последний раз говорю вам: бросьте вы его и дайте мне избавиться от него с миром…

Учитель проявил упрямство и передвинулся к дивану-канапе, словно собираясь встать:

— Ну уж нет, господин. Умоляю вас оставить это дело на суд Божий, пока сам Аллах не укажет истинный путь.

Хозяин дома удивился упрямству этого бессовестного типа, и с отвращением спросил:

— И не стыдно вам упорствовать в таких грязных делах?

Учитель поднялся со своего места, устав от господина Ридвана и его нравоучений, и сказал:

— Человек совершает множество позорных поступков, и это всего лишь один из них. Позвольте мне самому найти свой путь спасения, и не сердитесь на меня, примите мои извинения и сожаления. Как может человек контролировать себя?

Господин Ридван грустно улыбнулся, и, также поднимаясь с места, сказал:

— Если хочет, он всё может, однако вы не понимаете смысла моих слов. Всё в руках Аллаха.

Протянув ему руку, он попрощался с ним:

— До свидания.

Учитель Кирша покидал его дом с угрюмым лицом, бормоча себе под нос что-то и понося всех людей, особенно господина Ридвана.

12

Мать Хусейна покорно и выносливо ждала день, два… Она стояла за створками окон, что выходили на кафе, карауля появление того юноши. И вот увидела его — сначала он шёл, покачиваясь из стороны в сторону, а затем ещё раз — уже за полночь — вместе с её мужем, удаляясь в сторону Гурийи! Глаза её аж побелели от ненависти и злости. Она задавалась вопросом — неужели совет господина Ридвана оказался напрасным? Тогда она навестила его снова, и он только с сожалением покачал головой и сказал ей: «Оставьте его таким, как он есть, пока Господь не явит волю Свою», и она вернулась в свою квартиру, кипя от ярости и замышляя план мести. Теперь-то она больше не остерегалась стать объектом злословия и сплетен, и поджидала у окна до самой ночи, пока не появился тот юноша.

Завернувшись в покрывало, она словно обезумевшая вышла из квартиры и в два счёта спустилась по ступеням вниз, уже через минуту достигнув дверей кафе. Лавки и магазины уже закрылись, а их владельцы нашли своё пристанище в кофейне, как делали это обычно каждую ночь.

Учитель Кирша в полудрёме опирался на кассу, и не разглядел её появления. Её проворный взгляд остановился на юноше — тот попивал чай, держа в руках кружку. Пройдя мимо Кирши, так и не поднявшего на неё глаза, она направилась прямо к юноше и ударила по его кружке — та вывалилась у него из рук на колени, и он вскочил, заревев от ужаса! Громовым голосом она выкрикнула ему:

— Пей свой чай, сын шлюхи!

Тут же глаза всех присутствующий в кафе — как тех, кто её знал, так и тех, кто не был с ней лично знаком — уставились на неё. А Кирша повернулся к ней так, будто лицо его окатили целым ведром воды, и уже собирался встать, как женщина ткнула его в грудь и заорала, не помня себя от гнева:

— Только посмей пошевелиться, мерзкий развратник!

Она повернулась теперь к юноше и продолжила:

— А тебя что так напугало, пройдоха? Ты же баба, только наряжен, как мужчина. Не сообщишь ли мне, что тебя сюда привело?!

Учитель Кирша встал позади кассы: от злости он прикусил язык, а лицо его стало пепельно-серым. Женщина закричала ему в лицо:

— Если ты заговоришь в защиту своего дружка, я тебе все кости переломаю перед народом.

С этими словами она бросилась к юноше, который отступал, пока не подошёл вплотную к шейху Дервишу. Она закричала:

— Ты хочешь разрушить мой дом, развратник, сын шлюхи?

Тот, трясясь от страха, произнёс:

— Кто вы, госпожа?!… Что я сделал, что вы так…

— Кто я?!…Ты меня не знаешь?!… Я жена твоего сожителя…

И она набросилась на него с побоями, так что с головы его упала феска, а из носа засочилась кровь. Затем она схватила его за галстук и с силой потянула на себя, так что он захрипел. Все сидевшие рядом растерялись, с изумлением глядя на происходящее у них перед глазами, однако сердца их выскакивали из груди от ликования, не отказывая себе в удовольствии лицезреть такое смешное зрелище. На крик матери Хусейна спешно примчалась пекарша Хуснийя, за которой следовал её муж, Джаада с раскрытым ртом. А затем через некоторое время появился Зайта, мастер-членовредитель, который, тем не менее, остановился поодаль, будто его как шайтана изрыгнула из своих недр сама земля. Недолго времени прошло, как открылись все окна в двух домах поблизости, и из них высунулись головы, стараясь разузнать, что же там происходит. Кирша пришёл в бешенство, когда он увидел, как юноша корчится и извивается от боли, напрасно пытаясь высвободить шею из цепкой хватки сильной женщины. Он в гневе бросился к ним, покрываясь пеной, словно разъярённый жеребец, и схватил жену за руки, крича ей в лицо:

— Оставь его, женщина, хватит уже скандалов!

Под давлением мужа женщина была вынуждена оставить своего противника, и покрывало упало с её лица к ногам. Она взбесилась и заорала, ухватившись за воротник Кирши:

— И ты побьёшь меня, развратник, защищая своего приятеля! Люди, будьте свидетелями, каков этот развратный мерзавец!

Тем временем юноша воспользовался предоставившейся возможностью ускользнуть, и смылся из кафе, бежав что есть сил и не обращая внимания ни на что на своём пути. Драка же между Киршей и его женой продолжалась: та ещё крепче схватила его за воротник, а он старался высвободиться, пока между ними не встал господин Ридван Хусейни и не разнял их. Женщина закуталась в свою накидку, задыхаясь, и закричала так, что стены кафе вторили ей эхом:

— Курильщик гашиша, грязный шестидесятилетний старикашка, простофиля, отец пятерых детей и дед двадцати внуков, позорище, плюнуть бы тебе в твою чёрную рожу!

Учитель Кирша уставился на неё суровым взглядом, трясясь от перевозбуждения, и закричал:

— Попридержи свой язык, женщина, заткни это отхожее место, из которого на нас льётся грязь!

— Это ты прикуси свой язык, единственное отхожее место здесь — это ты сам, пугало огородное, стыд и срам тебе, любитель пожить за чужой счёт!

Он замахнулся на неё кулаком и сказал:

— Совсем выжила из ума, как всегда. Как тебе вообще пришла идея покуситься на посетителей кафе?

Женщина устрашающе захохотала и с горьким сарказмом произнесла:

— Посетителей кафе?! Ну извините! Я ничего плохого не имела против посетителей кафе, а только против личного клиента самого хозяина!

Тут снова вмешался господин Ридван Аль-Хусейни и потребовал от женщины сдержать себя и возвращаться домой, однако она сменила тон, и на этот раз в голосе её прозвучали серьёзные нотки:

— Пока я жива, никогда не вернусь в дом этого развратника…

Он пытался настоять, а дядюшка Камил даже вызвался помочь ему, и своим нежным ангельским голосом произнёс:

— Возвращайтесь к себе домой, госпожа Умм Хусейн. Возвращайтесь и положитесь на Господа Бога, послушайте совета господина Ридвана…

Господин Аль-Хусейни хотел помешать ей покинуть переулок Мидак, и оставил её лишь тогда, когда она вернулась домой, выражая при этом всем своим видом негодование и ропот. Зайта в этот момент скрылся, Хуснийя-пекарша тоже удалилась, а за нею — и её муж, которого она колотила по спине и приговаривала:

— Ты вот всё без конца жалуешься на невезение и говоришь, что ты единственный из всех мужиков, которые получают тумаки. Теперь ты видишь, что колотят и тех, кто получше тебя будет…!

Вслед за шумом и гамом нависла тяжёлая тишина. Присутствующие обменялись насмешливыми взглядами, говорящими о злорадстве и радости, а самым радостным и злорадным из всех казался доктор Буши, который с сожалением покачал головой и грустно сказал:

— Вся сила и величие принадлежат лишь Аллаху. Да исправит Он всё к лучшему.

Кирша же оставался на прежнем месте, где и происходило «побоище»: он заметил бегство юноши и упрямо нахмурился. Казалось, он хотел догнать его, однако господин Ридван — тот находился недалеко от него — положил ему руку на плечо и тихо сказал:

— Садитесь, учитель, и передохните…

Он вне себя от ярости набрал воздуха в лёгкие и нехотя отступил назад. Процедил сквозь зубы с огромным презрением:

— Шлюха. Но я сам виноват — я заслуживаю даже побольше этого. Дурак тот, кто не угощает свою жену палкой…

Тут послышался голос дядюшки Камила:

— Скажите все, что нет Бога, кроме Аллаха…

Кирша бросился на своё место, но потом в нём снова загорелось пламя гнева и он яростно принялся бить себя по лбу своей грубой огромной рукой и кричать:

— На самом деле я преступник, убийца. Весь квартал знает, что я преступник, пьющий кровь. Я преступник, я пёсье отродье, я зверь. Но я заслуживаю это унижение, потому что по своей доброй воле отвернулся от зла. — Тут он поднял голову. — Ну подожди ещё у меня, грязная баба. Сегодня вечером ты встретишь Киршу минувших дней…

Господин Ридван захлопал в ладоши, снова усаживаясь в кресло, и заговорил с учителем Киршей:

— Свидетельствуйте о единстве Аллаха, Господа Бога нашего, учитель. Теперь мы хотим в тишине и покое выпить чаю!

Аль-Буши прошептал на ухо Аббасу Аль-Хулву, склонившись к нему:

— Мы должны примирить их…

Аль-Хулв саркастически спросил:

— Кого?

Доктор сдержал смешок, так что из носа его с шипением вылетел воздух, и произнёс:

— Ты полагаешь, он вернётся в кафе после того, что здесь произошло?

Парикмахер вытянул губы и ответил:

— Если не вернётся этот, придёт другой!

После этого в кафе воцарилась привычная уже атмосфера, и посетители принялись за прерванные игры и беседы. Конфликт был почти забыт, а последствия его уже было рассеялись, как Кирша снова разволновался и громко закричал, словно попавший в силок зверь:

— Нет, невозможно, чтобы я подчинился воле женщины, я мужчина, я свободен, я могу делать всё, что хочу. Пусть она покинет дом, если ей так хочется, и идёт скитаться вместе с нищими… А я преступник… Я пожираю человеческую плоть…

Тут внезапно голову поднял шейх Дервиш, и не поворачиваясь к Кирше, сказал:

— Учитель, у вас сильная жена, у неё больше мужества, чем у многих мужчин. Она — самец, а не самка. Почему же вы не любите её?

Кирша устремил на него свой гневный взгляд и заорал прямо ему в лицо:

— Заткни свой рот!

Тут сразу несколько присутствующих закричали в один голос:

— Даже шейх Дервиш!

Кирша молча повернулся к тому спиной, а шейх Дервиш сказал:

— Это древнее зло. По-английски это называется Homosexuality, произносится это х — о - м — о - с — е - к — с - у — а - л — и - т — и. Однако это не любовь, так как настоящая любовь — это любовь к Пророку и его непорочному семейству. Давай, приди же, любимая моя… Давай, приди, госпожа… Я так немощен…

13

Встреча с Аль-Азхаром стала новой главой в жизни Аббаса Аль-Хулва: любовь пламенем пылала в его сердце, ум был опьянён волшебством, нервы растворялись от страсти. Он был весел, горд, кичился собой, словно рыцарь, не знающий страха и упрёка, или пьяница, уверенно чувствующий себя в знакомом питейном заведении.

После того случая они встречались несколько раз, но об их будущем беседа никогда не заходила. Да, отныне это было единое будущее для двоих, и Хамида не отрицала этого — ни при нём, ни в его отсутствии! Однако она задавалась вопросом: а добьётся ли хоть одна из её товарок-работниц фабрики — нечто лучшего, чем у неё?… Потому-то она намеренно прохаживалась с ними аккурат в тот час, когда они выходили с работы, и украдкой подглядывала на их испытующие взгляды, словно получая удовольствие от того, какое впечатление производил на них он. Однажды они спросили её о том, кто этот юноша, которого они видели с ней, и она ответила:

— Мой жених… Владелец парикмахерского салона!

Себя же она спрашивала: которая из них считала бы себя счастливой, если бы её посватал официант в кафе или подмастерье кузнеца. Этот же был владельцем лавки, представителем среднего класса. И к тому же настоящим эфенди при костюме! Она постоянно была занята сравнением, выбором и взвешиванием. Но этот волшебный мир грёз, в котором она парила в небесах, не притягивал её. Лишь изредка она проникалась ими, и в такие моменты казалась по-настоящему влюблённой. В один из этих моментов ему захотелось поцеловать её, и она не ответила ему ни да, ни нет. Она хотела отведать вкус поцелуя, о котором так много слышала и так много воспевала. Он осторожно осмотрелся, нет ли рядом прохожих, и в вечерней темноте нащупал её рот. Затем он дрожа накрыл её губы своими губами, и её накрыло его распалённое дыхание, потёкшее потоком по её шее, и она закрыла глаза.

Затем, когда подошло ему время отправляться в путь, он задумался о том, чтобы сделать решительный шаг, и избрал доктора Буши, которому сама его профессия облегчала доступ во все дома в переулке, в качестве своего посла к матери Хамиды. Женщина была очень рада этому — она видела в нём единственного пригодного местного кандидата в мужья для её дочери. Она всегда считала его «хозяином парикмахерского салона и целого мира». Тем не менее, она боялась строптивости своей упрямицы и полагала, что ещё предстоит долго и тяжело бороться с ней. Каково же было её удивление, когда девушка восприняла новость с удовлетворением и даже смирением! Она покачала головой и сказала:

— Вот что произошло за окном позади меня!

Аль-Хулв поручил дядюшки Камилу приготовить целый поднос роскошной басбусы и отослать его матери Хамиды, и разрешил ему пойти к ней с ним вместе. Так он и пошёл к ней в сопровождении дядюшки Камила — своего товарища по дому и жизни. Дядюшке же Камилу пришлось очень туго, когда он поднимался по лестнице вверх: он останавливался через каждые две ступени, задыхаясь, и опирался на перила, пока не сказал Аббасу на первой же лестничной площадке:

— А почему ты не отложил свою помолвку, пока не вернёшься из армии?!

Мать Хамиды тепло приветствовала их. Все трое, обмениваясь любезностями, присели, и дядюшка Камил произнёс:

— Это Аббас Аль-Хулв, дитя нашего переулка, он сын и вам, и мне. Он просит руки вашей дочери.

Женщина при этом улыбнулась и ответила:

— Добро пожаловать, мы приветствуем Аль-Хулва, приятного человека[3]. Моя дочь будет принадлежать ему, но как будто и не покидала меня…

Дядюшка Камил поговорил об Аббасе и его милом характере, и о самой матери Хамиды и её приятном нраве, а затем сказал:

— Этот молодой человек покидает нас, до поможет ему Аллах и да улучшит его положение. Пусть дарует Всевышний Господь ему то, что он желает…

Умм Хамида прочитала молитву за него, а потом шутливо спросила дядюшку Камила:

— А как же вы сами, дядюшка Камил, когда вознамеритесь жениться и положиться в этом деле на Аллаха?

Тут дядюшка Камил расхохотался так, что лицо его стало похожим на спелый помидор. Потерев рукой свой огромный живот, он сказал:

— Вот эта цитадель стоит на моём пути…!

Вместе они прочли суру «Аль-Фатиха» в знак начала нового дела и принялись за напитки…

Через два дня после означенных событий на улице Аль-Азхар произошла последняя встреча двух молодых обручённых. Оба они шли безмолвно. Аббас чувствовал, как к сердцу подступают слёзы, готовые постучаться в него как во врата, ища путь к глазам. Она спросила его:

— Тебя долго не будет?

Тихим грустным голосом юноша ответил:

— Возможно, моя служба продлится год-два, но я ни за что не упущу удобного случая, чтобы приехать побыстрее…

В этот момент она ощутила к нему глубокую привязанность, и пробормотала:

— Как же долго!…

Сердце его ликовало, и несмотря на то, что в словах его было место озабоченности и страху, он возбуждённо произнёс:

— Это наше последнее свидание до моего отъезда. И только одному Аллаху известно, когда будет следующее. Хамида, я в замешательстве — мне и грустно, и весело одновременно. Грустно — потому что я буду далеко от тебя, а весело — оттого, что этот длинный путь, что я избрал для себя — единственный, который ведёт к тебе. Но я оставлю своё сердце здесь, в этом переулке. Представь себе мужчину, что уехал без сердца, и путь занёс его в далёкие края. Но сердце отказалось ехать с ним вместе. Завтра я уже буду в Телль Аль-Кабир, и каждое утро мне будет не хватать одного милого окошка, в котором я видел, как ты скрываешься от меня, или за створками которого ты причёсывала волосы. Едва ли я повстречаю хотя бы следы его. А что останется мне от наших прогулок по улицам Аль-Азхар и Муски? О, Хамида, это-то и разбивает моё сердце на мелкие части. Позволь мне взять с собой все те воспоминания, которые я могу унести. Положи свою ладонь в мою руку и пожми её так же крепко, как я сжимаю твою. Клянусь Аллахом, как же прекрасно твоё прикосновение! Оно просто сотрясает моё сердце. Сердце моё в твоих руках, дорогая моя, милая моя, душа моя, Хамида. Как же красиво твоё имя — Хамида — когда я произношу его, то как будто выжимаю сок из сахарного тростника…

Эти тёплые, разливающиеся потоком слова погрузили девушку в подобие дрёмы; взгляд её смягчился, и она пробормотала:

— Это ведь ты сам сделал такой выбор — уехать…

Словно причитая, он ответил ей:

— Причиной тому ты, Хамида. Ты, ты причина. Клянусь Аллахом, я люблю наш переулок и благодарен Богу за тот заработок, что получаю себе на пропитание. Я не хочу уезжать далеко от квартала Хусейна, с именем которого встаю и ложусь. Но увы, к сожалению, я не могу дать тебе ту жизнь, которую ты хотела бы, и потому мне ничего не остаётся, как уехать. Но Господь поможет мне — Он возьмёт меня за руку и поведёт к лучшему будущему…

Глубоко тронутая его словами, Хамида сказала:

— Я буду молиться за тебя, чтобы тебе сопутствовал успех. Я буду посещать могилу нашего святого господина Хусейна и просить его позаботиться о тебе и принести удачу. Терпение — это благо, а путешествие — это благословение…

Он глубоко вздохнул и ответил:

— Да, путешествие — это благословение. Но горе мне — я ведь буду так далеко от тебя, там не будет ни следа твоего, ничего…

— Не только ты один будешь так одинок…

Опьянённый её словами, он повернулся к ней и поднял её руку, так что та коснулась его сердца, прошептав:

— Правда?!

На губах её мелькнула нежная улыбка, которую его глаза различили в тусклом свете, исходящим от некоторых лавок. В этот момент для него не существовало ничего, кроме её любимого лица. Из уст его полились слова:

— До чего ты прекрасна, до чего нежна, до чего мила! Это и есть любовь, это приятнейшее удовольствие, Хамида, без которого целый мир и гроша ломаного не стоит…

Она не знала, что ей сказать в ответ, и потому хранила молчание. Его слова, сливавшиеся словно голоса в едином хоре, ласкали её слух и доводили до экстаза. Ей хотелось, чтобы он не умолкал никогда. Это пылкое чувство смутило Аббаса настолько, что он, не отдавая себе отчёта, сказал:

— Это любовь. Любовь — это всё, что у нас есть. Её достаточно и даже сверхдостаточно. Когда мы близки, мы радуемся, а вдали друг от друга — находим утешение. В жизни есть что-то, намного превосходящее саму жизнь…

Он на миг замолк, тяжело вздохнув, и продолжил:

— Я уезжаю во имя любви и вернусь, заработав много денег…

Не отдавая себе отчёта, она пролепетала:

— Много, Иншалла…

— По воле Божьей и с благословения Хусейна. Тебе будут завидовать все те девушки.

Она весело улыбнулась:

— О… Как было бы приятно!

Дорога закончилась, а они даже не почувствовали этого: вместе они весело смеялись. Также вместе они повернули назад. По дороге обратно Аббас вдруг ощутил, что их свидание также близится к концу, и к нему вернулись мысли о расставании и долгой разлуке. На душе его неприятно скребли кошки, то и дело наводя грусть. На полпути он пылко спросил её:

— Где мне проститься с тобой?

Она поняла, что он имеет в виду: губы её задрожали, и она спросила в ответ:

— Здесь?!

Однако он отверг эту идею:

— Я не могу проститься с тобой, словно вор…

— Тогда где ты хочешь?

— Возвращайся домой первая и подожди меня немного на лестнице…

Она ускорила шаги, а он стал возвращаться медленнее, пока не достиг переулка. Лавки были уже заперты. Аббас приблизился к дому госпожи Сании Афифи, не обращая ни на что внимания, и поднялся по лестнице, осторожно ступая в кромешной темноте, положив одну руку на перила, а другой наощупь прокладывая себе путь. На второй лестничной площадке кончики его пальцев дотронулись до её накидки, и сердце его заколотилось, выпуская наружу томившуюся в нём страсть. Он схватил её за руку и нежно притянул к себе, заключив в свои объятия, а затем с силой, исходящей из томящихся в нём нежности и желания, прижал к груди. Его рот бросился к ней, поймав сначала её нос, а затем опустился прямиком на губы, приветственно раскрывшиеся для него. На миг он забылся в любовном экстазе, но очнулся, когда она мягко высвободилась из его объятий и продолжила подниматься по лестнице. Он прошептал ей вслед: «До свидания».

Хамиду ещё никогда не настигало такое возбуждение, как в тот вечер на лестнице. На краткий миг вся её долгая жизнь наполнилась теплом и нежными эмоциями. Она поняла, что отныне навсегда связана с ним.

* * *

Тем же вечером Аббас Аль-Хулв зашёл к матери Хамиды попрощаться… Затем он отправился в кафе вместе со своим другом — Хусейном Киршей — провести там свою последнюю ночь перед отъездом. Хусейн казался весёлым и довольным оттого, что его мнение возымело действие на друга, и тоном некоего вызова, впрочем, небеспричинного, сказал Аббасу:

— Попрощайся теперь с этой вонючей жизнью здесь и наслаждайся истинной жизнью…

Аль-Хулв молча улыбнулся, скрывая от друга скорбь, рвущую его сердце из-за расставания с любимым переулком и девушкой, что сводила его с ума. Он сидел меж своих друзей, стараясь скрыть тоску, внимая их прощальным словам и напутственным обращениям. Господин Ридван Аль-Хусейни благословил его и долго-долго молился за него, сказав в качестве наставления:

— Экономь то жалованье, что будешь получать, остерегайся расточительства, а также алкоголя и свинины. Не забывай, что ты родом из переулка Мидак, и сюда же вернёшься…

Доктор Буши рассмеялся:

— Ты вернёшься к нам богатым, Иншалла. Непременно так и будет. И тогда нужно будет вырвать у тебя все испорченные зубы и заменить их на золотой протез, больше подходящий твоему статусу…

Аль-Хулв улыбнулся: он чувствовал признательность доктору, ибо именно он выступил «послом-посредником» между ним и Хамидой, а также именно он купил ему необходимое для его салона оборудование по неплохой цене, позволившей ему отправиться в путь. Дядюшка Камил сидел молчаливо и задумчиво, испытывая сердечную тоску от неминуемой разлуки с ним. Он не знал, как назавтра, после отъезда юноши, бок о бок с которым он жил долгие годы и которого любил, словно часть себя самого, воспримет своё одиночество и уныние… Всякий раз, как кто-нибудь принимался хвалить Аль-Хулва или выражать соболезнования из-за его разлуки с ним, глаза его наполнялись слезами, так что все потешались над ним.

Шейх Дервиш, благословляя юношу, прочитал айат «Аль-Курси» из священного Корана и сказал ему:

— Ты записался добровольцем в британскую армию, и если доблестно проявишь себя там, то есть вероятность, что английский король выделит для тебя небольшое королевство и назначит наместником над ним. По-английски это будет viceroy, а произносится как в — и - с — р - о — й…

* * *

Рано утром следующего дня Аль-Хулв покинул дом со свёртком одежды. Погода стояла холодная и сырая. Никто из обитателей переулка Мидак пока ещё не проснулся, за исключением пекарши и Санкара, официанта кафе. Юноша поднял голову на своё любимое окно и обнаружил его запертым. Он попрощался с ним, бросив на него такой нежный взгляд, от которого почти таяла роса на створках, и медленно, опустив голову, направился к своей лавке, на которую со вздохом посмотрел в последний раз. Взгляд его зацепился на вывеске, прибитой к двери, на которой крупным шрифтом было написано: «Сдаётся в аренду». Грудь его сжалась от грусти, а из глаз чуть было не полились слёзы…

Он ускорил шаг, словно убегая от преследовавших его эмоций, но как только переулок остался позади, почувствовал, что сердце его выскочило из груди и вернулось туда…

14

Пойти служить в британской армии убедил Аббаса Аль-Хулва Хусейн Кирша, и вот наконец юноша уехал в Телль Аль-Кабир и переулок опустел без него, а его лавку арендовал один старый парикмахер. Сам же Хусейн сходил с ума — его опустошал неистовый приступ ненависти и омерзения к переулку Мидак и его обитателям. Уже давно он открыто высказывал своё презрение к переулку и тем, кто его населял, с нетерпением ожидая начала новой жизни. Вместе с тем он не находил способа сделать это, и так и не принял подлинного решения, дабы осуществит свои мечты. Так что, когда Аль-Хулв уехал, он начал сходить с ума от одной только мысли, что Аль-Хулв начнёт для себя новую жизнь, а ему придётся остаться в этом грязном переулке, не зная, как от него избавиться. Он собрал всю свою волю и решительность, чтобы начать новую жизнь, чего бы это ему ни стоило. Со своей привычной грубоватостью приняв решение, он заявил однажды матери:

— Послушай меня, я принял бесповоротное решение: эта жизнь больше невыносима, и нет больше никакой нужды терпеть её.

Его мать уже привыкла к его недовольству, выслушивая ругательства в адрес переулка и всех его жителей, и считала, впрочем, равно как и его отец, что всё это бред, которому не стоит уделять внимания. Потому она лишь промолчала в ответ, пробормотав только:

— О Аллах, пощади меня, спаси от такой жизни!

Но Хусейн, из маленьких глаз которого сыпались искры, а смуглое лицо побледнело от гнева, продолжал:

— Эта жизнь невыносима, и начиная с завтрашнего дня я больше терпеть её не буду…

Она больше не могла уже хранить и так затянувшееся молчание, когда кто-то приходил в возбуждённое состояние, и потеряв терпение, закричала таким голосом, что сразу стало понятно, от кого он унаследовал свой голос:

— Что с тобой? Что, сучье отродье?

Юноша с презрением бросил в ответ:

— Нужно уехать из этого переулка.

Она гневно поглядела на него и окрикнула:

— Ты совсем спятил, как и твой отец?

Сплетя руки на груди, он ответил:

— Нет, наконец-то пришёл в себя после долгого безумия. Пойми меня правильно, я не бросаю слов на ветер, я отдаю себе отчёт в том, что говорю. Я сложил свои вещи в свёрток, и мне всего лишь осталось попрощаться с тобой и препоручить тебя Аллаху. Грязный дом, зловонный переулок, и люди в нём — скоты!

Она изучающе поглядела на него, чтобы прочитать выражение его глаз. Его бодрая решительность бесила её, и она закричала на него:

— Что ты такое говоришь?

Он снова повторил свои слова так, будто обращался к себе самому:

— Грязный дом, зловонный переулок, и люди в нём — скоты…

Мать саркастически вскинула голову:

— Вперёд, сын достопочтенных родителей! Сын Кирши-паши!

— Кирши-дёгтя, Кирши-посмешища! О-ох. Ты разве не знаешь, что вонь от нашего скандала ударила в нос всем?!… Куда бы я ни пошёл, мне подмигивают. Говорят, что моя сестра сбежала с одним типом, и отец тоже сбежит с ещё одним!

И он так сильно стукнул ногой по полу, что оконное стекло зазвенело, и яростно закричал:

— Что заставляет меня оставаться в живых? Я соберу вещи и уйду навсегда.

Женщина ударила себя в грудь:

— Ты спятил, ей-богу. Этот наркоман-куритель гашиша передал тебе по наследству своё безумие. Однако я позову его и заставлю вернуть тебе твой здравый смысл.

Хусейн с презрением воскликнул:

— Зови его… Позови моего отца… Позови даже самого святого Хусейна… Я ухожу… Ухожу… Ухожу…

Но когда женщина заметила, что он упрям и серьёзно настроен, пошла в его комнату и увидела там свёрток, набитый одеждой, как он и говорил. Её охватило отчаяние, и она решила привести его отца, каковы бы ни были последствия. Хусейн был её единственным утешением в жизни, и она и представить себе не могла, что он покинет дом и оставит её в одиночестве. Не в состоянии преодолеть своё отчаяние, она отправилась за мужем, оплакивая свою участь и крича: «К чему нам завидуют?… Нашим огромным неудачам?… Нашему позору?…Нашим бедам?…»

Вскоре пришёл Кирша, оскалив зубы, и окрикнул её:

— Чего тебе надо? Ещё одного скандала? Или ты видела, как я подношу чай новому клиенту?!

Вскинув руки, словно причитая, она ответила:

— Это твой сын устроил скандал! Догони его, пока он не оставил нас. Он не может нас больше выносить!

Кирша ударил себя по руке, и в знак протеста гневно затряс головой, закричал:

— И ради этого я должен покидать своё кафе?!… Ради этого я должен подниматься по ста ступеням?.. Сучьи дети! Почему правительство наказывает за убийство таких людей, как вы?!

Он обвёл взглядом сначала жену, потом сына, и наконец продолжил:

— Господь наш послал мне вас обоих на беду, чтобы покарать меня. О чём это говорит твоя мать?

Хусейн молчал. Его мать сама начала тихо говорить, пока у неё не иссяк запас терпения:

— Успокойся, в такой час от тебя требуется мудрость, а не гнев. Он сложил свою одежду в свёрток и намерен нас оставить…

Отец направил на сына взгляд, полный злости и гнева, то ли веря, то ли не веря своим ушам, и сказал, словно задавая вопрос:

— Ты спятил что ли, сын старой карги?!

Нервы матери были слишком напряжены, и не выдержав, она закричала:

— Я позвала тебя, чтобы ты вразумил его, а не чтобы поносил меня…

Он в ярости повернулся в её сторону и ответил:

— Если бы не то безумие, которое он унаследовал от тебя, твой сын не спятил бы…

— Да простит тебя Аллах. Я сумасшедшая и дочь сумасшедших, ну да ладно, лучше спроси его, что там засело ему в голову?!

Отец вперил в сына суровый взгляд и, брызгая повсюду слюной, скорее прорычал, чем спросил:

— Что это с тобой, сын старой карги, чего молчишь и не отвечаешь? Ты и впрямь желаешь нас оставить?

Обычно юноша остерегался столкновений с отцом и по возможности избегал их, разве что если ему и правда становилось невмоготу, однако на этот раз он по-настоящему решился оставить своё прошлое, чего бы это ему ни стоило. Потому он не отступил и не стал колебаться, в частности, с того момента, как стал считать вопрос о том, остаться ли ему дома или покинуть его своим истинным и неоспоримым правом. Тихо и одновременно решительно он ответил:

— Да, отец..!

Терпя душивший его гнев, отец спросил:

— И ради чего?

Юноша немного задумался и сказал:

— Я хочу жить иной жизнью…

Кирша схватился за подбородок и насмешливо покачал головой:

— А, я понял… понял. Ты хочешь жить другой жизнью, более подходящей тебе по статусу! Так, как все собаки, что растут в голоде и лишениях, а как только их карманы наполняются, они как от бешенства как с цепи срываются. И теперь, когда у тебя есть английские монеты, вполне естественно стремиться к новой жизни, более соответствующей твоему высокому положению, сын консула!

Хусейн подавил свою злобу и ответил:

— Я никогда не был голодной собакой, ибо я вырос в твоём доме, который никогда не знал голода, слава Богу. И всё, чего я хочу, это изменить свою жизнь, — на то у меня есть несомненное право. И совсем нет нужды в гневе и насмешке.

Кирша не понял, что он имел в виду: юноша обладал неограниченной свободой, и он не спрашивал у него, чем тот занимается. Но зачем ему жить в собственном доме? Несмотря на всю ругань, перебранки и ссоры между ними, учитель Кирша любил своего сына. Но эту любовь он никогда не выказывал — сама атмосфера не давала ему возможности даже передохнуть. Его постоянно посещали приступы гнева, злобы и желания ругаться. Уже давно он почти забыл, что любит своего единственного сына. И даже в этот час, когда сын предупредил о том, что покинет его, любовь и симпатия к нему исчезли под покровом ярости и злости, и данное дело представлялось ему провокацией и борьбой, вот почему он с горестной насмешкой спросил:

— Деньги в кармане у тебя есть, ты тратишь их как хочешь, ими пользуются алкоголики, наркоманы и сводники. А мы хоть раз просили у тебя хотя бы грош?

— Никогда… никогда. Я совершенно не имею никаких претензий, мне не на что жаловаться…

Тем же горестным тоном Кирша спросил его:

— Брала ли у тебя твоя мать, эта алчная женщина, глаза которой настолько завидущие, что её может насытить лишь сырая земля, хотя бы один грош?

Хусейна охватила досада:

— Я же сказал, что ни на что не жалуюсь. Всё дело в том, что я желаю жить иной жизнью. Многие из моих коллег проживают в домах, где есть электричество!

— Электричество? И ради этого ты покидаешь родной дом?!… Слава Богу, что твоя мать при всех устроенных ею скандалах хотя бы уберегла наш дом от электричества…

Тут женщина прервала своё молчание и завыла:

— Он и тут обижает меня, несчастную! О Господи, клянусь тем злом, что причинили святым Хасану и Хусейну!

Хусейн Кирша вновь заговорил:

— Всем моим товарищам нравится их новая жизнь. Все они стали джентльменами, как говорят англичане.

Учитель Кирша раскрыл рот, и за его толстыми губами показались золотые зубы:

— Что ты сказал?

Нахмурившись, Хусейн не отвечал.

— Джельмен?… Что это такое?… Новый сорт гашиша?

Уже недовольный, Хусейн сказал:

— Я имею в виду опрятных людей..!

— Но ты ведь сам грязный, и как же хочешь быть чистым и опрятным?… О, джельмен!

Хусейну стало неприятно выслушивать от отца подобные издёвки, и разгорячившись, он сказал:

— Отец, я всего-навсего хочу жить по-новому. И я женюсь на благородной девушке…

— Дочери джельмена?!

— Дочери благородных родителей.

— А почему бы тебе не жениться на дочери собаки, как сделал твой отец?!

Тут мать Хусейна возмущённо вздохнула:

— Да помилует тебя Аллах, отец мой, ты был почтенным богословом.

С мрачным лицом Кирша повернулся в её сторону со словами:

— Богословом?!… Да он читал за два гроша поминальную молитву у могил!

Она воскликнула оскорбленным тоном:

— Он знал наизусть весь Коран, и этого достаточно!

Кирша отошёл от неё и сделал на несколько шагов в сторону сына, так что оказался в нескольких метрах от него, и своим устрашающим голосом спросил:

— Ну что ж, своё слово мы сказали, и у меня нет времени слушать этих двух сумасшедших. Ты и впрямь хочешь оставить этот дом?!

Хусейн собрал всю свою смелость и лаконично сказал:

— Да.

Кирша долго смотрел на него; внезапно на него нашёл приступ ярости, и он ударил его по щеке. Юноша не смог удержаться от такого яростного удара и воспринял его с безумной злостью. Отойдя от отца, он заорал:

— Ты больше не ударишь меня, не прикоснёшься ко мне, и не увидишь меня, начиная с этого дня!

Тут отец набросился на него, но отчаянная женщина встала перед ним и защитила сына от ударов, подставив грудь и лицо, пока наконец её муж не перестал бить и заорал на сына:

— Убери свою чёрную рожу от меня подальше и никогда не возвращайся! Я буду считать, что ты мёртв и пребываешь в аду!

Юноша кинулся в свою комнату и схватил свёрток, затем вприпрыжку преодолел лестницу и пересёк весь переулок, не обращая ни на что внимания. Не дойдя до Санадикийи, он сплюнул на землю и закричал подрагивающим от гнева голосом:

— Да проклят будет этот переулок и все его обитатели!

15

Госпожа Сания Афифи услышала стук в дверь, и открыв её, с неописуемой радостью увидела покрытое оспинками лицо Умм Хамиды, изучающее её, и от всей души воскликнула:

— Добро пожаловать, дорогая!

Они обменялись тёплыми объятиями — или так, по крайней мере, казалось — и госпожа проводила её в гостиную, велев служанке приготовить кофе. Обе сели на диван бок о бок, госпожа вынула из портсигара две сигареты, и они принялись довольно курить. Хозяйка дома страдала в ожидании с тех пор, как Умм Хамида пообещала найти ей мужа. Удивительно, что она терпеливо сносила своё вдовство долгие годы, однако теперь не могла вытерпеть даже столь короткого периода ожидания. За этот срок она зачастила к Умм Хамиде, а та ничего не скрывала от неё и не переставая давала обещания и вселяла надежду в свою клиентку, пока сама госпожа Сания не уверилась в том, что эта женщина всё время откладывает и медлит, чтобы получить от неё побольше ожидаемой выгоды. Вместе с тем она была с Умм Хамидой щедрой и освободила её от уплаты аренды за квартиру, а также уступила ей несколько своих талонов на керосин и долю тканей, не говоря уже о целом подносе басбусы, которую она заказала у дядюшки Камила. После этого Умм Хамида сообщила ей о помолвке дочери с Аббасом Аль-Хулвом. Госпожа Сания изобразила радость, однако сама эта новость обернулась для неё тревогой и волнением: она задавалась вопросом, а не придётся ли ей вносить вклад ещё и в подготовку приданого для девушки до того, как она сама подготовится к такому событию?! Таким образом она боролась между страхом перед Умм Хамидой и дружелюбием к ней во время всего периода ожидания.

Сейчас она сидела рядом с ней и украдкой поглядывала на неё, спрашивая себя, что может породить на сей раз её визит: обещания и надежды как всегда, или радостная весть, которая воспламенит её сердце? Она прикладывала все усилия, чтобы скрыть своё волнение, отдавшись разговору, и вопреки привычке, на сей раз говорила она, а Умм Хамида выступала в роли слушателя. Она говорила о скандале учителя Кирши, отъезде из дома его сына Хусейна, критиковала мать Хусейна за её некрасивое обращение с мужем, которым она пыталась исправить его противоестественное поведение. Затем разговор зашёл про Аббаса Аль-Хулва, и госпожа Сания похвалила его:

— Какой приятный молодой человек! Да откроет Аллах перед ним все врата и наградит его доходом, чтобы он смог обеспечить счастливую жизнь для своей невесты, которая заслуживает только самого лучшего!

Тут Умм Хамида улыбнулась и сказала:

— Одно за другим: сегодня я готова посватать вас, моя невестушка!

Сердце дамы исступлённо застучало. Она вспомнила, как сердце её подсказывало ей, что сегодняшний визит будет решающим, а в груди её крылась тайна, которую она сохранит на время. Лицо её порозовело, а в увядшем теле потекли молодые соки, но она сдержалась и с притворным стыдом сказала:

— Стыдоба-то какая!… Что это вы такое говорите, госпожа Умм Хамида?!

Губы свахи с облегчением раскрылись в победоносной улыбке:

— Я же говорю, что готова вас посватать, благородная леди!

— Правда?!… До чего же серьёзное дело!… Ну да, я припоминаю, что мы договаривались о том, но меня снедает беспокойство, а также стыд. Боже, как стыдно!

Подражая ей, женщина в знак протеста сказала:

— Упаси Бог, чтобы вы стыдились того, что не есть порок или недостаток, вы ведь выйдете замуж по закону Аллаха и сунне Пророка.

Госпожа Сания вздохнула, словно человек, которого подталкивают к капитуляции против собственной воли. Последние слова — «вы выйдете замуж» — отдались к её ушах сладостной любовной мелодией.

Меж тем Умм Хамида сделала глубокую затяжку сигаретой и уверенно кивнула головой со словами:

— За государственного служащего…

Госпожа Сания была поражена и посмотрела на собеседницу, словно не веря своим ушам. Государственный служащий!… Чиновники были редким фруктом в переулке Мидак!… Она спросила:

— За чиновника?

— Ну да, за чиновника!

— Из правительства?!

— Из правительства!

Умм Хамида на миг притихла, дабы насладиться своим триумфом, затем продолжила:

— Из правительства, даже больше: из полицейского управления!

Изумление дамы лишь сильнее возросло, и она спросила:

— А кто ещё есть в полицейском управлении, кроме собственно полицейских и офицеров?!

Умм Хамида поглядела на неё взглядом знатока, прячущимся за личиной простака, и промолвила:

— Есть ещё и чиновники. Спросите меня. Я знаю всё о правительстве, чиновниках, их рангах и жалованьях. Это же моя профессия, госпожа!

С невероятной радостью, к которой примешивалось удивление, госпожа Сания сказала:

— Значит, он настоящий эфенди!

— Да, эфенди, господин в пиджаке, брюках, ботинках, а также феске!

— Да возвысит вас Аллах, госпожа Умм Хамида!

— Я подбираю хорошим людям хорошие партии, и знаю цену каждому. И если бы его ранг был ниже девятого, мой выбор на нём вовсе бы не остановился.

Госпожа Сания вопросительно пробормотала:

— Девятого ранга?

— В правительстве свои ранги, и у каждого служащего он свой. Девятый ранг — один из них. Однако это тоже ранг, и не все ранги одинаковы, моя госпожа!

Со сверкающими от радости глазами госпожа Сания сказала:

— Вы и правда моя любимая и дорогая подруга!

Голосом, выдающим собственный триумф и уверенность, Умм Хамида продолжала:

— Он сидит за большим столом, над головой его грудой лежат папки и бумаги до самого потолка, ему постоянно приносят и уносят кофе, посетители то просят его о чём-то, то спрашивают, а он то прогоняет криками одного, то бранит другого, полицейские приветствуют его, а офицеры выказывают уважение.

Госпожа Сания улыбнулась, и глазах её мелькнуло мечтательное выражение. Умм Хамида же продолжала говорить:

— Жалованье у него десять фунтов, ни миллима меньше!

Госпожа Сания с трудом верила, и набрав воздуха в лёгкие, произнесла:

— Десять фунтов!

Её собеседница изобразила простушку:

— И это всего лишь малая толика из всего: государственный чиновник получает не одно только жалованье; своей высокой квалификацией да ловкостью можно удвоить заработок, и не забывайте надбавку на дороговизну жизни, доплату на свадьбу, доплату на детей.

Госпожа Сания издала нервный смешок и воскликнула:

— Да помилует вас Аллах, Умм Хамида. Куда же мне ещё и детей-то?!

— Господь наш способен на всякое.

— И мы хвалим Его и благодарим за милость к нам в любом случае.

— А вот что касается его возраста, то ему тридцать лет.

Тут дама воскликнула так, словно не веря своим ушам:

— Господи!… Я старше его на десять лет!

От Умм Хамиды не скрылось, что она пытается скрыть свой настоящий возраст ещё на десять лет, однако тоном упрёка возразила:

— Но вы всё так же молоды, госпожа Сания!… И при том я всего-навсего откровенно рассказала ему, что вам лет сорок, и он с радостью согласился.

— Он и впрямь был доволен?!… Как его имя?!

— Ахмад Эфенди Талаба из жителей Харнафиша. Он сын Хаджи Талаба Исы, владельца бакалейной лавки на улице Умм Галам, из хорошей семьи, восходящей своими корнями аж к самому святому Хусейну, внуку Пророка.

— И правда, хорошая семья. Но и я тоже благородных кровей, как вам известно, госпожа Умм Хамида.

— Я знаю это, дорогая моя. Он придерживается норм благонравия, иначе бы давно уже женился бы. Он презирает современных девушек и упрекает их в недостаточной скромности. Но как только я рассказала ему о вас, ваших нравственных качествах и благопристойности, и сказала ему, что вы — дама благородная и обеспеченная, он обрадовался так, что и представить себе нельзя, и ответил, что только такую жену себе и желает. Однако он попросил меня об одной вещи, которая, разумеется, не выходит за рамки приличий — увидеть вашу фотографию!

Тощее лицо собеседницы покрылось румянцем и она со страхом в голосе сказала:

— Боже, я не фотографировалась уже так давно.

— А есть ли у вас какая-нибудь старая фотография?

Госпожа кивнула в сторону фотографии, стоявшей на тумбочке посреди комнаты, не проронив ни слова. Умм Хамида наклонилась к ней и взяла в руки, рассматривая изучающим взглядом. Фотография была сделана лет шесть назад, и владелица её в те времена была в полном расцвете жизненных сил. Женщина перевела взгляд с фотографии на оригинал, затем решительно произнесла:

— Точь-в-точь как подлинник, будто сделана только вчера.

Голос дамы задрожал:

— Да украсит Аллах ваш мир.

Умм Хамида положила фотографию в рамке себе в карман и зажгла ещё одну сигарету, которую ей предложила собеседница. Затем спокойным голосом сказала:

— Мы довольно долго беседовали. Вы узнали о том, на что он надеется.

Тут только госпожа Сания впервые посмотрела на неё с опаской и стала ждать, что же она скажет дальше, но когда молчание затянулось, на губах её появилась тусклая улыбка, и она спросила:

— Интересно, на что он надеется?

Она и впрямь не знает этого или полагает, что он мечтает на ней жениться только из-за её красивых глаз?

Умм Хамида рассердилась, однако неспешно и тихо произнесла:

— Полагаю, вы и сами можете обеспечить себя приданым?

Госпожа Сания поняла с первого же мига что он имела в виду: этот мужчина не желает выплачивать калым, и нет сомнений в том, что он возлагает на неё саму всё бремя подготовки приданого. Это не было скрыто от неё с самого начала — с тех пор, как её охватило желание выйти замуж. Умм Хамида изначально намекала ей на это в ходе беседы, но госпожа Сания и не думала возражать. Тоном, указывающим на капитуляцию, она сказала:

— Господь нам в помощь.

Умм Хамида улыбнулась в ответ:

— Попросим у Аллаха счастья и удачи.

Умм Хамида поднялась с места, желая удалиться, и обе женщины заключили друг друга в тёплые объятия. Госпожа Сания проводила её до входной двери, и встала, прощаясь, опираясь на перила лестницы, а Умм Хамида спустилась в свою квартиру. Прежде чем она скрылась из виду, госпожа Сания крикнула:

— До свидания и большое спасибо. Поцелуйте от меня Хамиду.

Затем она вернулась к себе с помолодевшим, как у юной девушки сердцем, воскрешённая к жизни новой надеждой, и села, вспоминая слово за словом и фразу за фразой всё, что только что говорила ей мать Хамиды. Госпожа Сания была жадной, но это не та жадность, что была камнем преткновения на пути к собственному счастью. Деньги давно уже составляли ей компанию в одиночестве, и не важно, хранились ли они в банковском сейфе, или она любовалась на новые чудесные пачки в своей шкатулке из слоновьей кости. Ни то, ни другое не могло заменить ей того важного человека, который станет, с позволения Аллаха, её супругом. Но понравится ли ему её фотография?…

Лицо её покрылось румянцем, так что она даже ощутила, как кровь прилила ко лбу и обдаёт её жаром. Она подошла к зеркалу, внимательно рассматривая своё лицо, и поворачиваясь то вправо, то влево, пока не убедилась, что нашла наилучший ракурс, и вперилась глазами в своё отражение. В глазах её появилось удовольствие, и с надеждой в голосе она пробормотала: «Да защитит нас Господь наш». Затем она вернулась на своё кресло со словами: «Деньги скрывают недостатки». Разве сваха не рассказала ему, что подобрала ему богатую партию?! Так ведь оно и есть: она богата. И пятьдесят лет — это не такой уж плохой возраст, у неё ещё есть впереди целых десять лет. Сколько женщин в свои шестьдесят могут наслаждаться счастьем, если Господь избавил их от болезней? Что ж, брак гарантирует исцеление увядшего тела и возрождение к жизни угасшей плоти. Она была погружена в свои раздумья, пока их плавный ход не прервали густо нависшие тучи, и она вдруг нахмурилась и раздражённо спросила себя: «А что завтра скажут люди?» Ох, уж кому-кому, как не ей, лучше всех это известно? Умм Хамида первая заговорит об этом. Они скажут, что госпожа Сания сбрендила, скажут, что женщина, которой уже полтинник, выходит замуж за парня тридцати лет, что годится ей в сыновья. Они будут долго чесать языками о деньгах, которые исправляют то, что испорчено временем. А возможно также, они будут говорить ещё много чего, что ей даже не приходило в голову. Разве они держали на привязи свои грязные языки всё то время, что она вдовствовала?!..

Она пренебрежительно вздёрнула плечами, затем взмолилась от всего сердца:

— О Аллах, сохрани меня от дурного глаза…

И тут в голове её молниеносно сверкнула идея, которая пришлась ей по душе, и она решила её осуществить: сходить к старухе Рабах, что жила у Зелёных Ворот, и попросить её прочесть ей судьбу по звёздам и выпросить несколько амулетов, ведь они были ей так нужны в этой ситуации — действенный амулет или полезное благовоние.

16

— Что я вижу?!.. Ты и впрямь почтенный человек..!

С этими словами Зайта вонзил взгляд в пожилого человека прямой осанки, который стоял перед ним со смиренным и покорным видом… На его тощем теле был потёртый джильбаб, однако вид у него был степенный, как и сказал специалист по созданию калек. Большеголовый, седой, круглолицый, со спокойными и почтительным взглядом, словно вся его солидность, осанка и соразмерность принадлежали старому военному в отставке. Зайта принялся тщательно разглядывать его при тусклом свете лампы, затем вновь заговорил:

— Ты почтенный человек. Ты и впрямь желаешь заниматься нищенством?

— Я и есть фактически нищий, однако нищий-неудачник.

Зайта откашлялся и сплюнул на пол, протерев губы рукавом своего чёрного джильбаба:

— Ты слишком хрупкий, чтобы нести на своём теле такой тяжёлый груз. По правде говоря, после двадцати лет не годится носить на себе искусственное увечье. Ведь искусственное увечье — это то же самое, что и естественное, его так же трудно изготовить!… Пока кости свежи и целы, я любому нищему гарантирую, что протез его будет с ним постоянно, но ты-то уже старый человек, на пороге могилы стоишь, так что же я могу тебе изготовить?

И он задумался. Когда он погружался в свои мысли, рот его широко открывался, а язык подрагивал и выглядел, словно голова змеи. Затем вдруг глаза его заблестели и он воскликнул:

— Почтенность — это самое ценное увечье!

Посетитель изумлённо спросил его:

— Что вы имеете в виду, мастер?

Тут Зайта изменился в лице от гнева и громко закричал:

— Мастер?!… Ты когда-нибудь слышал, чтобы я читал Коран на похоронах?

Его ярость застигла врасплох просителя, и он вскинул ладони и взмолился, прося прощения дрожащим голосом:

— Упаси Господь… Я ничего плохого не имел в виду, сказал это только из уважения к вам.

Зайта пару раз сплюнул и хвастливо-тщеславным тоном сказал:

— Даже самые великие доктора в Египте не способны делать то же, что делаю я, сколько бы ни старались. Разве тебе не известно, что изготовить фальшивое увечье в тысячу раз сложнее, чем сделать настоящее?.. Настоящее увечье мне так же легко изготовить, как плюнуть тебе в лицо.

Проситель с преувеличенным уважением ответил:

— Простите меня, господин. Поистине, Аллах — всепрощающ и милостив.

Гнев Зайты утих, и он острым взглядом поглядел на просителя, затем сказал, не скрывая некоторых ноток раздражения в голосе:

— Я же сказал, что почтенность — это самое ценное увечье.

— Как так, господин мой?

— Тебе достаточно быть просто почтенным и солидным, чтобы преуспевать как нищий редкостной категории.

— Почтенным и солидным, господин?!

Зайта протянул руку к кувшину на полке и вытащил оттуда полсигареты, затем положил его на место, а сигарету зажёг через отверстие стеклянного светильника, затем сделав длительную затяжку, сощурил свои блестящие глаза и медленно сказал:

— Увечье — не для тебя. То, что тебе нужно — стать более приятным и интеллигентным. Хорошенько выстирай свой джильбаб и каким-нибудь образом сделай так, чтобы твоя феска выглядела поношенной. Ходи прямо, во весь свой рост, но смиренно и униженно, подходи к посетителям кафе и стыдливо останавливайся в сторонке. Протягивая руку, изображай страдание, но не произноси ни слова. Говори глазами. Разве тебе не знаком язык глаз?!… На тебя будут глядеть пристальными взглядами с удивлением и говорить: «Он из благородной семьи, но так унижен. Не может быть, чтобы он был одним из профессиональных попрошаек». Ну, сейчас ты понял, что я хочу?… Со своей почтенностью и солидностью ты будешь зарабатывать в два раза больше, чем те, кто обладает каким-нибудь увечьем.

И с этими словами он потребовал от него попробовать сыграть свою новую роль, встав и пристально следя за ним с сигаретой в зубах. Подумав немного и нахмурившись, сказал:

— Возможно, ты уже внушил себе, что вознаграждение мне не причитается под тем предлогом, что я не изготовил тебе увечье, которое бы требовало оплаты, и ты свободен делать что хочешь. Однако при условии, что направишься ты в другой квартала, а здесь, в кипящем жизнью квартале Хусейна, появляться не станешь.

Мужчина взмолился и страдальчески произнёс:

— Упаси Господь, чтобы я предал того, кому так обязан!

На этом встреча окончилась, и Зайта проводил посетителя до самой входной двери у печи. Когда он шёл обратно, то обратил внимание, что пекарша Хуснийя сидит в одиночестве на циновке, а Джаады нет и следа. По своей привычке встречая её, Зайта всегда находил повод переброситься с ней парой словечек, выражая симпатию и скрытое восхищение ею. Он сказал:

— Ты видела этого человека?

Пекарша Хуснийя равнодушно ответила:

— Он приходил за увечьем, так?

Зайта улыбнулся и принялся ей рассказывать про своего посетителя, а женщина смеялась и сыпала на него проклятия за его дьявольские проделки. После этого он направился к узкой деревянной двери, что вела в его жилище, но задержался на миг на пороге и спросил её:

— А где Джаада?

Женщина ответила:

— Ушёл в баню.

Мужчина тут же подумал, что она смеётся над ним из-за его знаменитой неопрятности и грязи и пристально поглядел на неё предостерегающим взглядом, однако она говорила всерьёз. Тут он понял, что Джаада пошёл в баню в Гамалийе — то, что он сам делал дважды в год, — и что вернётся он примерно не раньше полуночи. Приободрённый смехом, что он вызвал у неё своей историей, он сказал себе, что можно было бы посидеть рядом с ней и немного поболтать. Он уселся на пороге своей каморки, опершись на створку двери и вытянув длинные и тощие, словно две палки из угля, ноги, не обращая внимания на то, какое изумление и отвращение это вызвало в глазах женщины. Она обращалась с ним точь-в-точь как со всеми остальными жителями переулка, обмениваясь с ним словами лишь в момент его прихода и ухода из дома как хозяйка помещения с арендатором. Она не питала сомнений, что их отношения на этом и заканчиваются, и уж никак не приходило ей в голову, что ему известны многие подробности её личной жизни. Однако такое существо, как Зайта не могло упустить возможность найти щёлку в стене между его каморкой и печью, через которую он наблюдал за ней — и это подпитывало его скрытые страсти и низменные желания. Он словно стал одним из членов семьи: наблюдал за ней и во время работы, и во время отдыха. Особое удовольствие ему доставляло видеть, как хозяйка отмеряет колотушки своему мужу при малейшей оплошности. До чего же много этих тумаков сыпалось на Джааду каждый божий день, и так день за днём, так что они стали чуть ли не постоянной его рутиной! Иногда он принимал их терпеливо и стойко переносил, но иногда — с плачем, рыданием и стонами. У него то и дело подгорали выпекаемые лепёшки, либо он подворовывал некоторые из них, чтобы втихаря сожрать самому между завтраком и обедом. Он также покупал себе сладкой самбусы по полгроша за счёт проданного и разнесённого по домам клиентов хлеба. При этом он без всякого зазрения совести совершал эти мелкие преступления ежедневно, не в состоянии замести их следы и предотвратить жестокое наказание. Зайта лишь дивился его униженности, малодушию и идиотизму. Что ещё удивительней — это то, что Зайта считал его безобразным и насмехался над его внешним видом!…

Джаада был чрезвычайно высокого роста с длинными руками и выпяченной нижней челюстью, запавшими глазами и толстыми губами. Зайта давно уже завидовал ему из-за того, что тот наслаждался женой с такими огромными формами, на которую он сам кидал восхищённые и похотливые взгляды. Поэтому он ненавидел и презирал его, мечтая о том, как бы когда-нибудь забросить его в печь вместе с тестом и огнивом. По той же причине ему доставляло удовольствие в отсутствие этого скота посидеть рядышком с хозяйкой и немного поболтать с ней.

Он уселся и вытянул ноги, не обращая внимания на её негодование и удивление, и Хуснийя-пекарша со своей привычной задиристостью не преминула спросить его своим грубым голосом:

— Чего это ты так уселся?

Зайта про себя сказал: «О Господь, устрани свой гнев и недовольство нами», затем мягко и дружелюбно ответил ей:

— Я ваш гость, госпожа, а гостей не презирают.

Она с отвращением произнесла:

— И почему же ты не прячешься в свою нору и не даёшь мне отдохнуть от своей физиономии?

Обнажив своей мягкой улыбкой звериные клыки, Зайта сказал:

— Нельзя же проводить всю жизнь подле нищих, червяков и мусора. Неизбежно обращаешь взор и на более красивые виды, а также на более благородных людей.

Пекарша остановила его гневным окриком:

— То есть ты хочешь сказать, что неизбежно мучаешь других людей своим отвратным видом и жуткой вонью?!… Фу…Фу… Прячься в своей норе и запри за собой дверь!

Зайта коварно парировал:

— Однако вполне могут быть и более страшные виды, и ещё худшие запахи…

Хуснийя сообразила, что он намекает на её мужа Джааду. Лицо её омрачилось, и в голосе её послышались нотки угрозы:

— Что это ты имеешь в виду, червяк?!

Зайта, осмелев, сказал:

— Нашего благородного брата Джааду.

Она страшным голосом закричала:

— Ну берегись у меня, подлый ублюдок! Если я доберусь до тебя, то рассеку на две половины!

Не обратив никакого внимания на нависшую над ним угрозу, Зайта принялся лебезить и заискивать перед ней:

— Я же сказал, что я гость ваш, госпожа, а гостей не презирают. И потом — я не тыкал пальцем в Джааду, пока не удостоверился в том, что вы сами его презираете и колотите по любому малейшему поводу.

— Один ноготь Джаады стоит больше тебя самого.

Зайта принялся оправдываться:

— Один ваш ноготок и правда стоит больше всего меня с потрохами, но вот Джаада…

— Ты что это, считаешь, что ты лучше Джаады?!

На лице Зайты промелькнула тревога, от изумления он приоткрыл рот — не только потому, что по его расчётам он был лучше Джаады, но и потому, что считал что само сравнение его с ним было непростительным оскорблением: куда до него этой бессловесной скотине, откуда ему взять подобную могучую силу характера, как у Зайты, по праву считающего весь мир своим собственным!… Он с удивлением спросил её:

— А как вы сами считаете, госпожа?

Хуснийя с издёвкой и вызовом бросила:

— Я считаю, что ты не стоишь и одного его ногтя.

— Этого животного?…

Она грубо закричала на него:

— Он мужчина, каких мало, дьявольское отродье!

— И то создание, с которым вы обращаетесь так же, как с бродячими собаками, вы называете мужчиной?

В его словах она уловила бешенство и ревность, что не могло не понравиться ей, несмотря на весь её гнев, и она отказалась от мысли поколотить его, которая не давала ей дотоле покоя. Вместо этого она принялась с удвоенной силой вызывать его злобу и ревность:

— Тебе этого не понять. Ты скорее умрёшь в тоске по тем тумакам, что достаются ему.

Зайта возбуждённо ответил:

— Возможно, эти побои — такая честь, которая не доступна мне…

— Вот именно, честь, и даже не думай стремиться к ней, червяк.

Зайта ненадолго задумался: нравилось ли ей и впрямь жить вместе с этой скотиной?!… Он уже давно задавался этим вопросом, но отказывался верить в это. Жена ведь не вправе говорить о муже иначе, однако она что-то скрывает, это бесспорно. Он уставился огненными глазами на её крупное мясистое тело, и от этого его упрямство и надменность только усилились. Искусное воображение его оживилось до безумия, и будущее заиграло яркими красками. Пустое помещение внушало ему лихорадочные фантазии, в то время как глаза сверкали страшным блеском.

Сама же Хуснийя-пекарша находила удовольствие в его ревности: её не волновало то, что они наедине, благодаря уверенности в своих силах. Она саркастически сказала:

— А ты, пыль земная… иди-ка, смой с себя грязь сначала, а потом уже говори с людьми.

Женщина не гневалась. Если бы она на самом деле была в гневе, то не сдерживала бы ярость, и в порыве злости надавала бы ему пощёчин. Сейчас она просто подшучивала над ним, несомненно, и потому он просто не мог упустить такой шанс. Зайта отметил:

— Вы, госпожа, просто не умеете отличать пыль от золотого песка.

Женщина едко парировала:

— Ты ещё можешь отрицать, что ты сам — из грязи?

Он лишь равнодушно пожал плечами в ответ и просто сказал:

— Все мы из грязи.

Женщина издевалась над ним:

— Убирайся!… Ты сам — грязь на грязи, мусор на мусоре. Поэтому-то вся твоя работа — это калечить людей, словно ты побуждаешь в себе адское желание опустить всё человечества до своего грязного уровня.

Зайта засмеялся, услышав её слова, и надежда его возросла. Он сказал:

— Но я лучший из людей, а не худший. Разве вы не видите, что обычный нищий, без увечья, не стоит ни гроша, пока я не сделаю ему такое увечье, что принесёт ему золота, равное его собственному весу?!… Мужчиной считается тот, у кого есть ценность, а не приятный внешний вид. А вот наш брат Джаада не стоит ничего, да и внешне тоже не удался.

Женщина угрожающе закричала на него:

— Ты вновь возвращаешься к тому же разговору?!

Он сделал вид, что не услышал её угрозы и проигнорировал тему, которую сам же намеренно затронул. Тоном оратора он продолжил:

— И вместе с тем все мои клиенты — профессиональные нищие, и что вы хотите, чтобы я с ними делал?… Нарядил их и украсил, а затем выпустил на улицы вводить в заблуждение добродетельных прохожих?!

— Ну и дьявол же ты!.. Дьявольский язык и лицо дьявола.

Он громко вздохнул с самодовольным видом, словно выпрашивая сочувствия у неё:

— Однако когда-то я был королём.

Она саркастически пожала плечами и спросила:

— Королём злых духов?

Он тем же самодовольно-заискивающим тоном ответил:

— Нет, людей. Кого из нас поначалу не принимает этот мир с распростёртыми объятьями, как особу королевской крови, а потом бросает на откуп судьбе? Это величайшее надувательство жизни, и если бы нам показали её тайные помыслы в первый же миг, мы отказались бы покидать материнское чрево..!

— Вот здорово, сукин ты сын!

Зайта лишь с ещё большим энтузиазмом и радостью продолжал:

— Так и я когда-то был счастливым маленьким созданием, которого весело подбрасывали на руках и окружали заботой и милосердием. И после этого вы ещё сомневаетесь, что я был королём?

— Никогда, государь ты наш!

Их тёплая беседа опьянила его, также как и удовольствие, что дарила ему надежда. Он продолжил:

— Так что моё рождение было одновременно и счастьем и благоденствием для моих родителей. Это потому, что мои родители были профессиональными нищими и брали напрокат ребёнка, которого мать носила во время их скитаний. И когда Аллах послал ей меня, они больше не нуждались в чужих детях и очень обрадовались мне.

Хуснийя не удержалась и звонко засмеялась, отчего пыл и энтузиазм Зайты усилились. Он продолжал свою историю:

— О, воспоминания моего счастливого детства! Я всё-ещё помню своё излюбленное место отдыха на тротуаре: я полз на четвереньках, пока не достиг бордюра тротуара, выходящего на дорогу. На том месте в земле находилась яма, где скапливалась стоячая вода от дождя, полива или скота. На дне её собирался ил, а на поверхности возились мухи. По обе стороны её лежал мусор, падающий на дорогу. Вот было завораживающее, сказочное зрелище! Затянутая тиной вода канавы, и разноцветный мусор по обе стороны: кожура помидоров, стебли петрушки, грязь, ил и мухи, что носились над ней и садились на поверхность. Я поднимал веки, отяжелевшие из-за мух, и окидывал взором свой весёлый летний курорт. И весь мир не мог бы сделать меня счастливее.

Пекарша саркастическим тоном вздохнула:

— Ну и счастливчик… Ну и везунчик…

Её радость и то, как она слушала его историю, подарили ему удовольствие. Ещё более осмелев, он сказал:

— В этом весь секрет моей привязанности к тому, что вы несправедливо называете мусором. Человек способен привыкнуть к чему угодно, каким бы странным и аномальным это ни было, и поэтому боюсь я за вас, за то, что вы привыкнете к этому скоту.

— Ты вновь возвращаешься к этому?

Похоть ослепила и оглушила его:

— Конечно. Нельзя пренебрегать истиной.

— Кажется, ты стал аскетом.

— Однажды я попробовал вкус милосердия, как я уже говорил вам. Я ещё в колыбели был тогда.

Тут он указал рукой на навозную кучу, где квартировался, и добавил:

— И моё сердце отчего-то подсказывает мне, что мне повезёт и я отведаю его ещё раз вот в этом убежище.

И головой он кивнул в сторону своей комнаты, словно говоря ей: «Пойдём же». Женщина рассвирепела; его дерзость довела её до бешенства, и она закричала прямо ему в лицо:

— Ну берегись, дьявольское отродье!

Голос его задрожал:

— Как же может сын дьявола остерегаться соблазнов собственного отца?

— А если я сломаю тебе шею?

— Кто знает… Возможно, я обнаружу, что это тоже приятно.

Внезапно мужчина поднялся и немного попятился назад: он полагал, что достиг желаемого, и что пекарша будет покорна ему. Он был одержим безумием, что толкало его нарушить все нормы. Глазами он вперился в глаза женщины с каким-то оцепенением и зверством. Затем он неожиданно протянул руку к краю своего джильбаба и со сверхъестественной быстротой сдёрнул его, оставшись голым. Женщина какое-то мгновение пребывала в замешательстве, затем вытянула руку и схватила кувшин, что стоял неподалёку, швырнув его метким и сильным движением. Он попал прямо ему в живот, отчего из горла его вырвался рёв, и он упал, скрутившись, на землю.

17

По своему обычаю, господин Салим Алван сидел за письменным столом, когда вошла Умм Хамида, чтобы сделать некоторые покупки. Всякий раз, как она приходила, он любезно встречал её, однако на этот раз не удовлетворился одной только вежливостью: он пригласил её присесть на стул, что стоял рядом с ним, и поручил одному из своих служащих принести ей требуемую парфюмерию. Такое обращение с его стороны пришлось по душе Умм Хамиде, и она тепло поблагодарила его, пожелав ему всяческих благословений. На самом деле вся эта любезность не была спонтанной — господин Алван принял бесповоротное решение, ибо человеку трудно жить, если его обуревают разные мысли, а на душе постоянные тревоги и сомнения. Его очень огорчало видеть, как жизнь его затянулась тучами неразрешимых проблем, из которых требовалось найти выход, но воли на то у него как раз и не было. От него не скрывалась также и озабоченность сыновей. Не знал он, что делать со всем своим накопленным имуществом — когда же представится ему возможность извлечь из него доход, особенно после того, как некоторые паникёры посеяли тревожные слухи о возможном падении стоимости его в наличных после войны. Что касается звания бека, то всякий раз, как он полагал, что уладил это дело и покончил с ним, оно вновь упорно возвращалось к нему, словно невидимый глазу фурункул. Его привязанность к жене, как и беспокойство из-за увядания её молодости и иссякания жизненных сил, и наконец, последнее, но не менее важное, что причиняло ему страдания, — воспламенившееся новое чувство, из-за которого он испытывал томление и боль. Он пребывал в замешательстве среди всех этих проблем, и наконец счёл, что надо бы развеять хотя бы одну из них, и взялся за дело охотно и решительно. Господин Алван посчитал, что лучше всего будет сначала уладить проблему, возникшую из-за его неистового чувства, и сосредоточился на этом, ведь когда он разрешит это дело, то и всем остальным его проблемам придёт конец. Конечно, он не был в неведении о возможных последствиях: он знал, что даже если будет решена эта пресловутая проблема, за ней последуют новые, и не менее опасные. Но такова уж страсть. Она подчинила его себе, незаметно просочась в самую глубь души, пропитала до самых корней его мысли и волю. Все те трудности, которые стояли на пути претворения его мечтаний в жизнь, показались ему пустячными, и он сказал себе: «Моя жена уже больше не женщина, да и я сам не из тех, кто изменяет в таком возрасте. Но совершенно нет причины довольствоваться страданиями и огорчением. Ведь Аллах облегчил нам дела наши, так зачем нам самим их усложнять?!» Так он принял решение, от которого уже нельзя было отступиться, и собрал для этого всю свою волю, позвав Умм Хамиду и пригласив её сесть рядом с намерением посвятить её в одно серьёзное предприятие. Но при этом господин Алван немного побаивался начать разговор с ней, и не потому, что им овладело сомнение: нелегко было человеку с его высоким положением в обществе вот так внезапно раскрыть душу перед такой женщиной, как Умм Хамида.

И в этот момент вдруг вошёл один из его слуг с подносом со знаменитым фариком. Умм Хамида заметила это, и на губах её появилась полуулыбка, которая не скрылась от господина Алвана. Он воспользовался шансом и начал разговор, сделав вид, что забыл про свою чопорность и солидность. Тоном, в котором проскальзывало негодование, он сказал:

— Как же меня смущает этот вот поднос!

Умм Хамида испугалась, что он, возможно, заметил её улыбку, и поспешила заметить:

— Да не допустит Аллах! Почему же?

Тем же тоном господин Алван продолжил:

— Столько беспокойства мне от него…

Женщина спросила, не понимая, к чему он клонит:

— Почему, господин бек?

Приободрённый тем, что он беседует с профессиональной свахой, господин Салим Алван тихо произнёс:

— Моя супруга это не одобряет…

Умм Хамида поразилась, вспомнив, как однажды у всего переулка Мидак потекли слюнки из-за кусочка с этого подноса, и вот на те-подите вы — эта пуританка не одобряет такую еду! Женщина сказала про себя: «Те, кто наделены красивым голосом, лишены ушей и не могут сами себя услышать». Затем не растерявшись, с улыбкой пробормотала:

— До чего же странно!!

Господин Алван в знак сожаления лишь качнул головой. Его супруга с самого начала невзлюбила этот злосчастный поднос, даже когда ещё была в самом расцвете молодости. Она была женщиной традиционных, здравых взглядов и питала отвращение ко всякого рода отклонениям от нормы. Однако она терпела притеснения из уважения к своему прожорливому мужу, а также из страха расстроить его безмятежность. Вместе с тем она не колеблясь, постоянно упорно советовала ему отказаться от того, что может быть опасным для его здоровья. Когда же её возраст стал давать знать о себе, терпению её тоже стал приходить конец, а чувствительность к этому делу лишь возросла вдвойне. Теперь она в открытую начала роптать, так что даже оставляла мужа и уезжала к детям. Внешне это выглядело как визит к ним, а на самом деле было бегством. Господину Алвану это надоело и он обвинял её во фригидности и сексуальном истощении. Безмятежность их была нарушена, а сама жизнь вдвоём стала невыносимой, при том, что он не отказался от своей привычки и не смилостивился над её очевидной слабостью. Её строптивость — так он сам называл это — послужила поводом для его оправдания, чтобы начать новую семейную жизнь!

Господин Алван грустно покачал головой и внезапно сказал, зная, что от такой женщины, как Умм Хамида, не скроется его тайный посыл:

— Я предупреждал её о том, что женюсь ещё раз, и с позволения Аллаха, так и сделаю…

Интерес свахи возрос, а в глубине души её зашевелился профессиональный инстинкт. Она поглядела на своего собеседника взглядом торговца, который осматривает редкостного клиента, и с некоторым скепсисом произнесла:

— Даже так, господин Алван?!

Тот с неподдельным вниманием к гостье ответил:

— Я уже давно вас поджидал и готов был послать кого-нибудь из слуг за вами. Ну так что вы скажите?

Женщина вздохнула; её охватил неописуемый восторг. Она-то пришла сюда, чтобы купить хну, а обнаружила целый клад! С улыбкой посмотрев на него, сказала:

— О господин мой, вы — как знатный клиент, таких мужчин, как вы — единицы. Повезёт той, кто станет вашей избранницей, я же — в вашем полном распоряжении. У меня есть и девицы, и вдовы, и разведённые, молодые и среднего возраста, богатые и бедные. Выбирайте кого пожелаете.

Салим Алван покрутил свои густые усы; его охватило некоторое смущение; затем он наклонился к ней и тихо сказал, улыбнувшись:

— Нет нужды утруждать себя поисками. Та, которую я хочу, живёт в вашем собственном доме!

Глаза женщины расширились от изумления, и она невольно пробормотала:

— В моём собственном доме?!

Изумление её понравилось ему, и он продолжал:

— Да, в вашем доме, именно там. Она — ваша плоть и кровь. Я имею в виду вашу дочь Хамиду..!

Женщина не верила своим ушам; её охватило замешательство. Да, разумеется, ей было известно — от той же Хамиды — что он следил за ней с блеском в глазах, однако одно дело — восхищаться ею, и совсем другое — жениться на ней. Кто же поверит, что господин Алван — владелец конторы — просит руки Хамиды?! Дрожащим голосом Умм Хамида сказала:

— Мы с вами не одного класса, господин!

Он мягко возразил ей:

— Вы хорошая женщина, а мне нравится ваша дочь, вот и всё. Разве могут быть хорошими только богатые люди? Мне не нужно богатство, у меня его более чем достаточно!

Пока Умм Хамида слушала его, изумление не покидало её. Тут вдруг она вспомнила то, что уже давно вылетело у неё из головы: что её Хамида помолвлена. Она издала громкий вздох, словно была встревожена, из-за чего господин Алван спросил её:

— Что с вами?

Встревоженная, она ответила:

— Боже мой, я же забыла сказать вам, мой господин, что Хамида уже помолвлена! Её посватал Аббас Аль-Хулв перед тем, как уехать в Телль Аль-Кабир..!

Лицо её собеседника изменилось в цвете, от гнева став желчно-жёлтым. Резким тоном, словно он произносит название некоего грязного насекомого, он сказал:

— Аббас Аль-Хулв..!

Умм Хамида поспешно ответила:

— Боже мой, мы даже прочитали «Аль-Фатиху» из Корана!

Господин Алван гневно нахмурился и презрительно процедил:

— Это тот нищий парикмахер?

Умм Хамида словно в оправдание сказала:

— Он сказал, что нашёл себе занятие в армии, чтобы накопить денег, и после того, как мы прочли «Аль-Фатиху» на помолвке, уехал…

Гнев господина Салима Алвана только усилился, когда он внезапно услышал, как его вместе с Аббасом поставили в один ряд, и резко сказал:

— Этот дурак полагает, что армия — это вечный источник благоденствия?! Я удивляюсь, однако, что заставило вас вспомнить об «этой истории»?!

Женщина опять начала оправдываться:

— Я внезапно вспомнила об этом. Вот и всё. Мы никогда и не мечтали о подобной чести, как ваше предложение, потому и не было у меня причины отказать ему! Вы уж извините меня, господин мой! Только не гневайтесь на меня. Почему вы так рассердились?

Господин Алван расслабил мышцы лица, и подумал, что и впрямь он разгневался больше, чем было необходимо, будто Аббас Аль-Хулв сам был агрессором, а не жертвой. Однако продолжал:

— Разве я не вправе сердиться?

Затем на миг замолчал, словно на ум ему пришло что-то важное, и лицо его побледнело от тревоги, а с губ сорвался вопрос:

— А сама девушка согласилась на помолвку? Хочет ли она его? Вот что я имею в виду.

Женщина поспешила тут же ответить:

— Что было делать моей дочери?! Всего-то и случилось, что однажды ко мне пришёл Аль-Хулв в сопровождении дядюшки Камила, и мы вместе прочли «Аль-Фатиху» в честь заключения помолвки.

Господин Алван сказал:

— Странно, ей-богу, то, что выделывают эти молодые люди! Едва ли найдётся среди них один, который бы сводил концы с концами, однако они не против жениться, оставить после себя потомство и наполнить детьми целый квартал, что находят себе пропитание на помойках. Ну да ладно, забудем-ка обо всём этом.

— Прекрасная идея, господин мой. Но я сейчас уйду, и тут же вернусь, с божьей помощью.

Умм Хамида поднялась и встала, склонившись над протянутой ей рукой, затем забрала свёрток с хной, который слуга положил на письменный стол, и пошла по своим делам.

Салим Алван помрачнел, в глазах его горел огонь гнева и нервозности… Его первые шаги были неудачными. Этот грязный парикмахер не стоит ни гроша, но при этом он теснит его на общем для них поприще!..

Он презрительно сплюнул на пол, словно этот плевок и был Аббасом Аль-Хулвом. Он представил себе гул голосов сплетников, которые обязательно начнут рассуждать об этом деле с присущими им издёвками и насмешками. Его жена скажет, что он посватался к девчонке-парикмахерше из салона в Мидаке!.. Да, его жена будет это всё время повторять, как и все люди, да ещё как изощрённо! Затем всё дойдёт до его сыновей, дочерей, друзей и недоброжелателей. Он задумался обо всём этом, хотя и в мыслях у него не было отступить. Он уже вёл битвы до сегодняшнего дня, и теперь был намерен довести дело до конца, положившись на Господа.

Он продолжал изящными движениями покручивать усы и пренебрежительно трясти головой. Необузданное желание полностью взяло над ним верх, а уж кто что скажет — ему совершенно не важно. Разве прежде люди не чесали о нём языками?.. Разве не сделали из подноса с фариком настоящую легенду, которую передавали из уст в уста?… Так пусть и сейчас говорят, что им взбредёт в голову, а он сделает так, как ему хочется. Несомненно, он как и прежде будет выше всех, и найдёт себе выход в этом лабиринте. Что же касается его семьи, то его состояния вполне хватит на то, чтобы удовлетворить их всех: его новый брак будет стоить ему не больше, чем титул бека, если бы он так стремился его заполучить. Он усмирил свой гнев, и черты лица его расслабились, ибо размышления дарили ему покой. Всегда следует помнить о том, что он всего лишь человек из плоти и крови, иначе он упустит из виду потребности собственной души, и лакомый кусок её проглотят тревоги и волнения. Какая ему польза от богатства, если душа томится по одному желанию, исполнение которого у него в руках?! И зачем сжигать сердце от страсти по тому телу, которое может принадлежать ему, достаточно одного только кивка?!

18

Умм Хамида помчалась к себе, и на кратком пути — между конторой господина Алвана и собственной квартирой — голову ей пьянили многочисленные фантазии. Она застала Хамиду посреди комнаты — та стояла и расчёсывала волосы — и буравящим взглядом поглядела на неё, будто видя её впервые или воочию лицезрела ту, что лишила рассудка такого важного господина, как Салим Алван с его-то богатством и в его-то возрасте. Она почувствовала что-то похожее на зависть. Несомненно, — она верила в это, — что любая монета, которую принесёт этот ожидаемый брак самой девушке, наполовину осядет в её собственном кармане, а любая услада, которую та отведает, прольётся и на неё обильной долей. Но вместе с тем её не покидало некое странное ощущение, примешивавшееся к радости и алчности. Она сказала себе: «Неужели и правда фортуна припасла счастье для этой девушки, которая не знала ни отца, ни матери?!» и спросила себя снова: «А разве не слышал господин Алван её ужасный голос, когда она кричит на соседей? Разве не видел одно из побоищ, что она устраивает? Погибель мужчинам от женского тела!» Затем, не отводя глаз от девушки, произнесла уже вслух:

— Ты рождена в ночь предопределения под счастливой звездой, клянусь святым Хусейном!

Хамида перестала расчёсывать свои чёрные блестящие волосы и со смехом спросила её:

— Это почему же? Что ты имеешь в виду?.. Есть что-то новое?!

Мать сняла свою накидку и бросила её на диван, затем спокойно сказала, внимательно глядя в лицо Хамиде, чтобы проверить её реакцию:

— Новый жених!

В чёрных глазах девушки вспыхнул интерес, смешанный с удивлением:

— Ты говоришь правду?

— Это важный господин, а не какой-то там мечтатель, сукина ты дочь…

Сердце Хамиды сильно забилось, а глаза засверкали так, что показался блеск в ярких чёрных зрачках. Она спросила:

— И кто же он, интересно?

— Догадайся!

Хотя подозрения уже завладели ею, Хамида с огромным любопытством задала вопрос матери:

— Кто?

Умм Хамида кивнула головой и поиграла бровями:

— Его сиятельство господин Салим Алван!

Девушка так крепко сжала свой гребень, что его зубчики почти впились в её ладонь, и воскликнула:

— Салим Алван, владелец компании?!

— Да, владелец компании и ещё неисчислимого капитала!

Лицо Хамиды словно светом озарилось, и вне себя от радости и изумления она пробормотала:

— Что за мрачная новость!

— Что за прекрасная новость! Словно сливки на молоке! Я бы не поверила, если бы он сам мне этого не сказал!

Хамида вколола гребень в волосы и поспешила к матери, бросившись к ней под бочок. Тряся её за плечи, спросила:

— Что он тебе сказал? Расскажи всё, что он сказал тебе. Каждое слово.

И принялась слушать рассказ матери с глубочайшим вниманием, пока та говорила. Сердце девушки беспрерывно колотилось, лицо покраснело, а глаза сияли от радости. Вот оно — богатство, о котором она так мечтала! Вот оно — высокое положение, которым она так бредила! Любовь к высокому статусу была её недугом, а жаждой служила горевшая в глубине души неутолима страсть к господству, что была её врождённой чертой. Чем ещё, помимо богатства, можно насытить этот голод и утолить эту жажду? Она не знала иного лекарства против этого болезненного стремления, что пылало в ней, кроме огромных денег: они дали бы ей и почёт, и полную власть, а значит, и всеобъемлющее счастье. Радость застала её врасплох, словно безоружного воина, руки которого случайно наткнулись на оружие в самый опасный момент битвы, или птицу с подрезанными крыльями, что порхает в отчаянии и смирении, несмотря на все свои неудачные попытки, затем у неё каким-то недоступным для понимания чудом отрастают перья, возносящие её к горным вершинам. Мать стояла, незаметно поглядывая за ней, и затем спросила:

— И что ты думаешь?

Умм Хамида не имела ни малейшего понятия, что та ответит, и приготовилась уже дать ей отпор, каков бы ни был ответ девушки. Если та скажет: «Господин Алван», она ответит: «А как же Аль-Хулв?», а если Хамида скажет: «Аббас Аль-Хулв», то она ответит ей: «И мы расстанемся с господином Алваном?» Но Хамида с сильным недоверием переспросила:

— Что я думаю?!

— Да, что ты думаешь? Всё не так просто, чтобы вот так взять и принять решение, ты что, забыла, что помолвлена?!… И что я прочитала суру «Аль-Фатиха» с Аль-Хулвом?

Она поглядела на Хамиду и заметила в её глазах раздражённый взгляд, портивший всю её красоту, и та со смесью презрения и досады сказала:

— Аль-Хулв!!

Умм Хамида только диву далась той молниеносности, с которой девушка решала всё это серьёзное дело, словно Аль-Хулва и вовсе не существовало, и к ней вернулось прежнее чувство, что её дочь — это из ряда вон выходящее и страшное создание. По правде говоря, женщина никогда и не сомневалась в том, каков будет неизбежный конец этого дела, но ей бы хотелось, чтобы её дочь столкнулась хоть с некоторым затруднением. Она желала, чтобы девушка хоть немного поколебалась — тогда бы она, как её мать, склонила бы её к тому, чтобы согласиться с этим предложением. Уж точно она никак не ожидала, что Хамида произнесёт имя этого парикмахера с таким странным презрением. Она продолжила говорить, но на сей раз не без налёта критики:

— Да-да, Аль-Хулв, ты разве забыла, что он — твой жених?!

Нет, она-то не забыла, просто забыть и вспомнить в данном случае было для неё всё как одно. Вот только интересно, станет ли мать у неё на пути? Она поглядела на ту буравящим взглядом, и поняла, что вся её критика — всего лишь фальшь. Она равнодушно пожала плечами и пренебрежительно-презрительным тоном произнесла:

— Он будет жертвой…

— А что про нас люди-то будут говорить?

— Пусть говорят что захотят…

— Я посоветуюсь с господином Ридваном Аль-Хусейни.

От этого имени девушка вздрогнула и запротестовала:

— Какое ему-то дело до того, что касается только меня?

— В нашей семье нет мужчины, а он — единственный, с кем можно посоветоваться…

Не став ждать, женщина поднялась и закуталась в своё покрывало. Покидая комнату, она сказала:

— Я посоветуюсь и вернусь.

Девушка проводила её раздражительным взглядом, затем вздохнула, заметив, что не расчесала до конца волосы, и механически принялась проводить по ним гребнем. Глаза же её свидетельствовали о том, что она погрузилась в мир радужных грёз. Хамида поднялась и засеменила к окну, через ставни которого видела большую контору, занятую в этот час работой, а затем вновь вернулась на своё место.

Перемена в её чувствах к Аббасу Аль-Хулву не произошла без некоторой задержки, как и предполагала её мать. Она какое-то время даже считала, что отныне и навеки веков её жизнь связана с Аббасом — и была довольна этим, раз подарила ему поцелуй, свидетельствовавший о любви и страсти. Его же влекли её разговоры о будущем так, словно то было их общее будущее. Она пообещала ему, что отправится на могилу святого Хусейна, чтобы помолиться ради него, и на самом деле отправилась туда и совершила молитву. А ведь она делала это только в исключительных случаях, — чтобы попросить помощи святого против какой-нибудь из своих противниц после очередной заварушки, — после чего с надеждой ждала, когда же удостоится такой значительной удачи. Но на сей раз Аль-Хулв возвысил её — теперь она была не просто девушка, а засватанная, а раз так, то Умм Хусейн не могло больше таскать её за волосы и злорадствовать: «Я тебе их отрежу, если кто-нибудь засватает тебя!»

Однако сейчас она словно дремала в жерле спящего вулкана, и ещё не знала настоящей, полной уверенности: в глубине души её обнаруживалось что-то, не дававшее ей спокойно вздохнуть. Да, Аббас и впрямь успокоил некоторые её рьяные амбиции, но он сам не был тем мужчиной, которого она хотела видеть в качестве мужа: он смущал её ещё с первого свидания, да и не знала она точно, каким должен быть её будущий супруг. Аббас же в любом случае не был властен над её сердцем. Вместе с тем она не пасовала перед своими опасениями просто так, без сопротивления, и стала твердить себе, что совместная жизнь с ним будет такой, о которой она и мечтать не могла. Размышления не покидали её ни на минуту. Но размышления — это добродетель, у которой два конца — и она стала задаваться вопросом: какое счастье это принесёт ей? Не были ли её мечты чересчур преувеличенными? Аббас сказал, что вернётся домой богатым и откроет собственный салон на улице Муски, но гарантирует ли ей такая жизнь тот бесспорный достаток, о котором она грезила? И этого ли на самом деле желает её до безумия алчная душа? Такие вот раздумья лишь удвоили её смущение и усилили ощущение того, что этот парикмахер — не тот мужчина, который ей нужен. Так она начала осознавать, что отвращение к нему всё же сильнее, чем нежность. Но что же делать? Разве она не связала себя с ним навечно?… Боже, почему она не обучилась какому-нибудь ремеслу, как её подруги? Если бы она умела что-нибудь делать, это помогло бы ей выждать, а потом уже выходить замуж так, как самой хочется, или совсем уж не выходить замуж!

Таким образом, энтузиазм её начал спадать, а чувству к Аббасу — затухать. Теперь она снова испытывала то же, что и вначале, до того, как свидания с ним потрясли её, а надежды — ослепили. И именно в этот момент господин Салим Алван попросил её руки, а раз так, Хамида просто отказалась от своей помолвки без всяких колебаний, ведь в сердце она уже давным-давно отвергла Аббаса…

Мать отсутствовала недолго. Она вернулась от господина Аль-Хусейни с серьёзным видом, и скидывая с себя накидку, произнесла:

— Господин Аль-Хусейни нисколько не согласен с этим…

Затем она поведала дочери о том, о чём они говорили с господином Ридваном. Он сравнил обоих мужчин — Аль-Хулв молод, тогда как Салим Алван — уже старик, Аббас — из её круга, а господин Салим принадлежит к совершенно иному классу. Брак такого человека, как господин Алван, с девушкой вроде неё непременно вызовет трудности и проблемы, которые обрушатся на неё, словно брызги дождя. Рассказала мать и о том, что последними его словами было: «Аль-Хулв — хороший парень, он уехал на заработки, ибо он хочет этого брака. Он — лучший кандидат в мужья Хамиде, и ей следует просто дождаться его. Если же он вернётся с пустыми руками, тогда, по предопределению Господнему, вы бесспорно, вправе выдать её замуж за того, кого сами выберите».

Пока Хамида слушала, из глаз её сыпались искры, после чего закричала осипшим голосом, ибо у неё пересохло во рту, и крик её выдавал страшный гнев:

— Конечно, господин Ридван — угодник Божий, или просто хочет таким казаться перед людьми, и если он высказывает своё мнение, ему наплевать на интересы других, и всё из уважения к таким же святым, как он сам. И моё счастье его не волнует ни на йоту. Может, на него подействовало чтение суры «Аль-Фатиха», как и следовало ожидать от человека, который отпустил двухметровую бороду! Не спрашивай этого господина о моём замужестве, лучше уж попроси его истолковать тебе какую-нибудь суру или айат..! Да, если бы он был таким добрым и хорошим, как вы все утверждаете, то Аллах не отнял бы у него всех сыновей..!

Умм Хамида удивилась её словам, и с горечью и порицанием спросила:

— И это так-то говорят о самом благородном и достойном из людей?

Девушка как-то резко вскрикнула, что было предвестником радости, разливающейся в её душе:

— Он достойный человек, если ты так хочешь, святой, как скажешь, да хоть пророк, если будет угодно, но только он не вправе быть камнем преткновения на пути к моему счастью…

Женщину больно кольнуло такое пренебрежение её дочери к этому человеку, но не из-за того, что она защищала его мнение, — в глубине души она была с ним не согласна, — а скорее движимая позывом позлить её и отомстить ей за несносный нрав:

— Но ты же помолвлена…

Хамида язвительно засмеялась в ответ:

— Девушка свободна, пока не подписан брачный контракт, и нас связывают только слова, да поднос со сладкой басбусой..!

— А как же прочитанная над вами «Аль-Фатиха» из Корана?

— Благороден тот, кто не помнит зла и прощает…

— Нарушение предписаний Корана — это большой грех.

Девушка презрительно закричала:

— Да подотрись ты им!

Умм Хамида ударила себя по груди и заверещала:

— Ууух, змеюка ты подколодная, дочь змеи!

Хамида заметила признаки покорности, мелькнувшие в глазах матери, и со смехом сказала:

— Вот ты и выходи замуж за Аббаса…

Борясь со смехом, женщина стукнула рукой об руку и язвительно ответила:

— Ты вправе продать поднос с басбусой в обмен на поднос с фариком…

Девушка бросила на неё вызывающий взгляд и раздражённо сказала:

— Нет, я отвергла юношу и выбрала старика…

Умм Хамида звонко рассмеялась и пробормотала: «Жира многовато в этом старом петухе», и радостно уселась по-турецки на диване, словно забыв про своё притворное несогласие с дочерью. Вытащив сигарету из портсигара, она зажгла её и принялась с удовольствием курить: уже давно не было у неё такого приятного ощущения. Хамида же сердито поглядела на неё и процедила:

— Клянусь Аллахом, ты обрадовалась моему новому жениху вдвое больше меня самой, всё это была лишь гордыня, упрямство и желание меня позлить, да простит тебя Господь…

Мать посмотрела ей прямо в глаза проницательным взором и не менее многозначно ответила:

— Если такой мужчина, как господин Салим, берёт в жёны девушку, то он действительно женится на всей её родне, это как Нил, что затопляет в половодье весь Египет. Поняла?… Или ты считаешь, что переедешь в свой новый дворец, а я останусь здесь, на милость госпожи Сании Афифи и подобных ей благодетелей?!

Хамида, начавшая уже заплетать волосы, расхохоталась, и с поддельным высокомерием произнесла:

— На милость госпожи Сании Афифи и госпожи Хамиды-ханум…

— Естественно… Естественно, подкидыш ты уличный, дочь неизвестно кого…

Хамида дала волю хохоту и поддакнула ей:

— Неизвестно кого, неизвестно кого… Сколько же есть знаменитых отцов, не стоящих ничего?…

* * *

На рассвете следующего дня Умм Хамида отправилась в контору счастливая и беззаботная, чтобы снова прочитать суру «Аль-Фатиха». Однако она не застала господина Салима на привычном месте и осведомилась о нём. Ей ответили, что сегодня он не явился, и она вернулась домой в расстроенных чувствах, охваченная тревогой. И когда время приблизилось к полудню, в переулке распространилась новость: что вчера вечером господина Салима Алвана схватил сердечный удар, и теперь он находится в постели между жизнью и смертью! Весь Мидак испытывал сожаление, а дома у Умм Хамиды эту новость восприняли как удар грома среди ясного дня…

19

Тем утром переулок Мидак проснулся от шума и гама. Его жители увидели несколько мужчин, что сооружали шатёр на развалинах в Санадикийе, прямо напротив Мидака. Это зрелище очень расстроило дядюшку Камила, который подумал, что это будет траурный шатёр, и своим высоким голосом всхлипнул: «Мы принадлежим Аллаху, и к нему вернёмся! О Податель благ, о Всеведущий, о Господь!», и подозвал мальчишку с улицы, спросив у него, кто же там скончался. Однако мальчишка со смехом ответил:

— Шатёр не для покойника, это для избирательной кампании!

Дядюшка Камил покачал головой и промямлил «Ещё одни Саад и Адли!» Он совершенно не разбирался в политике, разве что знал пару имён, которые сохранил в памяти, но не понимал, за это за люди. У него в лавке висел большой портрет Мустафы Ан-Нахаса, но его приобрёл когда-то Аббас Аль-Хулв вместе с другим портретом — лидера страны, который он разместил у себя в салоне, а другой подарил своему другу, который не видел ничего плохого в том, чтобы повестить его в своей лавке, поскольку знал, что подобные портреты — это дань традиции во всех лавках и магазинчиках. Вот, например, в Санадикийе, в магазине, торговавшем таамийей — варёными бобами, — висело аж два портрета национальных лидеров — всё того же Саада Заглула и Мустафы Ан-Нахаса, а в кафе Кирши имелся снимок хедива Аббаса.

Дядюшка Камил неодобрительно поглядел на двоих рабочих, с головой ушедших в своё занятие, ожидая, что день будет шумным и гнетущим. Шатёр состоял из отдельных деталей, были установлены столбы, которые связали верёвками для крепления, а на них подвесили занавес. Пол был посыпан песком, расставлены стулья по обе стороны узкого прохода, ведущего к высокой сцене внутри шатра. Громкоговорители стояли на всех перекрёстках между кварталом Хусейна и Гурийей. Но самым замечательным было то, что вход в шатёр оставили незавешенным ни шторкой, ни навесом, что позволяло жителям переулка участвовать в представлении, не выходя из своих квартир. На верху на сцене висел большой портрет главы правительства, а под ним — портрет поменьше — кандидата Фархада, которого знало большинство обитателей Мидака, так как он был торговцем из Ан-Нахасийи. Два юноши прошли с плакатами и принялись крепить их на стенах шатра. На этих плакатах золотой краской были написаны такие строки: Изберите своего независимого представителя — Ибрахима Фархада на основе основных принципов Саада[4]. Ушла эпоха тирании и нищеты.

Настала эпоха справедливости и процветания.

Они хотели повесить это заявление в лавке дядюшки Камила, однако тот, на душе которого отъезд Аббаса Аль-Хулва оставил разрушительный след, с возмущением выпалил им:

— Не здесь, мои дорогие ребятки, это навлечёт несчастье на мой бизнес и прекратятся доходы…

Один из них рассмеялся:

— Нет, наоборот, это привлечёт доходы. Если сам кандидат увидит это сегодня, то купит всю вашу басбусу и заплатит за неё вдвойне.

Работа завершилась к полудню, и на место вернулась привычная тишина. Так было где-то до вечера, когда явился господин Ибрахим Фархад вместе со своими приближёнными, чтобы самолично понаблюдать за ходом дел. Это был человек того сорта, который никогда не выпускает из рук лишних расходов, и к тому же он являлся торговцем, проверявшим свой бюджет до самой копейки, дабы не допускать расходования ничего, кроме того, что действительно необходимо. Он шёл впереди народа — низкого роста, гордо щеголяя в джуббе и кафтане, поворачиваясь к толпе своим смуглым круглым лицом и глядя наивными глазами. Поступь его свидетельствовала об уверенности в себе и гордости, глаза же говорили о простоте и доброте. Весь вид его утверждал превосходство живота над головой.

Появление его взволновало весь переулок и прилегающие к нему улицы, и не потому, что его считали избранником целого квартала, словно настоящую невесту, и надеялись, что сей «свадебный пир» принесёт всем много благ, но и оттого, что пока ещё не оправились от того шока, который обрушился на них во время предыдущих выборов и победы того кандидата. Следом за ним шли группами мальчишки, выкрикивая громкие возгласы: «Кто наш кандидат?»… И таким же громовым голосом им единогласно вторили: «Ибрахим Фархад», затем они снова спрашивали: «Кто сын квартала?», и им так же отвечали: «Ибрахим Фархад», и так далее, и так прочее, пока они не заполнили всю улицу, а многие из них прошли в шатёр. Сам же кандидат отвечал на все эти возгласы тем, что поднимал руки к голове в знак приветствия, после чего он направился в переулок, окружённый приспешниками, большинство которых составляли тяжелоатлеты из местного спортивного клуба, а затем свернул к старому парикмахеру, который занял место Аль-Хулва, и протянув ему руку, сказал: «Мир вам, о брат мой, араб!» Тот в смущении приветственно склонился к протянутой ему руке. Кандидат перешёл далее к дядюшке Камилю со словами: «Не утруждайте себя и не вставайте, заклинаю вас святым Хусейном, сидите, сидите. Как ваши дела? О, Аллах велик, Аллах велик!… Эта басбуса бесподобна, и все об этом узнают уже этим вечером». С приветствиями он подходил ко всем, встречавшимся ему на пути, пока не очутился в конце его — у кафе Кирши, где поздоровался с хозяином, присел сам и пригласил сесть свою свиту. Люди рванули наперегонки в кафе, среди них были даже Джаада-пекарь и Зайта-мастер-членовредитель. Кандидат обвёл присутствующих весёлым взглядом, затем, обращаясь к Кирше, сказал:

— Пожалуйста, чай для всех…

И приветливо улыбнулся в ответ на слова благодарности, посыпавшиеся на него отовсюду, и вновь повернувшись к Кирше, попросил его:

— Надеюсь, кафе удовлетворит все нужды избирательного штаба…

Кирша вяло ответил:

— Мы к вашим услугам, господин…

От кандидата не укрылась эта его вялость, и он мягким тоном произнёс:

— Все мы сыны одного и того же квартала, все мы братья!…

На самом деле господин Фархад пришёл в кафе специально, чтобы завоевать расположение учителя Кирши, а всё потому, что он уже звал его к себе несколько дней тому назад, чтобы склонить его на свою сторону и тем самым заручиться его голосом и голосами всех тех других владельцев кафе и их работников, на которых Кирша имел влияние. Он вручил ему пятнадцать фунтов в качестве задатка, однако Кирша отказался их взять, протестуя, что он ничуть не лучше Аль-Фаваля — владельца кафе в Ад-Дарасе, о котором разошлись слухи, будто бы он получил целых двадцать фунтов. Фархад всё же убедил его взять пока пятнадцать фунтов, пообещав потом добавить. После этого они расстались, но кандидат побаивался, что Кирша может пойти против него. Хотя в действительности Кирша питал злобу на всех этих «политических выскочек», как он называл их, и затаил на него зуб, пока тот не исправит свою оплошность.

Учитель Кирша был настороже — несмотря на то, что им владело замешательство, — во всём, что касалось политики. В молодости он приобрёл известность в мире политики, похожую на ту, какую он обрёл впоследствии в остальных делах! Он принимал активнейшее и деятельное участие в восстании 1919 года, ему приписывали организацию крупного пожара, уничтожившего еврейскую сигаретную торговую компанию на площади Хусейна. Он также был одним из героев яростной борьбы между революционерами с одной стороны и армянами и евреями с другой. Когда же затухло кровавое восстание, он нашёл себе другое, на избирательном поле, хотя и был скован в своих энергичных действиях. Так, во время выборов 1924 года он приложил все свои силы, что было оценено по заслугам. Он удержался перед соблазнами на выборах в 1925 году, пусть даже тогда и говорили, что получил взятку от кандидата правительства, хотя голос свой он отдал члену правящей партии «Вафд». Кирше хотелось играть свою собственную роль на выборах Сидки — взять деньги и бойкотировать выборы. Однако правительственные ищейки как-то выследили его, и вместе с другими такими же посадили в грузовик и доставили в избирательный штаб, где впервые в жизни принудительно заставили проголосовать против «Вафда». В 1936 году состоялось последнее его свидание с политикой, после чего он развёлся с ней и женился на коммерции. С тех пор он взирал на политику так же, как на рынки сбыта, и стал поборником того, кто больше заплатит. Отговоркой такого ренегатства с его стороны служила коррупция, внезапно просочившаяся в политическую жизнь страны, о чём он говорил так: «Если бы только деньги были конечной целью тех, кто враждует между собой за власть, это не нанесло бы вреда бедным избирателям». Помимо того, его самого захватила коррупция, он пребывал в замешательстве, потеряв голову от собственных страстей. Больше в душе его не было и следа от прошлого мятежника, разве что смутные воспоминания, время от времени возвращавшиеся к нему в воображении: в подобные безмятежные часы он принимался хвастливо нахваливать себя, греясь около жаровни. Тем не менее, он отказался от всех этих ценностей благородной жизни. Отныне значение для него имели лишь «кайф» и «удовольствия», всё же прочее, по его словам, прошло и быльём поросло. В нём больше не было ненависти ни к кому: ни к евреям, ни к армянам, ни даже к англичанам. Он также никого больше не любил. Потому-то и было странным, что в душу его незаметно запало воодушевление войной, в которой он фанатично был на стороне немцев, в эти дни он задавался вопросом, в частности, о том, каково положение Гитлера, — и действительно ли над ним нависла угроза, а также не лучше ли русским поспешить и с благодарностью принять предложенный им сепаратный мир? Однако его восхищение Гитлером зиждилось на слухах о жестокости и мощи последнего. Кирша считал его самым могущественным человеком в мире, и желал ему победы и успеха, считая кем-то вроде мифических героев Антары и Абу-Зайды.

Несмотря на это, он по-прежнему обладал весом на избирательном поле, поскольку был лидером в среде владельцев кафе, садившихся вокруг его жаровни каждый вечер, а значит, и в среде их слуг и прихлебателей. По этой причине господин Ибрахим Фархад добивался его расположения, тратя долгие часы своего драгоценного времени, сидя в его кафе, заискивая и любезничая.

Он украдкой поглядывал на него, затем склонился к его уху и тихо спросил:

— Вы счастливы, учитель?

Нижняя губа Кирши оттопырилась наподобие улыбки, и он осторожно процедил:

— Слава Аллаху, вы сама доброта и благословение, господин Фархад…

И Фархад прошептал ему на ухо:

— Я щедро компенсирую вам упущенное…

Мышцы на лице Кирши раздвинулись в улыбке, пока глаза осматривали лица присутствующих, затем с надеждой в голосе произнёс:

— Иншалла, вы не разочаруете наших надежд…

Тут со всех сторон раздались громкие голоса:

— Не дай Бог, господин Фархад, вы ведь сын нашего квартала…

Господин Фархад успокаивающе улыбнулся и заговорил:

— Как вам известно, я независим, но придерживаюсь истинных принципов господина Саада Заглула. Что хорошего нам дали партии? Слышали ли вы об их ловкости? Они как…, - он уже хотел было сказать «шлюхины отродья», но вовремя вспомнил, что среди той публики, к которой он обращается, есть немало таких, и поправил себя. — Давайте тут не будем приводить примеров. Я сделал свой выбор — не зависеть от партий, чтобы они не могли воспрепятствовать мне говорить правду. Я никогда не стану раболепствовать перед министром или лидером партии, и если Аллах дарует нам успех, то в парламенте я вспомню, что говорил от имени жителей переулка Мидак, Гурийи и Санадикийи. Прошла эпоха пустой болтовни и лицемерия, мы входим в ту эпоху, когда ничто не будет отвлекать нас от ваших насущных проблем, таких как повышение пайка на ширпотребную одежду, сахар, керосин, бензин, продажа хлеба из смеси муки высшего и низкого сорта, снижение цен на мясо…

Кто-то задал ему вопрос на полном серьёзе:

— А это правда, что вы удовлетворите все эти потребности уже завтра?

Оратор уверенно ответил ему:

— Бесспорно. В этом и заключается секрет нынешней революции. Только вчера я побывал у премьер-министра, — тут на память ему пришли собственные слова про свою независимость, и он продолжил, — а он принимал у себя кандидатов из разных политических спектров, и заверил нас в том, что время его правления будет периодом изобилия в одежде и питании для народа.

Проглотив слюну, он добавил:

— Вы станете свидетелями чуда из чудес, и не забудьте о награде, если мы выиграем выборы.

Доктор Буши спросил его:

— Награды будут после обнародования результатов выборов?

Кандидат повернулся к нему и с некоторой тревогой сказал:

— Ну и до обнародования результатов, конечно.

Тут шейх Дервиш нарушил своё обычное молчание, выйдя из оцепенения:

— Это как приданое невесты — и до, и после. Но вы, королева над всеми королевами, исключение — у вас нет приданого, ибо мой дух принёс вас с самих небес на землю.

Кандидат обеспокоенно покосился на него, но быстро сообразил, едва взгляд его упал на костюм шейха: джильбаб, галстук на шее и очки в золотой оправе — что тут он имеет дело с юродивым, праведным божьим угодником, и на круглом лице его появилась улыбка. Он мягко заговорил:

— Добро пожаловать, шейх, господин наш…

Однако шейх Дервиш не обратил внимания на его слова и вновь погрузился в оцепенение. Затем кто-то из свиты кандидата сказал:

— Вы делайте что хотите, а мы, безусловно, поклянёмся на Книге Аллаха.

Тут сразу несколько голосов подтвердили:

— Да, следует…

Господин Фархад принялся спрашивать у присутствующих об их избирательных бюллетенях, и когда очередь дошла до дядюшки Камила, тот ответил:

— У меня нет бюллетеня и я вообще никогда не участвовал в выборах…

Кандидат спросил его:

— А где место вашего рождения?

Тот безразлично сказал:

— Я не знаю…

Присутствующие в кафе расхохотались, и к ним присоединился господин Фархад, который пробормотал:

— Я улажу эту простенькую проблему вместе с шейхом квартала.

Тут вошёл паренёк в просторном джильбабе со стопкой небольших плакатов и воспользовался возможностью распространить их среди посетителей кафе. Многие из них подумали, что плакаты эти — предвыборные, и с предупредительной любезностью взяли их ради господина Фархада. Он тоже взял один и прочитал то, что было там написано:

В вашей семейной жизни кое-чего не хватает?

Тогда принимайте снадобье Ас-Сантури!

Снадобье Ас-Сантури

Составлено высоко научным способом, без ядовитых веществ, дозволено Министерством Здравоохранения, постановление № 128. Это живительное, ободряющее средство, которое вернёт вам молодость всего за 50 минут. Способ применения:

Возьмите снадобье объёмом в пшеничное зерно и положите в чашку с очень сладким чаем. Вы обнаружите в себе прилив сил и бодрость. Это снадобье всего за один раз применения окажется сильнее любых возбуждающих средств, оно потечёт по венам словно электрический ток. Спрашивайте упаковку-образец снадобья у распространителей реклaмных объявлений, цена всего 30 миллимов. Ваше счастье всего за 30 миллимов. Мы готовы выслушивать замечания населения.

Помещение кафе впервые сотряслось от смеха. Кандидат был несколько смущён, и кто-то из его свиты, желая его отвлечь, закричал:

— Это доброе предзнаменование!

Затем он склонился к уху кандидата и прошептал:

— Пойдёмте с нами. Нам надо ещё столько кварталов посетить.

Мужчина поднялся со словами:

— Оставляем вас на попечение Господа, до скорого свидания. Да исполнит Аллах ваши чаяния.

Мягким взглядом он уставился на шейха Дервиша, и уже собираясь покинуть кафе, сказал ему:

— Господин мой шейх, помолитесь за меня.

Шейх Дервиш нарушил молчание, простерев к небу руки:

— Да заберёт тебя чёрт!

Не успело ещё солнце закатиться, как в шатре и яблоку было негде упасть. Присутствующие передавали друг другу весть о том, что один крупный политик произнесёт важную речь. Также прошёл слух, что поэты и исполнители народных песен выступят на сцене. Недолго пришлось ждать, как на сцену взошёл чтец Корана и продекламировал кое-что из Благородного Напоминания. За ним выступил музыкальный ансамбль, состоявший из дряхлых старцев в ветхой одежде, которые исполнили национальный гимн. Музыка, передававшаяся по громкоговорителям, оказала столь очевидное воздействие на подростков и мальчишек из окрестных переулков, что они гурьбой заполонили всю Санадикийю. Поднялся шум, гам, крики. Гимн окончился, а исполнители и не подумали покидать сцену, так что люди стали думать, что сейчас кандидаты начнут читать свои речи под музыкальный аккомпанемент. Приятным сюрпризом было то, что несколько исполнителей топнули по полу сцены ногами, пока не воцарилась полнейшая тишина, после чего один известный чтец монологов в деревенском наряде начал читать своё произведение. Не успели ещё глаза публики пристально уставиться на него, как её охватила исступлённая радость и веселье. Все бросились аплодировать и издавать радостные вопли. Исполнитель монолога старался во всю. Затем начала танцевать полуголая женщина, то и дело выкрикивавшая: «Господин Ибрахим Фархад… тысячу раз… тысячу раз!» Человек, отвечавший за работу громкоговорителей и микрофонов, также принялся скандировать по громкоговорителю: «Господин Ибрахим Фархад — лучший кандидат! А микрофоны Бахлуля — лучшие микрофоны!» Ко всему этому прибавлялось пение, танцы и крики, и вскоре облик всего квартала стал походить на тот, который бывает обычно во врем праздника Моулуд.

Когда Хамида вернулась со своей привычной прогулки, она застала праздник и всеобщее веселье в самом разгаре. Как и любой другой житель Мидака, она полагала, что это будет праздник оваций, громких криков и пламенных проповедей на практически никому не понятном литературном арабском языке. Едва она стала свидетельницей всеобщего ликования, как и её смела волна радости; она поворачивалась по сторонам, ища место, откуда можно было бы посмотреть на все эти пляски и песни, которые редко когда видела в жизни вообще. Она с трудом начала пробивать себе путь сквозь толпу парней и девушек, пока не дошла до начала переулка и остановилась у дверей парикмахерского салона. Забравшись на камень, всаженный в землю у самой стены, она стала с радостным интересом наблюдать за действом, разыгрывавшимся в шатре.

Парни и девушки окружали её со всех сторон; тут стояли также многочисленные женщины, держа детей на руках или посадив их себе на плечи. Звуки пения смешивались с криками, разговорами, воззваниями, смехом, воплями. На губах её появилась чарующая улыбка; она всем духом увлеклась этим зрелищем, а в прекрасных глазах её блестел восторг. Рот её обнажил жемчужные зубы. Хамида была укутана в свою накидку, из-под которой было видно лишь её бронзово-смуглое лицо, нижняя часть ног, да спадавшая с головы прядь смоляных волос. Сердце её исполняло радостную пляску, будя все чувства внутри, пока во всём теле разливалась горячая, стремительная кровь. Человек, читавший монолог, наполнял её таким восторгом, которого она никогда прежде не испытывала, и даже жалящая горькая неприязнь к танцовщице не могла испортить этого.

Она была полностью поглощена зрелищем, не отдавая себе отчёта, что уже было поздно и наступили сумерки, пока какое-то внутреннее чувство не толкнуло её поглядеть влево, словно то был призыв, что призывал к себе, или ощущение, настолько волнующее нас, что глаза сами впиваются взглядом куда-то помимо нашей воли. Она отвернулась от чтеца монолога и поглядела налево, где глаза её встретились взглядом с глазами, пристально и бесстыдно разглядывавшими её! Её глаза задержались на нём на секунду, затем вернулись к шатру, однако ей не удалось вновь погрузиться в представление на сцене как в первый раз, ибо все чувства её были обострены до предела, привлечённые взглядом тех неистовых глаз. Она вновь посмотрела влево, охваченная подозрением и тревогой, вновь повернулась в ту сторону и вновь встретилась взглядом с глазами, что глядели на неё всё так же пристально и бесстыдно. Но на этот раз они выражали какую-то странную улыбку. Хамида не сдержалась и резко повернула голову в сторону сцены, наполненная яростью. Эта странная улыбка взбесила её, ибо красноречиво свидетельствовала о безмерной уверенности в себе и вызове. Она вызывала в ней злость, готовую вот-вот взорваться; сейчас Хамида испытывала неукротимое желание вонзить ногти во что-нибудь, например, в его шею, если бы это было возможно!..

Она решила проигнорировать его, несмотря на отвращение к такому пассивному способу борьбы, а также сильное ощущение, что его бессовестные глаза по-прежнему разглядывают её! Всё это отравляло ей хорошее настроение, вызывая злость, что с безумной быстротой охватывала её. Словно тот человек, что смотрел на неё, не довольствовался тем, что делает, или не придавал значения пламени, что разжёг в ней. Он начал прокладывать себе дорогу к шатру у неё на виду; она же специально уставилась на сцену своим неподвижным взглядом. Не было никакого сомнения, что он собирается заслонить от неё всё зрелище: он остановился перед шатром спиной к ней. Это был мужчина высокого роста, худощавый и широкоплечий, с непокрытой головой и густыми волосами. Одет он был в костюм зеленоватого оттенка. Всё это придавало ему щёгольский элегантный вид, оттого ещё более нелепо и странно он смотрелся посреди толпы, которая окружала его со всех сторон.

Хамида вскоре выбросила из головы изумление и обуревавшие её ярость и озверение. Этот господин был из благородных, а откуда в их переулке взяться подобным аристократам?!.. Интересно, посмотрит ли он на неё снова посреди всей этой толпы народа?

Ничего уже не сдерживало его: он немедленно обернулся назад и напрямую посмотрел на неё. Лицо его было худым и удлинённым, глаза — миндалевидные, брови — густые, а сам взгляд говорил о ловкости и нахальстве. Он уже не ограничивался пристальным разглядыванием её при всём честном народе, а просто пожирал глазами, начиная от шлёпанцев и заканчивая волосами. Сама того не осознавая, она поглядела ему в глаза, словно чтобы выяснить, какой эффект на него произвёл этот осмотр, и тут взгляды их встретились. В его глазах блеснул подстрекательский, беззастенчивый взор, свидетельствующий о горделивой самоуверенности, вызове и триумфе над ней. Хамида проигнорировала своё удивление, и к ней вновь вернулись ярость и желание устроить драку: кровь её кипела. Она уже собиралась публично облить его потоком ругательств — не раз ей хотелось это сделать — однако не сделала этого; её охватило волнение, и больше она не могла стоять на своём месте, слезла с камня и в спешке понеслась по переулку, преодолев путь за считанные секунды. Когда она пересекла порог дома, то почувствовала желание обернуться назад: однако вдруг представила его себе по-прежнему стоящим там и глядящим на неё с той же самоуверенностью и нахальством. Губы его ещё больше растянулись в бесстыдной улыбке. Она отказалась от своего желания и быстро поднялась по лестнице наверх, задыхаясь и порицая себя за свою уступчивость и попустительство, ведь она так и не проучила его! Направилась в спальню и сняла накидку, затем медленно подошла к закрытому окну, поглядела сквозь створки на улицу в поисках предмета своих исканий, пока глаза её не остановились на нём: он стоял в самом начале переулка и внимательно осматривал все запертые окна в переулке. На этот раз выражение самоуверенности и вызова исчезли из его глаз; их сменили торжественность и любопытство. Ей понравился его новый облик, и потому она усмирила свой гнев и продолжила стоять там, где и была, наслаждаясь его явным замешательством, словно местью за ту ярость и бешенство, которые он вызвал у неё. Да, он и впрямь был благородным эфенди — в том не было никаких сомнений, — и к тому же, выгодно отличался от всех прежних воздыхателей, но самое главное — она ему понравилась: зачем иначе тогда проявлять к ней такое внимание? А что касается его взглядов, то разрази его Аллах, до чего же отчаянной борьбы он заслуживал!… Почему это он испытывает такую безграничную самоуверенность?… Или он считает себя героем всех героев и принцем среди принцев?… К её удовольствию стал примешиваться гнев: она обнаружила в себе потаённое желание поступить с ним посуровее или бросить ему вызов. Однако он, по-видимому, отчаялся найти среди всех окон её окно, поиск утомил его. Хамида испугалась, что он возьмёт и откажется от своих исканий и исчезнет в глубине переулка. Поколебавшись мгновение, она повернула оконную ручку, приоткрыла ставни и встала позади щёлки между ними, словно разглядывая представление на улице. Он стоял, повернувшись спиной к переулку, однако Хамида почему-то была уверена — он продолжит свои поиски. Так он и сделал. Он повернул голову и переводил взгляд с одного окна на другое, пока не зацепился взглядом за маленькую щёлку, и тогда лицо его засияло светом. На некоторое мгновение он застыл, словно в недоверии… Затем на губах его вновь нарисовалась нахальная улыбка, а на лице появилось надменное высокомерное выражение, только ещё ужаснее, чем прежде. Хамида поняла, что совершила непростительную оплошность. Её охватил порыв гнева и ярости. В его улыбке был вызов, приглашающий её к схватке!… В его глазах она обнаружила нечто такое, чего до сих пор не находила ни в ком, ясно прочитав их выражение при свете, отражавшемся от собственной буйной души, жаждущей боя. Мужчину же, казалось, ничто не могло остановить — он стал подниматься вверх по переулку твёрдыми шагами, так что Хамида невольно представила себе, что он вот-вот войдёт в её дом. Но вот он завернул в кафе Кирши, где выбрал себе место между учителем Киршей и креслом шейха Дервиша, как раз то самое, откуда Аббас Аль-Хулв во дни минувшие любил посиживать и рассматривать её силуэт, мелькавший сквозь створки окна. Усевшись там, он предпринял смелый шаг, однако и она не отступила назад, оставшись там же, где и стояла, глядя на сцену в шатре, хотя едва ли понимала, что там происходит сейчас. Она ощущала на себе его взгляд, который он время от времени направлял в её сторону, словно то были прерывистые вспышки прожектора.

Мужчина не покидал своего места, пока не закончилось праздничное действо и не закрылось окно Хамиды.

Хамида же не могла забыть этот вечер больше уже никогда.

20

После той ночи он стал регулярно захаживать в переулок Мидак: приходил после полудня, занимал своё излюбленное место в кафе, где убивал время, покуривая кальян и неспешно попивая чай. Его внезапное появление там — при всей его солидности и элегантности — вызвало удивление в кафе, однако весьма скоро видеть его вошло в привычку посетителей, и они больше не придавали этому значения. В конце концов, не было ничего удивительного в том, что такой господин, как он, посещал кафе, открытое для любого прохожего. Правда, он утомлял Киршу тем, что при расчёте выдавал ему огромные суммы наличных — в большинстве случаев никак не меньше целой гинеи. Он также всегда радовал Санкара, жалуя ему такие чаевые, которых тот в жизни не видел.

Хамида день за днём следила за его появлением с широко раскрытыми глазами и жизнерадостным духом. Однако поначалу она отказывалась от ежедневного променада из-за своего бедного и безвкусного наряда, так что ей сильно наскучило сидеть в четырёх стенах. Да и подобное воздержание вызывало в ней гнев, как и малодушие, неприятное её дерзкому нраву. Ей тягостно было оттого, что она вынуждена была делать то, что ненавидит, и в груди её, никогда не отдыхавшей от боёв, вспыхнула новая битва. К тому же она своими глазами увидала банкноты, которые этот человек намеренно подсовывал Санкару у неё на виду. Естественно, она догадалась, что всё это значит: возможно, именно такой язык и считался порочным в другом месте, но в переулке Мидак он был красноречив и никого ещё не подводил.

И хотя незнакомец всеми силами пытался не подавать и виду в связи с истинной целью своих визитов в кафе, он не упускал возможности украдкой взглянуть на створки её окна или так положить мундштук кальяна себе в рот, что губы его сжимались, словно он целует его, а потом выпускал дым вверх так, будто посылает воздушный поцелуй её силуэту за окном. Хамида внимательно наблюдала за этим: ею владели прямо противоположные чувства, не лишённые удовольствия, и в то же время гнева. Душа подсказывала ей отправляться на прогулку, отбросив свой страх, а если она и повстречает его, и у него возникнет злая мысль преградить ей путь — в чём у неё не было ни малейшего сомнения — в силу его наглости, то она нанесёт ему тяжелейшее поражение, оскорбив его своим языком так, что он не забудет этого до конца дней своих. Таково было справедливое возмездие за всю его показную гордость, улыбки триумфатора и бестактный вызов. Да пропади он пропадом! Что заставляет его строить из себя этакого победителя и покорителя сердец?!.. Она не успокоится, пока не унизит его прилюдно! Вот если бы только накидка у неё была получше, до обувь поновее!

Он преградил её жизненный путь как раз тогда, когда она испытывала горькое отчаяние, поскольку господин Салим Алван свалился от болезни и теперь находился между жизнью и смертью, подарив ей полтора дня той знатной жизни, которой она так жаждала, после того, как вычеркнула из своих мечтаний Аббаса Аль-Хулва и отказалась от него. Узнав, что больше нет надежды на заветное замужество, она скрипя сердце возобновила помолвку с Аль-Хулвом, питая к нему ещё большее отвращение и ненависть. Хамида отказывалась капитулировать перед своей злосчастной судьбой, вместо этого ругала и обвиняла мать в том, что та позавидовала ей и возжелала богатства господина Алвана, за что Аллах разрушил все её мечты. Вот на фоне всех этих событий на её горизонте появился незнакомец. Его появление вызвало в душе Хамиды неукротимый, всё смывающий на своём пути поток эмоций, подняв со дна все затаённые инстинкты. Его надменность приводила её в бешенство, а вызов, бросаемый им, вызывал гнев. В то же время знатность незнакомца искушала её, а его превосходство и красота возбуждали. Её тянула к нему скрытая мощь собственных погребённых инстинктов; к тому же в нём она обнаружила то, что не встречала ни в одном мужчине, дотоле знакомом ей: сила, богатство и страсть к борьбе!.. Она ещё и сама не могла ясно понять свои чувства к нему и потребности души, колеблемая между тягой к нему и горячим желанием взять его за шиворот. Выход из ситуации она обнаружила в выходе из своей изоляции, а заодно и из замешательства, владевшего ею. На открытом пространстве, на улице было то поле действий, где она могла испытать себя и свои инстинкты. Он мог преградить ей путь, и тогда ей предоставилась бы возможность бросить ему такой же вызов, как сделал и он, и перевести дух после всего этого гнева и ярости, ну и конечно, ответить на затаённый призыв к склоке и бою… А также привлечь к себе его внимание!

* * *

Однажды после полудня она надела украшения и облачилась в накидку. Покидая квартиру, она не обращала ни на что внимания. Менее чем за минуту она дошла до конца переулка и пересекла его, так же не обращая внимания ни на что. Когда она поворачивала в сторону Санадикийи, в голову ей закралась одна мысль: а разве не вправе он питать сомнения по поводу выхода её из дома? И не подсказывает ли ему чутьё, что она нарочно вышла из дома только за тем, чтобы повстречаться ему? В особенности потому, что его надменная душа нашёптывала ему, что он ничего не знал о её привычных ежедневных прогулках. И вот прошло уже столько дней, а он так и не видел, чтобы она выходила из дома. Он будет следовать за ней по пятам и преградит дорогу; ей было всё равно, что он подумает. Хамида была даже рада любой его тщеславной попытке, которая толкала его к ней, ибо сама стремилась ему навстречу всей душой, возбуждённой желанием бросать вызов и драться, обещая ему стереть с его губ эту надменную и пошлую улыбочку триумфатора.

Несмотря на свою неспешную походку, Хамида вскоре дошла до Новой дороги. Она представляла его себе: вот он вскочил со своего места в кафе и понёсся за ней, чтобы не упустить из виду. Возможно, как раз сейчас он сворачивает своими широкими шагами в Гурийю, рыская хищными дерзкими глазами в поисках её. Она почти что видела его спиной, как он бежит, такой худой и высокий, следом за ней, но при этом едва ли замечала скопление людей на улице, машины, телеги. Интересно, поймал ли он взглядом предмет своих устремлений?… Разрази его Аллах, эту скотину, он ведь даже не знает, что его ждёт!

Она продолжала идти, не оборачиваясь назад из осторожности, ведь один такой оборот был намного хуже полного поражения. Он дерзкий наглец, и вероятно, сейчас их отделяли всего несколько шагов. Интересно, чем таким он занят? Неужели он довольствуется малым, просто идя за ней по пятам, как бродячий пёс? Или немного опередит её, чтобы показаться ей? А может, он пойдёт параллельно с ней и заведёт разговор первым?… Она всё так же шла настороже, замечая любое движение на улице, подёргиваясь при каждом новом шаге, внимательно оглядывая лица всех встречающихся ей прохожих и бдительно прислушиваясь к шуму шагов тех, кто шёл позади неё. Всё существо её обуревало желание обернуться, однако грубое упрямство останавливало, и она так и шла, равнодушная ко всему. И тут вдруг навстречу ей вышли её приятельницы-работницы фабрики. Хамида вышла из оцепенения, и на губах её нарисовалась улыбка. Она поздоровалась с ними и развернулась, продолжая вместе с ними тот же путь, но уже обратно. Она шла в центре остальных девушек, а те расспрашивали о тайне столь долгого её отсутствия, и она отговорилась, рассказав, что болела; меж тем, чутко присматриваясь к улице, чтобы увидеть, где он. Так они и шли бок о бок, перебрасываясь то разговорами, то шутками, а глаза её обшаривали то одну сторону тротуара, то другую. Интересно, где он скрылся? Возможно, он наблюдает за ней оттуда, откуда она не видит его, но как бы там ни было, а сегодня она упустила шанс проучить его. Она надеялась, что он со своим привычным самодовольством попробует встать у неё на пути, и тогда она выплеснет на него весь гнев, так что у него поджилки затрясутся, но на сей раз он спасся из её когтей. Да где же он? Может, он следует за ними позади?

Хамида на этот раз не смогла сопротивляться желанию оглянуться назад и острым взглядом впивалась во все уголки улицы, но его нигде не было: ни сзади, ни спереди, ни справа, ни слева! Или он немного задержался, ускользая из кафе, и потерял её из виду, и как раз в этот самый момент пробирается по улице, не зная, где же она! Вскоре весь её энтузиазм ослаб, а бодрость сошла на нет. И когда девушки поравнялись с Даррасой — концом их пути — ей вдруг пришло в голову, что он предстанет перед ней именно там, как сделал когда-то Аббас Аль-Хулв, и надежда вновь замаячила. Энтузиазм тоже воспрянул. Она попрощалась со своими приятельницами и стала медленно возвращаться, обводя взором все уголки улицы. Улица была пуста, точнее, там не было того, кто должен был быть. Оставшийся путь она проследовала с разбитым сердцем!… Она изнывала от своего страшного поражения. Когда она стала подниматься в свой переулок и перевела глаза на кафе, постепенно перед её взором предстал Кирша — сначала она увидела его со стороны кончика абы[5], затем показалось его левое плечо, и наконец, нагнувшаяся голова, а затем… Господи, что это?… Он был на прежнем месте, держа трубку кальяна в руках!… Сердце Хамиды бешено застучало, кровь прилила к голове и к лицу, и она на всех порах помчалась домой, не разбирая пути перед собой. Пока она поднималась по лестнице, её охватило оцепенение из-за смущения, которое было перманентно присуще ей, и едва достигнув своей комнаты, её внутренний вулкан проснулся и изверг бешеный гнев. Хамида скинула свою накидку на пол и забралась с ногами на диван.

Ради кого он каждый вечер наведывался в кафе? И как мог украдкой бросать на неё столь хищные взгляды? И кому он послал тот воздушный поцелуй?!… В её сердце сменяли друг друга отчаяние и смятение, стыд и ярость. Затем на неё нахлынули мысли: может ли быть такое, что нет никакой связи между его приходом в кафе каждый вечер и её идеями, которые на являются лишь плодом её воображения и напрасных иллюзий?… Или он специально игнорирует её сегодня, чтобы проучить и помучить, играя с ней в кошки-мышки? Не встать ли ей сейчас и не швырнуть в него кувшином с водой, который разобьёт его башку и насытит её жажду мести и злости?! Её охватило мучительное чувство возмущения, незнакомого до сегодняшнего дня, так что она даже в смущении спросила себя, что же с ней творится такое? При этом она даже не знала точно, чего хочет. Несомненно, она хотела, чтобы он следовал за ней на улице и преградил дорогу.

И что потом?… Потом она швырнёт в него уголёк своего гнева, злости и угрозы. Зачем? Это будет вызов его самоуверенности, блеску, улыбке победителя. Да, в этой-то улыбке и был корень всех бед. Она понимала её смысл своим умом и врождённым инстинктом, всем своим телом и духом. То была улыбка борьбы и вызова! К этому состязанию она была готова, и готова встретить эту и подобные ей улыбки лицом к лицу, и дать ответ. Она тосковала по минувшим дракам и склокам, которых когда-то ждала с большим нетерпением и замиранием сердца… В глубине души она горела желанием сравнить свои силы с силами этого мужчины, такого мужественного, влиятельного и гордого. Она была настороже при всей своей резкости и строгости, раскапывая в себе дух нетерпения, гнева, бунта и страсти…

Хамида оставалась сидеть на диване, став жертвой своего дикого волнения, затем повернулась к окну, искоса посматривая на него, и стала двигаться всё ближе и ближе к нему, пока не оказалась прямо перед ним. Бросила взгляд сквозь створки, то ли видя, то ли не видя там чего-то, будто укрывшись темнотой, сгустившейся в комнате. Его она обнаружила спокойно и мирно сидевшим на своём месте, уверенно курившим кальян. В глазах его светилась уверенность в себе и ловкость, как будто он был один в мире, оторванный от всего, что происходило вокруг него. На лице его не было ни следа от той вызывающей улыбки. Вот он какой — спокойный и уверенный, а меж тем она вся пылает огнём. Хамида внимательно, яростно и напряжённо разглядывала его, но от этого возбуждение и замешательство только ещё больше росли в ней. Она так и сидела на месте, пока мать не позвала её ужинать, после чего покинула комнату. Всю следующую ночь она не знала сна от изнурения, а день провела в печали, ожидая с непрекращающимся волнением вечера. За прошедшие дни у неё не закрадывалось и тени сомнения, что он придёт, но вот сегодня она с тревогой ждала, случится это или нет. Она наблюдала за тем, как в переулке сокращается солнечный свет, и луч медленно ползёт всё выше по стене кафе. Странно, но её не отпускал страх, что он не придёт на этот раз — наверное, она выдумала это благодаря своему чутью непокорного воина и его козням. Настал тот момент, когда он обычно появлялся: истекли последние минуты, и было ясно, что сегодня его уже не будет, что лишь подтвердило её подозрения, и она поняла: он отсутствует намеренно. На губах её проступила улыбка, и она выдохнула с облегчением. Совершенно не ясно было, что же на самом деле дарило ей такое облегчение, но сама интуиция подсказывала ей, что если сегодня он не явился специально, то сделал это, без сомнения, затем, что и вчера: так же специально не стал её преследовать, а значит, это никакое не пренебрежение к ней и не равнодушие, а скорее, наоборот: он смело вступает в бой всем своим мастерством и искусством, и стоит на этом поле боя в этот час, хоть она его и не видит. Она была довольна своей интуицией, которой доверяла, и с новой решимостью устремилась к битве, ибо сидеть дома больше не было сил. Завернувшись в свою накидку, она покинула квартиру, даже не обращая внимания на свой наряд, как делала вчера. Холодный ветер улицы обжигал её лицо и подбадривал, напоминая оживление в конце дня, измучившего её волнениями и размышлениями. Она язвительно пробормотала себе под нос: «Какая же я дура!… И для чего я взвалила на себя такую муку?!… Пошёл он ко всем чертям!», и ускорила шаги, пока не настигла своих приятельниц. Затем она вернулась с ними; они предупредили её о том, что скоро потеряют одну свою подругу, которая выходит замуж за некого Занфаля, помощника в лавке Сайдхама, продавца таамийи[6]. Одна из девушек сказала:

— А ты была посватана раньше неё, но замуж она выходит раньше тебя…

Эти слова произвели на Хамиду неприятный эффект, и она резким тоном похвасталась:

— А мой жених сейчас зарабатывает нам на блестящее будущее…

Она похвасталась Аль-Хулвом вопреки своей воле, а потом вспомнила про то горе, которое стряслось с господином Салимом Алваном — Аллах поразил его, подобно всякой вещи, что вдруг становится бесполезной в этом мире, и сердце её ёкнуло от боли. Уныние не отпускало её всю дорогу назад: она чувствовала, что жизнь ставит ей палки в колёса и плетёт козни против неё. Сама жизнь это и есть тот единственный враг, которого она даже не знала, как схватить за шиворот. Она шла в сопровождении девушек до самого конца Даррасы, затем попрощалась с оставшимися и повернулась, чтобы вернуться туда, откуда пришла. На расстоянии вытянутой руки увидела его — своего мужчину, — он стоял на тротуаре, словно ожидая её! Скованная смущением, Хамида будто в шоке уставилась на него от нагрянувшей неожиданности, так что впору было кусать пальцы от раскаяния из-за упущенного шанса, и продолжила свой путь в полуобморочном состоянии. Она была не готова к этой встрече, и даже не сомневалась, что он выследит её. Он всё планировал и замышлял тайком, а затем каждый раз внезапно сваливался на неё, повергая в шок и смущение. Сейчас же она собирала все свои разбросанные силы и звала на выручку свирепость: её ужасно задевало то, что она даже не нашла подходящей случаю одежды, как следовало сделать. Всё это причиняло ей немало волнения.

Подкрадывались тёмные сумерки, и вся атмосфера была как будто благоговейной; улица стояла безлюдной, а он, меж тем, спокойно поджидал, когда она приблизится. На смиренном выражении лица не было и следа вызова или той самой победоносной улыбки триумфатора. Как только она поравнялась с ним, он тихо заговорил с ней:

— Тот, кто переносит горечь терпения, достигает…

Она не услышала окончания его фразы, так как он пробормотал её совсем тихо, и свирепо поглядела на него, не произнося ни слова и продолжая идти своей дорогой. Тогда он догнал её и глубоким тихим голосом сказал:

— Добро пожаловать. Я чуть с ума не сошёл вчера, так как не мог бежать за тобой на глазах у всех. Твоего выхода из дома я ждал день за днём, и как только представился шанс, которым я не мог воспользоваться, то я почти что обезумел…

Он смотрел на её с кротким выражением на лице, совсем не тем, которое повергло её в волнение: без вызова и триумфа, а слова его были больше похожи на жалобу, страдание и вымаливание прощения. Не к этому она стремилась, но что же ей делать сейчас?… Пренебречь им и ускорить шаги, и тогда всё закончится? Она может так сделать, если захочет. Но в сердце она не находила поддержки, ведь этой встречи она ждала с самого первого дня, и чувства её походили на те, которые испытывает женщина, которой смущение не свойственно.

Со своей стороны мужчина профессионально играл свою роль и коварно ткал канву неправдоподобной истории, и того страха, который лишил его вчера возможности идти за ней следом, у него не было. Вдохновлённый своим чутким инстинктом и чрезвычайным опытом в таких делах, он внемлил внутреннему голосу, который подсказывал ему, что сейчас лучше не спешить, а оставить всё как есть. Инстинкт и опыт также внушали ему скрыться под маской учтивости и кротости. Он снова мягким тоном сказал ей:

— Помедли немного… у меня есть…

Тут она развернулась к нему и резко оборвала его слова:

— Как это вам пришло в голову заговорить со мной?!… Разве вы меня знаете?!

Он с наигранной вежливостью возразил в ответ:

— А как же иначе?… Мы с тобой старинные друзья… За прошедшие несколько дней я видел тебя даже чаще, чем видели тебя соседи за многие годы. И думал о тебе больше, чем самый близкий тебе человек за всю жизнь. И как мне тебя не знать после всего этого?!

Он говорил мягко, но без запинки и без дрожания в голосе… Она же слушала внимательно, пропуская через себя каждое его слово, стараясь как можно лучше всё запомнить. Её охватило чувство презрения — единственное оружие, которое она могла взять в свидетели перед лицом жизни, ставящей ей палки в колёса. При этом она не отвергала возможность выхода из сложившейся ситуации — пойти против традиции «притворства и игры на публику». Резким тоном, но стараясь не повышать голоса, который бы выдал её грубость, она произнесла:

— Почему вы преследуете меня?

Мужчина лишь улыбнулся и с удивлением ответил:

— Почему я преследую тебя?… Почему я забросил свою работу и просиживаю день-деньской в кафе под твоим окном?.. Почему я оставил весь свой мир ради того, чтобы поселиться в переулке Мидак?… И почему я ждал столь долго?!

Хамида нахмурилась и презрительно бросила:

— Я не для того спрашиваю вас, чтобы слышать в ответ все эти бессмыслицы. Просто мне не нравится, что вы преследуете меня и обращаетесь ко мне.

На этот раз он заговорил с ней иным тоном, полным уверенности и такта:

— Основной принцип жизни заключается в том, что мы, мужчины, преследуем хорошеньких девушек всюду, куда бы они ни направились. Таков негласный закон. А если никто не будет их преследовать, то это уже какая-то аномалия, которая и впрямь ведёт к дурному, или иными словами, если хорошенькая девушка пройдёт по улице и её никто не будет преследовать, то тогда близок конец света…

Тут она свернула в переулок, поднимающийся вверх, где жили некоторые из её приятельниц, надеясь, что они заметят её вместе с этим элегантным господином, который с ней флиртует! Неподалёку показалась площадь при мечети, и Хамида остановила мужчину окриком:

— Уйдите… В этом квартале меня знают!

Он проницательно поглядел на неё и понял, что она таким образом поддерживает с ним разговор, сама того не зная, а может даже и осознаёт это, и на губах его появилась улыбка, увидь она которую, в голове бы у неё вновь появились дикие идеи. Он сказал:

— Это не твой квартал, а те люди — не твои родственники! Ты иная, здесь ты чужая!

Сердце её поверило его словам и обрадовалось, ибо ничего подобного никогда раньше не слышало… Мужчина же продолжал негодующим тоном:

— Как ты можешь ходить в этой своей накидке рядом с теми девушками?!… Куда им до тебя? Ты принцесса в накидке, а они — всего лишь стадо в новой красивой одежде…

Она резко перебила:

— Вам-то что за дело до этого?… Уйдите…

Он в своё оправдание сказал:

— Я никогда не уйду…

Она пылко спросила его:

— Что вы хотите?

— Я хочу тебя и больше ничего…

— Да провалитесь вы…

— Да простит тебя Аллах. Почему ты разгневалась?.. Разве ты живёшь в этом мире не для того, чтобы тебя взяли?… И именно я возьму тебя…

Они прошли мимо нескольких лавок. Хамида отогнала его криком:

— Ни шагу больше, а иначе…

Он улыбаясь, спросил:

— Побьёшь меня?

Сердце её застучало в груди, а глаза заблестели:

— Точно.

На губах его появилась злорадная улыбка:

— Это мы ещё увидим. А сейчас я пока оставлю тебя вопреки своему желанию, но буду ждать тебя каждый день… Я больше не вернусь в кафе, чтобы не вызывать слухов в переулке. До свидания, и да хранит тебя Аллах, ты самое прекрасное из существ, которые носит земля…

Она продолжала идти своей дорогой, а на лице её сама собой заиграла улыбка. На нём читались радость, восторг и гордость от слов «Ты иная»… Да, это так. А что он ещё говорил?… «И именно я возьму тебя»… А ещё что?… «Побьёшь меня?» Безумное удовольствие свило себе гнёздышко в её душе, и остаток пути она проделала, почти не видя ничего перед собой. А когда вернулась в свою комнату и перевела дыхание, то с удивлением и самодовольством вспомнила, что смогла пройтись вместе с незнакомым мужчиной и даже беседовать с ним без всякого стыда и смущения!.. Да, она смогла без колебаний сделать то, что хотела. Хамиду захлестнула неукротимая волна цинизма и презрения, так что даже с губ её сорвался громкий смех. Затем ей вспомнилось, что она собиралась даже напасть на него и всадить в него свои острые ногти!… На какой-то миг ею овладело мрачное состояние, но потом она принялась оправдывать его, что он, мол, не вёл себя с ней вызывающе и бессовестно, напротив, разговаривал с ней учтиво и деликатно, с естественной простотой. Сердце её подсказывало ей, однако, что он самый что ни на есть затаившийся тигр, ждущий, чтобы броситься на свою жертву. Так подождём…, подождём, пока он проявит свою истинную сущность. А что тогда?!

Её снова охватили безумная радость и дикое ликование…

21

Доктор Буши как раз собирался выйти из квартиры, когда к нему нагрянула служанка госпожи Сании Афифи, которая передала ему приглашение хозяйки. Доктор нахмурился, и словно не веря своим ушам, переспросил себя: «Что хочет эта женщина?! Надбавки к арендной плате?!» Однако очень скоро выбросил эту мысль из головы, ибо госпожа Сания не могла нарушать законы военного времени, устанавливающие размер платы за жильё, пока шла война. Он покинул квартиру и поднялся по лестнице с тем же нахмуренным видом. Как и все жильцы, доктор Буши относился к госпоже Сании Афифи с неприязнью и без устали распускал слухи о её жадности в любое время и в любом месте. Однажды он пустил слух, рассказав, что она хочет построить себе деревянную комнатку на крыше их дома, чтобы там поселиться, а свою квартиру сдавать. Ещё больше он ненавидел её за то, что сам оказывался не в состоянии — а это случалось больше одного раза — избежать выплаты ей квартплаты. В подобных случаях женщина обращалась за помощью к господину Ридвану Аль-Хусейни, если дело осложнялось. Так что сегодня он совсем не рад был её приглашению, и постучав в дверь, вошёл, бормоча: «Милосердный Боже, отврати беду».

Хозяйка сама открыла ему дверь — она была закутана в химар[7] — и пригласила его в гостиную. Мужчина вошёл и сел, отпив полученный из рук служанки кофе. Затем госпожа сказала:

— Я пригласила вас, доктор, чтобы вы осмотрели мои зубы…

В глазах его сверкнул интерес; радость от такого сюрприза даже обрадовала его — уж такого он вовсе не ожидал от неё! Впервые в жизни он испытывал к ней дружеские чувства. Он спросил:

— Неужели у вас болит зуб, упаси Аллах…?

Госпожа Сания ответила:

— Нет, хвала Аллаху. Просто у меня выпало несколько зубов мудрости и других зубов, и есть ещё испорченные…

Радости доктора не было предела; он вспомнил, как жители переулка передавали друг другу шёпотом новость о том, что очень скоро госпожа Афифи пойдёт под венец. В сердце его взыграла алчность:

— Лучше всего вам сделать новый зубной протез…

Госпожа спросила:

— Я уже думала об этом, но ведь это займёт много времени?

Мужчина встал и приблизился к ней со словами:

— Откройте рот…

Женщина разинула рот, и врач осмотрел его своими узкими глазками, обнаружив в нём не так много зубов. Он поразился этому и даже почувствовал некое разочарование, однако опасался относиться к своей работе спустя рукава. Поэтому он вежливо сказал:

— Нам потребуется несколько дней, чтобы удалить эти зубы, однако, возможно, нужно будет ждать ещё шесть месяцев до того, как вставить протез, чтобы дёсны подсохли и отдохнули.

Женщина тревожно вскинула свои подведённые брови: она-то ожидала пойти под венец через два-три месяца, и с нетерпением сказала:

— Нет… нет. Я хочу сделать это быстро, чтобы вся работа заняла не более месяца…

Мужчина позлорадствовал:

— Месяц, госпожа Сания?… Это невозможно!

Женщина возразила ему тоном обиды:

— Ну тогда всего хорошего!

Доктор немного выждал, а потом сказал:

— Есть единственный выход, если уж на то пошло…

Она поняла, что он ведёт с ней разговор, подобно ушлому и хитрому торговцу с рынка, и сердце её наполнилось злобой, однако из-за нужды в нём решила игнорировать эту злобу:

— И что же это за выход?

— Я сделаю вам золотой протез, это можно сделать сразу после того, как зубы будут вырваны…

Сердце её наполнилось на этот раз страхом: она подумала о том, сколько может стоить золотой протез. Она была уже готова отвергнуть его предложение, если бы на память ей не пришла ожидаемая свадьба: как же можно встречать жениха с таким гнилым ртом? Как она осмелится улыбнуться ему? Доктор Буши был известен среди жителей переулка Мидак тем, что расценки у него приемлемые, а работу свою он делает мастерски и продаёт за дёшево и там, и тут. Протезы у него были хороши, и никто не спрашивал, откуда он их берёт, достаточно того, что они были дешёвыми. Однако золотой протез, несмотря на все истинные факты — это уже серьёзно, и потому женщина, привыкшая считать каждую копейку, испугалась и спросила, стараясь говорить равнодушным тоном:

— И во сколько же обойдётся такой золотой протез?

Доктор Буши, которого невозможно было обмануть такой внешней индифферентностью, ответил:

— Десять фунтов.

Женщина, не знавшая истинных расценок на золотые протезы, заволновалась и повторила ещё раз с недоверием:

— Десять фунтов?!

Доктор Буши изобразил гнев:

— Цена на него достигнет пятидесяти фунтов, если вы пойдёте к дантистам, которые стараются подороже продать себя; а такие как я, к сожалению, несчастные люди.

Далее они оба занялись тем, что тянули каждый в свою сторону ту цену, которую предложил доктор: он пытался удержать её; она же хотела снизить её, пока не остановились на восьми фунтах. Доктор Буши покинул квартиру, втайне кляня молодящуюся старуху.

В эти дни госпожа Сания Афифи смотрела на мир с новым лицом, как и сама жизнь смотрела на неё с новым лицом. Её счастливые мечты вот-вот готовы были исполниться, а одиночество стало редким гостем, который готовился вскоре уйти насовсем. Притаившийся в её душе ледяной холод почти растаял и превращался в талую тёплую воду. Но тем не менее счастье ведь зависело ещё и от цен, особенно если они были обременительными: она поняла это, бродя по мебельным магазинчикам на улице Аль-Азхар и лавкам с одеждой на улице Муски. Она всё тратила и тратила то, что накопила за долгий период, более того, тратила без счёта.

Во время всех этих разъездов Умм Хамида почти не покидала её в таком состоянии, уверившись окончательно в своих сверхвозможностях и мастерстве сводницы, помогая госпоже на каждом шагу, и тем самым оказалась ценнейшим сокровищем, цены которому нет, хотя при этом её услуги были весьма дорогостоящими. Она не выпускала госпожу Санию из своих цепких рук, теша себя надеждой скорейшего завершения своей миссии. И хотя мебель и одежда — это ещё не всё, на что были потрачены деньги, дом невесты был не единственным, что требовало ремонта: сама невеста нуждалась в уходе, восстановлении и омоложении. Однажды она заявила Умм Хамиде, громко рассмеявшись от смущения:

— Госпожа Умм Хамида… разве не видите, как все эти тревоги навели седину на мои виски?!

Умм Хамида, которой было прекрасно известно, что виски госпожи могло посеребрить что-угодно, но только не тревоги и волнения, ответила:

— Тревоги можно вылечить: есть ведь краска для волос! Существует ли хоть одна женщина в наше время, которая бы не красила волосы?

Дама весело засмеялась и ответила:

— Да благословят вас небеса, госпожа всех женщин! Что бы я делала в этой жизни, не будь у меня вас?

Выждав немного, она провела рукой по груди и сказала:

— Боже мой, а устроит ли молодого жениха это усохшее тело?… Ни грудей, ни зада, ни всего того, что привлекает мужчин!

Умм Хамида заметила на это:

— Не ищите в себе недостатков. Разве вы не знаете, что худоба нынче в моде, да ещё как в моде! Но вместе с тем, если хотите, я приготовлю для вас удивительные блюда, от которых вы вмиг раздобреете…

Умм Хамида гордо кивнула покрытым оспинами лицом и продолжала:

— Не бойтесь ничего, пока с вами рядом Умм Хамида. Умм Хамида — это волшебный ключик, открывающий перед вами все запертые двери. Завтра вы станете свидетельницей моего могущества и силы в бане — мы пойдём туда вместе!

Так проходили дни подготовки: целая череда активных дел, радостей, утомительных забот и надежд, окрашивания волос и закупки зелий и снадобий. Сломанные и гнилые зубы удалялись, взамен вставлялись новые золотые. На всё это тратились деньги. Госпожа Сания поборола привычную бережливость и бросила своих золотых идолов к ногам столь желанного завтрашнего дня. И ради этого-то ожидаемого завтра посетила мечеть Хусейна, которой с лёгкостью дала пожертвования в виде денег, а также в виде хлебной похлёбки для нищих, облепивших мечеть со всех сторон. Улица Аш-Шаарани получила от неё в дар сорок свечей.

Удивлению Умм Хамиды не было предела, пока она наблюдала за этими грандиозными переменами, охватившими госпожу Санию с ног до головы. И ударив рукой об руку, она заметила про себя:

— Достойны ли мужчины всех этих хлопот и трудов?! Насколько же велика мудрость твоя, о Господь, ведь это Ты повелел женщинам поклоняться мужчинам, а что было бы, не существуй Тебя..!

22

Дядюшка Камил пробудился от своей привычной дневной дрёмы, когда раздался звонок в дверь. Он открыл глаза и немного помедлил в ожидании, затем вытянул шею, так что голова его высунулась из лавки, и тут увидел знакомую пролётку, стоявшую в начале переулка. Он с трудом поднялся с места и с радостью и удивлением сказал сам себе: «О Боже, неужели это вернулся сам господин Салим Алван?» Кучер покинул своё сиденье и поспешил к дверце экипажа, чтобы помочь вылезти хозяину. Господин оперся на его руку, затем показалось его скрюченное тело, наконец он стоял на земле, поправляя костюм. Болезнь накрыла его в середине зимы, выздоровление пришло с началом весны. Сильный зимний мороз сменился нежной волной тепла, от которой весь мир словно пускался в пляс. Но что это было за исцеление такое?! Господин Алван вернулся совсем другим человеком. Живот его, что раньше выпирал из-под джуббы и верхнего кафтана, пропал; полное, словно кровь с молоком лицо впало; скулы выделялись своим рельефом, щёки ввалились, кожа приобрела бледный оттенок, свет в глазах потух, в них теперь горел тревожный блуждающий взгляд, увядший под мрачно нависшими бровями.

Поначалу дядюшка Камил не распознал приключившейся с господином Алваном перемены из-за слабого зрения, а подойдя к нему поближе и заметив его увядший вид, встревожился и, склонившись над его рукой, чтобы облобызать её и заодно скрыть своё волнение, произнёс своим звонким голосом:

— Хвала Аллаху за ваше исцеление, господин. Это такой счастливый день, клянусь Аллахом и святым Хусейном, этот переулок без вас не стоит даже луковой шелухи…

Забирая назад руку, господин Алван ответил:

— Да благословит вас Господь, дядюшка Камил…

Он медленно зашагал, опираясь на свою трость, а рядом с ним шёл кучер. Замыкал шествие дядюшка Камил, что двигался нетвёрдой походкой и покачивался, словно слон. Очевидно, звонок означал прибытие господина Алвана, и потому очень скоро пространство перед дверьми конторы наполнилось рабочими, а из кафе навстречу вышли учитель Кирша и доктор Буши. Все окружили его, славя Господа и призывая на господина Алвана благословения, но тут кучер громко заявил:

— Расступитесь и дайте пройти господину, чтобы он сначала мог присесть, а потом приветствуйте его…

Ему дали дорогу, и он хмуро проделал свой путь к конторе. Сердце его кипело меж тем от гнева и ярости: ему-то хотелось, чтобы глаза его ни одного из них не видели больше. Едва он устроился на своём рабочем месте за столом, как работники конторы наводнили кабинет, и потому ему пришлось приветствовать их, протягивая одному за другим руку для поцелуя, терпя мучения от прикосновения губ каждого из них и говоря про себя: «Какие же вы лжецы и лицемеры!… Клянусь Аллахом, вы и есть корень всех этих бед!» Рабочие удалились, и в кабинете появился Кирша, пожавший руку господину Алвану со словами:

— Добро пожаловать, хозяин всего нашего квартала!… Тысячу раз хвала Господу за ваше выздоровление…

Господин Алван поблагодарил его; что же до доктора Буши, то он просто поцеловал протянутую ему руку и тоном заправского оратора заявил:

— Сегодня наконец мы праве ликовать, сердца наши нашли покой, а молитвы — ответ.

Салим Алван поблагодарил и его, маскирую своё отвращение, ибо он ненавидел его маленькое круглое лицо. Оставшись в конце концов в кабинете один, он вздохнул изо всех сил, что позволяли ему слабые лёгкие, и еле различимым голосом произнёс:

— Собаки…, все они собаки… Они набросились на меня и покусали своими завидущими глазами!

И он принялся отгонять все эти видения в своих фантазиях, дабы очистить сердце от вспыхнувших в нём гнева, злости и переживаний. Однако недолго пришлось ему находиться в одиночестве: внезапно перед ним появился его заведующий, Камил Эфенди Ибрахим, и очень скоро господин Алван позабыл обо всём, кроме счетов и бухгалтерских проверок, и лаконично потребовал от него:

— Канцелярские папки…

И когда последний собрался выйти, чтобы принести хозяину требуемое, тот внезапно остановил его и, словно вспомнил что-то важное, приказным тоном сказал:

— Напомни всем, что начиная с этого момента и впредь я не потерплю табачного запаха, — по указанию врача курение ему было строжайше запрещено, — и сообщи Исмаилу, что если я попрошу у него воды, то половина стакана должна быть наполнена водой обычной температуры, а другая половина — тёплой. Курение же в конторе строго-настрого запрещается, а теперь быстренько принеси-ка мне канцелярские папки.

Заведующий удалился, чтобы довести до сведения подчинённых новые распоряжения хозяина, ропща про себя, ибо сам он был заядлым курильщиком. Через несколько мгновений вернулся, неся канцелярские папки. От него не скрылись те перемены, что сотворила болезнь с характером господина Алвана, и его охватили переживания. Теперь стало ясно, что впереди предстоит тяжёлый отчёт. Камил Эфенди сел напротив хозяина и открыл первую папку, разложив её перед собой, и работа началась. В своём деле господин Алван был профессионалом, и ни одна деталь, даже самая мелкая, не миновала его внимания. Все папки он проверял неутомимо, очень тщательно, одну за другой, не щадя сил своих. В то же время он позвал к себе нескольких работников, проверяя их присутствие на рабочем месте и сверяя их показания с тем, что зафиксировано в папках. А Камил Эфенди угрюмо терпел: ему и в голову не приходило как-либо протестовать. Мысленно он следил не только за проверкой: молча изнывал под бременем запрета на курение, внезапно навалившегося на него с утра. Теперь он не только лишился возможности покурить в конторе, но вместе с тем и тех роскошных сигарет, которыми хозяин угощал его. Он вперил странный взор в человека, склонившегося над папками за рабочим столом, и сказал себе с досадой: «О Боже! Как же он изменился он! Это же совершенно иной человек, которого мы не знаем!» Он удивился его огромным роскошным усам, которые тот сохранил, несмотря на все произошедшие с ним перемены: лицо, потерявшее свою величественность и чёткость черт. Серьёзная болезнь стёрла всё это с него, оставив после себя одни усы, напоминавшие высокую пальму посреди голой сухой пустыни… Раздражение и злость вывели его из себя, и он сказал сам себе: «Кто знает?… Быть может, всё, что свалилось на него, было заслужено, ведь Аллах ни с кем не поступает несправедливо».

Спустя три часа господин Алван закончил проверку и вернул папки своему заведующему, глядя на него пристальным странным взглядом, взглядом контролёра, не нашедшего ничего, что бы вызвало у него подозрения, но вместе с тем не лишённого сомнений. Он обратился мысленно сам к себе: «Ну ничего, я буду проводить проверки снова и снова, пока не найду, что же скрывают эти папки. Все они собаки… И хоть они переняли у собак всю скверну[8], зато отказались взять себе их верность хозяину!» Затем он обратился к заведующему:

— Не забудьте о том, на что я указал вам, Камил Эфенди: на запах курева и тёплую воду.

Вскоре после этого к нему пришло несколько его коллег, которые после приветствия приступили к разговорам о делах. Некоторые из них даже хотели, чтобы господин Алван отложил свою работу, пока не выздоровеет окончательно, чтобы утешить его тем самым, однако он досадливо возразил:

— Если бы я был не в силах работать, но не явился бы в контору.

Едва он остался один, как его всецело охватили ущемлённые, жаждущие мести раздумья, и гнев его по привычке в последние дни вылился сразу на всех. Давно уже он говорил о том, что они завидуют ему и неровно дышат и к его здоровью, и к конторе, и к повозке-двуколке, и даже к подносу с фариком. Он проклял их от всего сердца. Эти подозрения часто возникали у него во время болезни, от них не скрылась даже его собственная жена. Так, однажды он пристально и косо поглядел на неё, когда она сидела рядом с его постелью, и дрожащим от слабости и злости голосом сказал:

— Тебе тоже, госпожа, принадлежит доля во всём этом. Ты уже давно пудрила мне мозги словами о том, что дни моего подноса сочтены, словно ты сама завидовала моему здоровью. Теперь же, когда всё закончилось, ты можешь сама удостовериться.

Его слова произвели шокирующее впечатление на женщину, она долго пребывала в недоумении, но он не стал проявлять к ней сочувствия и не смягчил свой пыл, вместо этого в гневе продолжив:

— Они мне завидовали… все мне завидовали, даже жена, мать моих детей, завидовала мне!

Если времена мудрости и миновали, то смерть стояла перед его перед глазами не так давно. Ему уже никогда не забыть тот ужасный час, когда его потряс кризис. Он как раз готовился подремать, как вдруг почувствовал неприятную боль, раскалывающую его грудь. Он ощутил насущную потребность глубоко вздохнуть, но не смог даже всхлипнуть и застонать. Всякий раз, как он пробовал повторить эту попытку, его разрывала боль, и всё тело стонало от мучений, пока он наконец не сдался в горьком отчаянии и муке. Пришёл врач, и он проглотил лекарства, однако ещё несколько дней находился в забытье между живым бодрствованием и смертельной спячкой. Если он поднимал свои тяжёлые утомлённые веки, то мог блуждающим взором рассмотреть подле себя жену, сыновей и дочерей, окруживших его со всех сторон с покрасневшими от слёз глазами. Он впал в то странное состояние, в котором человек утрачивает всякую волю использовать свой разум и тело. Весь мир казался ему тёмно-бурой тучей из смутных прерывистых воспоминаний, неясных и несвязанных друг с другом.

В одно из немногих мгновений, когда к нему вернулось сознание, с холодным трепетом он спросил сам себя: «Я что, умираю?» Он умрёт вот так, окружённый всей семьёй?… Но ведь когда кто-нибудь обычно отправляется на тот свет, вырванный из объятий своих близких, какая польза ему от того, будут ли его удерживать руки любимых или нет?… В этот момент ему захотелось прочитать молитву и произнести слова свидетельства о единстве Бога и пророчестве Мухаммада, но собственная немощь не дала ему сделать этого. Слова молитвы и свидетельства постепенно вызвали в нём некое внутреннее движение, смочившее слюной высохшее горло. Благодаря своей крепкой вере он не забыл ужасы приближающегося последнего часа, и невольно позволил телу сдаться на их волю. Дух же его цеплялся за последние оборки жизни в страхе и печали, пока из глаз, моливших о помощи и спасении, не полились обильным потоком слёзы.

Однако на грани смерти он пребывал недолго: скоро опасность миновала, и настало выздоровление. Салим Алван постепенно вернулся в объятия жизни, и душе его захотелось вновь вернуть здоровье и бодрость, чтобы опять вести привычный образ существования. Однако предупреждения и рекомендации врача надломили его надежды и вскоре совсем покончили с ними. От жизни у него оставалось совсем немногое. Да, да, он спасся из когтей смерти, однако превратился ныне в совершенно иного человека, с хрупким телом и больным духом. Проходили дни, болезнь сделала его ещё более раздражительным, свирепым, мрачным и ненавидящим всех и вся. Ему и самому было непонятно, какое такое препятствие встретилось на жизненном пути; он спрашивал себя, за какой же грех Всевышний Аллах так наказывает его?… Совесть его была довольна всем, что он имел, он находил оправдания грехам других людей, по-доброму обходился с ними и закрывал глаза на их ошибки. Он очень любил жизнь, наслаждался своим состоянием и услаждал им свою семью, и, как полагал сам, не переходил границ, дозволенных Аллахом, а потому чувствовал полную уверенность в жизни, пока не заметил мощного потрясения, нанёсшего удар по его здоровью и почти похитившему разум. Что за грех такой он совершил?… Никакого греха. Нет, это всё соперники, они своей завистью навели на него эту вечную порчу!.. Вот так всё приятное в его жизни стало горьким, на лбу его выступили морщины, придававшие столь угрюмый вид. По правде говоря, утраченное им телесное здоровье не шло ни в какое сравнение с нервным.

Сидя за письменным столом в конторе, он задавался вопросом: неужели в жизни ему только и осталось, что забиться в этом месте и проверять канцелярские бумаги?!… Лик такой жизни казался ему ещё более мрачным, чем его собственное лицо. Он застыл, словно статуя. Прошло сколько-то времени, а он по-прежнему сидел, погружённый в свои думы, пока не услышал какой-то шорох у дверей конторы. Он повернулся в ту сторону и увидел лицо Умм Хамиды в оспинках, что шагнула ему навстречу. В глазах его светился странный взгляд. Салим Алван поздоровался и вполуха прислушался к благословению, которое женщина призывала на него, а также к словам приветствия. Ум его был занят старинными воспоминаниями, совсем не относившимися к ней.

Разве не странно то, что он забыл Хамиду, как будто её и вовсе не существовало?!.. За время выздоровления воспоминания о ней, бывало, не раз нахлынывали на него, однако так же быстро улетучивались без следа. Он не сожалел о ней с той же силой, с какой добивался её, а затем и вовсе выкинул её из головы, словно её и не было, или она была лишь капелькой крови в потоке здоровья, которое текло по его венам. А как только оно иссякло, эта капелька тоже испарилась в воздухе.

Взгляд Салима Алвана снова застыл. Он поблагодарил её за то, что она навестила его, и пригласил присесть. Её присутствие настолько досаждало ему, что почти переходило в ненависть к ней. Он спрашивал себя, что же на самом деле привело её к нему: неужели ей искренне хотелось поздороваться с ним ради снискания благословения Всевышнего, или чтобы удостовериться в чём-то, чего хотелось раньше?!… Однако женщина не питала никаких злых намерений в отношении него, ибо уже давно потеряла на него всякую надежду, полностью разуверившись. Однако он сказал ей, словно в своё оправдание:

— Мы желали одно, а Аллах распорядился по-другому.

Женщина добавила, быстро сообразив, что он имеет в виду:

— Это не ваша вина, господин мой, мы всего лишь просим у Аллаха для вас здоровья и благополучия.

Женщина попрощалась и покинула контору, оставив его в даже более худшем расположении духа и подавленном состоянии. Тут внезапно из рук одного работника выпал мешок с хной, и господин Алван просто рассвирепел, грубо отругав его:

— Скоро двери конторы закроются, вот тогда вы будете искать новый источник пропитания!

Он остановился на какой-то миг, объятый гневом и раздражением, и этот гнев напомнил ему недавнее предложение сыновей — ликвидировать свой бизнес и удалиться на покой. От этого его гнев и злость лишь удвоились. Он сказал себе, что они желают ему отнюдь не покоя: всему виной его деньги, которые они стремятся прибрать к рукам. Разве не то же самое они предлагали ему раньше, когда он пребывал в полном расцвете сил?!… Они хотят его богатства, а не здоровья и благополучия. В приступе гнева он забыл о том, что сам же отказался от идеи ограничить свои надежды в жизни на работе в конторе; он не находил большего удовольствия, чем возлагать на себя тяжкое бремя накопления денег, которыми всё равно не сможет воспользоваться. То упрямство, что разгорелось в его душе в последнее время, а также подозрения в отношении всех, не миновавшее даже его жену и детей, было одним из проявлений этого состояния… Прежде чем пламя гнева и возбуждения остыло, до ушей его донёсся низкий голос, который глубоким и одновременно нежным тоном произнёс:

— Хвала Аллаху за ваше исцеление… Мир вам, брат мой…

Господин Алван обернулся в сторону источника звука и увидел приближающегося к нему Ридвана Аль-Хусейни, высокого и полнотелого, с сияющим озарённым лицом. Мускулы на лице его расправились впервые за долгое время, и он попытался подняться, однако посетитель опередил его, положив ладонь ему на плечо со словами:

— Заклиная вас святым Хусейном, продолжайте сидеть…

Они тепло обнялись. Господин Ридван много раз заходил проведать его домой, пока тот болел, и если не мог увидеться с ним, передавал ему свои приветствия и благословения. Он уселся рядом с хозяином дома и оба принялись за дружескую приятную беседу. Господин Салим Алван с огромным возбуждением воскликнул:

— Я чудом спасся..!

Глубоким, проникновенным голосом господин Ридван заявил:

— Хвала Аллаху, Господу миров, вы спаслись чудом, и живёте чудом. Чтобы человек продолжал жить хотя бы одну секунду, требуется огромное чудо божественного могущества, и жизнь любого человека есть не что иное, как цепь божественных чудес. Только подумайте о жизни всех людей на свете, а также всех живых существ!… Так давайте благодарить Аллаха днём и ночью, в начале ночи и в конце дня. До чего ничтожна наша благодарность по сравнению с этими господними благословениями.

Салим Алван застыл, слушая его, затем с раздражением пробормотал:

— Болезнь — неприятнейшее из зол.

Господин Ридван улыбнулся и возразил:

— Возможно, она такова по сути своей, однако с другой стороны это божественное испытание, что означает благо.

Господину Алвана такая философия была не по душе, и внезапно он почувствовал неприязнь к его словам. Тот положительный эффект, который оказал на него приход Ридвана Аль-Хусейни, исчез, однако он не сдался на милость досады и переживаний, как делал обычно, и тоном сетования спросил:

— Что же такого я совершил, что Он ниспослал мне такое наказание?… Разве не видите, что я лишился своего здоровья навеки?

Господин Ридван погладил свою красивую бороду и тоном упрёка высказался:

— Откуда нам с нашим поверхностным знанием понять эту изумительную мудрость?… Да, вы и впрямь добрый человек, благонравный, щедрый, строго соблюдающий божественные повеления, однако Аллах испытывал своего раба Айюба, который был пророком, не забывайте. Так что не печальтесь и не отчаивайтесь, вера ваша обернётся для вас добром.

Но Салим Алван ещё больше разволновался и резко сказал:

— А видели ли вы, как учитель Кирша поддерживает своё здоровье, ведь он здоров, словно мул?

— А вы со своей болезнью всё равно лучше его, который пребывает в полном расцвете сил и здоровья.

Салим Алван запылал от гнева и бросил свирепый взгляд на своего собеседника со словами:

— Вот вы тут говорите о спокойствии и уверенности, проповедуете о набожности и богобоязненности, однако сами никогда не испытывали того, что испытал я, и не несли таких потерь, как я.

Господин Ридван сидел, поникнув головой, пока его собеседник не закончил говорить, потом поднял голову; на губах его играла нежная улыбка. Он глубокомысленным взглядом своих ясных глаз поглядел на него, и тут же гнев Салима Алвана улетучился, а возбуждение потухло, словно он впервые вспомнил, что беседует сейчас с тем, кто пострадал больше всех остальных рабов божьих. Салим Алван опустил глаза, и его бледное лицо слегка покраснело, затем он слабым голосом молвил:

— Простите меня, брат мой, я угнетён и устал…

С той же улыбкой, не сходившей с его губ, господин Ридван сказал:

— Вам не в чем винить себя. Да укрепит вас Господь и сохранит. Почаще поминайте Господа, ведь при поминании Его успокаиваются сердца. И никогда не позволяйте отчаянию превзойти вашу веру, ибо истинное счастье отступает от нас настолько же, насколько мы сами отступаем от веры.

Алван с силой схватил себя за подбородок и сердито сказал:

— Они завидовали мне, завидовали моему богатству и положению, завидовали, господин Ридван!

— Зависть ещё хуже, чем болезнь. Это и правда прискорбно. Тех, кто завидует удаче своих братьев — преходящему удовольствию — множество. Но не отчаивайтесь и не печальтесь, лучше отдайтесь на волю Аллаха, милосердного и всепрощающего.

Они ещё долго беседовали, затем господин Ридван попрощался и удалился. Салим Алван некоторое время оставался спокоен какое-то время, а затем угрюмое мрачное состояние постепенно вновь вернулось к нему. Он не мог больше вынести долгого сидения и поднялся, медленно подошёл к дверям конторы и остановился на пороге, сплетя руки за спиной. Солнце светило высоко в небе, а погода была тёплой и ясной. В этот полуденный час переулок был безлюден, за исключением шейха Дервиша, который сидел перед зданием кафе, греясь на солнце. Господин Алван оставался на месте ещё миг, затем в силу старой привычки обернулся к её окну, и обнаружил, что оно открыто и пусто. Стоять на месте словно стало как-то неудобно, и он вернулся за свой стол в угрюмом и подавленном состоянии.

23

«Я не вернусь никогда в кафе, чтобы не вызывать подозрений….» Это были его слова, что он сказал ей при расставании, которые Хамида вспомнила утром следующего дня после их встрече в Даррасе. Они пришли ей на память в оживлённом, счастливом состоянии духа. Она спросила себя: пойти ли ей на встречу с ним сегодня? И сердце ответило ей: да, не таясь. Однако она упрямо вторила себе: ну нет, сначала он должен снова пойти в кафе. Так она отказалась выходить из дома в привычный час, оставшись сидеть у окна, поджидая, что же выйдет из этого всего.

Подошло время заката, и ночь расправила свои крылья, и тут показался мужчина, шедший в направлении к началу переулка, наведя взгляд на просвет в створках окна, и на лице его сверкнула улыбка, говорящая о капитуляции. Он уселся на свой излюбленный стул. Наблюдая за ним, она почувствовала ликование победителя, а заодно и наслаждение местью за те страдания, что он причинил ей в тот день, поставив её в тупик, когда наткнулся на неё случайно на улице Муски. Их глаза встретились в долгом взгляде, и она не закрыла свои глаза и не сдвинулась со своего места. Он улыбнулся ей ещё шире, и лицо её тоже украсилось улыбкой без всякого её на то ведома. Вот интересно, что он замышляет?… Этот вопрос показался ей странным, ибо она никогда не знала такой настойчивости, с какой её добивались, а раз так, то за всем этим была только одна причина, которая имелась раньше и у Аббаса Аль-Хулва, и у господина Салима Алвана до того, как недуг сразил его. Так почему бы не быть точно такой же цели и у этого основательного молодого человека?… Разве он не сказал ей: «Разве ты живёшь в этом мире не для того, чтобы тебя взяли?… И я возьму тебя…»?! Что ещё может это означать, кроме брака?… Ничего не стояло на пути её мечтаний, и всё благодаря ощущению собственной силы и уверенности в себе, и разумеется, своенравному высокомерию.

Она принялась глядеть на него из-за раскрытой створки окна. Они обменивались этими взглядами украдкой без какого бы то ни было смущения, уверенно и прямо. Его глаза вели с ней понятный разговор и языком, и чувствами одновременно, и отголосок его вызывал в глубине её души отклик, задевающий все её инстинкты. Скорее всего, это глубокое истинное чувство она обнаружила, сама того не ведая, в тот день, когда их глаза впервые встретились взглядом, и он пристально посмотрел на неё вызывающе, словно раздевая донага, а потом улыбнулся той самой улыбкой победителя. Он привлёк её, как всегда влёк любой призыв к бою. Она узнала себе цену, глядя в его глаза, и больше не блуждала бесцельно по лабиринту жизни и не приходила в замешательство от прощального взгляда Аббаса Аль-Хулва и богатства господина Салима Алвана. Однако ощущала, что этот человек и есть то, что ей требуется, тот, на кого указывает ей сердце… Возбуждение, восхищение им и его провоцирующее поведение и были тем удовольствием, которое влекло её к нему из-за родства натуры, подобно стрелке компаса, притягиваемой к полюсу. К тому же этот человек был не из голи перекатной, порабощённой бедностью и нуждой: о том свидетельствовали и его внешний вид, и банкноты. Теперь она смотрела на него сияющими глазами, загоревшимися от пламени страсти и восхищения. Она не покидала своего места, пока он не вышел из кафе, попрощавшись с ней лёгкой улыбкой. Она следила за ним глазами, словно говоря про себя слова прощания: «До завтра».

На следующий день ближе к вечеру она покинула дом с сердцем, наполненным страстью, вызовом и любовью к жизни. Едва она вышла из Санадикийи, как увидела его вдалеке, стоящим на перекрёстке Гурийи и Новой дороги. В глазах её сверкнул молниеносный взгляд, а в груди появилось странное смутное чувство, смесь радости и дикого желания борьбы!… По её оценкам, он должен был последовать за ней, когда на дороге в Даррасу не останется посторонних. Она неторопливо шла, не испытывая чувства волнения или стеснения, и подошла к нему, будто не замечая его. Однако, когда она проходила мимо, случилось нечто неожиданное, чего она совсем не принимала в расчёт — он пошёл вслед за ней, и вдруг с обескураживающей смелостью протянул руку и схватил её ладонь. Притворившись, что не замечает прохожих или остановившихся поблизости людей, он тихо сказал ей:

— Добрый вечер, дорогая моя…

Она была схвачена врасплох, и попыталась высвободить свою ладонь, но напрасно, и испугалась, что если повторит свою попытку вторично, то привлечёт взгляды посторонних. Ею овладело смущение и злость, ибо она оказалась перед дилеммой — либо её гнев прорвётся наружу, и тогда не миновать скандала с позором, а значит, и разрыва между ними; либо она проявит смирение, а значит, возненавидит его, потому что он навязался ей против её воли. Объятая гневом, она замедлила шаги и едва слышным, дрожащим от ярости голосом прошептала ему:

— Как вы только осмеливаетесь так поступать со мной?… Отпустите немедленно мою руку…

Он также тихо ответил ей, идя рядом с ней, словно они были двумя друзьями, что прогуливаются бок о бок:

— Спокойно, спокойно. Между друзьями должна быть непринуждённость…

Рассвирепев от гнева, она сказала:

— Люди… улица…

Заискивая перед ней с улыбкой на губах, он ответил:

— Не бери в голову людей на улице. Их интересуют лишь деньги, а в голове у них нет ничего, кроме счетов. Пойдём-ка лучше зайдём в лавку ювелира, я выберу тебе какое-нибудь украшение, достойное твоей красоты.

Эта его беззаботность только усилила её гнев, и тоном угрозы она произнесла:

— Вы делаете вид, что ни с чем не считаетесь?

С той же улыбкой, что не покидала его губ, он ответил:

— Я совсем не собирался вызвать у тебя раздражение, я лишь ждал тебя, чтобы мы прогулялись вместе пешком, так из-за чего ты сердишься?

Она резко ответила:

— Я ненавижу такие неожиданные атаки. Берегитесь, если я выйду из себя!

На лице её отчётливо проявилась вся серьёзность её намерений, и он умоляюще спросил:

— Ты можешь пообещать мне просто прогуляться вместе со мной?

Она закричала:

— Я ничего не обещаю. Пустите мою руку!

Не отходя от неё, он выпустил её руку. Заискивающим тоном сказал:

— Какая же ты жестокая и упрямая. Вот твоя рука. Но мы ведь никогда не расстанемся, не так ли?

Она яростно выдохнула, и глядя на него исподлобья, процедила:

— Какой же вы высокомерный грубиян!

Её ругательства он воспринял, спокойно улыбаясь. Так они и шли бок о бок, при этом Хамида даже не делала попыток отойти от него ни на шаг, вспомнив, как совсем недавно подкарауливала его, представляя, как будет гулять с ним по улице. Теперь же она и не думает о том, ей достаточно того, что она заставила его выпустить её руку, а если бы он попробовал вернуть её, она бы не стала сопротивляться. Да и потом, разве она не покинули дом с единственной мыслью в голове — о встрече с ним?!.. Помимо всего этого, ей очень неприятно было от того, что он проявляет больше уверенности и смелости, чем она. Так она и шла рядом с ним, не обращая внимания на прохожих и пытаясь представить себе, какое изумление вкупе с завистью вызовет его облик у девушек с фабрики. Вскоре страсть, пренебрежение и неукротимое желание жизни и приключений вновь наполнили её сердце… Мужчина же заговорил:

— Прошу прощения за свою жестокость, однако что я мог поделать с твоим упрямством?!… Ты решила наказать меня, тогда как я заслуживаю твоей симпатии за мои искренние чувства к тебе и постоянную заботу.

Что же ей сказать ему?… Ей хотелось поговорить с ним и вести беседу, но вот только как это сделать? Она не знала. Особенно из-за того, что последнее, что она сказала в его адрес, были брань и крики. Её размышления прервались, едва она завидела своих приятельниц, что приближались к ним, и с деланным смущением она произнесла:

— О, подружки..!

Мужчина посмотрел перед собой и увидел девушек, которые уставились на него изучающими взглядами. Хамида же, пряча свою радость, снова с упрёком сказала:

— Вы опозорили меня!

Он, радостный от того, что она идёт рядом с ним и ведёт разговор как с другом, презрительно ответил на это:

— Какое тебе до них дело?… Не обращай на них внимания…

Девушки приблизились, и Хамида обменялась с ними многозначительными взглядами, вспомнив, что они рассказывали ей о своих похождениях. Следом за тем они прошли мимо с перешёптыванием и смешками. Коварный проницательный собеседник произнёс:

— Это и есть твои подруги?!… Ну нет, ты не из их круга, а они — не из твоего. Я удивляюсь, как они могут наслаждаться своей свободой, в то время как ты прячешься дома. Как могут они щеголять в своих ярких нарядах, а ты закутываешься в этот чёрный балахон?…Такова судьба?… Однако какая же ты терпеливая и выносливая!

Лицо Хамиды покрылось румянцем, и ей показалось, что с ней говорит её сердце, а глаза позаимствовали у пылающего сердца угольки и загорелись огнём воодушевления и эмоций. А он уверенным тоном продолжил:

— Твоя красота достойна звёзд.

Она воспользовалась возможностью обменяться с ним словами, и склонив к нему голову с улыбкой, с присущей от природы смелостью спросила, сама не осознавая смысла того, что он сказал:

— Звёзд?!

Он в ответ сладко улыбнулся ей и произнёс:

— Да. А ты в кино разве не ходишь?… Красивых актрис называют звёздами.

Она конечно же ходила время от времени в кинотеатр «Олимпия» вместе с матерью посмотреть некоторые египетские фильмы и поняла, что он имеет виду. Её наводнила безудержная радость, следы которой отразились на порозовевших щеках. Несколько шагов они прошли в молчании, затем он нежно спросил:

— А как тебя зовут?

Без запинки она ответила:

— Хамида…

Он с улыбкой сказал:

— А того, чей разум ты околдовала — Фарадж Ибрахим. В таких случаях, как наш, имя — это последнее, что узнают, и узнают его обычно после того, как оба человека поняли, что они — одно целое, разве не так, королева красоты?

Ох, если бы она умела так же хорошо говорить, как ссориться и драться, к примеру!… Он так хорошо говорил; она же не в силах соперничать с ним, что ей не нравилось. Её не удовлетворяла роль плохой девчонки, которую она играла с ним, так нравившуюся некоторым девушкам. По своей натуре она страстно желала чего-то иного, а не ожидания, молчания и смущения. Когда же выразить красноречиво это неясное чувство оказалось нелегко, её охватило волнение, и она просто пристально уставилась на него. Волнение усилилось, когда оказалось, что они дошли до конца улицы. Приблизившись к площади Королевы Фариды и совсем не чувствуя времени, она спрятала поглубже тоску от расставания с ним, и сказала:

— А теперь вернёмся обратно.

Не веря в это, он спросил:

— Вернёмся?!

— Это конец улицы.

Он в оправдание ответил:

— Но весь мир же не оканчивается на конце улицы Муски. Почему бы не побродить по площади?

Вопреки своему желанию она сказала:

— Я не хочу возвращаться позднее обычного, чтобы моя мать переживала.

Он тоном искушения предложил:

— Если хочешь, давай поедем на такси, тогда мы за считанные минуты преодолеем это огромное расстояние.

Такси!… Это слово прозвучало в её ушах как-то необычно, ибо в своей жизни ей довелось кататься лишь на повозке-двуколке. Прошло несколько секунд, пока она не очнулась от магического воздействия этого странного слова, хотя в данном случае речь шла о поездке в такси с посторонним мужчиной. В этом смысле она обнаружила натиск, а не отступление, и её охватило непреодолимое стремление к авантюрам, словно то было облегчение от чувства скрытой тревоги, которое так утомляло её и не давало красноречиво пробиться наружу всего мгновение назад. Она не знала, что обладает подобной способностью на безрассудства и приключения, и что больше завладело её чувствами в тот момент: мужчина, потрясший её до глубины души, или сама авантюра, а возможно, и то, и другое вместе. Она посмотрела на него и заметила в его взгляде подстрекательство, а на губах — ту самую улыбку, что привела её когда-то в раздражение. Настроение её переменилось, и она сказала:

— Я не желаю опаздывать…

Почувствовав свой промах, он с сожалением в голосе спросил:

— Ты боишься?

Хамида с ещё большим раздражением резко бросила:

— Да ничего я не боюсь…

Лицо его озарилось, будто он узнал множество вещей о ней, и радостно сказал:

— Я вызову такси…

Она сдержала себя, чтобы не высказывать возражения, и вперила взгляд в приближающееся такси, которое остановилось прямо перед ними. Он открыл перед ней дверь. Слегка наклонившись с яростно колотящимся сердцем и сжимая края своей накидки, она залезла в машину. Мужчина сел следом за ней, с облегчением произнеся про себя: «Мы сократили хлопоты на два — три дня». Затем Хамида услышала, как он приказал шофёру: «На улицу Шарифа Паши». Шариф Паша, не переулок Мидак, не Гурийя, и не Санадикийя, и даже не Муски!… Но почему именно эта улица, Шариф Паша?!… Она спросила с удивлением:

— Куда вы едете?

Коснувшись своим плечом её плеча, он ответил:

— Мы немного покружим, затем вернёмся…

Такси тронулось, и Хамида попыталась на время забыть обо всём, даже о том человеке, который почти прижался к ней в салоне автомобиля. Глаза её изумлённо взирали на ослепительные огни; через окошко перед ней предстал совершенно новый мир, блестящий, смеющийся. Движение такси подействовало и на её тело, и на дух. В ней воскресло радостное чувство опьянения, и она вообразила себе, что летит на самолёте, парит в небесах над миром. Душа её от ликования ворковала, словно голубка, пела и перекликалась с тактом движения машины, а пейзажи и огни на улицы сменяли друг друга, даже глаза её светились огненным блеском, а губы раскрылись от озарения и растерянности.

Такси ехало легко, пробираясь сквозь водоворот повозок, машин, трамваев и людей, а вместе с ним вперёд бежало и воображение Хамиды, разгорячённое от восторга. Чувства её пребывали в упоении, сердце, кровь и мысли словно отплясывали безумный танец.

Затем она внезапно очнулась от звука его голоса, шепчущего ей на ухо: «Посмотри на этих красоток, как они щеголяют в своих сияющих нарядах».

Да… Они ходят, покачиваясь, словно блестящие звёзды… До чего же они прекрасны, до чего изумительны!…

Тут только она вспомнила про свою накидку и башмаки, и сердце её сжалось, а опьянение прошло, как будто она очнулась от сладкого сна после укуса скорпиона. С чувством обиды она укусила губы, и вновь её захватил дух бунта, гнева и борьбы!… Заметив, что он подсел к ней ближе, пока она сама того не осознавала, она почувствовала, как по ней распространяется эффект его прикосновения, а мысли и сердце раскаляются, и оттолкнула его, даже сильнее, чем намеревалась. Он пристально поглядел на неё, словно пытаясь отгадать её стремления, затем деликатно взял её ладонь, вложил в свои ладони, поощряя к смирению, и подставил рот к её губам. Хамида словно остерегалась его и слегка отстранилась головой назад, но для него это уже не было достаточным сдерживающим фактором, и он приложился губами к её губам. Она содрогнулась всем телом и почувствовала безумное желание искусать его губы до крови!… То было и впрямь безумное желание, напавшее на неё, подобно инкубу драки и борьбы. Однако он успел отстраниться до того, как она воплотила своё желание!… Пламя безумия разожглось в её груди, призывая её броситься на его грудь и вонзиться ногтями в его шею, но вдруг его нежный голос спас его от подобной участи:

— Это улица Шариф Паша… А вот и мой дом, тут, всего в нескольких шагах. Не хотела бы ты взглянуть на него?!

Повернув голову в ту сторону, куда он указал, с нервами, натянутыми словно пружина, она увидела перед собой небоскрёбы, не зная, какой именно он имеет в виду. Он приказал шофёру остановиться перед одним из них, и сказал ей:

— В этом здании…

Она взглянула на огромный высокий дом, вход в который был просторнее всего переулка Мидак. Отвернувшись от него в изумлении, она тихо спросила:

— На каком этаже?

Он с улыбкой ответил:

— На втором. Тебе не будет стоить никаких хлопот этот визит.

Она бросила на него резкий критический взгляд, и он продолжил:

— Ну хотя бы один раз! До чего же быстро ты начинаешь гневаться!… И вместе с тем, позволь спросить тебя: что плохого в этом?… Разве я не навещал тебя много раз с тех пор, как увидел? Так почему ты не хочешь посетить мой дом хотя бы разок?

Чего хочет от неё этот мужчина? Он думает, что напал на лёгкую добычу?… Неужели тот поцелуй, когда она поддалась его чарам, соблазнил его на что-то ещё лучше и опасней?… Неужели высокомерие и чувство триумфа ослепили его?!… И неужели это любовные надежды заставили её утратить контроль над собой?!…

В сердце её разгорелся гнев. Она собрала все свои силы ради вызова на борьбу; ей бы хотелось унять себя, чтобы пойти вместе с ним туда, куда она захочет, чтобы показать ему, что он заблуждается и вернуть его на путь благоразумия.

Да, её бунтарская норовистая натура призывала её вступить в пучину боя. Да и могла ли она призывать к схватке, а потом взять и отказаться от боя?… Гнев её возбуждали не замешанные в этом деле моральные принципы, и не её смущение: все эти соображения не вызывали гнева или ревности. Совсем нет, всё дело было в её гордости, неистовом ощущении собственной силы и безудержном желании поссориться и подраться. На месте также был и авантюрный дух, толкнувший её в такси!…

Мужчина любовался, глядя на неё, задумчиво и вместе с тем насмешливо сказав себе: «Любимая моя, ты из того сорта людей, которые взрываются от прикосновения, так что нужна предельная осторожность с тобой и искусная дрессировка». Затем с нежностью и мольбой произнёс:

— Я бы так хотел преподнести тебе бокал лимонада…

Она посмотрела на него жёстким взглядом, в котором читался вызов, затем пробормотала:

— Как хотите…

Он радостно открыл дверь и выскользнул на улицу; она же последовала за ним смело и равнодушно, и остановилась, разглядывая место, пока он расплачивался с таксистом. Мысли её вернулись к родному переулку, из которого она вышла сегодня, и подивилась тем приключениям, которые она бесстрашно штурмовала, закончившиеся у этого громадного здания!… Кто в такое поверит?… А что бы сказал господин Ридван Аль-Хусейни, например, если бы увидел её входящей в этот дом?… На губах её появилась улыбка, а вместе с ней и странное чувство, что сегодня — самый счастливый день в её жизни.

Мужчина бросился к ней и взял за руку. Вместе они вошли в здание и поднялись по широкой лестнице на второй этаж, прошли длинный коридор до двери квартиры справа. Мужчина вытащил из кармана ключ, открыл им дверь, с облегчением говоря сам себе: «Я сэкономил наконец день-два!» Затем он толкнул дверь и пропустил её. Она вошла, и он вошёл вслед за ней, заперев дверь.

Хамида очутилась в длинном коридоре, куда выходили комнаты по обеим сторонам, освещённом сильным светом зажжённой электрической лампочки. Квартира не пустовала, ибо помимо лампочки, которая была включена ещё до их прибытия, до ушей Хамиды доносились голоса из-за закрытых дверей, — то были разговоры, возгласы, пение!… Фарадж Ибрахим направился к двери напротив входа, толкнул её и пригласил её войти. Хамида оказалась в средней по размеру комнате, меблированной кожаными не то креслами, не то диванчиками; в центре располагался вышитый квадратный ковёр; отполированное зеркало, вытянувшееся до самого потолка, стоявшее на круглой тумбочке с позолоченными ножками. Мужчина радостно наблюдал за изумлением в глазах девушки и мягко предложил ей:

— Снимай накидку и присаживайся…

Она уселась, не снимая с себя накидку, и откинулась всем телом назад, получая удовольствие от мягкого сиденья и подушек. Тоном, напоминавшим предупреждение, промямлила:

— Я не должна опаздывать…

Он подошёл к изящному обеденному столу, что стоял в центре комнаты, на котором был термос, и вылил содержимое в два бокала. То был ледяной лимонад. Затем он поднёс ей бокал со словами:

— Такси домчит тебя назад за несколько минут…

Оба выпили лимонада, и он поставил бокалы обратно на стол, а Хамида меж тем внимательно разглядывала его тонкое, высокое и стройное тело. Но особенно поразили её его руки, и она надолго остановила на них свой взгляд, настолько были они прекрасны и привлекательны. Руки его имели редкостную форму и изящество, красиво сложенные пальцы, внушающими силу и красоту одновременно. Они произвели на неё удивительное впечатление, которого она раньше не испытывала. Она засмотрелась на них с едва уловимой улыбкой на губах, словно один вид их внушал ей чувство уверенности и приободрял. Хамида не испытывала и тени страха, хотя нервы её и были немного напряжены из-за опаски и предчувствия чего-то недоброго. На память ей пришли услышанные голоса, когда она входила в квартиру, и она даже удивилась, как это она могла позабыть о них:

— Что это за шум в квартире?

Всё ещё стоя перед ней, он ответил:

— Это некоторые члены семьи, с которыми ты познакомишься, когда придёт время… А почему ты не сняла свою накидку?

Когда он приглашал её к себе домой, она считала, что он живёт один, и потому очень поразилась, как же он мог привести её в дом, где было целое семейство, но последний его вопрос проигнорировала, продолжая смотреть на него спокойно, но с прежним вызовом. Он больше не повторял свой вопрос, а вместо этого подошёл к ней, так что мыски его ботинок коснулись её шлёпанцев, слегка наклонился к ней, затем протянул к ней руку и потянул к себе, после чего нежно привлёк, говоря:

— Давай же сядем на диван.

Она не сопротивлялась, поднялась и села с ним рядом на большой диван. В это мгновение её снедали одновременно тяга к этому мужчине, которого она любила, и чувство враждебности к тому, кто вёл себя так, будто в состоянии насмехаться над ней втихомолку. Мужчина неспеша подсел к ней ближе, пока не коснулся её, затем обнял её талию рукой. Она молча повиновалась ему, не зная, когда ей следует начать сопротивляться. Правой рукой он потянул её за подбородок и подставил её губы своим, торопясь, словно жаждущий, что хочет выпить из ручья. И вот их губы встретились, и долго-долго не разъединялись, будто объятые сном страсти. Он собрал всю свою силу и страсть и передал губам, дабы проникнуть туда, куда так хотел. Она же молчала, однако её бдительность расстроила колдовские чары, обжигавшие губы, и потому она сохраняла внимание и оставалась на страже. Почувствовала, как его рука оставила её талию и поднялась к плечу, скидывая с него накидку, и в этот момент сердце её отчаянно заколотилось. Она отдёрнула в сторону от него шею и нервным движением водрузила накидку на прежнее место, сухо промолвив:

— Нет…

Он с удивлением взглянул на нее и обнаружил, что она смотрит на него неподвижным взглядом, говорившем о надменности, упрямстве и вызове, и улыбнулся, притворившись непонимающим, но про себя отметил: «Как я и предполагал, она крепкий орешек, очень крепкий»… Затем тихо обратился к ней:

— Ну прости меня, дорогая моя, я забылся.

Она отвернулась от него, чтобы скрыть улыбку, появившуюся на губах от радости своей победы. Но улыбка эта быстро пропала, когда взгляд её случайно упал на его руки. Она сразу же поняла большую разницу между его прелестными руками и своими, грубыми, отчего устыдилась, и с обидой спросила:

— Зачем вы привели меня сюда?… Всё это так глупо!

Он с воодушевлением ответил:

— Это же самое прекрасное, что я делал в своей жизни!… Почему ты испытываешь неприязнь к моему дому?… Разве это не твой дом тоже?!

Сорвав с неё накидку, он посмотрел на её волосы, придвинул к ней голову и поцеловал со словами:

— О Аллах, до чего же красивые волосы у тебя!… Это самые красивые волосы, что я видел в жизни.

Эти слова были искренними, несмотря на запах керосина, забившего ему нос. Она была польщена, однако всё же спросила:

— До каких пор мы тут останемся?

— Пока не узнаем друг друга. У нас, без сомнения, есть много того, что следует сказать друг другу. Ты боишься?… Это невозможно!… Я же вижу, что ты ничего не боишься!

Её охватила такая радость, что даже захотелось поцеловать его, а безмятежность в груди нарушилась. Он же пристально поглядел ей в лицо и про себя отметил: «А, теперь-то я понял тебя, ты истинная львица!» Затем уже вслух дрожащим от эмоций голосом произнёс:

— Моё сердце остановило свой выбор на тебе, и оно не лжёт мне, ибо тех, кого соединила любовь, вовек не разлучит ничто. Ты принадлежишь мне, а я — тебе!

Он подвинул к ней лицо так, словно испрашивая разрешения, а она склонила к нему шею, и оба слились в глубоком поцелуе. Он почувствовал волшебный натиск её губ, давящих его губы, и прошептал ей на ухо:

— Любимая моя… любимая моя…

Хамида издала глубокий вздох, затем выпрямилась, чтобы перевести дух, а он с подчёркнутой деликатностью, чуть ли не шёпотом промолвил:

— Это твоё место, это твой дом. Нет, вот здесь, — тут он указал на свою грудь.

Она издала короткий смешок и сказала:

— Вижу, что ты напоминаешь, что мне уже пора домой.

На самом деле он черпал вдохновение из заранее разработанного плана, и словно не веря ей, спросил:

— Какой дом ты имеешь в виду?… Дом в переулке Мидак?… О, если бы ты прекратила вообще упоминать тот квартал! Что тебе нравится в том переулке?… Зачем ты туда возвращаешься?!

Девушка засмеялась и ответила:

— Как ты можешь меня о таком спрашивать?!… Разве тот дом не мой и не моей семьи?!

Он с презрением возразил:

— Тот дом не твой, а те люди — не твоя семья. Ты создана из другой глины, любимая. Просто кощунство, когда свежая живая плоть находится в могиле, наполненной гниющими костями. Ты разве не видела тех красоток, щеголяющих по улице в роскошных платьях?… Ты превосходишь их в красоте и очаровании, так почему не шествуешь гордо в изящных накидках и драгоценностях?… Аллах послал меня к тебе, чтобы я вернул твоей драгоценной сути украденное у неё право. И потому я говорю, что это твой дом, и хватит на том, всё.

Его слова играли на её сердце, подобно пальцам музыканта, трогающего струны скрипки, они одурманили её чувства; веки смежились, а в глазах появился мечтательный взгляд. Однако она задавалась вопросом: что же всё это значит?… Правда, её сердце изголодалось по этому, но каким путём можно исполнить свою мечту и приблизиться к цели?… Почему он не объяснит, чего хочет, и не скажет открыто, какие у него намерения?… Он блестяще выражает все её мечты, чаяния и желания, он говорит её тайным языком, выдаёт самые глубокие и потаённые мысли. Он выявляет всё сокрытое, неведомое и облекает его в ясную форму, так что она сама может это видеть воочию, за исключением одного. Он не коснулся откровенно этого момента, и даже не намекнул на него. Тогда к чему колебаться?! Она посмотрела на него своими прекрасными отважными глазами и спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Мужчина осознал, что наступил чувствительный и опасный этап в составленном им плане, и кинул на неё усыпляющий и искушающий взгляд, затем тихо сказал:

— Я имею в виду, что ты должна жить в доме, который больше подходит тебе и наслаждаться самими приятными вещами, которые только есть в жизни.

Она слегка засмеялась от смущения и ответила:

— Я ничего не понимаю.

Он нежным движением провёл по пробору в её волосах, прибегая к молчанию, чтобы собрать мысли, и сказал:

— Может быть, ты спрашиваешь себя, каким образом я хочу, чтобы ты осталась в моём доме?!… Но позволь тебя спросить в свою очередь, зачем тебе возвращаться в тот переулок?… Чтобы дожидаться там, что над тобой, подобно другим несчастным девушкам, смилостивится какой-нибудь мужчина из местных жителей и возьмёт тебя в жёны, поглотит твою свежую красоту и сочную молодость, а потом выкинет тебя в мусорку?!… Я разговариваю не с наивной девицей, в одно ухо которой влетают слова, а из другого — вылетают. Нет, я глубоко убеждён, что таких, как ты — единицы, ты — уникум, а твоя красота — восхитительна, и вместе с тем она не единственное твоё достоинство среди многих других, покрывающих тебя чуть ли не с ног до головы. Ты сама храбрость, и такие как ты, если захотят чего-либо и скажут: «Будь!», то так и будет.

Лицо её побледнело, а черты лица застыли. Она резко сказала:

— Это флирт, а флиртовать со мной недопустимо!… Ты начал с шуток, а закончил на полном серьёзе…!

— Флирт?!… Нет, клянусь Аллахом, я должным образом ценю тебя. Я не заигрываю, когда следует быть серьёзным, особенно с такими людьми, как ты, наполнившими меня уважением, почтением и любовью к себе. Если мои догадки верны, то ты обладаешь большим сердцем, и на пути к счастью тебе нет дела ни до чего, и никаких препятствий на этом пути быть не должно. Мне нужна спутница жизни, а ты и есть та спутница, которую я жажду больше всех на свете.

В сильном гневе она закричала:

— Какая ещё спутница?… Если ты говоришь на полном серьёзе, чего тогда хочешь?… Путь тут ясен, если тебе хочется, то…

Она чуть было не сказала: «Женись же на мне», однако промолчала и бросила на него мрачный подозрительный взгляд, который не скрылся от него. В душе он насмехался над ней, но для виду продолжал идти тем же путём, ибо теперь было уже бесполезно отступать назад, и с театральным пылом он произнёс:

— Я хочу иметь спутницу-любовницу, с которой мы вместе будем бросаться вперёд по жизни, жизни света и богатства, достоинства и счастья, а не жизни несчастной домохозяйки, беременности, деторождения и грязи. Жизни звёзд, о которых я тебе рассказывал.

Она открыла рот в раздражении, а из глаз её посыпался сноп страшных искр, лицо же пожелтело от гнева и злости. Под гнётом нахлынувшего на неё возбуждения она выпрямила спину и закричала на него:

— Ты призываешь меня к дурному!… Какой же ты порочный, какой грешник!

Она рвала и метала в гневе, так нечаянно нагрянувшим и бывшим неожиданностью и разочарованием для неё самой, ибо порок постиг её даже больше, чем его, чего она уж точно не принимала в расчёт!

Словно глумясь над ней, он улыбнулся:

— Я мужчина…

Однако она перебила его криком, подталкиваемая своим горячим темпераментом:

— Ты не мужчина, ты сутенёр!

Тут он громко расхохотался, и продолжая смеяться, сказал ей:

— А разве сутенёр при этом не мужчина?… Напротив… Он мужчина, клянусь твоей изумительной красотой, но не такой, как все остальные… Найдёшь ли ты с обычным мужчиной что-нибудь ещё, кроме головной боли?!.. Сутенёр — это агент счастья в этом мире!… Но не забывай, что я также и люблю тебя при этом. Не позволяй гневу разрушить нашу любовь. Я призываю тебя к счастью, любви и достоинству. Если бы ты была глупой девчонкой, я постарался бы одурачить тебя, но я почтил тебя, предпочтя быть с тобой откровенным и сказать правду. Мы оба из одного металла, и Аллах сотворил нас ради любви и взаимодействия. Если мы соединимся, то для нас соединятся любовь, деньги и высокое положение. А если мы расстанемся, то это приведёт нас к несчастью, бедности и унижению, или одного из нас, по крайней мере.

Она стояла и смотрела на него, не отрывая глаз, в замешательстве задаваясь вопросом, как такое вообще может быть?!… В груди её по-прежнему кипели возбуждение и ярость. Удивительным было другое: при том, что она сердилась на него и испытывала ярость, в ней не было презрения к нему и ни на миг она не переставала любить его! Она не забывала, даже в момент такого накала страстей, что вступила в единоборство с мужчиной, который учил её любви, и в глубине души признавала это. Под гнётом нервного перевозбуждения она резко поднялась и в бешеном негодовании заявила:

— Я не такая, как ты полагаешь…

Он громко вздохнул, напустив на себя грустный вид, хотя чувство уверенности в себе как у любого делового человека, ничуть не было подорвано, и тоном сожаления сказал:

— Я с трудом верю, что обманулся в тебе. О Боже!.. Неужели ты однажды станешь одной из невест Мидака?!… Беременность и роды, снова беременность и роды, кормление детей грудью на тротуаре, мухи, бисара[9] и бобы, увядание красоты и дряблое тело!… Ну уж нет, нет… Не желаю я верить в это.

Не сдержавшись, она закричала:

— Хватит!

И с этими словами она двинулась к двери. Он же быстро встал и догнал её, нежно сказав: «Не торопись», однако не стал преграждать ей путь и даже открыл дверь. Они вышли вместе. Сюда она пришла счастливая, без страха и робости, а уходила сломленная и потерянная. Они постояли перед входной дверью дома, пока мальчик-прислужник не вызвал им такси, и каждый уселся в него, открыв дверцу со своей стороны, и такси быстро повезло их вперёд.

Хамиду поглотили собственные мысли, она словно выпала из этого мира, пока он украдкой молча глядел на неё, найдя, что самым мудрым решением будет не нарушать эту тишину.

Так продолжался их путь, пока такси не доехало до середины улицы Муски, где шофёру было велено остановиться. От звука его голоса она очнулась и бросила взгляд наружу, затем немного отодвинулась, готовясь выйти, и он положил руку на ручку двери, чтобы открыть ей её. Слегка помедлив, он нагнулся к ней и поцеловал её плечо со словами:

— Я буду ждать тебя завтра…

Она отодвинулась от двери, кратко и резко произнеся:

— Нет…

Открывая рукой дверь, он сказал:

— Я буду ждать тебя, любимая… И ты вернёшься ко мне…

Когда она уже выходила из такси, он сказал:

— Не забудь, завтра мы начнём прекрасную новую жизнь… Я люблю тебя…. Люблю больше, чем саму жизнь.

Он глядел на неё, пока она в спешке удалялась из виду, а на губах его показалась насмешливая улыбка. Он сказал себе: «Прекрасна, вне всякого сомнения, и едва ли моя интуиция подводит меня, ибо у неё врождённый талант… Она шлюха по природе… И будет редкостной в своём роде».

24

Мать спросила её:

— Почему ты опоздала?

Она равнодушно ответила:

— Зайнаб пригласила меня к себе домой, и я отправилась вместе с ней.

Затем мать сообщила ей радостную новость о том, что вскоре обе будут присутствовать на свадьбе госпожи Сании Афифи, и что госпожа подарит ей платье, в котором Хамида пойдёт на свадебную церемонию. Хамида притворилась, что обрадовалась этому, и присела, битый час слушая болтовню матери, затем обе поужинали и пошли в спальню. Хамида спала на старом диване, тогда как её мать стелила на пол матрас, на котором и располагалась.

Едва прошло несколько минут, как мать Хамиды погрузилась в глубокий сон, и комната наполнилась храпом. Хамида же таращила глаза на закрытое окно, через ставни которых сочился свет из кафе. Она повторяла в памяти все события этого необычного дня, не упуская ни слова, ни действия, ни неподвижности, снова переживая этот день в своих фантазиях. Она вспомнила, в какие смелые авантюры пускалась: даже разум почти отказывался верить в это, и несмотря на нынешнюю тревогу, испытала радость без всякого страха. То была радость триумфа, гордости и безумия, которое таилось в её инстинктах. В то же время она не забыла, как сказала о том человеке: «О, если бы я не видела его вообще!» Но то были слова языка, не находившие отклика в сердце. По правде говоря, она узнала о себе за тот день столько, сколько не могла узнать за всю свою жизнь, словно этот мужчина встретился на её пути, чтобы выявить то, что спрятано внутри неё и предъявить воочию, как в гладко отполированном зеркале. Хамида сказала себе: «Нет», расставаясь с ним, а возможно, у неё и не было другого варианта. Но что же на самом деле означало это «нет»?… Разве не то, что она должна сидеть дома и дожидаться возвращения Аббаса Аль-Хулва?!.. О Боже! В её душе больше не было места для Аббаса. След его был стёрт, а эхо его голоса рассеялось. На самом деле, Аббас мог предложить ей только несчастный брак, последующую беременность, рождение детей и кормление грудью на тротуаре среди мух, и прочее, и прочее в этой отвратительной и ненавистной картине. Да, у неё не было симпатий к материнству, что били бы в ней ключом как у девушек-сверстниц, а женщины в переулке не возводили на неё напраслину, обвиняя в грубости и ненормальности. Что же тогда ей оставалось делать?!…

Сердце её часто-часто забилось, и она прикусила губы так сильно, что из них чуть не пошла кровь. Теперь-то она знала, что ей следует сделать и к чему стремиться. До сегодняшнего дня она колебалась между светом и тьмой, однако сейчас пелена с её глаз была сорвана и истина засияла как день, без неясностей и двусмысленности. Удивительно, но лёжа без сна, она не испытывала серьёзного колебания насчёт того пути, который следовало избрать. Она не чувствовала тяги ни прошлого, ни настоящего, тянущих её каждое на свою сторону, или между благом, что имелось в её жизни, и злом. Всё дело в том, что она уже избрала себе путь, сама не ведая о том, и выбор её пал на него, когда она была в его объятиях у него дома! Язык её рокотал от гнева, а нутро просто плясало от радости. Лицо её помрачнело и нахмурилось, а мечты и надежды ликовали и давали новую жизнь… Помимо всего этого, она не испытывала к нему ни ненависти, ни презрения ни на миг, напротив, он был и оставался её жизнью, надеждой, силой и счастьем!… Гнев её был вызван лишь его самоуверенностью, когда он сказал: «Ты вернёшься ко мне!»

Да, так и есть. Она вернётся, но он должен заплатить высокую цену за свою нахальную самоуверенность. Её любовь — не раболепство и не подчинение, это постоянно подпитываемая, пылающая в огне борьба, от которой отскакивают искры. Она уже так давно задыхается в этом доме и в этом переулке. Вряд ли после сегодняшнего дня будет стоять препятствие на её пути к свету, достоинству и власти. Есть ли иное средство, чтобы ускользнуть из петли прошлого, кроме руки этого мужчины, который зажёг в её фантазиях огонь?… Однако она не побежит к нему, унижаясь и повинуясь ему, крича: «Я твоя рабыня навеки, делай со мной что хочешь», ибо такая любовь ей незнакома. Она не помчится к нему и подобно пуле, выкрикивая: «Я — твоя госпожа, припади ниц передо мной!» Она избегала как быть спокойной в любви самой, так и иметь расслабленного возлюбленного. Она пойдёт к нему с сердцем, полным надежд и желаний, и скажет: «Я пришла к тебе со всеми своими силами, встречай же меня, и дай мне своих сил, давай будем сталкиваться лбами до самого конца, вот оно — неописуемое счастье. Награди меня достоинством и счастьем, я это заслужила».

Именно благодаря ему путь её отныне ясен, и вряд ли она проявит небрежность к нему, даже если ей придётся заплатить за это своей жизнью. Вместе с тем, ночь её была наполнена мыслями, несколько расстраивавшими её решимость. Она задавалась вопросом: «А что же скажут люди обо мне завтра?» Ответом на него было одно слово: «Шлюха!»… Сердце её сжалось так, что пересохло во рту, и она вспомнила, как однажды сцепилась с одной из приятельниц с фабрики, выкрикнув в её адрес ругательства: «Уличная девка!… Проститутка!», стыдя её только за то, что она работала как мужчина и слонялась по улицам. А что теперь скажут о ней самой?!…

Грусть и сожаление проникли в её сердце; она нервно заворочалась на постели. Однако ничто в этом мире не могло заставить её отказаться от своего решения или изменить его. Она приняла решение твёрдо, призвав все внутренние силы, что у неё были, сделав выбор сердцем. Теперь же она скользила вниз по предрешённому пути не тормозя, и единственное, что служило ей препятствием, были лишь мелкие камешки.

Затем поток её мыслей неожиданно переключился на мать. Когда она повернулась в её сторону, до ушей её донёсся храп матери, которого до тех пор она попросту не замечала целый час. Хамида представила её себе назавтра, когда она зажжётся её настолько, что будет близка к отчаянию. Она вспомнила, как искренне любит её эта женщина — так, что у неё даже изредка не возникало ощущение, что она сирота. Вспомнила она и то, как сама её любит, несмотря на частые ссоры и конфликты между ними. Она словно спрятала свою привязанность глубоко внутри, и только сейчас она наконец расшевелилась и выползала наружу.

Хамида тяжело вздохнула и раздосадовано сказала себе: «У меня нет ни матери, ни отца, нет у меня в этом мире никого, кроме него». К прошлому она повернулась спиной и думала теперь только о будущем — интересно, что ей ещё предстоит узнать?

Бессонница измучила её — она чувствовала, как жар опустошал её веки и мозг, и единственным желанием было, чтобы скорее пришёл сон и спас от этого мучения. Тогда она бы закрыла глаза и не открывала их, пока всё не озарится утренним светом. Она принуждала свою волю прогнать все роящиеся в голове думы, и на некоторое время это ей удалось. Однако она так не смогла заснуть, прислушивалась к голосам, доносящимся из кафе Кирши, которые действовали на нервы. Она обвиняла их в том, что они прогоняют её сон, и принялась невольно прислушиваться к ним, яростно понося на чём свет стоит.

— Эй, Санкар, поменяй-ка воду в кальяне!… - Это был голос того развратника и любителя гашиша Кирши.

— Господин мой, пусть Господь наш воздаст ей по справедливости… — Это дядюшка Камил, тварь бессловесная.

— Даже если и так… У всего есть своя первопричина… — Это подслеповатый, грязный доктор Буши.

Тут неожиданно перед глазами её предстал и любимый — на своём избранном месте между учителем Киршей и шейхом Дервишем. Ей казалось, что он посылает ей воздушные поцелуи, и сердце её забилось быстрее. В памяти пронеслась картина — огромный многоэтажный дом и роскошная комната, а ещё звон его голоса в ушах — он шептал: «Ты вернёшься ко мне»… О Боже!… Когда же сон смилостивится над ней?…

— Мир вам, братья. — А это уже голос господина Ридвана Аль-Хусейни, который подсказал её матери, что следует отвергнуть предложение руки и сердца Салима Алвана, прежде чем его сломила болезнь. Вот интересно, а что он скажет про неё завтра, когда до него дойдут новости?… Да пусть говорит, что вздумает, и да будет проклят этот квартал со всеми его жителями!…

Бессонница принесла с собой головную боль и недомогание; Хамида ёрзала и переворачивалась то на бок, то на живот, то на спину. Ночь была тяжкой, тянулась медленно, угнетала и изнуряла её. А страх перед неминуемым завтра серьёзным делом лишь добавлялся ко всему прочему. Уже незадолго до рассвета её сморил тяжёлый сон, и проснулась она, когда взошло солнце. В голове была ясность всех мыслей, словно они собрались там ещё задолго до пробуждения, но сомнения не одолевали её. Она с нетерпением спрашивала себя, когда же наступит закат!… И говорила сама себе, что сейчас она всего-навсего гостья, прохожая в переулке Мидак, она не принадлежит ему, а он — не принадлежит ей, как сказал её возлюбленный. По своей привычке она поднялась и открыла окно, сложила тюфяк матери и положила в углу комнаты. Затем подмела всю квартиру, помыла пол в прихожей, позавтракала в одиночку, так как мать уже ушла из дома по своим нескончаемым делам. После этого Хамида прошла в кухню, где обнаружила тарелку с чечевицей, оставленную ей матерью, чтобы она приготовила её им обеим на обед завтра. Села и стала перебирать и мыть её, затем зажгла печь, и громко заговорила сама с собой: «Я в последний раз готовлю еду в этом доме, а может быть, и в своей жизни… Интересно, буду ли я ещё когда-нибудь снова есть чечевицу?». Не то, чтобы ей была ненавистна чечевица, просто она знала, что чечевица — еда бедняков, символ их стола. О том, что едят богачи, ей было известно лишь, что это непременно мясо, мясо, и ещё раз мясо. Фантазия её пустилась рисовать то, что она будет есть в будущем, а также наряды и украшения, так что мышцы на лице растянулись в улыбку, и лицо засияло мечтательной приветливостью. Около полудня она вышла из кухни, вошла в ванную помыться, затем тщательно и аккуратно причесалась, заплела волосы в тугую длинную косу и перебросила за спину, так что концы её доходили до нижней части бёдер. Оделась в самую лучшую одежду на выход, что у неё была, однако расстроилась из-за её поношенного вида, так что бронзовое лицо её покраснело от стыда. Она представила себе, как пойдёт к нему в подобном наряде, выходя замуж, и от этих мыслей лицо её снова побледнело, а в груди защемило. Она решила не отдаваться ему, пока не сменит этот грубый наряд на новый, яркий. Эта идея ей понравилась, и внезапно ей непременно захотелось оказаться в водовороте битвы и противодействия, то есть страсти и удовольствия. Она встала у окна, кинув прощальный взгляд на свой квартал. Глаза её переходили безостановочно по знакомым местам: пекарне, кафе Кирши, лавке дядюшки Камила, парикмахерскому салону, конторе, дому господина Ридвана Аль-Хусейни, и воспоминания зажигали перед ней пламя, словно огонь, что разжигается от чирканья спичкой.

Странно, но она всё это время была неподвижна и холодна, и грудь её не орошалась слезами ни любви, ни привязанности к переулку Мидак и его обитателям. Узы дружбы и соседства между ней и большинством женщин квартала были оборваны, вроде матери Хусейна, вскормившей её своим молоком, или пекарши. Даже жена господина Ридвана Аль-Хусейни не стала исключением, тоже пострадав от её острого языка. Однажды до ушей Хамиды дошло, что эта женщина назвала её грубиянкой, и она подкараулила её, а когда увидела, как та вывешивает постиранное бельё на крыше своего дома, сама поднялась на крышу одним прыжком — крыши обоих зданий были смежными — и приблизилась к заборчику, после чего преградила путь женщине и с презрительным сарказмом воскликнула: «До чего же я сожалею, Хамида, что ты такая неотёсанная и грубая и не в состоянии сосуществовать с дамами Мидака — дочерьми пашей!» Однако женщина явно предпочитала сохранить мир и потому хранила молчание.

Глаза Хамиды немало времени были прикованы к конторе, и она вспомнила, как господин Салим Алван просил её руки, и как она хмелела в предвкушении богатства в течение полутора дней!… Однако потом горела от тоски из-за того, что упустила из рук такого состоятельного человека!.. Но какая же огромная разница была между одним мужчиной и другим!… Если Салим Алван при всём своём богатстве занял одну часть её сердца, то этот занял всё сердце целиком, почти вырвав его. Глаза её переместились на парикмахерскую, и она вспомнила Аббаса Аль-Хулва, задав себе вопрос: а что он будет делать, когда вернётся однажды с чужбины, а её и след простыл?!… Она вспомнила последнюю прощальную встречу с ним на лестнице, и сердце её застыло, словно камень: она удивилась, как могла дать ему поцеловать себя в губы?!… Затем она повернулась спиной к окну и пошла к дивану, настроенная ещё более решительно и твёрдо.

К полудню мать вернулась домой, и обе вместе пообедали. За обедом женщина сказала ей: «Я пытаюсь устроить один важный брак, и если у меня получится, тогда Аллах подаст нам своих милостей». Хамида вяло спросила об этом ожидаемом браке, и почти не обратила внимания на то, что говорила мать: та часто говорила о подобных вещах, а затем из этого удавалось получить лишь несколько фунтов, да какое-нибудь мясное блюдо!… Точнее, для неё это было всего лишь мясное блюдо.

Когда мать улеглась, чтобы немного поспать, Хамида забралась на диван и принялась разглядывать её. Это — день прощания, и возможно, больше ей не придётся увидеть её. Впервые её охватила слабость, а сердце истекало нежностью к этой женщине, которая приютила её, удочерила и любила, и другой матери она не знала. Ей захотелось поцеловать её на прощание.

Когда на дворе стоял уже поздний вечер, она надела накидку и башмаки. Руки её дрожали от переживания и волнения, а сердце неистово стучало. Придётся непременно покинуть мать без всякого прощания. Хамида негодовала на себя, и увидев, что мать спокойна, даже не зная, какие новости принесёт завтрашний день, ещё больше расстроилась.

Настало время уходить; Хамида бросила на мать долгий взгляд, и собираясь идти, сказала:

— Всего хорошего…

Зажигая сигарету, женщина ответила:

— До свидания… Не припозднись…

Когда она покидала дом, на лице её была серьёзная решительность. Пересекая переулок Мидак в последний раз, она не обращала внимания ни на что. Из Санадикийи она прошла в Гурийю, затем свернула в сторону Новой дороги, идя размеренными шагами. После некоторых колебаний и опасений бросила взгляд вперёд….. и увидела его, ожидающего на том же месте, где и вчера! Щёки Хамиды загорелись, и её смела буйная волна бунта и ярости; изо всех сил захотелось взять реванш за его победу, который бы вернул ей спокойствие духа. Она опустила глаза и спросила себя, улыбается ли он прямо сейчас своей наглой улыбочкой?… Она нервно подняла на него глаза, но обнаружила, что он спокоен, серьёзен и невозмутим; в его миндалевидных глазах светились надежда и внимание, и её возбуждение немного утихло. Она ждала, что он заговорит первый или возьмёт её руку в свою, как делал вчера, однако он сделал вид, что не заметил этого и помедлил, пока она не скрылась за поворотом, а затем неспеша пошёл за ней. Тут до неё дошло, что он стал более осторожным и деликатным в данной ситуации. Она продолжала идти, пока не приблизилась к концу Новой дороги, и на миг остановилась, будто вспомнила что-то важное, развернулась обратно, а он в тревоге догнал её и шёпотом спросил:

— Почему ты повернула назад?

Она немного поколебалась и с досадой сказала:

— Девушки с фабрики…

Он с облегчением заметил:

— Пойдём на улицу Аль-Азхар, там нас никто не увидит…

Они пошли вместе, сохраняя дистанцию, и в полном молчании прибыли на улицу Аль-Азхар. Хамида поняла, что произнеся последние слова, она объявила тем самым о своей окончательной капитуляции. Вместе они дошли до площади Королевы Фариды, не нарушая повисшего над ними тягостного молчания. Не зная, куда следовать дальше, она остановилась. В следующее мгновение она услышала, как он вызывает такси, и когда машина приехала, он открыл ей дверцу. Подняла ногу, чтобы забраться в такси, и этот миг отныне разделил её жизнь надвое!… Едва машина отъехала, как он, мастерски управляя голосом, с дрожью произнёс:

— Одному Аллаху известно, как я страдал, Хамида!… Прошлую ночь я не проспал ни одного часа. Ты не знаешь, дорогая моя, что такое любовь. Но сегодня я счастлив, нет, я просто схожу с ума от радости. Господи, как мне поверить своим глазам?!… Спасибо, любимая, спасибо! Клянусь Аллахом, я заставлю реки течь к твоим ногам… Как прекрасно будут смотреться алмазы на этой шейке, — он нежно коснулся её шеи… — А как чудесно будет выглядеть золото на этой руке, — он поцеловал её предплечье… — А какой соблазнительной будет помада на этих губках, — он наклонил голову, чтобы поцеловать её в губы, однако она увернулась от него, и он поцеловал её только в щёку… — Какая же ты пугливая чаровница!

Он немного передохнул и снова заговорил с улыбкой на губах:

— А теперь попрощайся с днями невзгод и хлопот, отныне жизнь больше не покажется тебе скучной и тоскливой! Даже груди твои будет поддерживать бюстгалтер из чистого шёлка!

Ей нравилось слушать его слова: она не сердилась и не выходила из себя, хотя щёки её и покраснели. Тело её отдалось ритму движения машины, увозившего её от прошлого.

Такси остановилось около здания, которое теперь стало её пристанищем. Оба вышли из машины и быстро прошли в квартиру: та была такой же, какой она видела её вчера, наполненная шумом и голосами, выходящими из-под дверей. Затем они вошли в роскошную комнату, и он со смехом сказал:

— Сними эту накидку, мы её сожжём вместе.

Щёки её покрылись пунцовой краской:

— Я же ничего не взяла с собой из одежды…

Он весело воскликнул:

— Ты хорошо сделала… Нам ничего не нужно от прошлого.

Он усадил её на кресло и принялся мерить комнату шагами туда-обратно, затем подошёл к изящной двери справа от высокого зеркала, толкнул и открыл со словами:

— Это наша комната…

Однако она быстро и резко ответила:

— Нет… Нет… Я буду спать здесь…

Буравя её пристальным взглядом, он заявил тоном смирения:

— Ты будешь спать в спальне, а я — здесь…

В глубине души она решила, что не позволит обращаться с собой, как со скотом, и не сдастся, пока не удовлетворит желание противодействовать и упрямиться. По видимости, это её желание не смогло одурачить его, так как на губах его по-прежнему была насмешливая улыбка, хотя внешне он и принял вид смирения и подчинения. Затем весело и гордо сказал:

— Вчера, моя дорогая, ты назвала меня сутенёром, но позволь мне продемонстрировать тебе истинного меня: любящего тебя школьного инспектора, и всё узнаешь в своё время…

25

Хусейн Кирша сказал себе, подходя к переулку Мидак: «В это время все собираются в кофейне, все увидят меня, без сомнения, и сообщат отцу о моём приходе, даже если он настолько слеп, чтобы меня заметить».

Ночь опустила своё покрывало, и лавки в переулке Мидак закрылись, и над ним нависла тишина. Одно лишь кафе Кирши было наполнено шумом, создаваемым посетителями. Молодой человек шёл тяжёлыми шагами в подавленном настроении и с угрюмым выражением на лице. Вслед за ним шли юноша примерно его возраста и молодая женщина в расцвете лет.

На Хусейне были рубашки и брюки, в правой руке он нёс большую сумку, как и юноша, следовавший за ним. Женщина же щеголяла изящным платьем без всякой накидки или плаща. В её походке сквозила миловидность и утончённость, хотя что-то и напоминало о том, что она не из высшего класса.

Хусейн подошёл к дому господина Ридвана Аль-Хусейни, не обращая внимания на кафе, а следом за ним вошли его товарищи. Затем они поднялись по лестнице на третий этаж, и молодой человек постучал в дверь квартиры; лицо его между тем стало ещё более угрюмым. Он услышал звук приближающихся шагов, открыл дверь, за которой увидел мать, которая грубым голосом спросила: «Кто там?», не узнав из-за сильной темноты наклонившийся перед ней силуэт. Хусейн же тихо сказал:

— Это Хусейн.

— Хусейн! — воскликнула женщина, почти не веря своим ушам. — Хусейн!… Сынок мой!!

Мать бросилась к нему, взяв за плечи и целуя, и пылким тоном сказала:

— Ты вернулся, сын мой!… Хвала Аллаху, который образумил тебя и защитил от наущений шайтана! Входи в свой дом, — она засмеялась от перевозбуждения. — Входи, вероломный предатель… Сколько же ты принёс мне бессонных ночей, разбил мне сердце!

Хусейн вошёл, подчиняясь ей, хотя и с прежним унынием, словно её радушный приём не принёс ничего, что бы избавило его от горестей. Едва она собралась закрыть дверь, он остановил её, давая проход юноше и молодой женщине:

— Эти люди со мной. Заходи, Саида, и ты тоже заходи, Абду. Мама, это моя жена, а это — её брат.

Пожилая женщина опешила, в глазах её светилось изумление, впрочем, не без тревоги. Она в замешательстве поглядела на вновь прибывших, затем заметила пронятую ей для приветствия руку, и овладев собой, поздоровалась. Почти неосознанно обращаясь к сыну, сказала:

— Ты женился, Хусейн!… Добро пожаловать в дом, невестка!… Ты женился, Хусейн, не уведомив нас?! Как же ты мог жениться в отсутствие родителей, которые всё-ещё живы?

Хусейн с негодованием ответил:

— Шайтан хитёр!… Я был зол, недоволен и возбуждён… У всего есть своя доля, и своя участь!

Пожилая женщина сняла со стены светильник и провела их в гостиную, поставив светильник на край закрытого окна, а затем встала, пристально рассматривая лицо жены своего сына. Молодая женщина извиняющимся тоном произнесла:

— Клнусь Аллахом, мы расстроились тем, что вас не было с нами, но ничего нельзя было поделать…

Брат её также выразил сожаление. Пожилая женщина улыбнулась, ещё не опомнившись от замешательства и удивления, и пробормотала:

— Добро пожаловать всем вам.

Затем повернулась в сторону сына, неподвижно стоящему в унынии, и тут впервые вспомнила, что с момента его прихода она не услышала от него ни одного доброго слова, и с укоризной сказала:

— Вот наконец ты и вспомнил про нас…

Хусейн уныло кивнул головой и лаконично ответил:

— Меня уволили…

Мать, испытав новое разочарование, недоверчиво спросила:

— Уволили тебя?! Ты имеешь в виду, что сейчас ты безработный?!

Но прежде чем он успел раскрыть рот, слух их резанул резкий стук в дверь, и оба они многозначительно посмотрели в её сторону, затем мать вышла из комнаты, а следом за ней и сын, закрыв прежде за собой дверь в комнату. В прихожей он сказал ей:

— Это отец, без сомнений…

Она с тревогой произнесла:

— Думаю, так и есть. Он тебя видел? То есть, видел он вас, когда вы шли сюда?

Но молодой человек не ответил ей, подошёл к двери и открыл её. Тут же внутрь спешно вошёл учитель Кирша, и как только увидел сына, глаза его налились кровью, залитый дымкой гнева:

— Так это ты?!… Мне об этом говорили, только я не поверил… Зачем ты вернулся?!

Хусейн тихо ответил:

— В доме есть посторонние, пойдём в твою комнату и там поговорим.

И с этими словами юноша быстро проследовал в комнату отца, а тот с ворчанием последовал за ним. К ним присоединилась и мать, которая зажгла светильник, и тоном предупреждения и надежды обратилась к Кирше:

— В соседней комнате находятся жена твоего сына и её брат…

Мужчина в изумлении поднял тяжёлые нависшие веки и воскликнул:

— Что ты такое говоришь, женщина?!… Он и в самом деле женился?

Хусейн, недовольный тем, что мать сообщила такую новость отцу без подготовки, счёл нужным просто ответить:

— Да, папа, я женился…

Учитель Кирша на минуту замолк. Вне себя от гнева, он скрежетал зубами, хотя ни на миг и не думал о том, чтобы порицать сына за женитьбу без предупреждения, так как упрёки, по его мнению, были проявлением любви. В следующий же миг он решил напросто игнорировать этот факт, будто и вовсе ничего не слышал, и с ненавистью и злобой сказал:

— Это, разумеется, меня не интересует. Однако позволь спросить тебя, зачем ты вернулся в мой дом?… Зачем показался мне на глаза после того, как Аллах дал мне наконец от тебя отдохнуть?

Хусейн прибег к молчанию и нахмурился, опустив голову. Мать, желая умилостивить отца, сказала:

— Его уволили.

Тут молодой человек во второй раз упрекнул мать за спешку. А что касается Кирши, то гнев его лишь усилился, и грубым голосом, вынудившим мать закрыть дверь, он закричал:

— Тебя уволили?!… Отлично… И что, мой дом — это приют?!… Разве ты сам не оставил нас, герой?… Разве не искусал меня своими клыками, сукин ты сын?… Зачем тогда возвращаешься сейчас?… Убирайся с глаз моих долой!.. Возвращайся к чистой жизни, воде и электричеству… Давай…

Мать Хусейна кротко вмешалась:

— Успокойся, учитель, и призови благословение на Пророка…

Мужчина угрожающе замахнулся в её сторону кулаком и заорал на неё:

— Ты ещё и защищаешь его, дьявольское отродье?!… Все вы порождение шайтана, заслуживающие отведать ударов кожаным кнутом и мучений в огне. Чего ты хочешь, мать всех зол?.. Ты хочешь, чтобы я приютил его у себя вместе с его семьёй?… Тебе что, говорили, что я сводник, к которому прибыль стекается и справа, и слева без всякого труда и хлопот?!… О нет! Знайте, что полиция рыщет и кружит вокруг нас, и вчера она схватила четверых моих товарищей. Да будет чёрным ваше будущее, с позволения Аллаха…

Мать сочла за лучшее проявить терпение, и с невиданной дотоле мягкостью сказала:

— Помолись за Пророка, учитель, и провозгласи, что Аллах един.

Он грубо закричал:

— И забыть, что он сделал?

Она с мольбой попыталась его умилостивить:

— Наш сын легкомысленный и сумасшедший. Его сбил с пути шайтан, и сейчас ему не к кому обратиться, кроме как к тебе…

Учитель Кирша злобно и язвительно отметил:

— Ты права, мать всего зла. Ему не к кому идти, кроме как ко мне. Кроме меня, которого он поносит, когда у него хорошие времена, и зовёт меня на помощь, когда всё вокруг огнём полыхает!

Затем он строго оглядел Хусейна и так же язвительно и злобно спросил:

— И почему же тебя уволили?

Мать глубоко вздохнула, ибо догадалась благодаря своему инстинкту, что этот вопрос, несмотря на горький тон, был извещением о заветном согласии и примирении. Хусейн же, испытывавший горечь капитуляции, тихо ответил:

— Они уволили и многих других тоже, помимо меня. Говорят, что война близка к концу…

— Война закончилась на фронтах, а в моём доме только начинается!… И почему ты не отправился к родным твоей жены?

Опустив голову, Хусейн сказал:

— У неё нет никого, кроме брата…

— А почему ты не обратился за помощью к нему?

— Его тоже уволили…

Отец издевательски засмеялся:

— Что ж, молодец, молодец… И естественно, ты не нашёл другого пристанища для этого благородного семейства, поставленного на колени злым роком, кроме моих двух комнат!… Браво!…. Браво!.. Не приобрёл ли ты денег?

Юноша лаконично ответил лишь:

— Нет…

— Молодец! Ты жил так, как живут короли: электричество, вода, развлечения, и наконец ты возвращаешься таким же, каким уходил: нищим…

Хусейн взволнованно ответил:

— Они сказали, что война никогда не кончится, и что Гитлер будет десятки лет ещё сопротивляться, а потом нападёт…

— Но он же не напал, а исчез — даже в этот самый миг никто не говорит, что он мёртв, оставив с пустыми руками короля простофиль. А его высочество — родной брат твоей мадам?

— Так уж сложилось.

— Замечательно… Замечательно…. Да благословенен будет твой отец. Подготовь-ка для них дом, госпожа Умм Хусейн, хотя он и не достоин их высокого положения. Однако я улажу это дело, установив в доме водопровод и электричество, а может, даже куплю экипаж с кучером у господина Алвана, дабы он был в их распоряжении…

Хусейн выдохнул и сказал:

— Хватит уже, отец… Хватит…

Поглядев на него так, словно он сам извинялся, отец саркастическим тоном продолжил:

— Ну извини меня… Я тебя обременил?… Такова уж моя деликатная натура. Слава тебе и почёт. Смилостивитесь над этими благородными людьми, попавшими в беду, о небеса! А ты, Кирша, будь скромнее и говори с этими благородными господами подобающе. А ты, госпожа Умм Хусейн, открой сокровищницу, что у нас в отхожем месте, и отсыпь ему столько, чтобы он мог жить в роскоши и быть довольным…

Хусейн не проронил ни слова, полный еле сдерживаемого гнева. Буря прошла стороной. Женщина принялась отводить душу, говоря самой себе: «О покровитель, защити нас!» Учитель Кирша же, несмотря на всю свою злобу и сарказм, был далёк от того, чтобы выгнать сына. Более того, в течение всего этого бурного часа ему было приятно от того, что Хусейн вернулся. Рад был он и его женитьбе. Поэтому он остыл и пробормотал:

— Всё в руках Аллаха. Возможно, Он примет моё покаяние и дарует покой от вас.

Затем обратившись к юноше, спросил его:

— Что ты планируешь для себя в будущем?

Юноша, почувствовав, что самое тяжкое испытание уже позади, сказал:

— Я найду работу, Иншалла, и у меня есть ещё драгоценности моей жены.

Мать тут же заинтересовалась словом «драгоценности», и почти автоматически спросила:

— Это ты купил их для неё?

Хусейн ответил:

— Некоторые купил я, а другие купил её брат.

И продолжая говорить, он повернулся к отцу:

— Я найду работу, как и мой зять Абду. В любом случае, он останется с нами не больше нескольких дней.

Женщина воспользовалась тишиной, установившейся после бури, и сказала мужу:

— Давай-же, учитель, поприветствуй семью своего сына.

И украдкой поглядев на сына, подмигнула ему. Юноша, унижаясь подобно тому, кто по своему характеру питает отвращение к заискиванию, сказал:

— Разве ты не окажешь мне честь, познакомившись с моей семьёй?

Мужчина секунду поколебался, затем с недовольством сказал:

— Как это — ты хочешь, чтобы я признал этот брак, на который я не давал своего благословения?

Не услышав ответа, он с отвращением поднялся, а жена открыла ему дверь и пошла впереди. Все вместе они пошли в другую комнату и поздоровались с гостями. Учитель Кирша поприветствовал жену сына и её брата. Сердца их раскрылись, а лица осветились радушием и учтивостью. Кирша оставался самим собой, хотя и тревожился, не зная, совершил ли он ошибку, поприветствовав их, или поступил правильно. На душе его не было покоя из-за злобы и обиды. Затем в ходе беседы он заметил своими сонными глазами брата девушки, стал внимательно осматривать его, и сразу же его охватил внезапный интерес к нему, из-за которого он позабыл свою тревогу, злобу и обиду!… Это был уже взрослый юноша, миловидный и жизнерадостный. Он принялся разговаривать с ним, пристально глядя на него своим зорким взглядом. На сей раз он был доволен, а на душе царила безмятежность: в глубине её он ощутил радостное возбуждение и воодушевление. Сердце его открылось новой родне, которую он снова поприветствовал, но уже с иным чувством. Он мягко спросил сына:

— У тебя нет разве багажа с собой, Хусейн?

Хусейн ответил:

— Спальные принадлежности складированы у соседей.

Учитель Кирша повелительным тоном произнёс:

— Тогда иди и принеси свои вещи..!

Хусейн удалился в комнату матери, и оба они сидели и беседовали, обдумывая свои дела, а в конце разговора мать неожиданно воскликнула:

— Ты разве не знаешь, что произошло?… Хамида пропала.

На лице юноши появилось удивление, и он спросил:

— Как это?

Не пытаясь скрыть злорадную интонацию сплетницы, она сказала:

— Позавчера она вышла как обычно на прогулку после полудня, но так и не вернулась… Её мать обегала дома всех соседей и знакомых в поисках, но безрезультатно. Она даже отправилась в полицейский участок в Гамалийе и в больницу Каср Аль-Айни, но та пропала бесследно.

— Интересно, что случилось с этой девушкой?

Мать Хусейна с сомнением покачала головой, но сказала уверенным тоном:

— Она сбежала, клянусь твоей жизнью!… Её соблазнил какой-нибудь мужчина, запудрил ей мозги и увёл. Она была красивой, но совсем не хорошей.

26

Она открыла красные заспанные глаза и увидела белый как снег потолок, посредине которого висела превосходная блестящая электрическая лампа в центре большого красного шара, выполненного из прозрачного хрусталя. Взгляд её был полон изумления, которое, однако, длилось не более секунды, а затем в голову хлынули воспоминания прошлой ночи и теперь уже новой жизни. Она посмотрела в сторону двери, и обнаружила, что та закрыта, зато на тумбочке рядом с кроватью оказался ключ — там же, где она оставила его вчера. Она исполнила собственную волю — и спала одна. Он же провёл ночь один и спал во внешней комнате. Рот её раскрылся в улыбке. Она сорвала с груди мягкую накидку, обнажившую платье, что покорно и стыдливо окутывало её бархатом и шёлком. До чего же глубокая пропасть отделяла её ныне от прошлого! Закрытые окна пропускали немного солнца, и атмосфера комнаты была наполнена бледным лёгким светом; всё указывало на то, что рассвет уже на исходе. Однако Хамида не удивилась своему позднему пробуждению: бессонница не давала ей заснуь почти до самого восхода. До неё донёсся слабый стук в дверь, и она с недовольством повернулась в ту сторону. Взгляд её был прикован к двери, но она не издала ни звука и не пошевилилась, после чего встала с постели и засеменила к туалетному столику, где остановилась, в оцепенении и растерянности смотря в его зеркала. Стук повторился более отчётливо, и она крикнула:

— Кто там?

До неё донёсся его низкий голос:

— Доброе утро… Почему ты не отрываешь дверь?

Она поглядела на себя в зеркало и заметила, что волосы у неё взъерошены, глаза покрасневшие, а веки — отяжелевшие от сна… О боже!… Нет ли тут воды, чтобы умыться?! Почему он не подождёт, пока она подготовится его принять?! Он снова нетерпеливо постучал в дверь, но она не обратила на это внимания, вспомнив, какой расстроенной была в тот день, когда он в первый раз преградил ей путь в Даррасе, а она встретила его, даже забыв надеть свой лучший наряд; теперь же, без сомнения, она ещё более расстроена! Она взглянула на флаконы духов, расставленные на туалетном столике, но так как впервые в жизни видела их, то сочла их бесполезными в своём трудном положении. Затем взяла гребень из слоновой кости и в спешке уложила волосы, а лицо протёрла краешком платья. Бросив на себя в зеркало последний взгляд, сердито и тревожно вздохнула, затем взяла ключ и подошла к двери. Всё это её раздражало, и равнодушно пожав плечами, она открыла дверь. Они встретились лицом к лицу: он мягко улыбнулся ей и с преувеличенной деликатностью произнёс:

— Доброе утро, Тити!… Почему ты всё это время пренебрегала мной?… Неужели ты хочешь проводить и дни и ночи напролёт подальше от меня?!

Она отошла от него в сторону, не проронив ни слова. Однако он следовал за ней с той же улыбкой на губах, а затем спросил:

— Почему ты не разговариваешь со мной, Тити?

Тити!! Это что — ласкательное имя?… Мать звала её Хамадмад, если хотела приласкать её, а это что ещё за Тити?!… Она недоверчиво посмотрела на него и пробормотала:

— Тити!

Беря её ладони в свои и покрывая их поцелуями, он ответил:

— Это твоё новое имя! Выучи его наизусть и забудь своё старое — Хамида — его больше не существует в помине!… Имя, дорогая моя, не пустяк какой-нибудь, которому не придают веса, оно достойно всего, и весь мир есть ни что иное, как имена…

Она поняла, что её имя, как старую поношенную одежду следует выкинуть и предать земле забвения, и в том не было ничего плохого, равно как и в том, что на улице Шариф Паша её не должны были звать так же, как и в переулке Мидак. Помимо этого, она испытывала глубокое ощущение, не лишённое опасений и тревоги, — что связи с прошлым отныне оборваны, а значит, ни к чему ей оставаться с прежним именем!

Но вот бы поменять ей также свои руки на новые, красивые — как у него, да и голос — высокий и грубый до вульгарности и безобразия — сменить на тонкий и мелодичный. Однако с чего это он выбрал ей такое странное имя?!… Она не сдержалась и с недоверием спросила:

— Это странное имя, оно не имеет никакого смысла…

Он засмеялся:

— Это красивое имя. Красота его в том, что оно не имеет смысла. А имя, которое не имеет смысла, может иметь любой смысл. Более того, это одно из древнейших имён, которое своим очарованием раскроет двери англичанам и американцам, которым будет легко произносить его своими кривыми языками.

В глазах её бродил недоумённый взгляд, близкий к подозрению и говорившей о том, что она готова проявить упрямство и наброситься на него. Он мягко улыбнулся и продолжил:

— Дорогая Тити… Успокойся, ты обо всём узнаешь в своё время. Разве тебе не известно, что уже завтра ты станешь обладательницей ослепительной красоты, знаменитостью?… Таким чудом ты будешь обязана этому дому. Или ты полагаешь, что с небес сыпется золото и алмазы?… Нет, моя дорогая, в наши дни с небес сыпятся только осколки снарядов. А теперь подготовься встретиться с портнихой. Однако извини меня, я вспомнил одно важное дело — что следует тебя отвести в мою школу — я там инспектор, дорогая моя, а не сутенёр, как ты вчера назвала меня. Надень эту накидку и эти туфли…

Он подошёл к туалетному столику и принёс жёлтый шарообразный флакон с металлическим ободком, к которому была присоединена красная резиновая трубочка. Направив его в её сторону, он нажал на трубочку, выпустив ей в лицо чистую благоухающую жидкость. Поначалу она задрожала и всхлипнула, затем покорилась аромату с каким-то изумлением и облегчением. Он сам надел на неё накидку и поднёс туфли, в которые она обулась. Взяв её под руку, он проводил её в другую комнату, а оттуда — в прихожую. Вместе они направились к первой двери справа, и он предусмотрительно сказал:

— Смотри, не проявляй стыдливости или страха… Я же знаю, что ты отважная и не пасуешь ни перед чем…

Это предупреждение подействовало на неё, приведя в чувства, и она бросила на него резкий взгляд, равнодушно подняв голову. Он улыбнулся:

— Это первый класс в школе… Класс арабского танца…

Он открыл дверь и они вошли. Она увидела перед собой прелестную среднего размера комнату с гладким деревянным полом, почти пустую, если бы не несколько стульев, сложенных один на другой справа, да большой стенд в дальнем углу. Две девушки сидели рядом на двух стульях, а в центре стоял юноша в белом тонком шёлковом джильбабе с поясом. Головы всех присутствующих развернулись в сторону вновь пришедших, а губы раздвинулись в приветственной улыбке. Фарадж Ибрахим твёрдым тоном, указывающим, что он и впрямь был там хозяином, произнёс:

— Доброе утро… Это моя подруга Тити…

Девушки кивнули в знак приветствия, а юноша жеманным изнеженным голосом произнёс:

— Добро пожаловать, сестрица.

Тити ответила на приветствие с некоторым смущением, бросив долгий взгляд на странного юношу — хотя ему минимум было лет тридцать, но выглядел он куда моложе: простые черты, подведённые сурьмой глаза, накрашенное как у женщин лицо — подводка, румяна, пудра, блестящие от вазелина курчавые волосы. Ибрахим Фарадж улыбнулся и представил его:

— Сусу, учитель танцев.

Сусу словно бы хотел представиться ей по-своему, каким-то особенным образом, и указал на двух девушек, что сидели рядом, подмигнув им: и те сразу же начали аплодировать в унисон. И учитель стремительно пустился в пляс, легко и мягко извиваясь, словно змея. Движения его тела вызывали изумление, как будто у него не было ни костей, ни суставов, или скорее, как если бы оно было куском наэлектризованной резины. Всё в нём тряслось без остановки: зад…, поясница…, грудь…, шея…, лоб… Он бросал жеманный потупленный взгляд, показывая золотые зубы, когда раскрывал рот в бесстыдной улыбке. Затем он резко затрясся, завершив на этом своё танцевальное выступление, и выпрямил спину. Обе девушки прекратили хлопать в ладоши. Сусу не собирался танцевать, просто исполнив перед гостьей танец, он хотел поприветствовать её по-особенному. Обратившись к Ибрахиму Фараджу, он спросил его:

— Это новая ученица?…

— Думаю, да…

— Она раньше не танцевала?

— Нет.

Сусу радостно улыбнулся и сказал:

— Так даже лучше, господин Фарадж. Если она не умеет танцевать, то я из неё смогу вылепить что угодно. А вот эти, — что учатся танцу без всякого принципа, — их сложнее всего выучить.

И он взглянул на Тити. Склонив шею направо и налево, он спросил так, словно разоблачил её:

— Или ты думаешь, сестрица, что танец — это игра?!… Извини, дорогая… Это искусство из искусств, и мастерское владение им — это рай, блаженство, дарящее бесчисленное вознаграждение, не требующее хлопот и трудов… Смотри…

И он внезапно затряс талией с невообразимой скоростью, а затем остановился, глядя на неё с восторгом и гордостью, и деликатно спросил:

— А не снимешь ли ты эту накидку, чтобы я поглядел на твоё тело?

Однако Фарадж быстро ответил:

— Не сейчас… Не сейчас.

Cусу с сожалением вытянул губы и спросил:

— Ты что это, стесняешься меня, Тити?… Я же твоя сестра Сусу!.. Тебе разве не понравился мой танец?

Она изо всех сил боролась с чувством стеснения и растерянности, и старалась с упорством и настойчивостью казаться спокойной, равнодушной и даже довольной. А потому улыбнулась и сказала:

— Твой танец был превосходным, Сусу…

Сусу захлопал в ладоши от ликования:

— Какая же ты любезная девушка. Жизнь — преходящая вещь, Тити. И самое красивое в ней — это нежное слово. Есть ли что-то более постоянное для человека? Один из нас покупает баночку вазелина, и не знает, будет ли он использоваться для его собственных волос или волос его наследников!

* * *

Они покинули комнату, или точнее, класс, и вышли в вестибюль. Затем он повёл её в следующую комнату, глазами ощутив на себе её взгляд, но притворился, что не знает смысла этого, и вот дойдя до двери, он пробормотал:

— Класс арабского танца.

Она последовала за ним молча.

Она уже знала, что отступление стало невозможным, и что прошлое стёрто настоящим, а значит необходимо покориться предопределению. Она спрашивала себя, достигнет ли и впрямь искомого счастья? Это помещение она нашла схожим по размерам и виду, с тем отличием, что тут кипела жизнь, а люди двигались и шумели. Граммофон играл странную мелодию, изумлявшую и неприятную для её ушей. Люди танцевали парами — в каждой паре были девушки. Несколько поодаль стоял молодой человек в элегантной одежде, внимательно глядевший на них и высказывающий замечания. Оба мужчины обменялись приветствиями, а девушки продолжали танцевать, оглядывая Хамиду зоркими критическими взглядами. Она же обводила глазами танцевальный зал и танцовщиц, дивясь их превосходным нарядам и искусному макияжу. Очень скоро она позабыла о своих тревогах, и ей овладело бурное волнение. Она испытывала смесь чувств — от унижения до отпугивающего резкого воодушевления и бодрости. Она обернулась к своему спутнику, и обнаружила его сдержанным, спокойным и невозмутимым; в глазах его светился возвышенный взгляд, говорящий о счастье и силе. Он внезапно повернулся к ней, будто привлечённый её взглядом, и губы его растянулись в улыбке. Немного придвинувшись к ней, он спросил:

— Тебе понравилось то, что ты увидела?

Борясь с волнением, она ответила по-простому:

— Очень…

— Какой танец ты предпочитаешь?

Она улыбнулась и не ответила. Они немного помолчали, затем вышли из помещения и направились к третьей двери. На лице Хамиды проявился явный интерес. Едва он толкнул дверь, как она в изумлении и растерянности вытаращила глаза: в центре комнаты стояла во весь рост голая женщина. Несколько секунд Хамида не могла оторвать от неё глаз, не замечая ничего вокруг. Удивительно было то, что эта голая женщина продолжала стоять там же, где и была, словно и не почувствовав их прихода. Она лишь спокойно и небрежно глядела на них, слегка улыбнувшись, словно приветствуя их, а точнее, его. В этот момент до их ушей донеслись голоса, и Хамида обернулась направо и налево, и поняла, что комната заполнена людьми. Слева она увидела ряд стульев, половина из которых была занята красивыми девушками, наполовину или почти полностью обнажёнными!… Рядом с голой женщиной Хамида увидела мужчину в элегантном костюме, сжимающего правой рукой указку, остриё которой упиралось в его ботинки. Ибрахим Фарадж заметил изумление Хамиды, и желая развеять его, сказал:

— Это класс изучения основ английского языка…!

Она недоверчиво уставилась на него, словно говоря ему: «Я ничего не понимаю!», и он сделал ей жест, указывая на то, что следует немного подождать, затем обратился с человеку с указкой:

— Продолжайте урок, профессор…

Покорным тоном тот сказал:

— Это урок по декламированию.

Он легко поднял указку и коснулся её остриём волос обнажённой женщины, и та со странным акцентом произнесла «Hair». Он дотронулся указкой до её лба, и она воскликнула: «Forehead». Он перешёл к бровям, глазам, затем носу, востоку и западу, верху и низу. А она отвечала на его молчаливые вопросы странными словами, которые Хамида никогда прежде не слышала. Её изумление и тревоги ещё больше возросли. Она задавалась вопросом, как может эта женщина стоять нагишом перед всеми этими людьми, и как Фарадж может глядеть на это голое тело вот так запросто!… Кровь её вскипела, щёки разгорелись, она бросила на него быстрый взгляд и увидела, как он кивает головой, довольный смышлёной ученицей и бормочет: «Браво… Браво…» Затем он обратился к учителю:

— Покажите мне какой-нибудь флирт…

Профессор отложил указку в сторону и подошёл к женщине, заговорив с ней по-английски, и та отвечала ему фраза за фразой. Они говорили между собой несколько минут без запинки и колебаний, пока Ибрахим Фарадж не воскликнул:

— Великолепно… Великолепно… А как же остальные девушки?

И он указал на сидящих девушек. Учитель сказал:

— Они улучшают свои знания, ведь я постоянно им вторю, что научиться разговаривать можно не заучиванием наизусть. Знание приобретается на практике. Настоящая роль в познании принадлежит тавернам и отелям. И этот урок — всего лишь подтверждает эти беспорядочные сведения.

Глядя на его учениц, Фарадж сказал:

— Вы правы… Вы правы….

Он попрощался с ним кивком головы, взял под руку Хамиду, и они вместе вышли. Ещё раз они пересекли длинный коридор в направлении к своим комнатам. Лицо её было неподвижно, рот закрыт, а глаза выражали недоумение и рассеянность. Ей всего лишь нужно было найти повод, чтобы взорваться, но метя не в него, а ради того, чтобы дать покой собственной душе, перевозбуждённой, издёрганной. Мужчина хранил молчание, пока они не вошли в комнату, а потом мягко сказал:

— Я рад, что ты увидела мою школу, и сама познакомилась с её классами. Возможно, эти учебные программы показались тебе тяжёлыми и изнурительными, но ты собственными глазами видела способных учениц. Все они без исключения уступают тебе по уму и красоте…

Она упрямо, вызывающего поглядела на него и холодным тоном спросила:

— Ты хочешь, чтобы я делала то же, что и они?

Он тонко улыбнулся и проницательно сказал:

— Никто не властен над тобой, и никто не собирается диктовать тебе что делать. Ты одна единственная, кто вправе распоряжаться собой. Но я обязан посвятить тебя в некоторые детали, а потом выбор за тобой. Правда в том, что мне посчастливилось найти такого разумного товарища, которому достаточно и намёка, одарённого Богом красотой, энергичностью и блеском. Сегодня я старался возбудить у тебя воодушевление. Кто знает, может быть завтра ты попытаешься вызвать энтузиазм у меня. Я хорошо тебя знаю и читаю твоё сердце как открытую книгу, и потому уверенно говорю тебе: ты согласишься учить искусство танца и английский язык, а также овладеть в совершенстве всем в кратчайшие сроки. Я с самого начала придерживался откровенности с тобой и сторонился обмана и притворства, так как искренне полюбил тебя. С первого же мига нашей встречи я убедился, что тебя невозможно ни победить, ни провести, так что делай, что хочешь, дорогая моя. Попробуй танцевать или откажись от этого, будь безрассудной или закрой на это глаза, останься или вернись домой, я не в силах повлиять на тебя в любом случае.

Его слова не были напрасными: они подействовали на неё, ослабив нервное напряжение. Он приблизился и взял её ладонь в руки, нежно надавив на неё:

— Ты самая большая удача, которой жизнь меня так щедро одарила… До чего же ты очаровательна… До чего же красива…

И он пристально и внимательно поглядел ей в глаза, околдовывая её взглядом, поднял её сомкнутые руки к своему рту и принялся целовать попарно кончики пальцев. Она подчинилась его рукам, и при каждом прикосновении его губ ощущала, словно по нервам её пробегает электрический ток. Глаза её теперь излучали нежность и любовь. У неё вырвался глубокий вдох, похожий на стон, и он обнял её, медленно прижав к себе, пока не почувствовал, как её груди касаются его, совсем рядом с сердцем, округлые груди молоденькой девушки, такие твёрдые, что почти вонзались в его тело. Он принялся поглаживать ладонями её спину вверх-вниз; а она зарылась лицом в его грудь. Затем он прошептал: «Твой рот», и она неторопливо подняла голову, и губы её медленно раскрылись, и он очень долгим поцелуем запечатал своими устами её уста. Она сомкнула веки, будто отяжелевшие под действием дрёмы. Он с лёгкостью поднял её на руках, словно грудного ребёнка, и медленно понёс в кровать. Она дёрнула ногами, и с них свалились туфли. Он уложил её и склонился над ней в постели, опираясь на ладони и внимательно вглядываясь в её разрумянившееся лицо. Она открыла глаза, и их взгляды встретились. Он мягко улыбнулся ей, а она продолжала томно глядеть на него. На самом-то деле он вполне владел собой и нервы держал под контролем, несмотря на то, что внешне всё выходило как раз наоборот. Мысли его были проворнее сердца. Раз он сконцентрировался на каком-то одном плане, его уже нельзя было отклонить от него. Он выпрямился, и поборов хитрую улыбку, тоном человека, обуздывающего свою страсть, сказал:

— Потише… Не спеши… Американский офицер охотно заплатит целых пятьдесят фунтов за девственницу!

Она в изумлении обернулась к нему; от томного взгляда её не осталось и следа, ибо место его заняло суровое, жёсткое выражение метавших искры глаз. Она села на постели, затем со сверхъестественной быстротой скользнула на пол и встала прямо перед ним, готовая наброситься, словно разъярённый зверь. В ней разбушевались все её яростные инстинкты. Она занесла руку и со всех сил бешено размахнулась ему по щеке. Углы комнаты вторили эхом её удару. Несколько секунд он оставался неподвижным, но затем левый край рта его растянулся в насмешливой улыбке, и с немыслимой скоростью он поднял руку и ударил её по левой щеке что было сил. Затем поднял другую руку и прежде чем она успела отойти от первой пощёчины, отхлестал её по левой щеке с неменьшей силой! Лицо её побледнело, губы затряслись, а тело дрожало в каких-то нечеловеческих конвульсиях. Она бросилась к нему на грудь, сжатые пальцы её вонзились в его шею. Эту атаку он встретил спокойно, не пытаясь даже защищаться. Более того, он заключил её в свои объятия и сжал так, что почти смял. Пальцы её ослабили хватку, затем соскочили с его шеи, нащупали плечи и схватились за них. Она подняла на него покрасневшее лицо и раскрыла дрожащий от страсти рот…

27

Мрак развесил свой балдахин над переулком Мидак, покрыв его концы глубокой тишиной. Даже в кафе Кирши закрылись двери, а посетители разошлись. В этот отрезок ночи мимо пекарни промелькнул силуэт Зайты, мастера по изготовлению увечий, который отправлялся на свою ночную прогулку. Мужчина пересёк переулок в строну Санадикийи и повернул налево к мечети Хусейна. Там он чуть было не столкнулся с фигурой, шедшей посреди дороги ему навстречу. Лицо её было едва видно при бледном свете звёзд, и тут Зайта воскликнул:

— Доктор Буши!… Откуда это вы идёте?

Доктор в спешке, с нетерпением ответил:

— Я как раз направлялся к вам…

— У вас есть желающие сделать себе увечья?

Доктор полушёпотом сказал:

— У меня нечто поважнее. Скончался Абдулхамид Талеби!

В темноте глаза Зайты загорелись блеском, он заинтересованно спросил:

— Когда он скончался?… И похоронен ли он?

— Да, сегодня вечером.

— А вы знаете, где его могила?

— Между воротами Ан-Наср и горной дорогой.

Взяв его под руку, Зайта пошёл вместе с ним по той же дороге, по которой направлялся и сам, и спросил его, чтобы удостовериться:

— А вы не заблудитесь в темноте?

— Нет… Я шёл за похоронной процессией, обращая внимание на дорогу, и запомнил наизусть все её особые приметы. И в любом случае, нам обоим с вами знакома эта дорога, мы часто её проходили вместе в кромешной темноте…

— А ваши инструменты?

— В неприступном месте перед соборной мечетью…

— А могила открытая или над ней возвели крышу?

— При входе в склеп имеется небольшое помещение, но сама могила во дворе ничем не покрыта…

Саркастическим тоном Зайта спросил:

— А вы знали покойного?

— Так, поверхностное знакомство. Он торговал мукой в Мабиде.

— И вы делали ему полный протез или всего несколько зубов?

— Полный протез.

— Вы не боитесь, что его родные могли вытащить этот протез у него изо рта ещё до того, как захоронить его?

— Нет, ведь деревенские — очень набожные люди, и вряд ли станут делать такое…

Зайта с сожалением покачал головой и произнёс:

— Прошло то время, когда люди клали со своими покойными все их драгоценности в могилу…

Доктор тоже вздохнул и посетовал:

— Где те времена?

Они добрались до Гамалийи в непроглядной тьме и устрашающей тишине. По дороге они прошли мимо двух полицейских, затем стали подходить к воротам Ан-Наср, и Зайта вытащил из кармана полсигареты, зажёг её и принялся увлечённо курить. Доктор Буши ужаснулся из-за света от зажжённой спички, и нервозно заметил своему спутнику:

— Плохое время вы выбрали для курения…

Но Зайта не обратил на это внимания, продолжая разговор словно сам с собой:

— Бесполезно надеяться на живых, а среди мёртвых очень мало тех, кто может быть полезным!

Они прошли через ворота Ан-Наср и свернули направо, пересекая узкую дорожку, окружённую с обеих сторон могилами и окутанную зловещей тишиной и полным унынием. В конце первой трети кладбищенской дорожки Зайта сказал: «Вот эта мечеть». Доктор Буши осмотрелся вокруг и осторожно прислушался, затем пошёл к мечети, стараясь не производить ни малейшего шума. Прощупал землю, примыкавшую вплотную к стенам мечети у самого входа, пока не наткнулся на большой валун, затем обеими руками передвинул его с места и вынул из-под небольшого углубления под ним маленькую кирку и свёрток со свечой, а затем вернулся к своему спутнику. Они вместе продолжили свой путь, и внезапно он шёпотом сказал: «Эта могила пятая по счёту, она находится перед дорогой, ведущей в пустыню». Оба вновь пустились в путь. Глаза доктора внимательно осматривали могилы, что были слева от дороги, а сердце дико колотилось в груди. Вдруг он замедлил движение и прошептал: «Вот он, этот склеп», однако не остановился, вместо этого потянув спутника влево со словами:

— Стены склепа, что выходят на дорогу, высокие, сама же дорога ненадёжна, и нам лучше обогнуть могилы со стороны пустыни. После этого мы влезем на склеп с задней стороны, во дворе которого и находится та непокрытая могила…

Зайта не делал никаких возражений, и они молча пошли до конца дороги, что вела в пустыню. Зайта предложил немного посидеть на тротуаре, чтобы оттуда видеть дорогу, и они присели рядом, принявшись в четыре глаза следить за кладбищенской дорогой. Стояла непроглядная тьма, вокруг — ни души. За их спиной могилы простирались в необътную даль, и глазам не под силу было увидеть их конец. Несмотря на то, что сегодняшнее приключение было не первым в своём роде для доктора Буши, он не мог успокоить нервы или унять тревожный стук сердца. Он продолжал вглядываться во мрак, пока сердце его так и вырывалось из груди. Во рту у него всё пересохло, а нервы были напряжены как канаты. Зайта же сидел неподвижно и хладнокровно, ибо его ничего не трогало, и как только он удостоверился, что дорога безлюдна, сказал доктору:

— Оставьте инструменты и оставайтесь сами у задней стены склепа, ждите меня там…

Доктор Буши быстро поднялся и проскользнул между могил в сторону задней стены склепа, где встал вплотную к стене, идя наощупь в сплошной темноте. Ни одного проблеска света, кроме как сияния звёзд на небе, у него не было. Он считал могилы, пока не насчитал пятую, и бросая вокруг себя взгляд вора, сел на корточки. Глазам его не видели ничего подозрительного, до ушей не доносилось ни шороха, однако тревога не покидала его, а нетерпение лишь усилилось. Через некоторое время он увидел тень Зайты на расстоянии нескольких локтей от себя, и он осторожно поднялся на ноги. Зайта оглядел стену, затем шёпотом сказал:

— Нагни спину, чтобы я мог забраться на неё.

И доктор согнулся, опираясь ладонями о колена, и его спутник залез ему на спину, после чего ощупал стену, пока не схватился за край, и легко и метко взобрался по ней наверх. Бросил кирку и свёрток со свечой во внутренний дворик склепа, затем протянул руку доктору Буши, и тот подал ему свою, затем Зайта помог ему вскарабкаться по стене, пока тот не взобрался. Оба спрыгнули вниз со стены, остановившись у основания стены, чтобы перевести дух. За это время Зайта подобрал с земли кирку и свёрток. Глаза обоих спутников уже привыкли к темноте и ориентировались в приглушённом свете звёзд. Они ясно видели теперь дворик и две соседние могилы, возвышавшиеся рядом с ними, а в конце двора находилась дверь, открывавшаяся на дорогу, по которой они пришли сюда, а по обеим сторонам от неё — две могильных комнатушки. Кивнув головой на обе могилы, Зайта спросил:

— Которая из них?

Доктор ответил так тихо, что голос его почти что застревал в горле:

— Та, что справа.

Зайта без всяких колебаний приблизился к могиле, а за ним следовал доктор Буши с трясущимися поджилками. Зайта согнулся и припал к земле, обнаружив, что она ещё свежа и влажна. Осторожно, даже деликатно вонзив кирку в землю, он собрал в комок сырую землю между раздвинутых в стороны ног, и принялся упорно копать. Такая работа была ему не в новинку. Наконец он обнаружил плиты, покрывавшие подземный склеп как крышка. Засучив полы своего джильбаба, он скрутил их и завязал узлом вокруг талии. Подошёл к краю первой могильной плиты, поднял её и потянул на своих мускулах, пока не поставил вертикально. С помощью доктора Буши он принялся тащить её, и вместе они отбросили её на землю. То же самое Зайта сделал и со второй плитой. Образовавшегося отверстия было уже достаточно, чтобы в него мог проскользнуть и сам Зайта, и его спутник. Зайта подошёл к нему и стал спускаться по ступеням вниз, пробормотав доктору Буши: «Следуйте за мной». Подавленный доктор последовал за ним, весь дрожа. В подобных случаях доктор сидел на средней ступени, зажигая свечу, которую ставил на верхнюю ступень. Затем он закрыл глаза и положил лицо на колени. Он ходил на кладбище, несмотря на отвращение, и часто умолял Зайту оказать ему милость и избавить от входа в могилы. Однако последний отказывал ему в такой услуге, настаивая, чтобы тот участвовал во всех действиях, и казалось, в глубине души наслаждался тем, что мучил его.

Фитиль свечи зажёгся, и могила осветилась. Зайта бросил каменный взгляд на тела покойных, расположенные уступами в своих саванах. Они были разбросаны один за другим параллельно по всем стенам гробницы, и их расположение символизировало последовательность истории и непрерывный ход времени. Ужасающая тишина говорила о пространстве вечности, но не производила никакого эха, что доносилось бы из груди Зайты. Его каменный взгляд вскоре зафиксировался на трупе в новом саване в начале гробницы. Он сел на корточки и сдёрнул саван с головы трупа своими холодными руками, затем раскрыл его губы и пальцами схватился за зубной протез, пока не вытащил его и не поместил в карман запачканными кончиками пальцев. После этого он покрыл голову саваном, как и было до того, и отошёл от трупа ко входу. Он обнаружил доктора сидящим, засунув голову между колен, пока свеча горела на верхней ступени гробницы. Зайта саркастически поглядел на него и с презрением пробормотал: «Просыпайтесь!» Тот поднял дрожащую голову и потянулся к свече, взял её и задул, затем быстро, словно сбегая с места преступления, поднялся наверх. Зайта также поднялся по ступеням. Однако прежде чем он успел оказаться наверху проделанного ими отверстия, до ушей его донёсся оглушительный крик: доктор кричал так, словно то был лай побитого пса: «Пощадите!» Зайту будто пригвоздило к месту, затем он отступил по ступеням назад, заледенев от страха и не зная, что делать. Он пятился назад, пока не коснулся пяткой трупа. Он сделал шаг вперёд и остановился, не находя выхода. Тут ему пришла в голову идея залечь на землю между трупов, однако не успел он сделать и единого движения, как его залил свет, заставивший его крепко зажмуриться, а потом донёсся звук голоса, который закричал с сильным акцентом выходца из Верхнего Египта:

— Поднимайся, иначе я буду стрелять…

В отчаянии он сдался и поднялся по ступеням, как было приказано, забыв про золотой протез в кармане.

* * *

Известие о том, что доктора Буши и Зайту схватили на могиле Талеби, достигло переулка Мидак после полудня на следующий день. Новость распространялась, становились известны подробности; жители передавали их друг другу с изумлением и тревогой. Как только об этом узнала госпожа Сания Афифи, её охватил ужас, она зашлась криком, вырвала свой золотой протез и выкинула его. В истерическом состоянии она хлестала себя по щекам, и повалилась на пол без чувств. Её муж находился в бане, но как только услышал её крики, он испугался, и натянув джильбаб на мокрое тело, помчался к ней, не обращая ни на что внимания.

28

Дядюшка Камил, погружённый в дрёму, сидел как обычно на своём стуле на пороге лавки, склонив голову на грудь. Мухобойка лежала у него на коленях. Он проснулся от ощущения, что по его лысине что-то ползает, и механически поднял руку, чтобы сбросить с себя, как он полагал, насекомое. Однако она нащупала вместо этого человеческую кисть, и в негодовании он схватил её. Он недовольно вздохнул и поднял голову, чтобы прогнать этого надоедливого шутника, который лишил его сладостной дрёмы, и тут глаза его остановились на Аббасе-парикмахере… Он не мог поверить в это и изумлённо вытаращился на него, и его раздутое лицо покраснело от радости. Он уже собирался подняться, но юноша не дал ему это сделать, горячо обвив его руками и обняв. Аль-Хулв в возбуждении воскликнул:

— Как вы поживаете, дядюшка Камил?

Тот ответил с пылким воодушевлением и радостью:

— Как ты, Аббас?… Добро пожаловать, с возвращением… Совсем ты нас забыл, байстрюк!

Аль-Хулв стоял перед ним с улыбкой на лице, пока тот осматривал его озорными глазами: на юноше была белая рубашка и серые брюки. Головного убора не было, но волосы были аккуратно причёсаны, так что вид у него был элегантный и щеголеватый, здоровый и румяный. Дядюшка Камил смотрел на него с восхищением, и наконец своим высоким голосом заметил:

— Машалла, Джонни, ты великолепен..!

Аббас Аль-Хулв звонко, от всего сердца рассмеялся и таким же радостным тоном сказал:

— Thank you… С сегодняшнего дня не один только шейх Дервиш будет говорить на английском языке..!

Юноша обвёл взглядом любимый переулок, и остановился на своём стареньком салоне. Он увидел нового хозяина, склонившегося над работой — брил подбородок клиента. Аббас кинул на салон приветственный и нежный взгляд. Затем глаза его устремились к окну: оно оказалось закрыто, как и тогда, когда он уезжал. Он спросил себя: дома ли она, или где-то ещё? И что будет делать, интересно, когда откроет окно и обнаружит, что это он стучит в него? Она взглянет ему в лицо с изумлением и замешательством, а его глаза вкусят её блистательной красоты! Это будет самый превосходный день из всех недолгих лет его жизни. Его вниманием овладел голос дядюшки Камила, который спросил:

— Ты оставил свою работу?

— Нет, я просто взял короткий отпуск.

— Ты разве не знаешь, что сталось с твоим другом, Хусейном Киршей? Он покинул дом своего отца и женился, затем его уволили и он вернулся домой, приведя с собой жену и её брата.

На лице Аль-Хулва мелькнуло сожаление:

— Какое несчастье!… В наши дни многих увольняют. А как принял его учитель Кирша?

Дядюшка Камил вытянул губы:

— Он жалуется, не переставая, и вечно всем недоволен. А его сын со своей семьёй живут у него дома.

На полминуты он умолк, затем в спешке сказал, будто вспомнив нечто важное:

— А ты разве не знаешь, что доктор Буши и Зайта в тюрьме?

Затем он поведал ему о том, как их поймали на могиле Талеби, будучи замешанными в преступление — кражу золотого зубного протеза. Аббас глубоко задумался, не проронив ни слова. Он не удивлялся тому, что Зайта мог совершить такое отвратительное преступление, — в том не было ничего невероятного, — но он изумился, как у доктора Буши возникла подобная дурная мысль — пойти на такое постыдное дело… И тут вспомнил, как тот предлагал ему установить золотой протез по возвращении из Телль Аль-Кабира. Губы его искривились от возмущения и отвращения.

Дядюшка Камил продолжил:

— А госпожа Сания Афифи вышла замуж…

Он уже собирался сказать ему «Надеюсь, и ты последуешь этому примеру», но внезапно сдержался, и сердце его бешено застучало!.. Он вспомнил про Хамиду!…В последующие дни он часто вспоминал об этом, удивляясь тому, что забывал то, что можно было запомнить с первого раза!… Однако Аль-Хулв не обратил внимания на произошедшую с ним перемену. Вскоре он погрузился в свои мечты и чаяния. Отступив на пару шагов назад, он сказал:

— Ну тогда до свидания…

Дядюшка Камил испугался, что на его друга неожиданно обрушится новость о Хамиде, и поспешно спросил его:

— Куда ты направляешься?

Аль-Хулв, собиравшийся уходить, ответил:

— В кафе, поприветствовать оставшихся друзей…

Опираясь на колени, не без усилий дядюшка Камил встал и важно последовал за своим другом. Было послеполуденное время, и в кафе они не застали никого из друзей, за исключением учителя Кирши и Шейха Дервиша. Аббас поздоровался с Киршей, который тепло поприветствовал его, и пожал руку Шейху Дервишу. Шейх с улыбкой поглядел на него сквозь очки, но не проронил ни слова. Дядюшка Камил находился в тяжёлом унынии и горестной печали, не зная, как открыть ему мучительную новость. С мольбой в голосе он наконец сказал:

— Не вернёшься ли ты ненадолго со мной в лавку?

Аббас пребывал в нерешительности — то ли ему ответить на просьбу другу и проводить его, — то ли совершить заветный визит, которого он с таким нетерпением ждал вот уже несколько месяцев. Дядюшка Камил не заботил его, однако он счёл, что будет неплохо остаться с ним на какое-то время, и потому вернулся с ним обратно в лавку, скрывая свою досаду мягкой улыбкой. Они уселись рядом в лавке, и Аббас весело заговорил:

— Превосходная там жизнь, в Телль Аль-Кабире: постоянная работа и обильный заработок. Я не расточаю деньги и довольствуюсь немногим, живу скромно, почти так же, как и в Мидаке. Я даже пробовал там гашиш всего несколько раз, несмотря на то, что там он повсюду, как вода и воздух. Я даже купил вот это… Посмотрите, дядюшка Камил…

И он вытащил из кармана своих брюк маленькую коробочку, открыл её. Там было золотое ожерелье, сделанное в виде цепочки и изящного сердечка-кулона. Затем он продолжил, сияя своими блестящими от радости глазами:

— Это цепочка — подарок на свадьбу для Хамиды. Вы разве не знали?!…Я женюсь, пока нахожусь здесь в отпуске…

Он ждал, что его собеседник скажет что-нибудь в ответ, но дядюшка Камил хранил тяжёлое молчание, потупив взор, словно пряча его. Юноша заинтересованно посмотрел на него и только тут впервые заметил мрачное и угрюмое выражение его лица. Дядюшка Камил был не из тех, кому удаётся скрыть то, что творится у них в душе, так что всё, что таилось в ней, неприкрыто отражалось сейчас на его лице. Ал-Хулв сразу же нахмурился, охваченный тревогой. Он закрыл коробочку и положил обратно в карман, внимательно вглядываясь в своего друга. Его охватил страх, а сердце сжалось в груди. Ему было жалко, что сердце его, наполненное радостным ликованием, потушат горящие угольки разочарования, которое он не знал и не ожидал. Он испытывал мучительный страх перед этим, но мрачный предвестник уже предстал перед его глазами в смущённом мрачном лице его друга. Он не смог терпеть и усидеть на месте, и с подозрением спросил его:

— Почему вы не смотрите на меня?!

Тот медленно поднял на него глаза и окинул долгим взглядом затуманенных грустных глаз, и уже открыл рот, чтобы сказать что-то, однако язык не слушался его. Молодого человека охватило нетерпение, сердце же его несло весть о катастрофе. Он ощутил, как отчаяние гасит огоньки радости и давит его надежду. Он решительно воскликнул:

— Что такое с вами, дядюшка Камил? Что вы хотите сказать? Вы без сомнения хотите что-то рассказать мне, есть что-то у вас на уме. Вы мучаете меня этим колебанием. Это Хамида?!… Клянусь Аллахом, это Хамида!… Говорите же. Не терзайте меня своим молчанием. Выкладывайте всё, что у вас там сразу.

Дядюшка Камил проглотил слюну и почти неслышно произнёс:

— Её нет! Её больше нет здесь, она исчезла. Никто ничего о ней не знает.

Аббас слушал его в замешательстве и панике. Слова одно за другим отпечатывались в его мозгу, однако сознание его как будто было покрыто тучами и пылью, он словно перенёсся внезапно в какой-то лихорадочный мир. Дрожащим голосом он сказал:

— Я ничего не понимаю. Что вы сказали? Её больше здесь нет, она пропала?! Что это значит?!

Дядюшка Камил скорбно сказал:

— Крепись, Аббас. Аллаху известно, насколько мне грустно это говорить. Я сожалею. С самого начала я переживал за тебя, однако поделать ничего нельзя. Хамида пропала, о ней никто ничего не знает. Однажды она вышла из дома как обычно после полудня, но больше не вернулась. Все её разыскивали там, где она могла быть, но безрезультатно. Мы даже дошли до полицейского участка в Гамалийе и искали её в больнице Каср Аль-Айни, но не нашли ни единого следа её.

На лице Аббаса появилось задумчивое выражение. На какое-то время он оставался молчалив и неподвижен, даже не моргал. Пути дальше нет, бежать некуда. Разве сердце не предупреждало его о надвигающейся катастрофе? Да, и вот оно — подтверждение. Как же странно… Что говорит его собеседник?… Хамида пропала?… Разве может человек пропасть словно иголка в стоге сена или монета?.. Если бы он сказал, что она умерла или вышла замуж, он бы смог тогда найти предел или конец своей агонии, ведь в любом случае, отчаяние легче подозрений, смятения и страданий. Только вот что ему делать сейчас?! Даже отчаяние стало для него несбыточным благом. Внезапно он вышел из оцепенения и почувствовал возбуждение и затрясся. Глядя покрасневшими глазами на дядюшку Камила, закричал:

— Хамида пропала!… А что вы сделали?… Дошли до полицейского участка в Гамалийе и искали в больнице Каср Аль-Айни?… Да вознаградится вам за это всяческим добром! А ещё что?… Вы вернулись к своим делам, будто ничего и не произошло?!…О милость Божья!… Всё кончено, и вы вернулись в свою лавку, а её мать снова стучит в двери к невестам. Покончено с Хамидой, и со мной тоже покончено. Что вы скажете? Расскажите мне всё о том, что знаете! Что вы знаете о её исчезновении?… Как она пропала? И когда это случилось?!

Дядюшку Камила охватило сильное беспокойство из-за неожиданной горячности и гнева его друга. Он грустно сказал:

— С её пропажи прошло уже около двух месяцев, сынок. Это было ужасное событие, потрясшее наши сердца. Одному Аллаху известно, сколько усилий мы потратили на её поиски и розыски, но всё было напрасно!

Аббас ударил рукой об руку, к лицу его прилила кровь, а глаза ещё больше выступили из орбит. Словно обращаясь сам к себе, он произнёс:

— Около двух месяцев!… Боже мой… Это было так давно. Нет надежды теперь найти её. Она умерла?… Утонула?… Похищена?…. Как я могу знать?…. Скажите же мне, что говорят об этом люди?

С жалостью поглядев на него, дядюшка Камил сказал:

— Многое предполагали, и наконец предложили версию, что она стала жертвой несчастного случая. Сейчас о ней никто ничего не говорит…

Громко вздохнув, юноша воскликнул:

— Конечно… Конечно. Она не является дочерью кого-либо из вас, ни чьей-либо родственницей, даже её мать не настоящая мать ей. Интересно, что же с ней случилось?… За эти два месяца я был счастливейшим из людей от мечтаний. Видели ли вы, как человек мечтает о счастье, а за углом притаилась беда, которая подкарауливает его, насмехаясь и глумясь над ним? Она искривляет его путь своими грубыми руками! Возможно, пока я наслаждался вечерними посиделками в кафе, её дробили на части колёса поезда или барахталась на дне Нила… Два месяца, Хамида!… Нет силы и могущества ни у кого, кроме как у Аллаха.

Он поднялся, и стуча ногами по полу, негодующе сказал:

— Да сохранит вас Аллах. До свидания.

Собеседник нетерпеливо спросил:

— Что ты намерен делать?

Аббас вяло ответил:

— Встречусь с её матерью…

Медленно и неповоротливо двигаясь к двери лавки, он вспомнил, что пришёл сюда, чуть ли не паря в небесах и ликуя, а теперь он уходит разбитый, с подрезанными крыльями. Он кусал губы, а ноги как будто пригвоздило к полу, отчаяние его достигло пика. Он повернулся к своему другу и увидел, что тот смотрит на него глазами, ослеплёнными слезами. Забыв о своей беде, он невольно бросился на грудь его в отчаянии, и оба они зарыдали навзрыд словно дети…

Неужели у него не возникало сомнений об истине её исчезновения? Не охватывало ли его смущение и подозрение, которые испытывают все влюблённые в подобном состоянии? Правда состояла в том, что когда призрак сомнения появлялся в его голове, он не обращал на него внимания, и тот рассеивался. По своей природе он был склонен к доверию, и щедро наделён хорошим мнением о других. Сердце его было добрым, а сам он из той немногочисленной породы людей, что по натуре стремятся оправдать других и предпочесть самые слабые объяснения самым ужасным деяниям. Любовь нисколько не изменила — этого его качества, напротив, скорее ещё больше упрочила и усилила его. Нашёптывания ревности и бормотания подозрений не смогли заставить его уши прислушаться к себе. Он слишком любил Хамиду, а его добрая натура давала ему своё благословение — уверенность. Ко всему этому он ещё и верил в то, что она была самой совершенной девушкой на земле, где совершенства он встречал так редко. И потому у него не возникало сомнений на её, или скорее, тень сомнений, что посетила его, не нашла в его сердце раздолья для бесчинств.

В тот же день он отправился на встречу с её матерью, однако и та не поведала ему ничего нового, лишь повторив дрожащим от всхлипываний голосом то, что рассказал ему дядюшка Камил. Она уверяла, что девушка не переставая вспоминала его и терпеливо ждала его возвращения. Её враньё лишь усилило его печаль, и он оставил её в том же состоянии, в каком и пришёл к ней — с разбитым сердцем, спутанными мыслями и душевными терзаниями. Отяжелевшие ноги понесли его прочь из переулка. Наступили сумерки — тот час, когда в прежние времена он по привычке видел, как его любимая выходит на ежедневную прогулку. Он бродил по улице в замешательстве, не видя, что творится вокруг. Хамида представала перед ним, завёрнутая в свою чёрную накидку с большими прекрасными и такими любимыми глазами. В сердце его промелькнуло воспоминание их прощальной встречи на лестничной площадке; он глубоко вздохнул и с грустью и унынием выдохнул. Где же она сейчас?….Что делает?… И что сделал с ней Господь?… Живёт ли она ещё на этом свете или покоится в могиле для нищих?… О боже… Как же сердце его окаменело за это время, что не предугадало подозрений? Почему на него не повеял предупреждающий ветерок?!… Как он мог полагаться на уверенность в мечтаниях и удовольствие от желаний? Он погрузился в работу, не ведая, что несёт ему завтрашний день!

Толпа заставила его очнуться от оцепенения и обратить внимание на улицу: то была Муски — её любимая улица со своим населением и магазинами. Всё здесь осталось как и прежде, кроме неё — она исчезла, словно её никогда не было на свете. Желание заплакать терзало его, но на этот раз он не поддался ему: плач на груди дядюшки Камила успокоил его, сняв нервное напряжение. Глубокая тихая печаль оставила его, и теперь следовало спросить себя, что же делать дальше — обойти полицейский участок и больницу Каср Аль-Айни?…. Однако какая будет от этого польза? Или кружить по улицам Каира, зовя её по имени? Или стучать в каждую дверь? О боже, до чего же он беспомощен! Так что, ему возвращаться в Телль Аль-Кабир, постаравшись забыть обо всём происшедшем? Но для чего возвращаться? К чему ему упорно принуждать себя к жизни на чужбине? К чему ему надрываться и работать, копить деньги? Жизнь без Хамиды была тяжким и бесполезным бременем. Все чувства в его сердце потухли, оставив ему лишь вялое безразличие, утомление и убийственное разочарование. В таком состоянии изнурённости жизнь казалась унылым пространством, окружённым ужасной стеной отчаяния. Его натура не знала в жизни ничего, что находилась по ту сторону. Искренне соблюдающий извечные законы жизни, он находил в любви смысл и вечность жизни. А потеряв любовь, он утратил и узы, связывающие его с жизнью. Он валился с ног, весь трясясь, словно блуждающая в пространстве песчинка. И если бы сама жизнь не заглатывала эти спазмы боли, изощряясь в подстрекательстве своих сыновей ещё больше цепляться за неё даже в самые мрачные моменты, он бы покончил с собой. Растерянный, он бесцельно продолжал свой путь. И в этот самый момент ощутил, что цель его потеряна навсегда, хотя он по-прежнему цеплялся за вервь жизни, которая удерживала его в сознании. Тут он заметил заводских девушек, которые возвращались с работы, и невольно направился в их сторону, преградив им путь. Они удивлённо остановились и без труда вспомнили его. Он без всяких колебаний сказал им:

— Добрый вечер, девушки. Извините, не помните ли вы свою приятельницу Хамиду?

Одна из них ответила:

— Мы все её хорошо помним! Мы помним, как она внезапно пропала, и с тех пор мы её не видели!

Со скорбью в голосе он спросил:

— А вы ничего не знаете о её исчезновении?

Другая девушка, хитро сверкнув глазами, сказала:

— Точно мы ничего не знаем. За исключением того, что я рассказала её матери, когда та пришла ко мне в день её пропажи, чтобы расспросить о ней: что мы видели её несколько раз в сопровождении одного эфенди, они вместе ходили по улице Муски.

Он пристально, в недоумении уставился в лицо своей собеседницы, и дрожа всем телом, спросил:

— Вы видели её в сопровождении одного эфенди…?!

Он взглянул на девушек, и выражение их глаз с насмешливого и вероломного сменилось на серьёзное. Собеседница мягко сказала:

— Да, мой господин.

— И вы сообщили её матери об этом?

— Да…

Он односложно поблагодарил её и пошёл своей дорогой. У него не было сомнений, что весь оставшийся путь они будут говорить только о нём, а может быть, хорошенько посмеются над молодым простофилей, что отправился в Телль Аль-Кабир, чтобы скопить состояние для своей любимой, а она предпочла ему другого и сбежала с ним. И правда, какой же он простофиля! Вероятно, жители всего его квартала кричали о его глупости, а дядюшка Камил сжалился над ним и скрыл правду, как сделала и мать Хамиды. А могли ли они поступить как то иначе? Он разговаривал сам с собой, и когда очнулся от своего оцепенения, сказал: «Сердце предупреждало меня об этом ещё в самом начале». Он не был честен с собой, так как сомнение, если и имелось, то было очень слабым. В своей беде всё, что он мог вспомнить, было то лёгкое сомнение. В следующий же миг он запутался и стал спрашивать себя, сжимая и разжимая пальцы в конвульсиях: «О боже, как мне понять это: неужели Хамида и впрямь сбежала с другим мужчиной?! Кто в это поверит?!» Значит, с ней не всё кончено, и с ней не произошёл несчастный случай. Все глубоко заблуждались, разыскивая её через полицейский участок и в больнице Каср Аль-Айни. От них просто скрылось, что она счастливо и беспечно спит в объятиях мужчины, похитившего её. Но она же сама дала ему, Аббасу, обещание, она испытывала его. Неужели она обвела его вокруг пальца?… Или ошибочно предполагала, что её влечёт к нему… Какая же дьявольская смелость побудила её убежать с ним?!…

Он изменился в лице, ощутил всем телом холод, в глазах блестел какой-то измождённый, мрачный взгляд. Время от времени он метал ослепляющие искры. Тут в голову ему пришла одна идея, и он поднял голову и поглядел на дома с обеих сторон улицы. Он смотрел на окна домов и задавался вопросом: в котором из них она сейчас лежит бок о бок со своим любовником? Туман его замешательства рассеялся, на его место пришёл пламенный гнев и ненасытная ненависть. Жёсткие руки ревности сдавили и скрутили его сердце под гнётом гнева. Чувство разочарования от того, что он обманулся в своей надежде, а его идол втоптан в грязь, было ужаснее самой ревности. Да, его самолюбие и гордость служили топливом для ревности, передавая ему в наследие от себя пламя. Ему досталась неприметная доля и того, и другого, зато он обладал сильнейшей надеждой и мечтами. Теперь его надежда зачахла, а мечты рассыпались в прах. Он взорвался от гнева. Гнев пошёл ему на пользу, о чём он даже не догадывался: спас его от гнетущей молчаливой скорби, мотивируя отомстить когда-нибудь, пусть даже просто плюнуть на неё и презирать. По правде говоря, мысль о мести захватила все его чувства в тот адский час, и всё из-за гнева и обиды. Ему бы хотелось проткнуть её предательское сердце острым ножом. Теперь он понял секрет её упорных послеполуденных прогулок: она выходила, чтобы покрасоваться перед уличными волками! Однако она, без сомнения, с ума сходила по этому эфенди, иначе почему предпочла разврат с тем мужчиной браку с ним, Аббасом?

Он до боли прикусил губу в бешенстве от одной этой мысли, и повернул назад, усталый от ходьбы и одиночества. Его рука коснулась коробки с ожерельем, что лежала в кармане, и изо рта его вырвался сухой язвительный смех, словно сердитый крик. Если бы он только мог задушить её цепочкой этого золотого ожерелья! Он вспомнил, как остановился в лавке ювелира, переводя взгляд с одного украшения на другое, и сердце его почти выпрыгивало из груди от ликования и радости. Воспоминания проносились словно спокойный весенний ветерок-насим, но натолкнувшись на раскалённое пламя в потревоженном сердце, ветерок этот превратился в жаркий сирокко.

29

Едва господин Салим Алван подписал разложенный на его письменном столе контракт, как сидевший напротив него человек крепко пожал его руку и воскликнул:

— Да будете вы благословенны, Салим-бек. Это же огромное богатство…

Взгляд господина Алвана был прикован к посетителю, пока тот проделал путь до дверей его конторы. Да, выгодная сделка. К тому же он отделался от своего запаса чая на складе, который был куплен целиком, и получил большую прибыль. Также он избавился и от серьёзных опасений, тем более, что здоровье больше не выдерживало тех ужасов, что творились на чёрном рынке. Тем не менее он с досадой говорил себе: «Богатство-то огромное, но проклятое. Проклятие на всём в моей жизни». По правде говоря, от прежнего господина Алван осталась лишь истощённая тень. Нервные потрясения слишком сильно истощили его, как будто сговорившись покончить с ним, и заставили его постоянно думать о смерти, занимавшей теперь весь его разум. В прежние времена он не отличался слабой верой и не был трусом, но сегодня из-за ослабевших нервов он позабыл об этике веры и о своей отваге. Единственное, о чём он продолжал размышлять — о часе своей агонии. Некоторую часть этой агонии он уже вкусил когда-то — во время своей болезни, и те воспоминания о ней прокручивал вновь и вновь — о том, как смерть приходила к его близким — то был смиренный болезненный покой — со вздымающейся и сникающей грудью, прерывистой болью в груди и потемнением в глазах. В такие моменты жизнь словно выходила из него — и изнутри, и снаружи, а дух покидал тело. Неужели это происходит вот так, запросто? Ведь человек сходит с ума ещё когда у него вырывают ногти, а что будет, когда у него отнимают жизнь и дух? Он считал лишь эту агонию истинной причиной своей боли. Всё, что мы можем заметить — это лишь внешние признаки агонии, а е неё эхо в нашем духе и реакция тела на неё. Счастлив тот покойный, грудь которого сгибается и погребается вместе с ним в могиле, и последние его воспоминания о боли на этом свете будут в самом жутком и отталкивающем состоянии, даже если покойнику и позволено будет рассказать о муках агонии, ое не может насладиться даже одним часом безмятежности и покоя в жизни, ведь люди умирают в панике, ещё до того, как настанет их конец. Салим Алван уже давно желал, чтобы Аллах упокоил его в радости — как тех, кто умирает от сердечного приступа. До чего же они счастливы — не важно, среди живых, или среди мёртвых. Смерть приходит к ним во время разговора или еды, когда они стоят или сидят, словно они обманывают смерть, беспечно ускользая от неё, а потом в тайне расплодятся у дверей вечности!… Он почти потерял надежду на такую счастливую смерть, особенно имея перед глазами пример отца и деда — смерть, ощущаемую ослабевшим от болезни сердцем, на которое обрушилась паника. То будет долгая мука не меньше, чем на полдня, и сильнейшая агония, что посеребрит волосы его сыновей. Кто бы мог поверить, что господина Салима Алвана — этого сильного и счастливого человека — будут звать заложником подобных мыслей и страхов?… Но так оно и было. Но его ужасала не одна только агония, «содействие» оказывали и разгорячённые мысли о вечном сне — о самой смерти. Он слишком долго думал о ней и даже философствовал о пройденном ею пути. Воображение и культура, унаследованные им от прошлых поколений, подсказывали, что некоторые чувства остаются и после смерти. Разве не говорят, что глаза мертвеца видят тех из родных, кто смотрит на него? Он решил, что покойник видит свой переход и чувствует конец и вечность, объемлющую его, а его ощущения связаны с могильным мраком и диким одиночеством, скелетами, костями, саванами, как и с удушающе узким местом и отдающимися эхом страстями, тоской и любовью к миру и жизни!… Он представлял себе всё это, а грудь его сжималась от страха грудью, сердце лихорадочно тряслось, конечности закоченели. На лбу выступил пот. Он не забывал и о предстоящем после смерти воскрешении, Судном дне, отчёте и мучениях. О Боже!… До чего же огромная пропасть между смертью и раем!..

Вот почему он с такой силой ухватился за жизнь — сил ему придавали страх и отчаяние, какой бы лишённой удовольствий ни была эта жизнь. Единственную роль, которую она предоставила ему играть в своём представлении, была сверка счетов и заключение сделок. После своей поправки он настойчиво консультировался с врачом, и тот заверил его, что он исцелился от стенокардии и её последствий, однако порекомендовал ему проявлять осторожность и умеренность. Салим Алван несколько раз жаловался ему на мучившую его бессонницу и тревожность, и доктор посоветовал обратиться к специалисту по нервным расстройствам. Вслед за тем господин Алван принялся посещать специалистов то по нервам, то по сердечным болезням, то по грудным, то по головным. Болезнь открыла перед ним дверь в мир, не менее просторный, чем наш, и не менее населённый — полный бактерий и скрытых симптомов. Удивительно, но он никогда не верил до того ни в медицину, ни во врачей, однако в состоянии расстройства поверил в них. Вероятно, эта вера возникла из-за симптомов болезни, измучившей его нервы!

Жизнь его почти ограничена была этим тревожным адом и во время работы, и во время покоя, когда душа его пребывала в безмятежности и очищалась от пятнышек тревоги. Он как будто посвящал себя разрушению связей с окружающими его людьми: он находился в состоянии войны то с самим собой, то с другими. С самого начала работники его конторы поняли, что их начальник превратился в ненормального, проклятого человека. Его помощник покинул свой пост после четвертьвековой службы. А те немногие, которые ещё оставались, страдали, чувствовали неладное и ненавидели его. Жители переулка говорили, что он где-то посередине между разумом и безумием. А Хуснийя-пекарша однажды со злорадством, которое даже не пыталась скрыть, сказала про него: «Это всё тот поднос с фариком. Боже сохрани!» А дядюшка Камил как-то доброжелательно предложил ему:

— А почему бы вам, господин, не велеть мне приготовить для вас целый поднос с особой сладкой басбусой, которая вернёт вам отличное здоровье, с Божьего позволения?

Однако господин Алван сильно разозлился и взорвался, крича на него:

— Держись от меня подальше, ворона! Ты что, совсем сбрендил? Или ты слеп и сердцем и глазами?… Только у таких скотин как ты, желудок остаётся здоровым вплоть до самой могилы!..

После этого дядюшка Камил больше не вмешивался в его дела ни в хорошем, ни в плохом смысле слова.

Что же до жены его, то она оставалась лёгкой мишенью для его гнева и насмешек. Он не прекращал взваливать на неё ответственность за своё как физическое, так и умственное состояние из-за её мнимой зависти, и осыпал её ругательствами:

— До чего же злобной была твоя месть мне за моё превосходное здоровье! Пока я не сломался на твоих глазах! Теперь наслаждайся покоем, гадюка!..

Его враждебность к ней только усилилась, пока однажды он не начал подозревать, что ей кто-то донёс о его решении жениться на Хамиде, поскольку за подобными делами всегда тайком наблюдает множество глаз, а столь же многочисленные языки добровольно готовы доложить обо всём заинтересованной стороне. Вполне возможно было, что женщина отомстила ему тем, что наложила порчу, подточившую его здоровье и разум!… Он был не в том состоянии, чтобы позволить себе рационально взвесить приходящие в голову мысли и всё мудро прозондировать. Так что вскоре его подозрение превратилось в уверенность. Он рассвирепел, наполнился гневом и желанием отомстить. Поэтому был с ней груб и настойчиво поносил и ругал её. Однако она сносила такую жестокость послушно и терпеливо. Он не считал, что перегнул с ней палку, продолжая попытки вывести её из себя, нарушить молчание и терпение, чтобы она принялась жаловаться, роптать и лить слёзы. Однажды он чёрствым презрительным тоном сказал ей:

— Мне надоело жить с тобой, и не скрою, что намерен жениться. Я испытаю судьбу ещё раз…

Она поверила ему, и её крепкая уравновешенность дала трещину. Тогда она обратилась к сыновьям и раскрыла, какие дурные слова он говорит в её адрес, и как дурно обходится с ней. Это их устрашило, став полной неожиданностью; они убедились в том, что их отец катится в пропасть с пагубными последствиями. Они навестили его в конторе и предложили заняться своим здоровьем, ликвидировать свою торговлю и отдаться отдыху и заботе о себе. Он сообразил, что страх, накативший на них — не новый, и ещё сильнее разозлился и отчитал их как никогда резко:

— Моя жизнь принадлежит только мне, и я распоряжаюсь ею как хочу. Я продолжу работать пока мне нравится, так что избавьте меня от своих корыстных советов.

Он язвительно засмеялся, затем посмотрел в лицо каждого из них своими блёклыми глазами и продолжил:

— Разве мать не рассказала вам, что я решил ещё раз жениться?… И это правда. Она замышляет убить меня. Я же найду приют у другой женщины, которая будет ко мне милосердна. А если количество вас, моих отпрысков, увеличится благодаря этому браку, то моего состояния хватит на то, чтобы удовлетворить амбиции всех вас.

Он предупредил их также, что отпускает их восвояси, и что каждый должен рассчитывать отныне только на собственные источники. Яростным, насмешливым тоном сказал им:

— Как видите, я едва могу отведать лишь горечь лекарств, так что нехорошо будет, если другие будут наслаждаться моими деньгами.

Старший из сыновей ответил:

— Как вы можете говорить с нами так жёстко? Мы ваши почтительные сыновья.

Господин Алван резко возразил:

— Вы сыновья своей матери.

Своё обещание он привёл в исполнение и больше не посылал своим сыновьям от себя ничего, лишив даже свой дом тех деликатесов, которыми славилась его кухня, и которые были запрещены ему после болезни, и всё для того, чтобы никто — включая его жену — не мог насладиться ими и терпел те же ограничения, что и он сам. Он постоянно говорил о пресловутом новом браке, так как находил, что это наиболее эффективный способ переполнить чашу терпения своей жены. Его сыновья посовещались между собой и единодушно и искренне посочувствовали состоянию отца из-за того испытания, которое свалилось на него. Старший из них сказал:

— Лучше оставим его в том состоянии, как есть, пока Аллах не явит свою волю.

Но другой сын, адвокат, решительно возразил:

— Боже мой, если он и впрямь намерен жениться, то мы должны предпринять как можно более серьёзные меры предосторожности, что намного легче, чем предоставить его в распоряжение алчных людей.

* * *

Исчезновение Хамиды произвело ужасное воздействие на жизнь Салима Алвана. И хотя он и не вспоминал её больше со времени своей болезни — она выпала из хода его мыслей, — однако после известия о её пропаже она вновь приковала к себе его внимание и вызвала тревогу. Он с нетерпением следил за её поисками. А когда до него дошли слухи, что она сбежала с неизвестным мужчиной, он сильно разозлился. В тот день гнев его был настолько яростным, что никто не смел приблизиться к нему. На закате он вернулся домой с расстроенными нервами и сильной мигренью, не дававшей ему заснуть до самого рассвета. Он был вне себя от злости на беглянку, снедаемый жгучей ненавистью и злобой. Ему захотелось однажды увидеть её повешенной на виселице с вывалившимся языком и выпученными глазами.

Когда же ему стало известно о возвращении Аббаса Ал-Хулва из Телль Аль-Кабира, он успокоился по какой-то неясной причине. Он не стал сопротивляться желанию пригласить к себе молодого человека. Когда тот пришёл, он усадил его близ себя, любезно беседуя и спрашивая о его жизни, избегая упоминаний о Хамиде. Юноше понравилась его любезность и он поблагодарил его. Он начал пространный разговор, доверяя ему, меж тем как господин Алван пристально глядел на него своими тусклыми глазами…. В первые дни, последовавшие за её побегом, произошло кое-что — возможно, сам по себе это был пустяк, который, однако, войдёт в историю переулка Мидак. Однажды на рассвете господин Салим Алван направлялся в сторону конторы и встретил Шейха Дервиша, который шёл по каким-то своим делам. В прежние времена господин Алван был очень расположен к Шейху Дервишу и часто подтверждал это симпатией, добрым отношением к нему и подарками. Но во время болезни он стал игнорировать его, словно и не замечал существование старика. Когда же они повстречались на пороге конторы, Шейх Дервиш словно обращаясь сам к себе, воскликнул:

— Хамида исчезла!

Господин Алван был ошеломлён, посчитав, что тот обращается со словами к нему, и не сдержавшись, закричал на него:

— Какое мне-то до этого дело?

Однако Шейх Дервиш продолжал говорить сам с собой:

— Она не просто исчезла, а сбежала, и не просто сбежала, а сбежала с мужчиной, по-английски это называется elopement, а произносится как: э-л-о-п…

Прежде чем старик успел произнести это слово, как господин Алван обрушился на него с криком:

— Для меня сегодняшний день будет неудачным, раз я натолкнулся утром на твоё лицо, сумасшедший идиот. Убирайся с глаз моих долой, да будет на тебе проклятие Аллаха!…

Шейх замер на месте, словно пригвождённый к земле, а в глазах его появился взгляд охваченного паникой ребёнка, когда перед ним кто-то угрожающе машет палкой, а затем завопил, весь в слезах. Алван прошёл мимо него, оставив его громко плакать. Шейх Дервиш расплакался ещё больше, и теперь голос его был более похож на крик. На его причитания сбежались учитель Кирша, дядюшка Камил и старик-парикмахер, которые принялись расспрашивать его и отвели в кафе. Там его усадили на кресло и стали утешать и успокаивать как могли. Кирша попросил подать ему стакан воды, а дядюшка Камил похлопал его по плечу и сочувственно произнёс:

— Помяните единого Бога, Шейх Дервиш. О Аллах, сохрани нас от зла… Плач Шейха — дурное предзнаменование… О Аллах, будь милосерден к нам.

Однако Шейх ещё сильнее заплакал и завопил. Дыхание его участилось, а руки и ноги затряслись, губы плотно, судорожно сжались. Он с силой потянул галстук на шее и ударил по земле своими шлёпанцами-сабо. Окна домов раскрылись, и из них высунулись раздражённые или любопытные головы. В кафе явилась Хуснийя-пекарша. Рыдания Шейха донеслись до ушей господина Салима Алвана, сидевшего в своей конторе, который разозлился, услышав их. С яростью слушая завывания старика, он спрашивал себя, когда же они прекратятся… Однако он напрасно пытался переключить своё внимание на что-то другое. Ему казалось, что он преследует и притесняет его, даже весь мир плачет и завывает. Тогда он усмирил свой гнев и успокоился, но плач Шейха потряс струны его сердца, отдававшиеся эхом со страхом и болью. О, если бы он только мог обуздать свой гнев и не кричал на святого угодника-шейха!… О, если бы он вообще не попадался на его пути!… Он не навредил бы ему, если бы тот просто не заметил его и прошёл бы мимо! Он застонал в раскаянии и сказал себе: «Человеку в таком болезненном состоянии, как у меня, лучше всего положиться на Аллаха, а не гневать одного из его святых угодников». Усмирив свою гордыню, он поднялся и покинул контору, направляясь в кафе Кирши. Подойдя к плачущему Шейху Дервишу, не обращая внимания на устремлённые на него полные изумления взгляды, он мягко положил руку ему на плечо и тоном сожаления и раскаяния сказал:

— Шейх Дервиш…. простите меня.

30

Аббас сидел в квартире дядюшки Камила, где скрывался от глаз людей, когда в дверь с силой постучали. Он встал и пошёл открывать. На пороге стоял Хусейн Кирша, одетый в рубашку и брюки. Его маленькие глаза как всегда блестели. Он первым бросился к Аббасу:

— Как же так, ты не встретился со мной? Пошёл уже второй день, как ты в Мидаке!.. Как твои дела?

Аббас Ал-Хулв протянул ему руку и смущённо улыбнулся:

— Как ты сам, Хусейн?… Прости, но я устал. Я не забыл тебя и не пренебрегаю твоей компанией. Давай лучше пойдём вместе пройдёмся.

Они вышли вместе. Аббас провёл бессонную ночь, а утром размышлял. У него разболелась голова и отяжелели веки. От вчерашнего приступа бешеного гнева почти не осталось следов — он утих, как и пылкое возбуждение, а мысли о кровавой мести исчезли. Вместо этого на него опустилась глубокая печаль и мрачное отчаяние. Иными словами, душа его избавилась от того бремени переживаний, выдержать который была не в состоянии, полностью отдавшись на волю скорби и отчаяния. Хусейн спросил его:

— А ты не знал, что я уехал сразу после тебя?

— Правда?

— И женился, и жил на широкую ногу…

Придавая своему голосу больше интереса, чем он испытывал на самом деле, Ал-Хулв произнёс:

— Хвала Аллаху… Поздравляю…Замечательно… Замечательно…

Они дошли до Гурийи, и Хусейн топнул ногой и воскликнул:

— Наоборот, всё скверно и грязно!… Меня уволили, и я против своей воли вернулся в этот переулок. А ты как? Тебя они тоже уволили?

— Нет… Я просто получил небольшой отпуск.

Зависть закралась в сердце Хусейна. Он холодно засмеялся и сказал:

— Это я подталкивал тебя идти работать, а ты сопротивлялся. И вот ты наслаждаешься жизнью, пока я скитаюсь без работы.

Аббасу была лучше всех известна злобная вредная натура своего друга, и он смиренно сказал:

— В любом случае, всё заканчивается, и они просто заверяют нас в этом.

Хусейн от его слов немного успокоился и грустным тоном продолжил:

— Как же так, война так быстро закончилась?!… Кто бы мог в такое поверить?!

Ал-Хулв только лишь кивнул головой, не промолвив ни слова. Ему было всё равно — продолжается война или уже закончилась, будет ли он работать и дальше, или прекратит — всё это его абсолютно не интересовало. Ему было скучно разговаривать с другом, но беседу с ним он всё же находил более приятной, чем одиночество и размышления, а с другой стороны, он просто терпел его, ибо уже привык защищаться от его злости. Хусейн же продолжил:

— Как она могла так быстро закончиться?!… На Гитлера была надежда, что он затянет её до бесконечности, но на наше несчастье, ей пришёл конец.

— Ты прав…

Хусейн яростно закричал:

— Какие же мы несчастные: страна бедствует, и её народ тоже… Разве не прискорбно, что мы вкушаем счастье лишь тогда, когда весь мир перемалывается в жерновах кровавой войны? Один только шайтан проявляет к нам сочувствие на этом свете!

Он ненадолго замолчал, пока они пробирались сквозь толпу народа на Новой дороге, а меж тем завеса сумерек уже подступала всё ближе. Вздохнув с сожалением, он сказал:

— Как же я хотел быть солдатом на войне! Представь себе — каково это жить жизнью бесстрашного солдата, бросающегося в пучину битвы и переходящего от одной победы к другой, сидящего в самолёте и в танке, нападающего и убивающего, берущего в плен бегущих женщин, щедро тратящего деньги, напивающегося и буянящего выше всяких границ. Вот она — жизнь. Ты не хочешь разве быть солдатом?

На самом деле у него тряслись поджилки всякий раз, как он слышал звук сирены, и он был одним из тех, кто постоянно укрывался в убежище. Откуда у него было возникнуть желанию стать солдатом на войне? Хотя он искренне желал родиться солдатом — неотёсанным, жаждущим крови, так что он без труда сможет отомстить тем, кто причинил ему страдания и рассеял в прах его мечту о счастье и безбедной жизни! Он вялым тоном сказал:

— А кто же этого не хочет?

И он пригляделся повнимательнее к улице. В голову его нахлынули воспоминания. Когда же, о боже, он сможет стереть эти воспоминания из своей груди? На этой земле всё ещё остались следы её милых ножек, а воздух по-прежнему хранит аромат дыхания его любимой. Он словно видел воочию её стройный силуэт, как она горделиво шагает. Как же ему всё это забыть?! Он нахмурился, раздражённый тоской по той, что недостойна его. Он закрыл рот, и лицо его стало мрачным и жёстким, и к нему вернулась словно порыв жгучего ветра вчерашняя вспышка гнева. Её следует выкинуть, вычеркнуть как предательницу, иначе сердце его сгорит от грусти, даже не от гнева — на ту, которая блаженно покоится в объятиях соперника. Да пропади пропадом это вероломное сердце, строящее козни против его тела и души! Оно любит тех, кто не любит ни душу его, ни тело, и стремится к тем, кто безразличен к ним. Оно несёт своему хозяину унижение и позор. Тут его вывел из задумчивости громкий голос Хусейна Кирши, что толкнул его локтем и воскликнул:

— Еврейский квартал!

Он остановил Аббаса рукой и спросил:

— Ты разве не знаешь бар Виты?… Не пристрастился ли ты к вину в Телль Аль-Кабире?

Аббас лаконично ответил:

— Нет…

— Как же ты мог жить среди англичан и не пить вина?.. Какой же ты жалкий ягнёночек… Вино — освежающий напиток, он полезен для мозга. Давай же, вперёд…

Он взял его под мышку и направился с ним в еврейский квартал — бар Виты находился недалеко от входа в него с левой стороны, более похожий на магазин: средних размеров, квадратной формы, справа там был стол с мраморной поверхностью, за которой стоял сам господин Вита. За его спиной на стене тянулась длинная полка, на которой в шеренгу выстроились бутылки. В конце её стояла огромная бочка. На столе стояли миски с семенами люпина и рюмки. Вокруг него толпились пьющие клиенты из числа простонародья, извозчики, рабочие и прочие — босые и полуголые, сродни нищим, если таковые пьют. Остальная часть бара была просторной с несколькими деревянными скамейками. На них сидели рыночные торговцы и те, кто в силу возраста или сильного опьянения не могли стоять. Хусейн увидел пустой стол в задней части бара и повёл к нему своего друга. Они сели вдвоём. Аббас обвёл глазами шумное гулкое место в тревожном молчании, пока не наткнулся на низкого и очень толстого мальчишку лет четырнадцати. Лицо его и джильбаб были запачканы грязью, ноги — босые. Он стоял посреди других пьющих и пил из доверху наполненной рюмки, голова его пьяно покачивалась в стороны. Глаза Аббаса широко распахнулись от изумления. Он обратил на него внимание Хусейна. Однако тот равнодушно скривил рот и насмешливо заметил:

— Это Аукаль, продавец газет. Днём он продаёт газеты, а ночью напивается. Он ещё мальчишка, но таких как он, даже среди мужчин не много. Видел ты таких, новичок?

Он слегка наклонил к нему голову и сказал:

— Бокал вина за полтора пиастра — удовольствие для безработных вроде меня. Ещё месяц назад я пил виски в баре Уинша, однако мир изменился. Удача повернулась задом. Как ведь кости легли!

Он попросил две рюмки. Хозяин принёс их и поставил на стол вместе с тарелкой с люпином. Аббас с волнением поглядел на свою рюмку и опасаясь языка своего друга, который предложит ему пройти новое испытание, сказал:

— Говорят, это вредно!

Хусейн сжал свою рюмку и насмешливо сказал:

— Ты что, боишься за себя?!.. Пусть оно убьёт тебя… В несчастье, друг мой, у тебя нет ни преимуществ, ни недостатков. Твоё здоровье.

С этими словами он чокнулся своей рюмкой о рюмку Аббаса, а затем равнодушно вылил её в себя. Аббас же поднял свою рюмку и отхлебнул из неё, а потом в отвращении отодвинул от себя. Он ощутил, что язычок пламени завис в глотке. Он скривил лицо, словно резиновую игрушку, которую сжали пальчики ребёнка, и с неприязнью сказал:

— Ужасно. Горько. Обжигает.

Хусейн язвительно засмеялся, чувствуя самодовольство и высокомерие:

— Смелее, детка. Жизнь — горькая штука, даже горче, чем этот алкоголь, и имеет крайне нездоровые последствия…

Он поднял рюмку и поднёс её к губам Аббаса, сказав:

— Пей, чтобы не пролить себе на рубашку.

Аббас выпил её содержимое глотками до самого осадка на дне, и с отвращением выдохнул. Затем он почувствовал жар в животе, который распространялся внутри него всё дальше с удивительной скоростью. Он следил одновременно с интересом и с отвращением за этим процессом. Алкоголь прорывался в его кровь и тёк по венам, пока не достиг головы. Бремя этого мира немного уменьшилась для него. Хусейн саркастически заметил:

— Довольствуйся сегодня двумя рюмками, и не добавляй…

Он попросил себе налить ещё одну рюмку и сказал:

— Сейчас я живу вместе с отцом, со мной — жена и её брат. Однако он нашёл себе работу в арсенале, и сегодня-завтра оставит нас. Отец предложил мне руководить своим кафе за три фунта в месяц!…То есть, другими словами, я должен трудиться от рассвета до полуночи всего за три фунта!.. Да что вообще вообразил этот безумный наркоман-любитель опиума?! Ты видишь, что мир относится ко мне враждебно, провоцирует у меня гнев и отвращение. У меня на это только один ответ: или ты будешь доволен этой жизнью, или гори весь мир и все люди синем пламенем…

Аббас начал ощущать странный приятный покой по отношению к тому волнению и мрачным мыслям, которые ему пришлось испытать за тот день. Он спросил:

— Ты не накопил денег?

Хусейн ответил резким, злобным тоном:

— Ни одного гроша! Я жил в чистой квартире в Уайлийе, где было электричество и вода. У меня был мальчик-слуга, который с большим почтением говорил мне: «господин». Я посещал кино и народный театр, много зарабатывал и много терял. Но это же наша жизнь. Наши годы уходят, так для чего откладывать деньги? Хотя деньги должны нас сопровождать до конца жизни. Иначе горе Египту… У меня есть сейчас совсем немного фунтов, не считая драгоценностей жены…

Он свистнул, заказывая третью рюмку, затем с опаской заметил:

— А ещё страшнее то, что на прошлой неделе мою жену рвало…

Аббас притворился, что заинтересован его словами:

— Надеюсь, с ней ничего плохого.

— Ничего плохого, но и не хорошо. Это признаки беременности, как говорит моя мать. Словно плод в её чреве стошнило в отвращении от жизни, что его ожидает, и он заразил своими чувствами и мать.

Аббасу было больше невмоготу следить за его рассказом: он был слишком быстрым и легкомысленным. Это было ему уже неинтересно; его охватило внезапное уныние после целого часа, когда он наслаждался покоем. Его друг заметил эту рассеянность и задумчивость, и он с обидой спросил:

— Что это с тобой?… Ты совсем не слушаешь меня…

— Закажи мне ещё одну рюмку…

Хусейн обрадовался его пожеланию, и подозрительно глянув на него, сказал:

— Ты чем-то расстроен, и я знаю причину…

Сердце юноши учащённо забилось, и он быстро ответил:

— Ничего, абсолютно ничего. Говори, а я послушаю тебя…

Однако тот не обратил внимания на его замечание, и с долей презрения продолжил:

— Хамида…

Сердце его друга застучало ещё сильнее, словно он проглотил третью рюмку. Кровь его забурлила, на него нахлынуло возбуждение, ярость и печаль. Дрожащим голосом он сказал:

— Да, Хамида. Она убежала. Её увёл какой-то мужчина. Это беда, погибель!

— Не грусти ты так и не будь дураком. Разве у тех, чьи женщины не сбегают, жизнь хороша?!

Переживания Аббаса достигли предела, и он почти бессознательно произнёс:

— А что она делает сейчас, интересно?

Хусейн саркастически засмеялся и ответил:

— То же, что делает любая женщина, которая сбежала с мужчиной…

— Ты издеваешься над моей болью…

— Твоя боль нелепа. Ну-ка, скажи мне, когда ты узнал о её побеге?… Вчера вечером!… Сейчас тебе следовало бы забыть про неё…

И в этот миг Аукал, пьяный мальчишка-продавец газет, совершил кое-то, что привлекло внимание сидящих рядом. Покончив с напитком, и уже будучи под хмельком, он пошёл, покачиваясь, к порогу бара, посмотрел вокруг блуждающим взглядом, и горделиво склонив голову назад, заплетающимся языком заорал:

— Я Аукаль, самый ловкий среди всех ловкачей, я господин над всеми людьми. Я пьян и доволен, и иду к своей любимой. Есть ли у кого-нибудь из вас возражения?… «Ахрам», «Мисри», «Аль-Баакука», какую газету изволите?…

И мальчишка исчез, подняв целую бурю смеха вослед. Но Хусейн Кирша гневно хмурился, в глазах его блестели искры. Он плюнул на то место, где только что стоял паренёк, выругался и изрёк проклятие в его адрес — то был у него наименьший порыв гнева, и то в виде шутки, которого вполне бы хватило, чтобы разжечь его ярость и разбудить скрытый дух агрессии. Если бы Аукаль находился сейчас в пределах досягаемости, он бы поколотил его, пнул или схватил его за шиворот. Он повернулся к Аббасу — тот пил свою вторую рюмку — и резко сказал, словно забыв о том, о чём они беседовали:

— Это жизнь, а не деревянная игрушка. Мы должны жить… Разве не понимаешь?

Аббас не обратил на него внимания. Он разговаривал сам с собой: «Хамида больше никогда не вернётся. Она исчезла навсегда из моей жизни. Какую пользу принесёт её возвращение?… Я плюну ей в лицо, если когда-нибудь встречу её. Это хуже, чем убийство. А что касается того эфенди, то ему несдобровать — я сломаю ему шею…»

Хусейн же продолжал говорить о своём:

— Я сбежал из Мидака, но сам шайтан вернул меня туда. Мне придётся его поджечь — это единственный путь избавиться от него…

Аббас с сожалением сказал:

— Наш переулок милый. Я никогда ничего больше не хотел, чем жить в нём мирной, спокойной жизнью…

— Ты баран! Тебя следует принести в жертву на праздник Ид Аль-Адха. Почему ты плачешь? Ты же работаешь, и в кармане у тебя водятся деньги. Своей экономией ты очень много накопил, так на что ты жалуешься?

— Ты жалуешься побольше моего, но ты за всю жизнь свою ни разу не сказал «Хвала Аллаху!»…

Его друг поглядел на него жёстким пристальным взглядом, который привёл его в чувства. Аббас продолжил, но уже мягче:

— Ну, ты не виноват. У тебя своя религия, у меня — своя…

Хусейн захохотал так громко, что весь бар, казалось, сотрясся от этого хохота. Алкоголь начал свою игру в его голове:

— Я бы лучше стал виноторговцем, чем занять место за стойкой в кафе отца. Тут прибыли полно, и ещё помимо того, бармену дают бесплатную выпивку: пей, сколько хочешь…

Аббас вяло улыбнулся. Он стал очень осторожным в разговоре со своим другом, готовым вот-вот взорваться, словно динамит. Алкоголь успокоил его нервы, но вместо того, чтобы забыть свою грусть-тоску, он ещё больше сосредоточил на ней думы. Тут Хусейн снова закричал:

— Отличная идея! Я приму английское подданство. В Англии все равны, там нет разницы между пашой и мусорщиком. Сын владельца кафе там может стать министром…

Хмель распространился в крови Ал-Хулва, и он в порыве энтузиазма внезапно воскликнул:

— Да, замечательная идея!… Я тоже приму английское подданство!

Однако Хусейн лишь презрительно скривил губы и насмешливо заявил:

— Невозможно! Ты же слабый. Лучше уж возьми итальянское гражданство. Как бы то ни было, мы отплывём на одном корабле… Ну, пойдём.

Они встали и оплатили счёт. Покидая бар, Ал-Хулв спросил:

— Куда теперь пойдём?

31

Вероятно, единственный час, который непременно присутствовал в минувшей жизни Хамиды, было время, когда она отправлялась на улицу каждый вечер. Однако сейчас она проводила его, долго стоя перед гладко отполированным зеркалом, закреплённом в золотистую раму, такого высокого, что доходило аж до потолка. Она потратила целый час на то, чтобы одеться, и принялась наводить красоту. Теперь она казалась совершенно иной женщиной, словно она родилась в роскоши, росла и цвела под сенью богатства и высокого положения. На голове её был белый высокий тюрбан, похожий на шлем, под которым покоились её заплетённые ароматные волосы, смазанные маслом. Щёки её были нарумянены, а губы накрашены алой помадой, что резко контрастировало с остальным лицом, не покрытым косметикой, ибо после длительных опытов над собой она поняла, что её кожа бронзового оттенка выглядит более соблазнительной для солдат союзников, и более популярна среди них. Глаза её были насурьмлены, накрашенные и тщательно разделённые ресницы загибались до самых шелковистых кончиков. А на веках были нежные сиреневые тени, словно отфильтрованные из лёгкого утреннего ветерка. Две арки нарисованы умелой рукой на месте бровей. Две серёжки из платины с жемчужинами висели в мочках ушей, и это не считая золотых часиков на запястье и полумесяца, приколотого к тюрбану. Белое платье с низким вырезом обнажало розовую комбинацию. Края его не скрывали смуглость её бёдер, а телесного цвета чулки из натурального шёлка она надела лишь потому, что они были дорогими. Духами благоухали её подмышки, ладони и шея. Всё в ней так сильно изменилось!

* * *

Она с самого начала по собственной воле выбрала себе путь, и после череды испытаний и трудностей ей открылась правда — жизнь её будет весельем и блеском, но при том и горьким разочарованием. Она словно остановилась на пике, с волнением глядя то вправо, то влево…

Она знала с первого же дня, чего он хочет от ней, и страшно разгневалась на него, но не для того, чтобы сломать железную волю возлюбленного, а повинуясь зову своей гордыни и инстинкту, жаждущему битвы. Затем она уступила, словно делая это по доброй воле. Она ясно осознала, во многом не без помощи красноречия Фараджа Ибрахима, что для того, чтобы купаться в роскоши, ей следует сначала искупаться в грязи. Она не обращала ни на что внимания и с воодушевлением и радостью открыла страницу своей новой жизни, пока однажды не подтвердились слова возлюбленного о ней, сказанные в такси в её старом квартале, что она «шлюха по природе». Её таланты проявили себя с блеском за короткое время в основах макияжа и нарядах, хотя по началу над её дурным вкусом и смеялись. Но она быстро овладела этими знаниями и умением подражать, хотя выбирать одежду по цвету могла плохо и была склонна к банальным украшениям. Если бы всё так и пустили на самотёк и дали ей делать то, что она хотела и любила, то она выглядела бы «знатоком» ярких нарядов и украшений, что едва прикрывали тело. Помимо всего этого она обучилась различным танцам и показала искусные навыки в усвоении сексуальных основ английского языка. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к ней пришёл успех. Ею увлекались солдаты, и банкноты сыпались на неё как из рога изобилия, и эта уникальная жемчужина была нанизана на нить разврата. Ей казалось, что во всём ей сопутствует успех и она ни в чём не терпит поражений. Она с самого начала не была наивной, страдая от той лжи, что окружала её, не была счастливой девчонкой, что тоскует по потерянной надежде на добродетельную жизнь, или идеальной по праву женщиной, что сокрушается по утраченной чести. Её не тянули в прошлое добрые воспоминания, к которым так стремилось сердце. Хамида всего-навсего пребывала в приятном настоящем и не обращала ни на что внимания, в отличие от большинства девушек, вынужденных оставаться на таком поприще. Среди них были такие, в сердцах которых шла ожесточённая битва между скорбью и корыстью, мукой и отчаянием. Некоторые из них испытывали муки из-за того, что их семьи голодали. Были и такие отчаявшиеся, которые скрывали за своими накрашенными губами кровоточащие сердца и нежные души, стремящиеся к праведной жизни. Однако Хамиде нравилась её жизнь, и её томные глаза источали свет гордости, свободы, радости и довольства: разве мечты её не сбылись? Да, наряды, украшения, золото, мужчины, слетающиеся на неё словно на мёд, — всё это было тому подтверждением, не говоря уже о той магической власти, за которую она была обязана своим воздыхателям… Разве удивительным было после такого, что Мидак казался ей тем же, что тюрьма — радостному беглецу? Однажды она вспомнила, как огорчилась в тот день, когда её любимый отказался жениться на ней. И спросила себя — а действительно ли она так жаждала того, чтобы выйти за него замуж? И ответ «нет» пришёл тут же на ум. Если бы такой брак состоялся, то сейчас она сидела бы дома, усердно бы выполняла роль жены, матери, прислуги, и прочие обязанности, для которых, как она уже знала по опыту, она не была создана. Ей-Богу, до чего же он был умелым и дальновидным! Но — осторожно!… Не представляйте её себе женщиной, жаждущей плотских утех, которой владеет буйное сладострастье. Ей далеко до этого! На самом деле, её исключительность не таилась в силе её желания. Она была не из тех женщин, которые владеют своими страстями и считают их ничтожными. Они находят во всём, что дорого стоит, способ порадовать себя. Дух и плоть её жаждали господства и борьбы, и даже в объятиях человека, которого она искренне любила, и пальчики любви нащупывали в этой любви бреши в его словах и пощёчинах. Она почувствовала что-то необычное в его чувствах к ней, или скорее, что чего-то не хватало в ней самой — и это было одной из причин её безрассудного упорства. Но то была также причина ещё большей её привязанности к нему. Из этой привязанности произросло её горькое разочарование.

* * *

Она испытывала как раз такое разочарование, стоя перед зеркалом и наводя на себя красоту, и тут до ушей её донёсся звук его шагов — она увидела его отражение в зеркале. Он ворвался в комнату с выражением лица, твёрдым и невозмутимым, словно будто бы и не был тем обезумевшим влюблённым, что когда-то. Лицо Хамиды окаменело, в то время как сердце билось в конвульсиях. Он больше не был тем мужчиной, которого она знала раньше. Это горькое разочарование, хотя и длилось довольно долго, но наверное, было не так уж велико, тем более, что нахлынуло на неё ещё в первые дни опьянения любовью. Его неподдельным чувством с наслаждением и счастьем, грёзами и фантазиями, негой и надеждой она наслаждалась всего десять дней! Затем на влюблённым взял верх наставник, который постепенно раскрывал свою истинную личину — коммерсанта. Это был жестокий, вульгарный человек, торговавший живым товаром. На самом же деле его сердцу совсем не была знакома любовь. Могло показаться странным, что он строил свою жизнь на этом чувстве, которое никогда не трогало его. Метод его заключался в том, что всякий раз, как новая жертва попадала в его когти, он играл с ней роль пылкого влюблённого, которую он усвоил мастерски за всё то время, что занимался этим бизнесом. Это помогало ему и меняло его, но лишь до тех пор, пока девушка не покорялась ему, и тогда он некоторое время получал удовольствие от неё, а когда убеждался в полном господстве над ней, делал её зависимой от себя в плане чувств и финансов. Иногда он даже не брезговал угрожать своей жертве преследованием по закону за занятие проституцией!… Когда же его роль подходила к концу, он показывал своё подлинное лицо, срывая маску влюблённого и представая торговцем плотью.

Хамида пришла к заключению, что угасание его чувств к ней вызвано атмосферой насыщения женщинами, в которой он существовал. Она переменилась: теперь её думы полностью занимало лишь одно желание, портившее её безмятежность, — завладеть им. Хамида стала заложницей своей любви, ревности и гнева. Все эти чувства разом охватили её, пока она смотрела на своё отражение в зеркале. Взгляд её застыл, нервы натянулись как струна. Она собрала всю свою волю. Он быстро сказал, делая вид, что спешит:

— Ты закончила, дорогая моя?…

Однако она не придала значения его вопросу, намереваясь не отвечать в знак неодобрения подобной его озабоченностью её «работой», и с грустью вспомнила то время, когда он говорил с ней исключительно о любви и восхищался ею. А сейчас, если и открывает рот, то все его слово — только о работе и прибыли… Она не могла чувствовать себя свободной из-за этой работы и из-за тирании собственных эмоций. Гнев наполнял её грудь, но какая от него польза?!.. Она утратила свою свободу, ради которой разрешила себе творить любой грех. Она испытывала ощущение собственной силы и власти, если шла на улицу или в бар, а когда видела его или вспоминала, то на место этих прекрасных чувств приходили унижение и плен. Если бы она была уверена в его привязанности, все трудности показались бы ничтожными, и унижение любви к нему обернулось бы её триумфом. Но всё было иначе, и потому единственным выходом для неё была злость. Фарадж Ибрахим знал, что её тревожит, но хотел, чтобы она привыкла к его холодности и спокойно сдалась перед лицом неминуемого разрыва. Если бы то была другая женщина, расставание было бы намного проще. Однако он предпочитал, чтобы она испила горькую чашу отчаяния глоток за глотком. Потому он и запасся терпением и выдержкой на целый месяц, прежде чем нанести решительный удар. Тоном, лишённым эмоций, он сказал:

— Давай же, дорогая, время — деньги.

Она резко повернулась к нему и с раздражением спросила:

— Ты ещё не отказался от этих вульгарных выражений?!

— А ты, дорогая моя, не отказалась отвечать таким сухим тоном?

Её голос задрожал от гнева:

— Тебе нравится теперь так разговаривать со мной?!

Он сделал скучающий вид и сказал:

— Ну да… Мы снова возвращаемся к тому ничтожному разговору! «Так разговаривать со мной»… «Ты не любишь меня»… «Если бы ты любил меня, то не считал просто-напросто товаром»… К чему все эти слова? Разве я люблю тебя только тогда, когда с утра до вечера повторяю «Люблю»?.. Разве я не люблю тебя, когда каждый раз, как мы встречаемся, не говорю первым «Я тебя люблю?»… Разве нет любви, если наши разговоры о ней отвлекают нас от нашей работы и от обязанностей? Я бы хотел, чтобы твой разум был таким же сильным, как и твой гнев, и чтобы ты посвятила свою жизнь этой замечательной работе, которую поставила выше самой любви и всего остального…

Она слушала его с лицом, побелевшим от ярости. От его вялых слов веяло холодом. В подобном увиливании не было ни следа от прежней привязанности, она почти свыклась с ним с тех пор, как заметила, что он остыл к ней. Она помнила, как этот ловкач специально подверг её критике — он внимательно рассматривал её руки, подстрекая проявить к ним больше внимания: «Отрасти ногти и сделай маникюр… Твои руки — это твоё слабое звено во всём теле!» В следующий раз он сказал ей, вымещая на ней зло после произошедшей ссоры: «Будь осторожна! Ещё одно твоё слабое звено, которое я раньше не замечал — твой голос, дорогая! Кричи, если хочешь, но всем ртом, а не гортанью. Иначе твой голос будет таким же грубым. Если оставить всё как есть, не исправлять и не утончать его, он кажется просто ужасным и напоминает о переулке Мидак, даже если бы ты была королевой!» Вот как разговаривал с ней этот прелюбодей!… Как же сильно ранили её эти слова, унижая гордое сердце. В обращении с ней он был мягок и продолжал увиливать всякий раз, как она заговаривала о любви. Со временем он даже перестал изображать даже эту нарочито ложную обходительность и в сердцах выложил ей: «Любовь — всего лишь забава, а мы здесь заняты серьёзным делом!» Или равнодушно предложил: «Приступай к своей работе… А любовь — просто глупое слово». Да пропади он пропадом! Чаша её души переполнилась болезненными воспоминаниями… Она жёстко поглядела ему в глаза и резко выпалила:

— Ты не имеешь права так разговаривать со мной. Почему ты всё время напоминаешь мне о работе? Я разве невнимательна в работе? Ты прекрасно знаешь, что я превосхожу остальных девушек и приношу больше прибыли, чем они. Ты зарабатываешь на мне вдвое больше, чем на них вместе взятых. Это опостылевшая, жалкая тема. Сообщи мне, наконец, откровенно, без всяких виляний и увёрток, ты по-прежнему любишь меня?!

Он сказал себе, что теперь-то пришло время швырнуть в неё решительный ответ. Разве он не подготовил достаточную почву для того?… Он принялся быстро и активно размышлять над этим, не сводя с её разгневанного лица свои миндалевидные глаза. Однако он всё ещё колебался и в конце концов предпочёл мир, пусть даже на время, и потому заигрывающим тоном сказал:

— Мы опять вернулись к старой теме….

Она взорвалась от крика:

— Ответь мне откровенно. Ты считал, что я умру от горя, если ты лишишь меня своей благодатной любви?

Время было не подходящим. Если бы она задала ему этот вопрос после возвращения с работы на улице, или скажем, утром — тогда время благоприятствовало бы манёврам и ссоре — и он ответил бы ей так, как хотел. Но сейчас откровенный ответ мог быть риском — тогда он бы лишился всей прибыли от неё за день. Вот почему он улыбнулся холодной улыбкой и тихо сказал:

— Я люблю тебя, моя дорогая…

Слова любви прозвучали мерзко, вылетев из его скучающего рта — словно то был плевок! Её охватила досада, заставившая почувствовать, что она никогда не откажется от этого унижения, каким бы огромным оно ни было, если только оно гарантирует, что вернёт его в её объятия! На миг она ощутила, что за его любовь готова отдать свою жизнь. Но то был лишь преходящий миг, и она быстро пришла в себя, и её сердце наполнилось скрытой злобой. Она приблизилась к нему на несколько шагов, при этом глаза её сверкнули как алмазная булавка, приколотая к тюрбану, и решившись довести дело до конца и бросить ему вызов, сказала:

— Ты правда меня любишь? Ну тогда женись.

В его глазах появилось изумление, он глядел на неё, не зная, верить ей или нет. Она не подразумевала именно то, что только что сказала, но хотела испытать, прощупать его.

— А изменит ли брак хоть как-то наше положение?

— Да. Давай поженимся и оставим такую жизнь.

Терпение его лопнуло, зато в груди появилось твёрдое намерение разрубить узел со всей решимостью и жёсткой откровенностью. Так он исполнил бы то, что долго носил в себе, даже если бы её ночной заработок был бы потерян. Он язвительно захохотал и тоном издёвки сказал:

— Замечательная идея! Ты молодец, дорогая. Мы поженимся и будем жить как аристократы: Ибрахим Фарадж, его жена и дети! Однако, что такое брак? Скажи мне — я ведь забыл это, как и обо всех благородных нравственных нормах. Или дай мне немного подумать… Брак?!… Это же такое серьёзное дело, включающее мужчину и женщину, уполномоченное лицо, религиозное свидетельство и многочисленные обряды… Когда ты обо всём этом узнал впервые, Ибрахим?… Прочитал в Коране или выучил в школе?! Однако я не знаю, соблюдается ли ещё этот обычай, или люди отказались от него?

Хамида вся затряслась от гнева; с сердцем, переполненным отчаянием и печалью, она взглянула на него — улыбающегося так спокойно, так безразлично, что обезумела и бросилась на него, вонзав в его шею ногти. Её неожиданное движение, однако, не застал его врасплох — он воспринял его спокойно и схватил её за руки и разнял их, а затем всё с той же насмешливой улыбкой высвободился. От этого она пришла в ещё большую ярость и с молниеносной быстротой подняла руку и влепила ему со всей силы пощёчину. Улыбка с его губ пропала, а в глазах появился злой угрожающий взгляд. Она с бесстрашием и вызовом посмотрела на него в ответ, нетерпеливо ожидая первой вспышки грозы, почти позабыв признаки боли, с удовольствием предвкушая борьбу. Её истерические мечты прельщали ей счастливую развязку этой дикой потасовки. Но с другой стороны это сулило свои последствия — капитуляция перед гневом. От него не скрылось то, что ответить на её враждебность такими же действиями лишь будет означать лишь укрепление связей, которые он хотел разорвать и укрепит её привязанность к нему. Он сдержался и обуздал свою злость, приняв решение поведать ей о неприкрытом разрыве, и вышел из боя, не защищаясь. Он отступил на шаг назад и повернулся к ней спиной со словами:

— Иди-ка на работу, дорогая моя…

Она едва верила своим глазам, задумчиво уставясь на дверь, через которую он только что исчез, и чувствуя отчаяние. Своим врождённым чутьём она поняла, что означало его отступление. Сердце её предугадало эту трагическую правду. Грудь защемило от острого внезапного желания убить его! Это желание взорвалось с пленяющей силой, но справиться с ним было ей по плечу. Она знала многие свои стороны благодаря этому человеку. Он сделал своё дело и раскрыл ей самую опасную из всех её черт, только вот будет ли ей самой приятно на самом деле, если она будет торговать своей жизнью, только чтобы погубить его? Ради жизни она пренебрегла всем, а можно ли тогда пренебречь самой жизнью?!… Она ощутила стеснение в груди; ею завладела тревога, полная отвращения к нему. Желание мести всё так же пылало в ней, и язычки этого пламени жгли её. Но сначала она должна покинуть это место, только на улице будет для неё выход из ада собственных мыслей и простор для дальнейших шагов. С нехотью она пошла в сторону двери и обернулась назад, словно чтобы бросить на комнату прощальный взгляд. В этот миг сердце выпрыгивало из груди. О боже… Как же всё так быстро кончилось?!…Сколько раз она глядела в это зеркало, такая радостная и счастливая? А эта кровать, такая мягкая, колыбель страсти и мечтаний! А на том диване она сидела перед ним и слушала его наставления, перемежавшиеся объятиями и поцелуями! А на этом туалетном столике стояла их общая фотография, на которой оба были в вечерних нарядах! Отвернувшись от этих воспоминаний, она выбежала из комнаты. По дороге горячий воздух обжёг её; она с трудом могла дышать. Она шла и говорила себе: «Я ни за что не упущу случая уничтожить его!» Это могло бы стать исцелением для неё, но при условии, что она не заплатит за его жизнь ценой собственной. Жизнь дана не для того, чтобы ею жертвовать — жизнь превыше всего, даже выше самой любви. Да, и впрямь любовь стала для неё глубоким шрамом на сердце. Но она была не из тех женщин, кого любовь губит. Да, у неё есть кровоточащая рана, но раненый может жить, хоть и истекает кровью. Более того, он может наслаждаться жизнью на широкую ногу — в ней есть и золото, и веселье, и власть, и борьба. Вот так она испытывала разочарование, когда увидела перед собой экипаж. Она махнула ему и уселась внутрь, почувствовав неодолимую потребность в воздухе и отдыхе, и сказала водителю:

— На Площадь Оперы для начала, затем возвращайтесь по улице Фуада Первого, пожалуйста, не торопитесь.

Она села посредине сиденья, откинувшись назад, закинув ногу на ногу. Её шёлковое платье обнажило часть бедра и ноги. Вытащила пачку сигарет из сумочки, зажгла одну сигарету и затянулась, не обращая внимания на взгляды прохожих, пожиравших глазами её плоть…

Она погрузилась в пучину мыслей. Едва ли сердце её исцелится от своих страданий, но вместе с тем маловероятно и то, что её хватка за вервь жизни ослабеет. Она тяжело переносила утрату многих мечтаний и вполне ожидаемых удовольствий, но ей и в голову не приходило, что она могла бы найти новую любовь, которая заставит позабыть эту, принёсшую ей одно только разочарование, ибо теперь она питала злобу к любви. Если человек теряет сияющий драгоценный камень любви, то уже не может себе представить, что будет счастлив, найдя его снова.

Хамида обратила внимание на дорогу — машина как раз кружила вокруг Оперного театра, а вдали от неё замаячила Площади Королевы Фариды. Фантазия её парила дальше над улицей Муски, Новой Дорогой, Санадикийей и Мидаком. Перед её глазами проносились словно призраки фигуры мужчин и женщин, и она спросила себя, а узнает ли её кто-нибудь из них, если увидит в этом наряде?… Сможет ли хоть один из них обнаружить Хамиду в обличье Тити? Зачем это брать в голову? У неё же нет ни отца, ни матери! Она равнодушно вдохнула дым от сигареты и бросила из на землю… Она начала успокаиваться, смотря на дорогу, пока экипаж не вернулся на улицу Шариф. Хамида направилась к бару, в котором работала, и в этот самый момент её слух резанул пронзительный голос, словно разрывающий могилу: «Хамида!», и она обернулась к нему в панике, увидев, что на расстоянии вытянутой руки от неё стоит Аббас Ал-Хулв, учащённо дыша.

32

Сама не своя, она воскликнула:

— Аббас?!..

Молодой человек еле переводил дух: он нёсся за экипажем порядочное расстояние — от самой Площади Оперы, бросившись вслед за ней, не обращая внимания ни на что, наталкиваясь на скопища людей, не пропуская ни одного толчка и не отворачиваясь от настигавших его проклятий и ругательств. Незадолго до этого он шёл под руку с Хусейном Киршей. Оба они пробирались наобум после выхода из бара Виты, пока не доплелись до Площади Оперы — там-то взгляд Хусейна и наткнулся на экипаж, который вёз Хамиду. Он увидел внутри пассажирку, но не узнал её, а лишь вскинул от восхищения брови, привлекая к ней внимание своего друга. Аббас поглядел на приближающийся к ним экипаж, что объезжал вокруг площади. Его взгляд был прикован к ней — той девушке, что скрылась из его мыслей, и он не мог отвести глаза: что-то в её лице приковало его какой-то магической силой. Да и в её фигуре тоже имелись похожие черты. Какое-то мягкое сходство ощущало его сердце, опережавшее глаза. Его суставы ощутили словно удар грома, после которого он очнулся от лёгкого опьянения и полностью протрезвел. Сердце его закричало: «Это она!» Её экипаж уже скрылся в направлении садов Узбакийи. Тогда Аббас пустился за ним бегом без всяких размышлений и обдумываний. Его друг кричал ему вслед, продираясь сквозь толпу. На миг ему помешало движение транспорта в начале улицы Фуада Первого, но глаза его не отрывались от её коляски. Затем он вновь побежал так быстро, насколько мог, но силы его понемногу начали сдавать, и вот настиг её, когда она собиралась уже войти в бар, и позвал её. Когда она обернулась к нему и воскликнула, все оставшиеся у него сомнения рухнули. Наконец-то органы чувств настигли опередившее их сердце. Он стоял перед ней, задыхаясь, с трудом переводя дыхание, не зная, верить ли своим глазам. Хамиду тоже поначалу охватило изумление и беспокойство. Затем из-за стеснения и страха перед любопытными она совладала со своими чувствами и сделала ему знак, сама же поспешно направилась в переулок перед баром. Он последовал за ней. Она зашла в первую дверь слева — то была цветочная лавка — и продавщица цветов поприветствовала её, так как знала уже благодаря тому, что Хамида была у неё частой клиенткой. Та ответила на приветствие и прошла в конец лавки, скрываясь от глаз посторонних. Продавщица поняла, что Хамида хотела бы остаться в лавке наедине со своим товарищем, и прошла на своё место у прилавка с цветами, и уселась, не обращая внимания ни на что, словно никто и не врывался в её лавку только что. Они стояли лицом к лицу; Аббас трясся всем телом от возбуждения и недоумения. Что же побудило его пуститься вслед своему смертельному врагу?! Чего он хотел от этой насильственной встречи с ней? В этот момент он оказался словно обнажённый, у которого нет никакого мнения и никаких планов. Худшие воспоминания сломили все его надежды, пока он преследовал её бегом, насыпая в глаза ему пыль и скрывая от него дорогу. Он бежал за ней без всяких мыслей и решений наперёд, подчиняясь слепому инстинкту, пока, наконец, не выкрикнул её имя. Он утратил остатки сознания, как только прошёл вслед за ней в лавку, больше напоминая лунатика. Но вскоре потихоньку начал приходить в себя после всех усилий и стресса. Глазами принялся изучать женщину, стоящую перед ним — в новой одежде, с причудливым макияжем, напрасно пытаясь отыскать в ней след девушки, которую любил. Немного отвёл взгляд; сердце его мучилось от спазма, словно по глоткам пило горький напиток. Оно не было наивным или глупым, чтобы не понять правды о том, что видело сейчас. Слухи, кружившие в Мидаке, заставили его поверить в худшее. Но даже эти самые слухи, без сомнения, не шли ни в какое сравнение с истиной, представшей перед его глазами. Удручённый, он испытывал чувство тщетности жизни. Но гнев, что денно и нощно полыхал в нём горячим пламенем, не взорвался — он вовсе не собирался ударить её или даже плюнуть в лицо. Хамида смущённо глядела на него и в сердце почувствовала страх перед этим следом из прошлого, которого она старалась избегать. Он не вызвал в ней ни единого отклика — ни симпатии, ни сожаления, а лишь презрение и ненависть. Хамида про себя кляла злосчастье, которое бросило его у неё на пути. Молчание стало действовать на нервы, и больше не в состоянии терпеть это, Аббас охрипришим, дрожащим голосом спросил:

— Хамида! Ты ли это?! Господи Боже, как мне поверить своим глазам?!… Как ты могла бросить дом и мать, и дойти до такого?!

Она смущённо, но бесстрашно ответила:

— Не спрашивай меня ни о чём. Мне нечего тебе сказать. Такова непреодолимая воля Аллаха.

Однако её смущение и слова покорности произвели эффект, обратный ожидаемому: они лишь спровоцировали его гнев и бешенство. Он повысил голос до рёва, заполнившего всю лавку:

— Бесстыжая обманщица! Тебя соблазнил прелюбодей, такой же, как ты сама, и ты убежала с ним. Ты оставила после себя в своём квартале худшие воспоминания. Неприкрытый разврат читается на твоём лице, ты позорно выставляешь себя напоказ…

Это лишь воспламенило в ней врождённую злобу, она рассвирепела, и теперь её смущение и страх стёрлись. Всё это прибавилось к перенесённому за день разочарованию и бешенству. От этого лицо её побледнело, и он в порыве безумия закричала:

— Заткнись!…Не кричи, словно сумасшедший! Или ты считаешь, что напугаешь меня своим криком?! Что ты хочешь от меня?… Ты не имеешь на меня никаких прав, убирайся прочь с глаз моих…

Его гнев утих ещё до того, как она сказала последние слова! Её гнев сломил его гнев, словно воспламенил воду, которую потушил огонь. Он растерянно посмотрел ей в лицо и дрожащим голосом пробормотал:

— Как ты можешь говорить подобные вещи?… Разве ты не… Разве ты не была моей невестой?

Его поражение стало её реваншем, и испытала удовлетворение вспышкой своего гнева в подходящее для того время. Она пробормотала:

— Какой толк вспоминать сейчас о прошлом? Всё прошло и закончилось…

Смущённым, многострадальным тоном он ответил ей:

— Да, прошло и закончилось. Но я в замешательстве из-за себя и тебя. Разве ты не приняла моё предложение тогда?… Разве я не уехал в далёкую страну, чтобы потом мы были счастливы вместе?!

Она больше не испытывала к нему ни смущения, ни неловкости. И нетерпеливо задалась вопросом: ну когда же он оставит разговоры на эту тему? Когда же поймёт? Когда уйдёт? Затем тоном, не лишённом ноток досады, сказала:

— Я хотела одного, но судьба распорядилась по-другому…

Её тревога не скрылась от него, и он с ещё большим упорством продолжил допрос:

— Что ты с собой сделала? Как ты вышла на этот чёрный путь?… Какой негодяй ослепил тебя?… И кто тот (тут он понизил голос) преступник, который похитил тебя из твоей чистой, непорочной жизни и бросил в навозную кучу разврата?

Лицо Хамиды помрачнело. Нетерпение её достигло предела, и скучающим тоном она произнесла:

— Это моя жизнь. Таков конец, которого не дано избежать. Теперь мы чужие и не знакомы друг с другом. Не в наших силах вернуться назад, и сколько бы ты ни говорил, ни насколько не можем изменить реальность. Будь осторожен в своих словах, я не в состоянии простить тебя, хотя и остаюсь слабой и иду своим путём, но не потерплю, чтобы кто-нибудь удваивал мои муки и гнев или сдерживал меня. Забудь меня, презирай меня, как хочешь делай, но только оставь в покое…

Что это за девушка, где в ней Хамида, которую он любил, и которая любила его? Как странно! Неужели она не любила его на самом деле? Разве она не целовала его на лестничной площадке? Разве не попрощалась в тот день, пообещав ему просить у святого Хусейна помощи и заступничества для него?… Тогда кто же эта девушка?! Неужели она не испытывает сожаления? Разве в ней не осталось следов былой привязанности? Он был готов снова рассердиться, если бы не испугался вспышки её гнева, и испустил вздох сломленной ярости:

— Ты ставишь меня в тупик. Чем больше я тебя слушаю, тем больше моё изумление. Я только вчера вернулся к тебе из Телль Аль-Кабир, и тут меня неожиданно застала эта чёрная весть. Знаешь ли ты, что меня толкнуло вернуться?!… (он вытащил и показал ей коробку с ожерельем)… Я вернулся с этим подарком для тебя. Я был намерен жениться на тебе, прежде чем опять уеду…

Она молча кинула взгляд на коробку, и в этот момент он заметил алмазный полумесяц и жемчужные серьги, и отдёрнул руку с коробкой обратно, положив его в карман. Вздохнув с сожалением, резко спросил её:

— Разве ты не сожалеешь о таком конце?!

В её глазах блеснула скрытая тревога, вселявшая неизбежную осторожность, и с напускной грустью она ответила:

— Ты не знаешь, насколько я несчастна.

Глаза Аббаса расширились от удивления и недоверия. В голосе его была слышна невообразимая боль:

— Как ужасно, Хамида!…Почему ты вняла зову шайтана? Почему ты презирала свою благородную жизнь в Мидаке?… Как же ты отвергла ту прекрасную жизнь и надежду ради (тут его голос захрипел) того бесстыдного преступника и шайтана, побиваемого камнями?!… Это непростительное преступление…

Жар по-прежнему не ослабевал, поглощая её ум, с сожалением она произнесла:

— Я расплачиваюсь за этой своей плотью и кровью…

Его удивление от этого только возросло, а мнимому несчастью Хамиды, в котором она созналась ему, подмешивались скрытое облегчение и радость. Но пыл её не спадал. Мысли её следовали друг за другом с безумной скоростью. Дьявольское вдохновение внушило ей идею использовать Аббаса против того человека, что раздробил её сердце на мелкие осколки так жестоко и насмешливо. Она надеялась сделать его орудием своей мести, а сама она будет в безопасности от любых мучительных последствий. Взгляд её глаз смягчился, и слабым голосом она заговорила с ним:

— Я просто несчастна, Аббас. Прости меня за мои слова. От горя я лишилась рассудка. Все они видят во мне проститутку, публичную женщину. А я на самом деле бедная и несчастная. Меня обманул проклятый шайтан, побиваемый камнями, как ты правильно заметил. Я не знаю, как доверилась ему. Но вместе с тем я не придумываю себе оправданий и не жажду просить тебя о прощении. Я знаю, что я грешница и сама расплачиваюсь за свои мерзкие деяния. Прости мой гнев, побудивший тебя сказать такие справедливые слова, ненавидь меня, презирай меня — как того захочет твоя благородная, чистая душа, злорадствуй — я не более чем дешёвая игрушка в руках того, кто не знает жалости. Он посылает меня на улицу и извлекает доход из моего бедственного положения, после того, как забирает самое дорогое, что у меня есть. Я ненавижу его всем сердцем за эти страдания и унижения, в которые он вверг меня. Но я вряд ли смогу убежать от него…

Его смутил и её рассказ и сетования на саму себя; взгляд, говоривший о страданиях и опускавший её глаза долу, потряс его. Он забыл ту женщину, что рассвирепев, словно тигрица, всего миг назад готова была наброситься на него. Его мужское достоинство призывало его разгневаться, однако он лишь заревел:

— О Хамида, какая же беда! Ты несчастна, и я тоже несчастен. Оба мы несчастны по вине этого преступника, и нас навечно с тобой разлучает то, что ты сделала. Оба мы страдаем из-за того человека, пока он наслаждается покоем и счастьем, словно наши мучения добавляют ему счастья. Но не будет мне жизни до тех пор, пока я не размозжу ему голову.

Хамиды почувствовала облегчение и опустила глаза, чтобы они не выдали её: то, с какой быстротой он проскользнул в расставленные ею сети, было превыше её мечтаний. Но особенно ей понравились его слова «и нас навечно с тобой разлучает то, что ты сделала» — после них её сердце успокоилось, узнав, что весь устроенный им шум дошёл до крайнего предела — прощения и попытки вернуть её, о чём она и мечтать даже не могла. Да, разве не об этом она мечтала? Разве Ал-Хулв не сказал мрачно:

— Я не найду покоя, пока не размозжу ему голову и не переломаю кости! Да, я не могу забыть ни того, что ты сбежала с ним, ни того, что все видели, как ты прогуливалась вместе с ним. Нет никакой надежды, что мы когда-нибудь будем с тобой снова вместе. Я навсегда потерял ту Хамиду, которую любил. Но этот негодяй должен страдать так же, как мы оба. Скажи мне, где его найти?

Мозг её стал соображать с лихорадочной скоростью, опережая язык:

— Сегодня у тебя не выйдет. В воскресенье в полдень, если хочешь, приходи: может быть, ты застанешь его в баре, что в начале этого переулка. Он единственный египтянин, который посещает его. Если ты его не узнаешь, я укажу тебе на него глазами… Но что ты собираешься с ним сделать?

Последнюю фразу она произнесла с некоторым страхом за Аббаса из-за последствий этого предприятия, но он в приступе безумного гнева и отчаяния воскликнул в ответ:

— Я разобью голову этому мерзкому сутенёру…

Пристально вглядываясь в его лицо, она задавалась вопросом: «Может ли Ал-Хулв убить его?!» Ответ на него подсказал ей её проницательный ум, хотя она надеялась, что вокруг этого дела поднимется скандал, который отдаст Фараджа в руки закона, и таким образом она отомстит за себя и освободится из его плена. Эта идея понравилась ей без всяких лишних размышлений и критического анализа, хотя в голову ей закралось одно искреннее желание — чтобы Ал-Хулв не рисковал и не причинил ему тяжкого вреда. Она положилась на бога, чтобы он помог Аббасу отомстить за неё своему сопернику, не став жертвой сам!… Потому предупредила:

— Только пусть тебе не приходит на ум желание отомстить ему, пренебрегая собственной жизнью! Просто побей его… Опозорь его… И тащи его в полицейский участок, а потом его будут судить за преступления…

Но он не слушал её, а казалось, говорил сам с собой:

— Так не годится — мы страдаем, а он не заплатит за это. С Хамидой покончено. С Аббасом тоже. Как этот сутенёр будет жить в безопасности и смеяться над нашим несчастьем? Я сломаю ему шею и задушу его (тут он громко спросил у неё):

— А ты, Хамида, что будешь делать со своей жизнью, если устранишь со своего пути этого дьявола?

Она испугалась этого вопроса, ибо он мог привести его к былым чувствам к ней, и потому с тихой решительностью ответила:

— Я разорву все связи со старым миром, продам свои драгоценности и найду благородную работу где-нибудь подальше отсюда…

Он надолго замолчал, погрузившись в грустные раздумья, отчего Хамида испытала целую гамму тревожных чувств, пока Аббас не склонил наконец голову и не сказал еле слышно:

— Моё сердце не может простить этого… Не может… Не может… Однако не спеши снова исчезать, пока не увидим, как закончится всё это дело…

В его тоне она обнаружила нотки прощения и капитуляции, и глаза её беспокойно блеснули. В глубине своей мятежной души она предпочитала, чтобы погибли оба — и Аббас, и его противник, нежели последний вернулся к ней с распростёртыми объятиями, хотя она и не могла открыть, что происходит в её душе. Скрыться ей будет не трудно, если она того захочет. А если свершится месть, которой она так жаждала, то можно будет отправиться в Александрию, о чём так много говорил Ибрахим Фарадж. Там её ждёт безмятежная жизнь на свободе без всяких оков и в безопасности от непрошенных гостей. Вот почему она таким нежным тоном сказала Аббасу:

— Как захочешь, Аббас…

Сердце его мучилось от горечи безнадёжности и готовилось отомстить, но при этом по-прежнему пребывало в замешательстве и питало к ней нежные чувства…

33

То был день радостного прощания. Сердца всех жителей Мидака прониклись единым чувством, ибо господин Ридван Аль-Хусейни занимал высокое положение среди всех без исключения. Он просил Аллаха избрать его для совершения паломничества в Мекку в этом году, и получил желаемое. Все знали, что отправится в путь в этот день после полудня по воле Милостивого прямиком к Суэцу для путешествия в Святые земли. Его дом был полон старыми друзьями и братьями-верующими, которые пришли попрощаться. Они окружили его, собравшись в старой скромной комнате, стены которой часто слышали их благочестивые приветливые речи по вечерам, повторявшиеся из года в год. Разговор их шёл о хадже и воспоминаниях о нём. Их речь доносилась со всех уголков комнаты вокруг дыма от жаровни с благовониями. Каждый рассказывал понемногу обо всём, связанным с хаджем как в нынешнюю эпоху, так и в прошлом. В качестве доводов они приводили много выдающихся хадисов и прелестных стихов на эту тему. Один обладатель мелодичного голоса читал нараспев некоторые из айатов Корана. Затем все стали слушать длинное красноречивое выступление господина Ридвана, в котором он передал всю нежность и доброту своего сердца:

— Счастливого вам путешествия и славного возвращения…

На лице господина Аль-Хусейни засияла непорочная улыбка, придававшая ему ещё больше красоты. Он ответил своим нежным голосом:

— Брат мой, не напоминай мне о возвращении. Ибо тот, кто намерен совершить паломничество в Дом Аллаха, и в сердце его тоска по родине, заслуживает лишь того, чтобы Аллах отменил ему Своё вознаграждение, не принял его мольбы и забрал его счастье. Я вспомню о возвращении на самом деле только тогда, когда покину колыбель божественного откровения на обратном пути в Египет. Я намереваюсь совершить паломничество и во второй раз, если Милостивый Господь разрешит мне это и поможет. Если бы я только мог провести оставшуюся жизнь в Пречистой земле, я бы и днём и ночью видел бы землю, по которой когда-то ходил сам Посланник Аллаха, воздух, разреженный от крыльев ангелов, внимавшую мелодии божественного откровения, ниспосылавшегося с небес на землю и снова восходящего к небесам с земли благодаря душам её обитателей. Там на ум приходят лишь воспоминания о вечности, а сердце облегчает лишь любовь к Богу. Там лекарство и исцеление. Брат мой… Я умираю от желания посмотреть на горизонт Мекки и увидеть небо над ней, слушать на каждом углу шёпоты и пройти по её холмам, уединиться в её святилищах, утолить жажду из Замзама, обратиться лицом к дороге, проложенной Посланником во время переселения в Медину, по которой люди следовали на протяжении тринадцати веков и продолжают делать это до сих пор. Я хочу остудить своё сердце посещением могилы Посланника Аллаха и молитвой в Святом саду. В моём сердце таится сильная жажда, которую я хочу поведать, если позволит время. У меня есть шанс попытаться снискать себе милости и счастья, которое не в состоянии представить разум. Братья мои, я вижу себя идущим по тропам Мекки и читающим нараспев айаты то в том виде, в каком они были ниспосланы изначально. Я как будто слушаю урок Всемогущего. Какая же радость!… Я вижу себя распростёртым ниц в саду, представляя лицо любимого Пророка, каким видел его во сне, какое же счастье! Я вижу, как благоговею перед встречей с Ним, прошу прощения. Какое же спокойствие! Я вижу, как приближаюсь к Замзаму насыщая раны страсти, взывая об исцелении — какой же мир! Брат мой, не напоминай мне о возвращении, моли Аллаха обо мне, чтобы исполнились мои чаяния!…

Друг сказал ему:

— Да исполнит Аллах ваши чаяния и дарует вам долгую жизнь и дарует вам долгую жизнь и крепкое здоровье!

Тут господин Ридван приложил свою раскрытую ладонь к бороде; глаза его блестели от радости и любви. Он снова заговорил:

— Благо в молитве. На самом деле моя любовь к загробной жизни не толкает меня к аскетизму в этом мире или недовольству этой жизнью, вы сами уже давно знаете о моей любви к жизни и её радостям. Как же иначе? Ведь жизнь — творение Милостивого! Её создал Аллах и наполнил слезами и радостями. Пусть тот, кто хочет, призадумается, тот, кто хочет, поблагодарит Его за это. Поэтому я люблю её. Я люблю её оттенки и звуки, ночь и день, веселье и печаль, начинания и окончания, всех тварей — и ползающих, и ходящих, и даже неодушевлённых. Это и есть чистое добро. А зло — не более, чем неспособность больных распознать добро среди скрытых его сторон. Немощные и больные строят предположения о мире Аллаха, вот почему я скажу вам — любовь к жизни — это одна половина веры, а другая её половина — это любовь к загробному миру. Поэтому меня страшит мир, обременённый слезами и стонами, недовольством и гневом, ненавистью и злобой, упрёки больных и немощных. Или они предпочитают, чтобы жизни вообще не было? Им бы понравилось не выходить из бытия? Неужели у них возникает мысль возражать божественной мудрости? Я не считаю себя безгрешным. Когда-то и меня самого снедала скорбь после потери самого дорогого моему сердцу, и в агонии боли и печали я спросил себя: почему Аллах не дал моему ребёнку насладиться своей долей жизни и счастья? Затем Господь захотел наставить меня на истинный путь, и я сказал себе: разве не Он, пресвятой и великий, — тот, кто создал его, моего ребёнка, и разве Он не вернёт его снова к жизни тогда, когда захочет?! Если бы Аллах желал ему жизни, то оставил бы в этом мире до тех пор, пока сочтёт нужным. Однако Он забрал его к себе по своей мудрости, предопределённой его же волей. Всё, что Он делает — исключительно мудро. Мудрость есть добро. Господь захотел добра и ему, и мне. Вскоре меня охватила радость от познания его мудрости, что превыше моей печали. Сердце моё сказало: «Господь мой, Ты подверг меня беде, чтобы испытать меня, и вот я выдержал это испытание с твёрдой верой, вдохновлённый твоей мудростью. Благодарю Тебя». У меня вошло в привычку, если постигает какая-то беда, то я всем сердцем благодарю Аллаха и выражаю своё довольство. А как же иначе, ведь Аллах почтил меня испытанием и вниманием? Каждый раз, как я прохожу испытание и выхожу на берег мира и веры, я всё больше понимаю, насколько же Он мудр, а следовательно, добр, и насколько заслуживает благодарности и радости. Так несчастья бесконечно связывают меня с Его мудростью. Вы представляете меня ребёнком, играющим в своём мире. Бог строго обращается с ним, чтобы сдержать, и пугает своей деланной суровостью, чтобы удвоить радость от настоящей, вечной доброты. Любящий подчас испытывает того, кого любит, с помощью препятствий, и если любимый знает, что такое препятствие — всего лишь уловка любящего его, то любовь и радость его лишь возрастают. По-моему, те, кому досталось много страданий в этом мире, есть самые любимые и приближённые к Аллаху. Он выделил их особой любовью и следит за ними невдалеке, чтобы проверить, достойны ли они Его любви и милосердия по-настоящему… Я премного благодарен Аллаху, ведь благодаря Ему я смог утешить тех, кто считал, что я сам нуждаюсь в утешении…

Он провёл рукой по своей широкой груди с радостью и удовольствием, испытывая в подобном самовыражении то же, что чувствует певец, опьянённый сладостью мелодии и потерявшийся из-за силы своего искусства. С тем же пылом и возбуждением он продолжил:

— Есть такие люди, которые считают, что трагедии, которые выпадают в жизни невинных, есть признак мстительного правосудия, мудрость которого не может быть постигнута большинством. Вы могли слышать, как они говорят, что если бы отец, потерявший своего ребёнка, задумался, к примеру, то обнаружил бы, что его потеря является воздаянием за грех, совершённый им или кем-то из его предков. Но клянусь своей жизнью, Аллах более справедлив и милосерден, чтобы наказывать невинного вместо грешника. Вы можете видеть, как эти люди приводят в качестве аргумента своей правоты описание, которое Аллах дал самому себе — Могущественный и Мстительный. Однако я скажу вам вот что, господа, поистине, Всемогущий Аллах не нуждается в мести, и если Он признал за собой это качество, то только за тем, чтобы побудить человека следовать ему. Он заявил прежде, что поступки, совершённые в этой жизни, определяются лишь вознаграждением и возмездием. Однако его всемогущими и славными качествами являются божественная мудрость и милосердие. Если бы я видел в потере детей заслуженное мной наказание, или обнаружил, что за их мёртвыми телами скрывается достойное возмездие, то согласился бы с этим и сдержался. Но всё равно душа моя оставалась бы подавленной, а в глазах стояли слёзы. Возможно, моё разбитое сердце кричало бы, что невинный ребёнок умер за грехи слабого взрослого, где же тут прощение и милосердие?!Где же в этой трагедии обнаружить мудрость, добро и радость?!

Его мнение вызвало многочисленные возражения: некоторые придерживались буквального текста Корана, другие же — толкований к нему. Отдельные гости относили месть к милости. Среди них многие были более сведущими и начитанными, чем господин Ридван, однако он сам не был готов к спорам. Он просто был открыт на выражение радости и любви в своём сердце, и невинно, по-детски улыбался с разрумянившимся лицом и блестящими глазами. Растроганным от любви голосом, словно ведя тайную беседу с возлюбленной, он сказал:

— Простите меня, господа, но я люблю жизнь, люблю и самого себя. Это частица сердца всего человечества, пульс жизни, порождение самого Создателя неизбежного конца, испытание божественной мудростью. Я люблю всех людей, даже безобразных преступников. Разве они не знаменуют собой болезненные страдания жизни в стремлении к совершенству?… Разве они — не мрак самой тёмной части ночи, встречающийся с блеском и красотой добра? Позвольте мне раскрыть вам одну потаённую тайну — знаете ли вы, что побудило меня совершить паломничество в этом году?

На миг господин Аль-Хусейни замолчал, и его ясные глаза сияли ликующим светом. И отвечая на знак вопроса застывший в их глазах, сказал:

— Не отрицаю, что совершить хадж было моим давним желанием, к которому так стремилось моё сердце, однако по воле Аллаха я откладывал его год за годом, пока не понял томление любящего по любимому им. Томление в поклонении Господу подобно совершению самого поклонения. Затем в нашем переулке случилось то, о чём вы все знаете: шайтан поймал в свои сети двух мужчин и одну девушку из числа наших соседей. Мужчин он заставил ограбить гробницу и покинул их в тюрьме. А девушку заманил в яму страстей и погрузил в тину порока. Это сотрясло моё сердце до основания. Не скрою от вас, господа, что внутри я испытываю чувство вины, на мне лежит грех за то, что один из тех двоих собирал крошки, и тем питался. Он разграбил могилу в надежде найти среди гнилых костей хороший кусок, словно бродячая собака, что добывает себе пропитание из кучи мусора. Я вспомнил благодаря его голоду о своём полном теле и румяном лице, меня охватил стыд и я прослезился и сказал, отчитывая и питая отвращение к самому себе: Что я сделал — ведь Аллах наделил мебя многими благами — для того, чтобы предотвратить его несчастье или хотя бы смягчить его? Неужели я позволю шайтану играть с моими соседями словно с игрушкой, а я так и останусь стоять в замешательстве в своём радостном покое? Может ли добрый человек стать по незнанию приспешником шайтана? Моя мучающаяся совесть откровенно сказала мне откликнуться на старый призыв и отправиться в страну покаяния, чтобы молить о прощении, пока сам Аллах не захочет, чтобы я вернулся с чистым сердцем. Своим сердцем, языком и руками я буду творить добро на просторах царства Божья…

Братья с искренней теплотой прочли молитву, благословляя его, а затем весело продолжили беседу.

* * *

Выйдя из дома, господин Ридван непременно хотел зайти в кафе Кирши, чтобы попрощаться. Подле него расположились учитель Кирша, дядюшка Камил, Шейх Дервиш, Аббас Ал-Хулв и Хусейн Кирша. Пришла сюда и пекарша Хуснийя — она поцеловала его руку, прося отдать дань уважения святым местам. Господин Ридван заговорил, обращаясь ко всем:

— Хадж является обязанностью для тех, кто может себе позволить совершить его как ради себя, так и ради тех из близких, кто не в силах это сделать.

Дядюшка Камил своим детским голосом заявил:

— Пусть с вами будут мир и безопасность в пути. Может быть, вы не забудете привезти для нас чётки из Светозарной Медины…

Господин Ридван улыбнулся:

— Я никогда не буду как тот, кто подарил вам саван, а потом просто посмеялся над вами.

Дядюшка Камил рассмеялся — он бы вернулся к этой старой теме, если бы не заметил угрюмого лица Аббаса Ал-Хулва, и не сдержался. Господин Ридван нарочно поднял эту тему в разговоре, чтобы мягко перейти к страдальцу-Аббасу. Он повернулся к нему и по-доброму заговорил:

— Аббас, выслушай меня, как следует парню, ум и доброту которого готовы подтвердить все жители переулка: возвращайся в Телль Аль-Кабир при первой же возможности, даже сегодня, если ты слушаешься меня и повинуешься. Выполняй любое порученное тебе там задание, копи деньги, чтобы начать новую жизнь с Божьей помощью. Смотри не загружай себе голову и не принимай всерьёз отчаяние и гнев. Не считай, что злой рок, что преследует тебя — это предрешённый конец. Тебе всего лишь слегка за двадцать, и тебе ещё повстречается боль в жизни — как и любому человеку в жизни. Ты преодолеешь это, как ребёнок, что переболел зубной болью или корью, и потом понял. Если проявишь смелость и стойкость, то будешь достойным мужчиной. Ты ещё будешь вспоминать об этом с улыбкой победителя и утешением верующего. Вперёд, вооружись терпением и прибеги к помощи веры. Зарабатывай себе на жизнь и наслаждайся радостью верующего, который знает, что Аллах избрал его из числа своих угодников в помощь страждущим.

Аббас не ответил ему, но когда заметил, что господин Аль-Хусейни не сводит с него глаз, выдавил из себя улыбку довольства и смирения, и почти бессознательно промямлил:

— Всё пройдёт, как будто и не было никогда!

Господин Ридван тоже улыбнулся и повернулся в сторону Хусейна Кирши:

— Приветствую самого разумного парня нашего переулка!… Я буду просить Аллаха направить тебя туда, где сбудутся твои молитвы. С Божьей помощью я увижу тебя на месте отца, как он сам того желает, когда вернусь сюда. Его желания — благо для тебя, и благо для нового, маленького «учителя» Кирши.

Тут Шейх Дервиш прервал своё молчание и сказал, потупив взор:

— Господин Ридван, вспомни обо мне, когда наденешь одежду паломника, и напомни святым из семейства Пророка, что тот, кто любит их, погиб, пленённый любовью к ним, потеряв всё то имущество, которым обладал. Его готовность любить совсем не принесла ему никакой пользы. Но больше всего я хочу пожаловаться им на обращение со мной Госпожи Всех Дам.

* * *

Ридван Аль-Хусейни покинул кафе в сопровождении нескольких своих родственников, которые присоединились к нему с намерением поехать вместе до самого Суэца. Господин Ридван свернул в сторону конторы, где обнаружил Салима Алвана, корпевшего над своими бухгалтерскими книгами. Он улыбнулся ему и сказал:

— Я уезжаю; позвольте мне обнять вас на прощание.

Салим Адван в изумлении поднял на него своё увядшее лицо: он знал о его отъезде, но не произвёл ни единого движения. Однако господин Ридван не обратил на его равнодушие никакого внимания — ему было известно о постигшем того несчастье, как и всем остальным в переулке, при этом он отказывался покинуть свой квартал прежде, чем попрощается с ним. Последний же словно почувствовал свою ошибку в этот момент, и в растерянности признал это. Господин Ридван заключил его в объятия, поцеловал и прочитал над ним длинную молитву-благословение. Пробыв у него ещё несколько мгновений, он поднялся и сказал:

— Давайте помолим Аллаха, чтобы Он дал нам возможность совершить хадж вместе в следующем году.

Господин Салим автоматически пробормотал в ответ, даже не осознавая, что говорит:

— Иншалла.

Они обнялись ещё раз, и господин Ридван вернулся к своим спутникам, и все вместе они пошли в начало переулка, где их ждал экипаж, нагруженный чемоданами. Он тепло пожал руки провожающим его и сел в экипаж вместе с остальными спутниками. Экипаж тронулся в сторону квартала Гурийя, провожаемый взглядами людей, а затем свернул на улицу Аль-Азхар.

34

Дядюшка Камил сказал Аббасу Ал-Хулву:

— За наставлениями господина Ридвана нет ничего иного, кроме как искреннего расположения к тебе. Соберись, положись на Аллаха и поезжай. Я же буду тебя ждать — долго ли это будет, или нет. По воле Аллаха ты вернёшься сюда победителем и будешь лучшим среди всех парикмахеров этого квартала.

Аббас сидел на стуле возле лавки с басбусой подле дядюшки Камила и слушал его, не произнося ни слова. Он никому не раскрыл своей новой тайны. Ему и хотелось бы рассказать о том, что беспокоит его, когда господин Ридван Аль-Хусейни давал ему свои наставления, но на миг поколебался, а потом обнаружил, что тот уже обращается не к нему, а к Хусейну Кирше, и потому скоро передумал. Наставление господина Ридвана не прошло зря: Аббас долго думал над ним, однако в воскресенье на него ещё сильнее накатили размышления: после той странной встречи в цветочной лавке прошли сутки, и у него было много времени подумать в тишине и покое. В конце концов он понял, что по-прежнему любит эту девушку, хотя она для него потеряна навеки, и не может сопротивляться желанию отомстить сопернику. Он молча слушал дядюшку Камила, а затем сделал глубокий вздох как человек, отчаявшийся, скованный цепями злого рока. Дядюшка Камил с тревогой спросил его:

— Скажи мне, что ты решил?!

Юноша ответил, поднявшись:

— Я останусь здесь ещё на несколько дней, по крайней мере до воскресенья, а затем положусь на Аллаха.

Дядюшка Камил сочувственно заметил:

— Утешение будет не такой уж трудной задачей, если ты искренне будешь к этому стремиться.

Собираясь уходить, юноша ответил:

— Вы правы!… До свидания.

Он вышел, намереваясь отправиться в бар Виты, где, как полагал, уже находился Хусейн Кирша, опередивший его и прибывший туда сразу после прощания с господином Ридваном. Мысли его по-прежнему были заложниками тревоги, а сердце разрывалось на части от эмоций. Он ждал воскресенья, до которого оставалось совсем ничего. Однако что же он будет делать, когда придёт время?! Придёт ли он с кинжалом и вонзит его в сердце соперника? Он весь горел этим желанием с сердцем, переполненным гневом, ненавистью и болью. Но под силу ли ему было совершить такое преступление? Сможет ли его рука нанести смертельный удар?! Он с сомнением и скорбью покачал головой. Он так далёк от насилия и преступлений! Прошлое мягко и мирно вставало перед ним: так что он будет делать, когда придёт воскресенье? Его желание увидеться с Хусейном Киршей лишь усилилось: ему не терпелось рассказать ему о Хамиде и попросить совета и помощи. Да, прежде всего помощи, так как он, казалось, без его помощи был бессилен. Убедившись сейчас в своей беспомощности, он вспомнил наставление господина Ридвана Аль-Хусейни: «Возвращайся в Телль Аль-Кабир при первой же возможности, даже сегодня, если ты слушаешься меня и повинуешься… Смотри не загружай себе голову и не принимай всерьёз отчаяние и гнев…». Он вызвал в памяти слова господина Ридвана, которые почти стёрлись из неё. Да, почему бы ему не предать забвению своё прошлое с его печалью, и не пуститься в путь снова, утешиться и работать, вооружившись терпением и отвагой? Зачем носить на душе такое непосильное, тяжкое бремя? Зачем подвергать свою жизнь ужасам, из которых самый ничтожный — это тюрьма? Он отдался во власть новых идей, однако окончательного решения так и не принял. Душу его не покидало желание мести. Месть, однако, была не единственным чувством, поглощавшим его — он боялся отказаться от неё, так как в таком отказе таился решающий разрыв слабой нити, что связывала его с Хамидой ещё вчера. Он отказывался поверить, что когда-нибудь сможет её простить, и вновь повторял по поводу и без — что она для него навсегда потеряна. В том, что он так упорно повторял эту фразу, таилось его желание — возможно, неосознанное, — вернуть её, вновь привязать к себе и быть рядом с ней! Стремление к мести нависло над ним своей тенью, связывая с женщиной, которую он любил и не мог бросить. В таком смущении он проделал весь путь и и вошёл в бар Виты. Хусейн Кирша уже был на своём месте и попивал красное вино. Когда алкоголь стукнул ему в голову, он вышел навстречу Аббасу. Тот лаконично поприветствовал его и сказал с воодушевлением и надеждой:

— Хватит тебе уже пить, ты мне нужен по одному важному делу… Давай пойдём со мной.

Хусейн недовольно вскинул брови, словно ему было трудно поверить, что его друг нарушил его безмятежность. Однако Аббас, вышедший из себя из-за тревоги, потянул его за руку, пока не поднял на ноги, и сказал:

— Ты мне срочно нужен.

Юноша недовольно вздохнул и заплатил по счёту, покинув бар в сопровождении друга. Аббас был полон решимости вырвать его из бара, прежде чем тот опьянеет и он не сможет получить у него совет. Когда они оказались на улице Муски, он сказал Хусейну, словно облегчив душу:

— Я нашёл Хамиду, Хусейн…

В маленьких глазках его друга засветился интерес:

— Где?

— Помнишь ту женщину в такси, за которой я вчера бежал, и о которой ты спросил меня сегодня, но не получил от меня прямого ответа?

Его друг изумлённо-насмешливым тоном воскликнул:

— Ты что, пьян?!… Что ты сказал?

Полным возбуждения голосом Аббас сказал:

— Поверь мне, эта женщина — Хамида, плотью и кровью. Я узнал её с первого взгляда. Я преследовал её экипаж, как ты видел, пока не настиг и не поговорил с ней.

Хусейн, не веря ему, переспросил:

— Ты хочешь, чтобы я отказался верить своим глазам?

Аль-Хулв горестно вздохнул, и принялся рассказывать ему о своей беседе с Хамидой, не скрывая ничего. Хусейн же слушал его с предельным вниманием, пока тот не завершил свою историю словами:

— Это то, о чём я хотел тебе поведать. Хамида упала в пропасть, для неё нет больше надежды, однако я не оставлю просто так этого грязного преступника без наказания.

Хусейн надолго задержал на нём свой пристальный взгляд. Он растерялся, пытаясь объяснить себе всё это. По своей натуре он был безрассудным юношей, мало чему придававшим значение. Он пришёл в себя быстрее, чем считал его друг, и пренебрежительно сказал:

— Хамида и есть главная преступница. Разве она не сбежала с ним?… Разве не отдалась ему?…За что же нам его упрекать?… Он понравился ей, и соблазнил её. Нашёл её лёгкой добычей и получил от неё желаемое. Эксплуатировал её и пустил по кабакам. Клянусь жизнью, какой же он искусный малый! Как бы и мне хотелось сделать так же, чтобы преодолеть тот финансовый кризис, что постиг меня. Хамида — и есть преступница, друг мой.

Аббас хорошо понимал друга. У него не было ни малейшего сомнения, что он не постеснялся бы совершить все те же деяния, что совершил его соперник, и поэтому воздерживался от упрёков в его адрес, будь то его мораль или поведение. Он стремился оказать воздействие на его гордость другим путём. Он сказал:

— Разве ты не считаешь, что этот человек покусился на нашу честь, что требует преподать ему урок?

От его друга не укрылось слово «Наша честь», он понял, что тот имеет в виду братские узы, что связывают его с Хамидой. Он вспомнил, как его собственная сестра была брошена в тюрьму из-за подобного скандала. Возбуждённый от гнева, он заревел:

— Это меня не касается! Пусть эта Хамида идёт ко всем чертям

Однако он не был до конца искренним в своих словах: если бы ему на пути попался в тот момент этот сутенёр, он бы набросился на него словно тигр и вонзил в него когти. Аббас не учуял подвоха в его словах и поверил его. С некоторым упрёком он сказал:

— Разве тебя не злит, что этот человек покушается на честь девушки из нашего переулка и так отвратительно поступает с ней? Согласен с тобой — Хамида и правда преступница, а поступок этого человека сам по себе правилен, но разве по отношению к нам это не оскорбление, требующее отмщения?!

Хусейн резко воскликнул:

— Ты дурак! Твой гнев вызван не поруганной честью, как воображаешь, а огнём ревности в котором горит твоё слабое сердце. И если бы Хамида согласилась вернуться к тебе ты бы витал в небесах от радости. Как ты мог её приветствовать, простофиля? Ты спорил с ней и умолял её?! Браво!… Браво!..Ты стал достойным мужчиной!… Почему ты не убил её? Если бы я был на твоём месте, и судьба кинула мне в руки женщину, что предала меня, я бы задушил её без колебаний. Затем я зарезал бы её любовника. И скрылся из виду… Вот что надо было сделать, простофиля.

Его лицо, и без того почти чёрное, как у чёрта, ещё больше потемнело. Он продолжал реветь:

— Я говорю это не для того, чтобы сбежать. На самом деле этот человек должен заплатить за насилие, и он дорого заплатит. Мы пойдём с тобой вместе в условленное место и изобьём его, а потом будем подстерегать всюду, где он может скрыться, и снова изобьём, даже если потребуется, сколотим банду из сообщников. И мы не остановимся, пока он не заплатит достаточно, и таким образом отомстим, а заодно и получим прибыль…

Аббасу понравилось такое неожиданное предложение. Он с воодушевлением сказал:

— Да. Вот это идея!… Ты и впрямь знаток..!

Похвала пришлась по Хусейну по душе. Он задумался над осуществлением своего плана, подталкиваемый гневом за поруганную честь, врождённым стремлением к агрессии и алчностью. Затем пробормотал тоном предвестника: «Воскресенье не за горами!». Они как раз добрались до площади Королевы Фариды, и тут Хусейн остановился и предложил:

— Давай лучше вернёмся в бар Виты…

Но его друг крепко вцепился в его плечо и сказал:

— Не лучше ли нам будет пойти в тот бар, где мы в воскресенье встретим его, чтобы ты знал дорогу туда?

Хусейн немного колебался, затем пошёл с Аббасом, как тот и хотел. Они ускорили шаг. Солнце уже клонилось к закату, и от его света осталась лишь лёгкая тень. Небо было спокойным как во сне — так было всегда, когда становились видны предвестники мрака — тени. На улице зажглись фонари, своим ходом продолжалось уличное движение, безразличное к смене дня и ночи. С поверхности земли шёл беспрерывный гул: грохот трамваев, свист моторов машин, призывы продавцов, гудение дудок на фоне людского шума. Выглядело всё это так, словно на выходе из Мидака и вхождении на эту улицу они оба перешли ото сна к крикливой бодрости. Аббас Ал-Хулв вздохнул с облегчением, и всё его недоумение, которое так долго владело им, рассеялось. Теперь он видел путь благодаря своему отважному и сильному другу. Что же до Хамиды, то он предоставил её судьбу воле неведомых обстоятельств. Он не мог решить сам, или просто боялся принять окончательное решение. На миг ему пришла в голову мысль поделиться этим со своим другом, но стоило ему кинуть на тёмное лицо того взгляд украдкой, как слова сами исчезали в его горле и он больше не раскрывал рта. Они продолжили путь, пока не прибыли на вчерашнее место, которое Аббас не мог забыть. Он толкнул своего друга и сказал:

— Вот та цветочная лавка, где я разговаривал с ней.

Хусейн поглядел на лавку, на которую друг молча указывал ему, затем с интересом спросил его:

— А где тот бар?

Аббас кивком указал ему на расположенную недалеко от них дверь, пробормотав: «Вот он», и оба медленно подошли к нему. Хусейн Кирша внимательно оглядывал место и прилегающие окрестности своими маленькими острыми глазками. Аббас посмотрел внутрь заведения, мимо которого они шли, и глаза его приковало к себе одно поистине удивительное зрелище. Из него вырвался вопль, и мышцы лица его напряглись. Всё это произошло настолько быстро, что Хусейн Кирша ещё не уловил смысла. Аббас увидел Хамиду, в неестественной позе сидевшую среди солдат. Она сидела на стуле, перед ней стоял солдат, поивший её вином из рюмки. Он немного наклонился над ней, а она склонила к нему голову и вытянула ноги на коленях у другого солдата, что сидел перед ней. Другие окружили их, пили и буянили. Аббас был поражён и словно пригвождён к тому месту, где стоял. Он забыл всё, что знал о её профессии, как будто слова навалились на него без всякого на то ведома. Кипящая кровь ослепила его, он больше не знал иного врага в этом мире, кроме неё. Он ворвался в бар словно обезумевший, и громовым голосом закричал:

— Хамида!..

Девушка, сидевшая на стуле, напугалась до жути и поглядела ему в лицо горящими глазами. На несколько секунд застыла в изумлении, затем пришла в себя. Её напугала его угроза опозорить её. Она закричала грубым резким голосом, больше напоминающим звериный рык из-за гнева:

— Пошёл вон!… Убирайся прочь с глаз моих…

Её злость и крик подействовали на него как бензин на огонь, вызвав бешенство. Совершенно исчезли его врождённая почтительность и нерешительность. Он обнаружил, что мучившие его в последние три дня печаль, разочарование и отчаяние накалились в нём как в котле. Он с воплем пустился вперёд, с обезумевшим бледным лицом. Справа от себя на барной стойке он заметил несколько пустых пивных бокалов, и бессознательно, в гневе и отчаянии взял один и запустил в её сторону со всей силы. Бокал с молниеносной скоростью летел к ней, и никто не мог этому помешать — ни солдаты, ни работники бара, и попал прямо ей в лицо. Кровь тут же обильно полилась из её носа, рта, подбородка, смешиваясь с косметикой и пудрой и стекая на шею и платье. Её крик слился с рёвом возбуждённых пьяных людей. Разгневанные пьяницы словно дикие животные набросились на Аббаса, и во все стороны полетели тумаки, пинки и стаканы…

Хусейн Кирша стоял на входе в бар, видя, как его друга словно мяч бьют руками и ногами, а он не в силах защищаться. Всякий раз, как ему наносили удар, он кричал: «Хусейн!… Хусейн!…», однако Хусейн, никогда в жизни не отступавший с поля боя, оставался стоять, не зная, как пробраться к другу среди набросившихся на него обезумевших солдат. Охваченный яростью, с огнём в глазах, сметающим всё на своём пути, он начал озираться по сторонам поисках какого-нибудь острого предмета, палки или ножа. Он был сломлен и разбит. Прохожие собирались у дверей бара, с любопытством взирая на сцену побоища со сжатыми кулаками и полными ужаса глазами…

35

Утро осветило своим светом весь переулок Мидак. Солнце отбрасывало лучи поверх стен конторы и парикмахерского салона. Санкар, молодой прислужник из кафе, наполнил ведро водой и выплеснул его на землю. Мидак переворачивал одну из страниц своей монотонной жизни, а его обитатели встречали утро своими сдержанными возгласами. В этот ранний час дядюшка Камил против своего обыкновения был занят — он стоял у подноса с басбусой, окружённый мальчишками из начальной школы, раздавал сладости и наполнял мелочью карманы. Напротив него старый парикмахер склонился над натачиваемыми лезвиями бритв. Джаада-пекарь прошёл мимо, неся из домов тесто. Подошли работники конторы Салима Алвана, открыли двери и складские помещения, нарушая установившуюся было тишину своим шумом, непрерывающимся целый день. Тем временем учитель Кирша сонно сидел, скрестив ноги, перед кассой, что-то пережёвывал передними зубами и попивая кофе из кружки. Рядом с ним безмолвно сидел Шейх Дервиш, словно отсутствуя. В этот момент госпожа Сания Афифи выглянула из окна, попрощаться с молодым мужем, который вышел из переулка и направился к себе в полицейский участок.

Так своим непрерывным ходом однообразно шла жизнь в Мидаке, не тревожимая ничем, кроме разве что иногда исчезала одна из девушек-обитательниц переулка, или тюрьма поглощала одного из здешних мужчин. Но очень скоро эти пузырьки растекались по спокойной или стоячей глади озера. Почти не выдавалось вечера, который бы не накрывал своим хвостом забвения всё то, что принесло утро.

Настало утро, и переулок встречал свою тихую, мирную жизнь. Как только забрезжил рассвет, Хусейн Кирша явился в кафе с мрачным лицом и покрасневшими от недосыпания прошлой ночью веками. Он вошёл тяжёлыми шагами и направился к тому месту, где сидел его отец, и бросился на стул. Без всяких вступлений и приветствий он хрипло произнёс:

— Отец, Аббас Ал-Хулв убит…

Учитель Кирша, собиравшийся уже сделать ему выговор за то, то он не ночевал дома, не проронил ни слова, и растерянно глядел на него. Несколько мгновений он пребывал в молчании и оставался прикованным к своему месту, словно не веря своим ушам. Внезапно спросил в сильном раздражении:

— Что ты сказал?

Глядя перед собой рассеянным взглядом, Хусейн хрипло сказал:

— Аббас Ал-Хулв убит. Его убили англичане!…

Он проглотил слюну и пересказал отцу то, о чём поведал ему накануне вечером Аббас, когда они вместе шли по улице Муски. Взволнованным резким тоном он сказал:

— Он пошёл со мной, чтобы показать мне тот бар, в котором ему назначила свидание эта дьявольская девица. И когда мы проходили мимо него, он увидел эту проститутку посреди толпы солдат. Он потерял самообладание и бросился внутрь, швырнув ей в лицо стакан, прежде чем я смог разобрать, что он намерен сделать. Солдаты разбушевались и стали нападать на него по-десятеро, нанося удары, пока он не упал между ними без движений.

Он сжал кулаки и заскрежетал зубами в гневе:

— Вот дьявол! Я не мог подоспеть и спасти его!… Нас разъединила толпа этих тупых солдат, что заблокировали двери… Ох, если бы только мои руки дотянулись до шеи одного из тех проклятых солдат…

Сердце его погрузилось в печаль, а из груди непрерывно рвалось наружу пламя гнева, пока не вернулось в переулок и не скрылось в пучине стыда и срама. Учитель Кирша же хлопнул ладонью о ладонь и произнёс:

— Нет силы и могущества ни у кого, кроме как у Аллаха. А что вы сделали с ним?

— После этого прибыла полиция и оцепила бар, но к чему оцепление? Его тело увезли в больницу Каср Аль-Айни, а эту шлюху забрали оказать ей неотложную помощь…

Кирша внимательно спросил:

— Она убита?

Юноша злобно ответил:

— Я так не думаю… Не думаю, что тот удар был смертельным Он погиб напрасно.

— А англичане?

Хусейн с сожалением произнёс:

— Мы оставили их в окружении полиции. Однако кто может ожидать от них справедливости?

Кирша снова хлопнул рукой об руку:

— Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся. А узнали ли уже родственники этого юноши эту горестную новость? Отправляйся-ка к его дяде по матери Хасану-башмачнику в Харнафиш и сообщи о смерти его племянника. А Аллах делает, что пожелает.

Хусейн поднялся, превозмогая усталость, и покинул кафе. Новость распространилась; учитель Кирша повторял ту историю, что рассказал ему сын, множество раз тем, кто приходил в кафе, а языки тех в свою очередь разносили её дальше, прибавляя к ней всё, что хотели. Дядюшка Камил, пошатываясь, тоже пришёл в кафе: эта мрачная новость обрушилась на него как гром с ясного неба. Он бросился на кресло и принялся горько плакать и всхлипывать словно ребёнок. Он никак не мог поверить в то, что юноши, приготовившего для него саван, больше нет в живых. А когда известие достигло матери Хамиды, она с воплями выбежала из дома, и те, кто видел её, говорили, что она плакала не по убитому, а по убийце! Больше всего, однако, эта новость поразила господина Салима Алвана, но не из-за скорби по убитому юноше, а из-за страха перед смертью, что прорвалась в переулок, вызвав у него панику и удвоив боль. Теперь к нему вновь вернулись все прежние мрачные мысли и болезненные фантазии об агонии, смерти и могиле, истощившие его нервы. Его охватила тревога, что подняла его с места; сидеть больше ему было невыносимо. Тогда он принялся мерить шагами контору взад-вперёд, даже выходить в переулок и искоса поглядывать на салон, долгие годы принадлежавший Ал-Хулву. Если ранее он избавил себя — из-за сильной жары — от необходимости пить тёплую воду, рекомендованную ему врачом, то теперь дал указание слуге подогревать ему питьевую воду, как тот делал зимой, и провёл целый час в страхе и панике, меж тем как плач дядюшки Камила сотрясал его нервы до предела…

* * *

Этот пузырь, как и предыдущие, со временем растёкся по поверхности воды, и переулок Мидак посчитал для себя необходимостью поступить согласно своей извечной добродетели, а именно, — забыть и не обращать ни на что внимания. Утром он продолжал всё так же лить слёзы — если уж на его долю выпадало плакать, а вечером заливаться от хохота. Меж тем и другим двери и окна в переулке скрипели, когда их открывали, и вновь скрипели, когда закрывали вновь. В этот период ничего особенно не произошло, разве что госпожа Сания Афифи настояла на том, чтобы освободить квартиру, в которой жил доктор Буши до того, как попасть в тюрьму, а дядюшка Камил вызвался добровольцем, чтобы перенести его личные вещи и медицинские инструменты в свою квартиру. В объяснение тому говорилось, что дядюшка Камил предпочёл соседство с доктором Буши в одной квартире непривычному для себя одиночеству. В этом его никто не попрекал, даже наоборот, сочли благородством, ибо тюремное заключение не было в Мидаке чем-то порочащим человека.

В те дни ходили слухи о возобновлении контактов матери Хамиды со своей дочерью, которая шла на поправку, и о том, что Умм Хамида мечтала получить свою долю с такой переполненной сокровищницы. Затем внимание переулка внезапно привлёк переезд в квартиру доктора Буши одного мясника с семейством: оно состояло из него самого, его жены и семерых сыновей и одной красавицы-дочки. Хусейн Кирша так сказал о ней: она подобна половинке луны. А когда наступило время возвращения из хаджа в Хиджазе Ридвана Аль-Хусейни, все только и думали, что об этом грядущем дне. Были развешены фонари и флажки, землю Мидака посыпали песком. Все тешили себя мыслями о ночи ликования и веселья, память о которой останется надолго.

Однажды Шейх Дервиш увидел, как дядюшка Камил шутит со старым парикмахером, и поглядев на потолок кафе, воскликнул:

Человека называют только для того, чтобы забыть его.

Не существует сердца, которое бы не менялось.

Лицо дядюшки Камила помрачнело и потускнело, а глаза наполнились слезами. Однако Шейх Дервиш пренебрежительно подёрнул плечами, и всё так же пристально глядя на потолок, процитировал:

Тот, кто умер от любви, умер в скорби.

Нет пользы в любви без смерти.

Затем он вздрогнул, глубоко вздохнул и продолжил:

— О Госпожа всех дам… О Исполнительница всех желаний… Милосердие… Милосердие, о обитатели семейства Пророка. Клянусь Аллахом, я буду терпелив, пока жив. Разве нет у каждой вещи конца? Да, у каждой вещи есть конец… А по-английски это будет «end», и произносится как «э-н-д».

Примечания

1

Аднан — персонаж арабо-мусульманской мифологии, предок — всех «северных», «западных» и «центральных» арабов (жителей соответственно северных, центральных и западных частей Аравийского полуострова), в отличие от «южных» арабов — потомков Кахтана. Считается, что Аднан ведёт свой род от пророка Исмаила и, в свою очередь, является предком пророка Мухаммада в 21-м колене. Насчёт предков Аднана существуют большие разногласия среди исследователей, кроме того, что он является потомком Исмаила, и доподлинно неизвестно, сколько поколений и веков разделяют Аднана и Исмаила. Мусульманские историки считают, что потомки Аднана (аднаниды) исповедовали единобожие (ханифизм) вплоть до того, как человек по имени Амр ибн Лухай не склонил их к язычеству и идолопоклонству.

2

Вакуфная школа — школа, построенная на благотворительных началах (вакфе). Передача имущества или капитала в таких целях регулируется нормами шариата и является неотчуждаемым.

3

Аль-Хулв по-арабски означает «приятный», «милый», «сладкий». Здесь имеется в виду игра слов.

4

Имеется в виду Саад Заглул.

5

Аба — верхняя длинная мужская одежда в виде накидки или плаща из шерсти.

6

Таамийя — национальное арабское и египетское блюдо, которое готовят из варёных бобов с чесноком, петрушкой и оливковым маслом.

7

Химар — длинная накидка мусульманки, скрывающая голову, шею и грудь.

8

Согласно шариату, собака является нечистым животным, а её слюна — источником скверны.

9

Бисара — египетское блюдо из дроблёных бобов, мяты, проскурняка и различных специй, которое считается едой бедняков и простонародья.

Content

Нагиб Махфуз
Переулок Мидак

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Примечания