Мейв Бинчи

Ночи дождей и звезд

Maeve Binchy

NIGHTS OF RAIN AND STARS

Copyright © Maeve Binchy, 2004

All rights reserved

© В. О. Михайлова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Замечательный роман – это сама жизнь!

New York Daily News

Роман настолько яркий и увлекательный, что вы забудете о своих проблемах.

Glamour

Мейв Бинчи – удивительно одаренная писательница… Она замечательный исследователь человеческой натуры.

The New York Times Book Review

Читать один из романов Мейн Бинчи – все равно что возвращаться домой.

The Washigton Post

Бинчи – великий рассказчик в лучших ирландских традициях… Она пишет от чистого сердца.

The Cleveland Plain Dealer

В книгах Бинчи в типично кельтской манере сочетаются теплота и мужество…

Chicago Tribune

* * *

Дорогому, замечательному Гордону,

такому доброму и отзывчивому человеку,

что даже на фоне героев этой книги он выделялся бы.

Благодарю тебя, Гордон, от всего сердца

Глава 1

Похоже, первым пожар в заливе увидел Андреас. Он недоверчиво покачал головой, всматриваясь в даль: не может быть такого, только не здесь, в Айя-Анне, только не на маленькой красно-белой «Ольге», переправлявшей сюда туристов. Только не с Маносом, этим упрямым дураком Маносом, которого он знал с детства. Дым и пламя на «Ольге» – это сон, игра света и тени, не иначе.

Верно, переутомился.

Некоторые из деревенских старожилов утверждали, что им все мерещится. Одни грешили на жаркий день, другие – на пару бутылок раки, выпитых накануне вечером. Но Андреас лег рано, а в его таверне на склоне холма не подавали раки, не устраивали песен и танцев.

Андреас поднял ладонь, чтобы защитить глаза, и тут же увидел проплывающее над головой облако. Небо было уже не таким ясным. Должно быть, он действительно ошибся насчет «дыма». Но теперь ему нужно собраться и заняться рестораном. Посетители после подъема на холм не захотят отобедать у чокнутого, спятившего на жаре человека, которому причудились катастрофы в мирной греческой деревне.

При помощи маленьких зажимов он продолжил крепить красные и зеленые пластиковые скатерти к длинным деревянным столам на террасе своей таверны. День предстоял жаркий, к обеду терраса будет набита людьми. Андреас старательно написал меню на доске, хотя частенько спрашивал сам себя, зачем так делать, – изо дня в день еда в таверне не менялась. Но посетителям нравилось рукописное меню, как нравилась и надпись «Добро пожаловать», повторенная на шести языках.

Еда здесь не была какой-то особенной. Все то же самое предлагали гостям и в десятках других таверн: сувлаки[1], шашлык из баранины (вообще-то, из козлятины, но посетители представляли, что это баранина); мусака, теплая и клейкая, выложенная на большое блюдо для пирога; объемные миски салата; соленый сыр фета, нарезанный кубиками, и сочные алые помидоры. На рыбной стойке барбуни и барабульки, соседствуя со стейками из рыбы-меча, ждали, пока не окажутся на гриле. В холодильнике хранились большие стальные подносы с десертами: катаифи и пахлавой из орехов, меда и сдобы, а в чиллере – рецина и прочие местные вина. Зачем еще приезжать в Грецию, как не за всем этим? Люди стекались сюда со всего мира, ведь им нравилось то, что могли предложить Андреас и множество таких же заведений.

Андреас с первого взгляда определял национальность любого туриста Айя-Анны, он умел поприветствовать их на любом языке. Долгие годы изучения особенностей походки и языка тела превратили это в своеобразную игру.

Так, англичане, например, не любили, когда им подсовывали немецкое меню вместо английского, а канадцы не хотели, чтобы их приняли за американцев. Итальянцам не улыбалось французское «бонжур», а соотечественников Андреаса, этих важных столичных шишек, нельзя было путать с заграничными туристами. Андреас научился сначала внимательно разглядывать людей и только потом говорить.

И когда он увидел на тропе первых сегодняшних посетителей, этот навык сработал автоматически.

Вот появился тихий мужчина в шортах, популярных только в Америке, подчеркивающих все недостатки тела, но только не зад или ноги. Шел один, пока не остановился, чтобы рассмотреть пожар в бинокль.

Вот красивая молодая немка, высокая и загорелая, с волосами, то ли выгоревшими на солнце, то ли высветленными в очень дорогом салоне. Она стояла молча, недоверчиво глядя на оранжево-алые языки пламени, лижущие лодку в заливе Айя-Анны.

Вот парень лет двадцати, беспокойный и субтильный на вид англичанин, в очках, которые он постоянно снимал и протирал. На лодку он смотрел не отрываясь, в ужасе открыв рот.

Пара, тоже около двадцати, явно вымотанная восхождением на вершину холма, – шотландцы или ирландцы, подумал Андреас, не до конца разобравший их акцент. В молодом человеке заметна была некая развязность, будто он всеми силами показывал воображаемой публике, что для него это пустячная прогулка.

В свою очередь гости увидели перед собой высокого, сутуловатого мужчину с седой головой и густыми бровями.

– Мы плавали вчера на той яхте. – Одна из девушек в шоке прижала руку ко рту. – О боже, это могли быть мы!

– Ну, это все же не мы, так зачем зря болтать, – твердо произнес ее парень, с пренебрежением глядя на зашнурованные ботинки Андреаса.

И тут в заливе внизу послышался взрыв, и Андреас наконец осознал, что все взаправду. На яхте произошел пожар. Это никакая не игра света. И раз остальные тоже увидели дым, то дело не в его старческой слепоте. Задрожав, он ухватился за спинку стула, чтобы не упасть.

– Я должен позвонить своему брату Йоргису, он работает в полиции… Может, они еще не знают, может, оттуда не видать огня…

– Они в курсе, – мягко проговорил высокий американец. – Смотрите, спасательные шлюпки уже в пути.

Но Андреас все равно отошел, чтобы позвонить.

Конечно же, в крошечном полицейском участке, расположенном на холме над гаванью, на звонок не ответили.

Все та же девушка смотрела вниз, на безмятежное синее море, запятнанное, словно холст, косматым алым пламенем и черным дымом.

– Поверить не могу… – вновь и вновь повторяла она. – Вчера он учил нас танцевать на этой самой яхте, он назвал ее «Ольгой» в честь своей бабушки!

– Это же яхта Маноса, не так ли? – спросил парень в очках. – Я тоже на ней плавал.

– Да, Маноса, – с печалью в голосе подтвердил Андреас.

Манос, дурачина, вечно брал на борт слишком много людей, хотя на его судне не было надлежащего оборудования для общественного питания – что не мешало ему жонглировать напитками и готовить кебаб с помощью какого-то дремучего газового баллона. Но в деревне возмущаться и не думали. Все знали Маноса и его семью. И теперь его родные соберутся в гавани в ожидании вестей.

– Знаете его? – спросил высокий американец с биноклем.

– Да, конечно, здесь все друг с другом знакомы. – Андреас вытер глаза столовой салфеткой.

Они стояли как завороженные, наблюдая издали за прибывающими шлюпками, с которых люди пытались потушить пламя; в воде барахтались пассажиры, надеясь, что их подберет судно поменьше.

Американец одалживал свой бинокль всем желающим. Никто из них не находил слов; не в силах помочь отсюда, не в силах сделать хоть что-нибудь, они всё не могли оторвать глаз от трагедии, развернувшейся внизу, в прекрасном и кротком синем море.

Андреас знал, что ему следовало как-нибудь обслужить гостей, но почему-то находил это неуместным. Он не хотел отворачиваться от того, что осталось от Маноса, от его лодки и беззаботных туристов, отправившихся в такой счастливый отпускной круиз. Было бы так бесчувственно сейчас расхваливать фаршированные виноградные листья, одновременно рассаживая посетителей.

Чья-то рука коснулась его руки. Это была белокурая немка.

– Вам тяжелее, чем нам, это ведь ваши края, – сказала она.

Андреас снова ощутил, как слезы подступают к глазам. Она была права. Айя-Анна – это был его край. Здесь он родился, здесь он всех знал: и бабушку Маноса Ольгу, и молодых ребят, спустивших свои лодки в приливные воды, спеша на помощь жертвам. Он знал семьи, которые будут ждать их в гавани. Да, ему было горше остальных. Оттого он жалобно посмотрел на нее.

К ее доброте прилагалась еще и практичность.

– Почему бы вам не сесть? Прошу, – любезно произнесла немка. – Мы ничем не сможем им помочь.

Ему только и нужно было, чтобы кто-то это сказал.

– Я Андреас, – произнес он. – Вы правы, я родом отсюда, и сегодня здесь случилось нечто ужасное. Позвольте предложить вам метаксу, чтобы оправиться от шока, а затем мы помолимся за людей в бухте.

– Мы ничего, совсем ничего не можем сделать? – спросил англичанин в очках.

– Чтобы забраться на этот холм, ушло около трех часов. Думаю, пока мы спустимся, то станем только мешать, – ответил высокий американец. – Кстати, меня зовут Томас, и я не думаю, что нам стоит сейчас толпиться в гавани. Там уже десятки людей, глядите. – Он предложил свой бинокль, чтобы остальные убедились сами.

– Я Эльза, – сказала немка, – я принесу стаканы.

Стоя на солнцепеке со стаканчиками огненной жидкости в руках, они с каким-то странным чувством подняли тост.

– Пусть души их и души всех праведных усопших покоятся с миром, – сказала Фиона, рыжая ирландка с веснушчатым лицом.

Ее парень, казалось, слегка вздрогнул, услышав это.

– Ну а почему бы и нет, Шейн? – принялась защищаться она. – Это же молитва!

– Ступайте с миром, – проговорил Томас, глядя на обломки яхты.

Пламя уже утихло, спасатели занимались подсчетом выживших и погибших.

– Лехаим, – произнес Дэвид, англичанин в очках. – Это значит «За жизнь», – объяснил он.

– Ruhe in Frieden[2], – со слезами на глазах сказала Эльза.

– O Theos n’anapafsi tin psyhi tou[3], – произнес Андреас, скорбно склонив голову и глядя на то, что выглядело ужаснейшей трагедией из всех, какие знала Айя-Анна.

Они не стали заказывать обед, но Андреас обнес всех салатом с козьим сыром, тарелкой баранины, фаршированными помидорами, а затем и вазочкой с фруктами. Гости рассказали о себе, о своем путешествии. Все они прибыли не на двухнедельный тур, а надолго, по крайней мере на несколько месяцев.

Американец Томас путешествовал и писал статьи для журнала. Он уехал на год, взяв творческий отпуск в университете. По его словам, такие отпуска были очень востребованными – еще бы: целый год, чтобы повидать мир и расширить кругозор! Преподаватели любой специальности нуждались в том, чтобы наладить связи с людьми из других стран, иначе они бы слишком погрязли в университетской политической возне. Говоря об этом, он выглядел каким-то отстраненным, будто скучает по чему-то, оставленному в Калифорнии, заметил Андреас.

С немкой Эльзой все было иначе. Непохоже, что девушка скучала по своей прежней жизни. Она призналась, что устала от работы, осознав всю ничтожность и банальность того, что когда-то считала для себя важным. Ее средств хватало, чтобы путешествовать целый год. В пути Эльза провела уже три недели и вовсе не желала покидать Грецию.

Маленькая ирландка Фиона не выказывала той же уверенности. Говоря о том, как они хотят увидеть мир, найти место, где люди не будут их осуждать, переделывать или пытаться улучшить, она в поисках подтверждения своим словам все поглядывала на своего угрюмого парня. Но ее парень ничего не отвечал, а лишь со скучающим видом пожимал плечами.

Дэвид мечтал увидеть мир еще достаточно молодым, чтобы узнать, что ему нравится, и, возможно, найти себя. И не было для него ничего печальнее, чем старые люди, слишком поздно обнаружившие то, что искали десятками лет. Или просто люди, не нашедшие в себе смелости меняться, потому что не знали, какие возможности существуют для них. Дэвид шел путем открытий всего месяц, и его переполняли впечатления.

Но пока они понемногу рассказывали друг другу о своей жизни в Дюссельдорфе, Дублине, Калифорнии и Манчестере, никто из них, как отметил Андреас, ни словом не упомянул оставленные семьи.

Сам он поведал им о своей жизни здесь, в Айя-Анне, и о том, как расцвело это место со времен его детства, когда здесь не бывало ни одного туриста и ему приходилось зарабатывать сбором оливок или выпасом коз на холмах. Андреас говорил о давно уехавших в Америку братьях и о своем сыне, который много лет назад после ссоры покинул эту таверну, да так и не вернулся.

– Из-за чего же вы поссорились? – спросила хрупкая Фиона, округлив большие зеленые глаза.

– Сын хотел превратить таверну в ночной клуб, а я нет; обычная история о молодежи и о пожилых, о переменах и о желании сохранить все по-старому, – грустно пожал плечами Андреас.

– А вы бы открыли ночной клуб, если бы поняли, что тогда он останется дома? – спросила его Эльза.

– Да, сейчас я бы так и сделал. Знал бы я, как одиноко мне будет без моего единственного сына, который сейчас на другом конце света, в Чикаго, и совсем мне не пишет… Да, я согласился бы на ночной клуб. Но тогда я не знал, понимаете.

– А ваша жена? – спросила Фиона. – Разве она не умоляла вас вернуть его и открыть этот клуб?

– Она умерла. Вот и не осталось никого, кто мог бы нас примирить.

Наступила тишина. Кивающие мужчины будто бы понимали, о чем он; женщины, напротив, не понимали.

Послеобеденные тени стали длиннее. Андреас подал гостям маленькие порции кофе, а гости, казалось, не хотели уходить. Отсюда, из таверны на высоком холме, они могли наблюдать за кошмарной сценой, развернувшейся в гавани. Погожий день принес много горя. В бинокль было видно тела на носилках, нахлынувшую толпу и людей, спешащих узнать, живы ли их близкие. Собравшаяся на холме компания чувствовала себя спокойнее, и, хотя они еще ничего не знали друг о друге, беседовали они совсем как старые друзья.

Туристы все еще общались, когда на небе взошли первые звезды. Теперь в гавани виднелись мигающие огоньки камер и телевизионные группы, записывающие для всего мира случившуюся трагедию. Новостям о катастрофе обычно не требуется много времени, чтобы добраться до информационных сетей.

– Полагаю, такая у этих ребят работа, – смиренно произнес Дэвид. – Но я все же нахожу омерзительным, нет, чудовищным, что они кормятся на ниве человеческих трагедий.

– Да, это именно так, поверьте, но я сама в этом кручусь. Или, во всяком случае, крутилась, – неожиданно сказала Эльза.

– Журналистка? – с интересом спросил Дэвид.

– Работала в телевизионном выпуске новостей. Прямо сейчас в далекой телестудии кто-то вроде меня сидит за моим столом и расспрашивает репортеров в гавани: сколько тел нашли, как все случилось, есть ли немцы среди погибших? Так что да, это и впрямь чудовищно. И я рада, что больше не участвую в этом.

– Но люди все-таки должны знать о голоде и войнах, иначе как мы победим эти несчастья? – возмутился Томас.

– Мы их никогда не победим, – буркнул Шейн. – Все упирается в деньги. Голод и война приносят большие деньги, именно поэтому все идет так, как идет; именно поэтому мир такой, какой он есть.

Шейн не похож на остальных, подумал Андреас, он пренебрежителен, неспокоен и мечтает оказаться где-нибудь далеко. Но для такого молодого парня естественно желание поскорее остаться наедине со своей красивой миниатюрной подружкой Фионой, а не болтать на жаре со множеством незнакомцев.

– Деньги важны не для всех, – мягко вставил Дэвид.

– Я и не говорил, что они важны именно для вас. Я к тому, что мир так устроен, вот и все, – отрезал Шейн.

Фиона резко вскинула взгляд, будто ей уже приходилось таким же образом отстаивать взгляды Шейна перед другими.

– Шейн имеет в виду, что так сложилась система; но она не Бог, чтобы повелевать его жизнью или моей. Если бы я гонялась за деньгами, то не пошла бы в медсестры, – улыбнулась она остальным.

– Значит, медсестра? – переспросила Эльза.

– Да, и меня волнует, не нужна ли моя помощь там, внизу. Полагаю, нет?..

– Фиона, ты же не хирург, тебе не доверят ампутировать ногу в портовой кафешке, – с ухмылкой возразил Шейн.

– Но, знаешь, по крайней мере, я могла бы хоть как-то помочь!

– Ради бога, Фиона, приди в себя. Ну и что бы ты сделала – попросила их по-гречески: «Сохраняйте спокойствие»? Медсестры-иностранки не ахти какое подспорье во время кризиса.

Фиона густо покраснела.

– Уверена, будь мы сейчас внизу, – поддержала ее Эльза, – вашу помощь нашли бы неоценимой. Но спуск отнял бы у нас столько времени, что нам, верно, лучше быть здесь, на холме и подальше от толпы.

Томас согласился с ней. Он снова глянул в бинокль.

– Не думаю, что там вы смогли бы даже приблизиться к раненым, – успокоил он. – Взгляните, какая толчея. – Он вложил бинокль в дрожащие руки Фионы, и та вгляделась в далекую гавань и распихивающих друг друга людей.

– Да, вы правы, я вижу, – тихо ответила Фиона.

– Должно быть, здорово быть медсестрой. Как по мне, это означает, что ты ничего не боишься, – сказал Томас, желая ее подбодрить. – Вы сделали отличную карьеру. Моя мать тоже медсестра, но она трудится сверхурочно и за сущие пенни.

– Она работала, пока растила вас?

– До сих пор работает. Она помогла нам с братом окончить колледж, благодаря чему мы и поднялись. Мы стараемся отблагодарить ее, оплачивать ей отдых и жилье, но она говорит, что пахать без устали просто запрограммирована.

– Куда вы пошли после колледжа? – спросил Дэвид. – У меня есть степень в бизнесе, но это все равно не то, чем я хотел бы заниматься.

– Я преподаю литературу девятнадцатого века в университете, – не торопясь, ответил Томас и пожал плечами, словно это был какой-то пустяк.

– Шейн, чем занимаетесь вы? – поинтересовалась Эльза.

– А вам зачем? – ответил он прямым взглядом.

– Не знаю, может, я просто не могу не сыпать вопросами. Все остальные уже поделились, и я не хотела бы, чтобы вы остались в стороне.

У Эльзы была красивая улыбка, и Шейн расслабился:

– Конечно. Ну, знаете, работаю то там, то тут.

– Понятно, – кивнула Эльза так, будто нашла его ответ очень разумным.

Остальные тоже кивнули. Все всё понимали.

Вдруг Андреас очень медленно произнес:

– Мне кажется, вам всем следует позвонить домой и сообщить, что вы живы. – Пораженные этим гости посмотрели на него, и он объяснил: – Эльза права, сегодня вечером это будет в новостях. Ваши родные увидят все по телевизору, и если они знают, что вы в Айя-Анне, то могут решить, что вы были на яхте Маноса.

Он оглядел всех пятерых. Все молодые, все из разных семей, разных мест, разных стран.

– Ну, мой мобильник здесь не работает, – весело сообщила Эльза. – Пару дней назад я пробовала звонить, а потом решила: тем лучше, теперь я официально в бегах.

– В Калифорнии сейчас неподходящее время суток, – сказал Томас.

– Я попаду на автоответчик, мои наверняка опять на какой-нибудь деловой встрече, – продолжил Дэвид.

– А меня ждет очередное: «Дорогая, милая, вот видишь, как бывает, когда ты бросаешь свою замечательную, уютную работу и колесишь по миру!» – улыбнулась Фиона.

Шейн вообще промолчал. Идея позвонить домой никогда не приходила ему в голову.

Тогда Андреас встал из-за стола и обратился к ним:

– Поверьте, когда я слышу, что в Чикаго произошла стрельба или наводнение, любая катастрофа, я сразу спрашиваю себя, не пострадал ли мой Адони. Я был бы счастлив, если бы он позвонил… Просто коротко сообщил, что он в безопасности. Вот и все.

– Его звали Адони? – удивилась Фиона. – Как Адонис, бог красоты?

– Его зовут Адони, – поправила Эльза.

– И что, он правда смахивает на Адониса? По мнению женщин, я имею в виду, – спросил с усмешкой Шейн.

– Не знаю, он мне не пишет. – У Андреаса было грустное лицо.

– Видите ли, Андреас, вы из тех отцов, которым не все равно. А некоторые отцы другой породы, – объяснил Дэвид.

– Родителю не может быть все равно, просто все проявляют это по-разному.

– А у кого-то, конечно же, вообще нет родителей, – легко сказала Эльза. – Взять меня: отец давно исчез, мать умерла молодой.

– Но кто-нибудь в Германии наверняка дорожит вами, Эльза, – вставил Андреас, но тут же подумал, что, возможно, перешел черту. – Я просто говорю, что мой телефон вон там, у бара. А теперь я открою бутылку вина, чтобы отпраздновать нашу сегодняшнюю встречу, и пусть наши мечты и надежды доживут до следующей звездной ночи, которую мы проведем вместе!

Вернувшись внутрь, он услышал доносившийся с террасы разговор.

– Похоже, он действительно хочет, чтобы мы воспользовались его телефоном, – проговорила Фиона.

– Ну, ты-то уже описала, чем это для тебя закончится, – возразил Шейн.

– Как по мне, много шума из ничего, – удивлялась Эльза.

Но спор прекратился, стоило им снова посмотреть на происходящее внизу.

– Давайте я первый позвоню, – решил Томас.

Андреас продолжал стоять, протирал очки, слушал их звонки. До чего странная маленькая компания собралась сегодня в его таверне. Никто из них не чувствовал себя комфортно с людьми, которым они звонили. Как будто все они от чего-то убегали. Голос каждого из них звучал так, словно они спасались от чего-то нехорошего.

Голос Томаса все время прерывался:

– Я знаю, что летом он в лагере. Просто подумал… нет, это не важно… поверь, я ничего не задумал. Ширли, пожалуйста, я не хочу проблем, я просто… Ладно, Ширли, думай что хочешь. Нет, я пока ничего не решил.

В голосе Дэвида звучала тревога:

– Ой, пап, ты дома, да, ну конечно, где же еще. Я только хотел рассказать о том происшествии… нет, я не пострадал… нет, меня не было на яхте. – Долгое молчание. – Хорошо, пап, передавай маме привет. Нет, скажи ей, я пока не определился, когда планирую вернуться.

Звонок Фионы вообще не касался трагедии на яхте. Казалось, на той стороне не желали и слушать об этом. Как и предсказывал Шейн, на нее вывалили своеобразную просьбу вернуться домой.

– Я пока не могу назвать тебе дату, мам, мы обсуждали это миллион раз. Куда он, туда и я, мам, и не надо строить свои планы вокруг меня – так будет намного лучше.

Разговор Эльзы был весьма таинственным. Андреас говорил по-немецки и прекрасно все понимал. Девушка оставила два сообщения на разных автоответчиках.

Первое было теплым: «Ханна, это Эльза. Я сейчас в той славной греческой деревушке Айя-Анна, где сегодня случилась ужасная авария. На яхте погибли люди. Прямо на наших глазах. Не могу передать тебе, насколько это было печально. Но если тебе интересно, коснулось ли это меня, то знай, что мне повезло… О Ханна, я так скучаю по тебе и твоей жилетке, в которую можно поплакать. Но теперь я плачу гораздо реже, может, правильно я сделала, что уехала. Как всегда, я бы предпочла, чтобы ты никому не рассказывала о моем звонке. Ты замечательная подруга… Я тебя не заслуживаю. Скоро свяжусь с тобой, обещаю».

Затем она позвонила второй раз, и теперь ее голос был ледяным: «Меня не было на той яхте. Но знаешь что? Иногда я думаю, что была бы не прочь оказаться там. Электронные письма до меня не доходят, так что не утруждайся. Ты ничего не можешь сказать или сделать. Все уже сказано или сделано. Я звоню тебе только потому, что в телестудии, вероятно, надеются, что я либо сгорела в пожаре на яхте, либо торчу в гавани и мечтаю выступить очевидцем перед камерой. Однако я в милях оттуда и также в милях от тебя, и поверь, больше мне ничего не надо».

И когда Эльза положила трубку, Андреас увидел, что в глазах у нее стоят слезы.

Глава 2

Никто из них не хочет покидать таверну, Андреас это понимал. Здесь, на его террасе, вдали от трагедии, разворачивающейся внизу, и вдали от своей несчастливой жизни дома, они чувствовали себя в безопасности.

Как и много ночей назад, его мысли были о семье. Только ли ссора из-за ночного клуба заставила Адони уйти? Может, он нуждался в свободе от старого уклада? И если бы Андреас мог вернуть время вспять, стал бы он более открытым и щедрым, поддержал бы он своего сына, чтобы тот поехал посмотреть мир, прежде чем остепенится?

Но ведь все эти молодые люди поступили именно так, а их домашние проблемы никуда не делись. Он мог различить это в каждой беседе. Оставив вино на столе, Андреас сел в тени и стал тревожно перебирать в руках четки, пока молодежь разговаривала. Когда пришла ночь и вина стало больше, гости расслабились и, видимо, захотели разговора по душам. Больше они не утаивали свою семейную жизнь. И перешли на более близкое, неформальное общение.

Бедной крошке Фионе не терпелось поделиться сильнее прочих.

– Ты был прав, Шейн… Мне не следовало звонить, они просто получили еще шанс рассказать мне, как я испортила себе жизнь и как они не могут организовать свою серебряную свадьбу, не зная, где я буду. Осталось пять месяцев, а моя мать, которая считает китайские доставки еды прихотью, вдруг озабочена вечеринкой! Я прямо сказала ей, что понятия не имею, где мы будем, а она начала плакать. Она натурально плачет из-за вечеринки, пока мы здесь, неподалеку от всех тех людей в гавани, которым действительно есть о чем плакать. Отвратительно!

– Я же говорил, – вздохнул Шейн.

Они с Фионой курили косяк; остальные отказались присоединиться. Травку Андреас не одобрял, но не время было устанавливать жесткие правила.

– Мне тоже не повезло, – начал Томас. – Мой сынок Билл, может, и правда скучает по мне, но его отвезли в летний лагерь. Моя бывшая жена – ей хотелось бы думать, что я погиб на яхте Маноса, – восприняла звонок более чем холодно. И все же мальчик, по крайней мере увидев новости, не станет беспокоиться обо мне. – Он относился к этому философски.

– Откуда ему знать, что ты вообще находишься где-то здесь? – Шейн, очевидно, полагал звонки домой пустой тратой времени для всех.

– Я отправил им факс со своими телефонными номерами. Ширли обещала повесить его на кухонной доске объявлений.

– И что, повесила? – спросил Шейн.

– Говорит, что да.

– Твой сын позвонил тебе?

– Нет.

– Выходит, не повесила, так ведь? – догадался Шейн.

– Думаю, нет, и вряд ли она захочет звонить моей матери. – Лицо Томаса ожесточилось. – Лучше бы я вместо этого позвонил маме. Но я хотел услышать голос Билла, а потом Ширли меня так накрутила…

Тут тихо заговорил Дэвид:

– Я собирался оставить на автоответчике тихое-мирное сообщение – но семья была дома, трубку снял отец… И он спросил… Он спросил, зачем мне звонить им, если со мной ничего не случилось?

– Ты ведь знаешь, он не это имел в виду, – успокаивающе сказал Томас.

– От облегчения люди вечно говорят что-то не то, – добавила Эльза.

Дэвид покачал головой:

– Но он и впрямь так думает, для него это бессмысленно; и еще я слышал, как моя мать крикнула из гостиной: «Спроси про награждение, Гарольд, он приедет домой на награждение?»

– Награждение? – спросили почти хором остальные.

– Что-то вроде Королевской премии за успехи в промышленности, где его похлопают по спине за умение делать деньги. Будет большой прием и церемония. Для моих родителей больше ничто не имеет значения.

– Кто-нибудь из домочадцев мог бы пойти на церемонию вместо тебя? – спросила Эльза.

– Ну, там будут все коллеги отца, его друзья из ротари-клуба, из гольф-клуба плюс кузены матери…

– То есть ты – единственный ребенок?

– Вот именно. В этом вся проблема, – грустно ответил Дэвид.

– Жизнь твоя, делай что хочешь, – пожал плечами Шейн, искренне не понимая, о чем речь.

– Возможно, они просто хотели разделить с тобой эту честь, – предположил Томас.

– Да, но я хотел рассказать им о трагедии и об умерших людях, а они сразу принялись обсуждать это мероприятие и спрашивать, успею ли я вернуться до него. Это ужасно!

– Вероятно, это способ сказать: «Приезжай домой», не так ли? – вставила Эльза.

– Это способ сказать: «Приезжай домой» в смысле «Приезжай домой, найди хорошую работу и помоги отцу с его бизнесом», а этого я делать не собираюсь, ни сейчас, ни потом. – Дэвид снял очки и протер их.

Эльза ничего не сказала о себе. Она сидела, глядя поверх оливковых рощ далеко в море, на береговую линию цепи островков, где все те люди надеялись провести солнечный выходной. Она чувствовала, как все смотрят на нее, ожидая рассказа о ее телефонном звонке.

– Хотите знать, что за ответ получила я? Ну, похоже, что в Германии никого не было дома. Я позвонила двум друзьям, оба раза попала на автоответчик, и теперь они подумают, что я спятила, хотя с чего бы? – Эльза тихо рассмеялась.

В ее словах не было ни намека на то, что она оставила неясное, но веселое сообщение на одном автоответчике и напряженное, чуть ли не полное ненависти на другом.

Андреас исподволь взглянул на нее. Красавица Эльза, оставившая работу на телевидении, чтобы найти покой на греческих островах, определенно не достигла цели, решил он.

Теперь все на террасе снова молчали, размышляя о телефонных звонках и о том, как бы они повели разговор, если бы могли сделать все заново.

Фиона могла бы рассказать маме о том, как много несчастных матерей и дочерей ищут сегодня друг друга в гавани, и как ей нужно было услышать голоса из дома, и как ей жаль за все причиненное беспокойство, но жаль лишь потому, что она, уже взрослая женщина, должна жить собственной жизнью, – и это вовсе не означает нелюбви к своим маме и папе. Они бы не так сильно расстроились, скажи она все именно так, поделись она своими планами с матерью и повторяй ей раз за разом, что она заботится о них и постарается приехать к серебряной свадьбе. Им нужно было просто подождать и увидеть, что будет.

Дэвиду казалось важным рассказать родителям, что он посетил много мест и узнал много нового о мире. Он мог бы сказать им, что сегодня на одном прекрасном греческом острове произошла ужасная трагедия, которая заставила его сесть и всерьез задуматься о том, как коротка жизнь и как неожиданно она может оборваться.

Его отец любил пословицы и поговорки. Дэвид мог бы сказать ему, что есть и такая: «Если любишь своего сына, отправь его путешествовать»; и он бы добавил, что еще не утвердил свои планы, однако уже воспринимал каждый день как познавательный опыт, делавший его лучше. Эти слова сработали бы: они уж точно не могли быть хуже той глубокой пропасти, которой он отделил себя от родителей.

Томас понял, что надо было звонить матери, а не Ширли. Просто он так хотел поговорить с Биллом и не мог упустить шанса, надеясь, что мальчик окажется там. Надо было звонить матери. Ей он сказал бы, что трагедия его миновала, и она могла бы рассказать об этом Биллу. А еще, что он провел время с людьми, которых никогда прежде не встречал, и они теперь знают, какая она замечательная и как он благодарен ей за оплату его образования ценой внеурочной ночной работы. Мама была бы рада это слышать.

Одна лишь Эльза считала, что ее звонки прошли гладко. Те, кому она звонила, знали: она где-то в Греции, но не знали, где именно, и она не оставила им ни малейшей возможности связаться с ней. Она сказала им именно то, что хотела, расплывчато и нежно в первом случае, резко и холодно – во втором. Она бы не изменила ни слова.

Андреас вздрогнул от звонка телефона. Это мог звонить из полицейского участка его брат Йоргис, вероятно, чтобы сообщить о погибших и пострадавших.

Но звонил вовсе не Йоргис, а какой-то мужчина, говоривший по-немецки. Он сказал, что его зовут Дитер и он ищет Эльзу.

– Такой здесь нет, – ответил Андреас. – Вся их компания недавно вернулась в гавань. Почему вы думаете, что она здесь?

– Она не могла уйти, – ответил мужчина, – она звонила мне всего десять минут назад. Я отследил номер… Подскажите, где она остановилась? Простите, что поторапливаю, но мне действительно нужно знать.

– Понятия не имею, герр Дитер, вообще ни малейшего.

– А с кем она была?

– Какая-то группа ребят… Кажется, они покидают деревню уже завтра.

– Но я должен ее найти!

– Искренне сожалею, что не смог вам помочь, герр Дитер.

Он повесил трубку, повернулся и обнаружил, что на него смотрит Эльза. Она вошла сюда с террасы, услышав, как он говорит по телефону по-немецки.

– Почему вы это сделали, Андреас? – Ее голос был тверд.

– Я решил, что вы бы этого хотели, но, если я ошибся, телефон по-прежнему здесь – пожалуйста, позвоните ему еще раз.

– Вы не ошиблись. Вы абсолютно правы. Спасибо вам, огромное спасибо. Вы правильно сделали, что отшили Дитера. Обычно я стойкая, но сегодня я бы не выдержала этого разговора.

– Я знаю, – мягко ответил он. – Бывают моменты, когда говоришь слишком мало или слишком много. В таких случаях лучше всего молчание.

Телефон зазвонил снова.

– Вы всё еще не знаете, где я, – предупредила Эльза.

– Конечно, – поклонившись, сказал Андреас.

На этот раз звонил его брат Йоргис.

Двадцать четыре человека погибли.

Двадцать иностранцев и четверо жителей Айя-Анны: не только сам Манос, но и его маленький племянник, который сегодня с гордостью ехал помогать своему дяде. Мальчику было восемь лет. У двух других местных парней, работавших на яхте, еще вся жизнь была впереди, настолько молоды они были.

– Для вас настали очень тяжелые времена, Андреас, – голосом, полным тревоги, произнесла Эльза.

– Эти дни и для вас не слишком светлые, – ответил он.

Они сидели, размышляя каждый о своем, так, будто всегда знали друг друга. Если бы им было что сказать, они бы непременно поделились.

Эльза в конце концов выглянула на улицу: остальные неслышно беседовали между собой.

– Андреас? – заговорила она.

– Да?

– Сделаете для меня еще кое-что?

– Да, конечно, если только смогу.

– Напишите Адони. Попросите его вернуться домой, в Айя-Анну. Попросите вернуться сейчас. Сообщите ему, что ваша деревня потеряла трех молодых людей и мальчика и всем здесь нужно увидеть лицо того, кто ушел, но еще может вернуться.

Он покачал головой:

– Нет, моя дорогая Эльза, ничего не выйдет.

– Вы хотите сказать, что даже не попытаетесь? Разве от этого будет хуже? Он всегда может написать: нет, мол, спасибо. По сравнению с тем, что случилось сегодня здесь, это вовсе не конец света.

– Почему вам так хочется изменить жизнь тех, кого вы не знаете?

Она рассмеялась, откинув голову:

– О Андреас, если бы вы знали обычную меня! Я только тем и занимаюсь. В телестудии меня называли «журналист-крестоносец»; мои друзья говорят, что я вечно вмешиваюсь, навязываюсь… Спасаю чужие браки, отучаю детей от наркотиков, собираю уличный мусор, добиваюсь честных соревнований… Менять жизнь тех, кого я не знаю, – в этом я вся.

– И что, хотя бы раз получилось? – спросил он.

– Да, иногда получалось. Достаточно много раз, чтобы я продолжила гнуть эту линию.

– Но вы уехали?

– Тут дело не в работе.

Андреас взглянул на телефон.

– Да, вы правы, – кивнула она, – дело в Дитере. Это длинная история. Однажды я вернусь сюда и расскажу ее.

– Вам это не нужно.

– Как ни странно, нужно, но мне также хотелось бы знать, что вы написали Адони в Чикаго. Пообещайте так и сделать.

– Писатель из меня неважнецкий.

– Тогда я помогу вам с письмом, – предложила она.

– Правда? – спросил он.

– Я могла бы написать его от вашего лица, хотя выйдет нелучшим образом.

– Ну, у меня тоже вряд ли выйдет. – Андреас выглядел грустным. – Порой мне кажется, что я нахожу нужные слова, чтобы затем обнять его и услышать: «Папа…» А порой он представляется мне суровым, жестким и уверенным, что слово не воробей.

– Если нам нужно письмо, то такое, которое заставит его сказать: «Папа», – заметила Эльза.

– Но он поймет, что это не от меня; он знает, что его старик-отец не владеет словом.

– Часто выручает выбор нужного момента. Даже в своем Чикаго он узнает из газет о катастрофе на его родине, в Айя-Анне. Ему захочется узнать, как вы. Потому что есть нечто важнее нас и наших маленьких склок.

– А верно ли то же самое для вас и герра Дитера? – спросил он.

– Нет, – покачала она головой. – Нет, это другое. Когда-нибудь я все расскажу, обещаю.

– Вы не обязаны делиться со мной, Эльза.

– Вы мой друг, и я хочу, чтобы вы знали.

Но тут они услышали, как приближается оставшаяся компания во главе с Томасом.

– Нужно дать вам выспаться, Андреас, завтра будет долгий день, – сказал он.

– Мы думаем спуститься с холма к домам, где мы остановились, – добавил Дэвид.

– Мой брат Йоргис скоро пришлет за вами грузовик. Я сказал ему, что моих друзей нужно подвезти; путь вниз долог.

– А можем ли мы теперь заплатить за нашу еду, за долгий день и вечер с вами? – спросил Томас.

– Как я уже сказал Йоргису, вы – друзья, а друзья не платят за еду, – с достоинством ответил Андреас.

Они посмотрели на него: старый, чуть сгорбленный, небогатый, усердно работающий в таверне, которую сегодня посетила только их группа. Они обязаны были заплатить, но как сделать это, не оскорбив его?

– Знаете, Андреас, нам было бы неприятно уйти, не разделив расходы на еду, раз уж мы все такие из себя друзья, – начала Фиона.

Шейн видел это по-другому:

– Вы что, не слышали, как этот человек сказал, что не нуждается в оплате? – Он оглядел их всех, людей, которые словно не понимали, что им обеспечили целый день бесплатной кормежки.

Тут заговорила Эльза. Она знала, как заставить их прислушаться. Все остальные и впрямь замерли, слушая ее. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Что вы скажете, если мы скинемся на пожертвование для семьи Маноса, его маленького племянника и других людей, которые погибли сегодня на наших глазах? Для них у нас наверняка найдутся деньги. Мы можем собрать столько, сколько, по нашему мнению, с нас спросили бы за еду и напитки в другой таверне, положить деньги в конверт и подписать его: «От друзей Андреаса».

В наплечной сумочке Фионы нашелся конверт. Стоило ей вынуть его, и все, ни слова не говоря, высыпали свои евро в тарелку. На холме зазвучал шум колес полицейского грузовика.

– Напиши послание ты, Эльза, – предложила Фиона.

И Эльза сделала это твердой рукой.

– Хотела бы я уметь писать по-гречески, – сказала она Андреасу и взглянула на него так, словно у них была общая тайна.

– Все в порядке, ваша щедрость понятна на любом языке, – сдавленным голосом ответил он. – Я никогда не умел писать письма.

– Просто первые слова всегда самые трудные, Андреас, – настаивала она.

– Я бы начал так: «Адони му»… – запинаясь, сказал он.

– Считайте, полдела сделано, – кивнула Эльза и на мгновение прижала его к себе, прежде чем компания забралась в грузовик и съехала с холма к деревне, которая так сильно изменилась с прошлой ночи, хотя звезды над нею выглядели как прежде.

Глава 3

Они ехали молча, пока маленький фургон катился вниз по холму. Все понимали, что никогда не забудут сегодняшний вечер. Это был долгий, очень эмоциональный день. В каком-то смысле они узнали друг о друге достаточно, чтобы общение стало комфортным и легким. Но каждый из них надеялся вновь повидать старика Андреаса. Он рассказал им, что у него есть велосипед с прицепом и что каждый день он ездит за продуктами по ухабистой дороге в Город, как он его называл.

Той ночью никто из них не мог сомкнуть глаз, лежа под теплым темным средиземноморским небом. Они ворочались, а звездный свет, почему-то кажущийся слишком ярким, просачивался в их спальни. Миллион маленьких точек там, наверху, мешали им выспаться должным образом.

Эльза стояла на крошечном балконе своего апарт-отеля и смотрела на темное море. Она остановилась в «Квартирах-студиях», которыми управлял молодой грек. Он, до этого изучавший бизнес недвижимости во Флориде, вернулся в Айя-Анну с идеей сдавать шесть отдельных, просто обставленных квартирок с греческими коврами на древесных полах и красочной греческой керамикой на полках. С балкона каждой квартиры не было видно других балконов. По меркам Айя-Анны грек задирал цены, но его апартаменты всегда были заселены.

Эльза увидела его рекламу в туристическом журнале и не разочаровалась.

С балкона море казалось таким мирным и успокаивающим, хотя только что возле этой самой гавани погибли двадцать четыре человека, и эти темные воды не смогли подняться над огнем и одолеть его.

Впервые Эльза поняла, почему грусть и одиночество побуждают некоторых людей закончить свою жизнь в объятиях моря. Конечно, это сущая глупость, ведь в том, чтобы утонуть, нет ни капли романтики. Эльза знала: не получится просто закрыть глаза и мягко уйти от жизненных проблем на дно. Человеку придется барахтаться, сражаться за глоток воздуха, паниковать. Она спрашивала себя, серьезно ли она говорила по автоответчику Дитера… что тоже хотела бы сегодня умереть?

Нет, она имела в виду совсем другое. Ей не хотелось изо всех сил бороться с сокрушительными водяными потоками.

Но все же в каком-то смысле, в строго определенном смысле, это решило бы все проблемы. И ту ужасную ситуацию, прочь от которой Эльза мчалась и которая преследовала ее всюду. Она знала, что не уснет еще несколько часов. Просто лежать было бессмысленно. Она выдвинула стул, села, облокотившись на небольшую кованую балюстраду, и глядела на узоры, образованные на воде лунным светом.

В комнатушке Дэвида было слишком жарко и душно. До сих пор отдых протекал хорошо, но сегодня все изменилось. В доме стоял плач, слишком громкий, чтобы спать под него. Сын хозяев погиб сегодня на яхте Маноса.

Дэвид был шокирован, войдя в дом и обнаружив местную семью и их друзей, утешавших друг друга. Он неловко пожимал руки, подыскивая слова, чтобы выразить нечто невыразимое. Эти люди плохо говорили по-английски и смотрели на Дэвида дикими глазами, словно впервые его видели. Они едва заметили, что он снова спустился и ушел на ночную прогулку; их горе было слишком велико.

Дэвида терзала мысль: а что, если бы на яхте погиб он? Это ведь легче легкого. Он просто мог выбрать не тот день для экскурсии. Подобные случайные решения внезапно переворачивают или разрушают чью-то жизнь.

Плакали бы вот так по нему дома? Страдая, стал бы его отец раскачиваться взад-вперед? Или бы он мрачно подытожил, что мальчик сам выбрал такую жизнь, с этим выбором ему жить, с этим и умирать?

Прогулка по скорбящей деревне внезапно нагнала на Дэвида сильную тревогу. Он задумался, нельзя ли встретиться с кем-нибудь из ребят, с которыми он провел этот день. Но только бы не с ужасным парнем Фионы Шейном, конечно же.

Дэвид представлял, как вернется в ту маленькую таверну, а там все те же люди будут вновь сидеть и обсуждать этот ужасный день. Он бы даже встретился с Фионой и обсудил с ней Ирландию – страну, где он всегда мечтал побывать.

Он мог бы спросить ее об уходе за больными, мол, действительно ли это так почетно, как говорят. Радовалась ли она, когда ее пациентам становилось лучше? Помнили ли они ее, писали ли благодарственные письма? А как в Ирландии нынче относятся к англичанам: как к туристам или как к рабочей силе, утихла ли прежняя враждебность? Обучают ли на западе Ирландии ремеслам? Дэвид часто подумывал стать гончаром. Делать что-то своими руками и никогда не иметь дел с миром прибыльных вложений.

Или он мог бы расспросить Томаса о его сочинениях: о чем он сейчас пишет, почему так надолго покинул университет, часто ли ему случается увидеть своего маленького сына.

Дэвид любил чужие истории. И поэтому он был совершенно бесполезен в инвестиционно-брокерском бизнесе своего отца. Клиенты хотели, чтобы он подсказывал им, как и сколько тратить. А Дэвиду было интереснее не то, как они инвестируют в дома, а как они эти дома обустроят. Клиенты пытались обсуждать быстрый оборот вложений – он мучил их вопросами о том, будут ли в доме собаки или фруктовый сад.

Гуляя, Дэвид высмотрел балкон Эльзы и заметил ее там, но не окликнул. Она выглядела настолько спокойной и отрешенной, что ей в разгар ночи явно не требовался болтливый дурак вроде него.

Томас забронировал себе на две недели небольшую квартирку над сувенирной лавкой. Хозяйничала здесь эксцентричная женщина по имени Вонни, ей было лет сорок или около того, и она постоянно надевала разные цветастые юбки с одной и той же черной рубашкой. Сперва Томас решил, что она вот-вот попросит у него денег на еду, но на самом деле эти хоромы, которые Вонни сдавала приезжим, принадлежали ей. Квартира была обставлена дорогой мебелью и украшена парой ценных статуэток и картин.

Вонни, как он понял, была родом из Ирландии, хоть и не любила говорить о себе. Как хозяйка, она вела себя просто идеально – в том смысле, что не нарушала его покой. Время от времени она предлагала отнести одежду Томаса в местную прачечную и оставляла у него на пороге корзинку винограда или мисочку оливок.

– А где живете вы, пока я у вас снимаю? – спросил он, едва заехав.

– Да сплю во дворе, – был ответ.

Томас не понял, шутка ли это или признак крайней простоты мышления. Больше он хозяйку не расспрашивал, вместо этого наслаждаясь отдыхом в ее квартире.

Он бы с радостью снял что-нибудь намного дешевле, но ему нужна была квартира с телефоном на случай, если Билл захочет позвонить.

Еще в Штатах Томас отказался дружить с мобильниками: слишком много людей становились рабами сотовой связи. Он думал, в путешествии телефон будет только мешать, и вообще, вдали от цивилизации людей вечно бесит отсутствие сигнала. Да и какая разница, сколько евро он выложил за квартиру с телефоном? Его профессорское жалованье больше не на что было тратить, а вдобавок даже его стихи начали приносить ему деньги.

Один престижный журнал нанял его, чтобы Томас поехал за границу, в любую страну на свой выбор, и вел оттуда авторскую колонку о путешествиях. Это предложение идеально совпало с его желаниями. Ему до смерти нужно было уехать. Он уже хотел написать что-нибудь об Айя-Анне, но завтра, после прибытия международных журналистов, эту деревушку и так окутает дурная слава.

Некогда Томас думал, что легко сможет и дальше жить в одном городе со своей бывшей, как можно чаще видеться с сыном Биллом, при этом поддерживая мирные и цивилизованные отношения с Ширли. В конце концов, когда любовь между ними прошла, стало легко вести себя с ней вежливо.

Окружающих даже восхищало, что они остались такими открытыми, такими непохожими на другие несчастливые пары, которые после расставания все время возвращались к старым обидам.

Но теперь отношения испортились.

Ширли завела нового парня – Энди, продавца автомобилей, с которым познакомилась в спортзале. Все изменилось, когда она объявила о грядущем замужестве.

Это означало, что Ширли больше не хотела видеть Томаса поблизости.

Она говорила, что нашла настоящую, вечную любовь. И выражала надежду, что Томас тоже женится повторно.

Томас вспомнил, как сильно ему досадил ее покровительственный тон. Ширли будто не отношения обсуждала, а перестановку мебели.

Томас и сам удивился тому, насколько сильно его это задело. Этот Энди вроде не походил на негодяя, но запросто перебрался в дом, который Томас некогда купил для себя, Ширли и Билла.

– Надо смотреть на все проще, – пояснила Ширли.

Билл решил, что Энди вполне ничего, и это описание было исчерпывающим. Вот только Энди, весь из себя спортсмен, не любил книги, не любил читать Биллу по вечерам, не предлагал: «Давай-ка, выбери книгу, прочитаем ее вместе».

Да и самому Энди было, честно говоря, неловко. Он просил Томаса навещать Билла между пятью и семью, когда сам он занимается в спортзале.

Это было разумно, тактично, даже деликатно с его стороны, но раздражение Томаса лишь возросло. Его как будто хотели убрать подальше, чтобы он не мешал им жить. С каждым новым визитом Томас все больше ненавидел этот дом, все эти баночки с витаминами и оздоровительными добавками на кухне и в ванных, гребные тренажеры в гараже, журналы о здоровье и фитнесе на кофейных столиках.

Томас ухватился за первый подвернувшийся шанс уехать и был уверен, что поступил правильно. Он мог поддерживать связь со своим мальчиком по телефону, по почте, по имейлу. Это давало ему, Томасу, меньше поводов обижаться.

Он убедил себя, что так всем будет лучше.

И сперва все шло хорошо. Он перестал чувствовать себя не в своей тарелке, не сводил себя с ума мыслями о новой семье сына. Передышка пошла ему на пользу.

Но сегодняшние события изменили все. Столько людей погибло, деревня погрузилась в траур. Он мог слышать доносившиеся из гавани рыдания.

Томас все не мог уснуть, а мысли роились в голове, как назойливые насекомые.

Всю ночь он метался по квартире Вонни. Иногда останавливал взгляд на курятнике в конце заросшего, увитого виноградом сада. Раз или два ему показалось, что он видит в окошке ее взлохмаченную голову, но опять же это могла быть старая курица.

Фионе тоже не спалось в их комнате в тесном загородном домике.

Дом принадлежал худой беспокойной женщине по имени Элени, у которой было трое маленьких сыновей. А вот мужа, похоже, не было. Обычно она не сдавала комнат туристам. Фиона и Шейн обнаружили ее дом, стучась в разные двери и предлагая горстку евро в обмен на ночлег. Мнение Шейна было непререкаемым: они не так богаты, чтобы позволить себе роскошь вроде спальных номеров. Потому они и искали самое дешевое предложение.

Дешевле простого жилья Элени в округе не было.

Теперь Шейн спал, растянувшись в кресле; из них двоих отдыхалось только ему. Фиона не могла уснуть, ведь накануне Шейн ни с того ни с сего решил, что они уедут уже завтра.

Это ее поразило.

Они оба считали Айя-Анну прекрасным местом, чтобы остаться на какое-то время. Но теперь Шейн передумал.

– Нет, мы не можем остаться. После аварии здесь начнется сущий ужас, – сказал Шейн. – Пора ехать, завтра мы сядем на паром до Афин.

– Но Афины – большой город… Там же очень жарко, – возразила Фиона.

Но Шейн сказал: там у него приятель, какой-то парень, которого нужно кровь из носу повидать.

Еще месяц назад, отправляясь в путь вместе с Шейном, Фиона не слышала ни о каких приятелях. Но она уже хорошо выучила, как неразумно порой расстраивать Шейна по пустякам.

Выбор между Айя-Анной и Афинами – это тоже в каком-то смысле пустяк.

Просто она так хотела остаться на похороны Маноса, красивого и сексапильного грека, который ущипнул ее за зад и назвал ее «ореа» – удивительной, прекрасной.

Манос звезд с неба не хватал, но он казался добродушным и веселым; каждая девушка была для него ореа; он пил вино из горла и танцевал для них прямо как киношный грек Зорба. А еще он обожал, когда люди со всего мира фотографировали его для своих альбомов.

В любом случае Манос был безобидным, он не заслуживал погибнуть вместе со своим маленьким племянником, коллегами и туристами, которые так прекрасно проводили время.

Еще Фионе очень хотелось снова повидать своих новых знакомых. Старик Андреас был таким внимательным и щедрым. Томас, университетский профессор, казался мудрым, замечательным человеком, а Дэвида она бы даже немного подтолкнула к разговору.

Ну а Эльза…

Фиону еще никогда так не восхищала чужая уверенность в собственных словах. Обручального кольца Эльза не носила, а ведь ей, пожалуй, не меньше двадцати восьми. Фионе было так любопытно, кому Эльза звонила в Германию.

Шейн все еще спал в кресле.

Как бы Фиона хотела, чтобы тот сегодня не лез в бутылку перед Андреасом и другими, да и вообще был с ними повежливее. Временами Шейн казался таким грубым и колючим. Все же он рос в сложных условиях, с детства обделен любовью.

Так было, пока он не встретил Фиону. Она одна знала Шейна, каков он на самом деле.

В комнате было очень жарко и душно.

Жаль, что они не остановились в домике получше. Тогда Шейн, возможно, не захотел бы уезжать так скоро.

Ночью, пока над заливом сияли звезды, Андреас закончил письмо. Он написал несколько вариантов и решил, что последний вышел лучше всех. К утру он был готов отправить своему сыну в Чикаго первое и единственное письмо за девять лет.

Когда взошло солнце, он сел на свой велосипед и отправился в центр.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, в стильной квартире над сувенирной лавкой зазвенел телефон.

Томасу звонил его сын Билл.

– Папа, ты в порядке?

– Все отлично, сынок, даже очень. Спасибо, что позвонил. Номер тебе дала мама?

– Номер был на доске, пап. Просто мама сказала, что у тебя там всегда ночь в это время. Но Энди предложил мне все равно попробовать.

– Обязательно поблагодари Энди.

– Хорошо, пап. Мы увидели пожар по телевизору, и он достал атлас, чтобы показать, где ты сейчас примерно. Пожар, должно быть, страшный!

– Ну, все это печально, – ответил Томас.

– Ох и далеко же ты забрался, пап.

Томас страшно тосковал по своему мальчику. Это была настоящая боль. Но он должен был сохранять бодрость духа, иначе какой во всем этом смысл?

– Билл, как бы далеко я ни был, телефон всегда у меня под рукой. И вот я тебя слышу. Можешь вообразить, будто я в соседней комнате.

– Да, знаю, и ты всегда любил путешествовать, – согласился мальчик.

– Это правда. Однажды ты тоже полюбишь.

– Точно! Еще я позвонил бабушке, сказал ей, что ты в порядке; она передает, чтобы ты берег себя.

– Конечно, Билл, верь мне, я буду осторожен.

– Мне пора идти. Пока, пап.

Билл уже положил трубку, но за окном взошло солнце, возвещая прекрасный день. Сын позвонил. Томас почувствовал себя живым, впервые за долгое время ему казалось, что все хорошо.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, Фиона отправилась в ванную и там вдруг поняла, что месячные запаздывают уже на шесть дней.

Когда над Айя-Анной взошло солнце, Эльза решила прогуляться до гавани. Она миновала церковь, временно превращенную в морг, а когда завернула за угол, то с ужасом заметила в толпе прибывших из Афин съемочную группу немецкого телеканала – ее собственного телеканала! – которая снимала все еще тлеющий остов отбуксированной в гавань яхты.

Оператор и звуковик были ее знакомыми. И они, едва заметив Эльзу, конечно, сразу узнали бы ее. И сообщили бы Дитеру, который примчался бы в Грецию всего за несколько часов.

Эльза опасливо забежала в маленькое кафе и обвела его дикими глазами.

От стариков за нардами помощи можно было не ждать. Зато за одним из столов она увидела вчерашнего Дэвида, тревожного, добросердечного англичанина, который жаловался, что отец им недоволен.

– Дэвид, – зашипела она.

Он очень обрадовался, увидев ее.

– Дэвид, можешь поймать такси и попросить забрать меня? Мне нельзя на улицу. Там люди, которых я не хочу видеть. Помоги мне, умоляю!

Кажется, Дэвида встревожила такая перемена по сравнению со вчерашней, контролирующей себя Эльзой. Но к счастью, его словно озарило.

– Какой адрес мне назвать? – спросил он.

– А ты сегодня куда? – запаниковала она.

– Примерно в пятидесяти километрах отсюда маленький храм и колония художников. Она называется Три… Три… не помню. Это в небольшом заливе. Я собирался ехать туда на автобусе.

– Мы возьмем туда такси, – твердо сказала она.

– Нет, Эльза, мы выйдем и сядем на автобус, такси выльется нам в целое состояние, уверяю! – возразил Дэвид.

– А у меня как раз есть состояние, – ответила та, протягивая ему пачку банкнот. – Прошу тебя, Дэвид, просто соберись с духом и вперед, действуй прямо сейчас, не упусти момент хотя бы раз… – Эльза взглянула на него и увидела, как он сник: почему она ведет себя с ним так резко, уж не считает ли она его слабаком? – Я имею в виду, это безумие – полагаться на едва знакомого человека, но мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я все тебе расскажу, когда мы доберемся до места. Я не преступница, ничего такого, но я в беде, и если ты мне сейчас не поможешь, тогда я, честно говоря, не знаю, как быть. – Она говорила от всей души, без притворства, но с той же убежденностью, с какой всегда стояла перед камерой.

– На площади как раз очередь из таксистов. Вернусь через пять минут, – ответил Дэвид.

И Эльза устроилась в тенистом кафе, не замечая, что все взгляды устремились к ней – высокой белокурой богине, вдруг сошедшей в эту скромную обитель, чтобы вручить нервному молодому очкарику чей-то годовой оклад; и теперь она дожидалась его здесь, схватившись за голову.

Глава 4

Фионе пришлось довольно долго ждать, пока Шейн проснется. Он с открытым ртом развалился в кресле, его влажные волосы липли ко лбу.

Во сне он выглядел таким уязвимым. Ей бы погладить его по лицу, но лучше не будить спящего раньше времени.

В комнате по-прежнему было жарко и душно; хозяева держали здесь свою одежду, поэтому пахло, как в секонд-хенде.

Со своего этажа Фиона слышала, как усталая Элени, чьи глаза покраснели от слез, пролитых по погибшим, зовет своих сыновей. Соседи продолжали названивать Элени, очевидно снова и снова пересказывая подробности потрясшей их трагедии.

Фиона не собиралась спускаться и беспокоить этих людей, пока Шейн не выспится и не будет готов к отъезду.

Проснувшись, он оказался в дурном настроении.

– Зачем ты позволила мне спать в кресле? – спросил он, потирая шею. – Чертовы мышцы одеревенели.

– Пойдем искупаемся, тебе станет легче, – попыталась подбодрить его Фиона.

– Тебе-то легко говорить, ты всю ночь проспала на кровати, – ворчал он.

Не время было рассказывать ему, что она проворочалась большую часть ночи, думая о бедном Маносе, лежавшем в местной церкви рядом со своим маленьким племянником и телами многих других, погибших на его яхте. И конечно, было бы не вовремя огорошить Шейна тем, что она, возможно, беременна. Это, безусловно, могло подождать, пока он не раскачается, не сосредоточится и не перестанет жаловаться на боль в плечах.

В любом случае сегодня они собирались в Афины, как он сказал. На встречу с его приятелем, по каким-то делам.

– Мы соберем вещи до завтрака? – спросила Фиона.

– Вещи? – озадачился Шейн.

Наверное, он сам все забыл.

– Не обращай внимания, я постоянно забываю, где нахожусь, – со смехом ответила она.

– Заметь, не я это сказал… Так, я немного отосплюсь, а ты можешь пока пойти и принести нам кофе. Хорошо?

– Кафе далеко отсюда. К моему возвращению кофе остынет.

– Ох, Фиона, ну попроси его внизу. В конце концов, это просто кофе, а ты знаешь все эти их «пожалуйста» и «спасибо», которые им так нравятся.

«Эти слова нравятся большинству людей», – подумала Фиона, однако не стала это озвучивать.

– Тогда поспи часика два, – сказала она Шейну, но он ее не услышал, так как уже уснул.

Обратно в деревню Фиона шла по пляжу, босыми ногами ступала по теплому песку у самой кромки воды, позволяя Средиземному морю щекотать ей пальцы ног. Она не могла поверить, что это происходит. Фиона Райан, всегда самая разумная в их семье, самая надежная медсестра во всем отделении, бросила работу, чтобы сбежать с Шейном, человеком, о котором ее предупреждали все вокруг.

И вполне возможно, что теперь она беременна.

Не только ее мать не видела в Шейне вторую половинку Фионы, но и все друзья, включая Барбару – подругу, ближе которой у Фионы никого не было с шести лет. То же самое про Шейна думали ее сестры и коллеги.

Но что они знали?

И вообще, любовь – непростое дело: вспомните любую великую историю любви и сами поймете. Встретить приличного, подходящего мужчину, который бы жил неподалеку, мог похвастать хорошей работой, планировал серьезные отношения и копил на дом, – это не любовь.

Не любовь, но компромисс.

Она подумала о возможной беременности, и сердце ее дрогнуло. Пару раз, совсем недавно, они были неосторожны. Но так бывало и раньше – обошлось же.

Фиона коснулась своего плоского живота. Неужели внутри росла крохотная частица, которая могла стать ребенком, наполовину Шейном, наполовину ею? Слишком захватывающе, чтобы поверить.

Чуть дальше по пляжу Фиона увидела странные мешковатые шорты и слишком длинную футболку Томаса, того симпатичного американца, который был с ними вчера.

Он узнал ее и воскликнул:

– Выглядишь счастливой!

– Я и вправду счастливая!

Фиона не стала делиться с ним ни причинами этого, ни дикими, чудны́ми планами в ее голове: вот бы жить здесь, в Айя-Анне, воспитывать ребенка среди этих людей; Шейн трудился бы на рыбацких лодках или в ресторанах, Фиона помогала бы местному врачу, может, даже в качестве акушерки…

Все это были мечты о будущем, мечты, которые они с Шейном обязательно обсудят; она скажет ему сразу, как только он допьет кофе.

– Мой сын звонил мне из Штатов. Так хорошо поговорили! – Томас не мог не поделиться своими добрыми новостями.

– Я очень рада.

Казалось, этого человека заботило лишь одно: мальчик по имени Билл, чью фотографию он показывал им вчера, проводя с ними время. Мальчишка на фото, белокурый и улыбающийся во весь рот, походил на любого другого; но для Томаса, как для всякого родителя, он был лучшим ребенком в мире.

Фиона оборвала себя, стоило мыслям свернуть в эту сторону.

– Знаешь, я так и знала, что он тебе перезвонит. Я чувствовала это вчера, когда ты рассказывал о нем.

– Давай я куплю тебе кофе, чтобы отпраздновать это событие, – ответил Томас, и они вместе направились в небольшую таверну недалеко от пляжа.

Так же свободно, как и вчера, они обсуждали и случившуюся трагедию, и целую ночь без сна, и людей с яхты: вчера они начинали день с кофе в таких же тавернах, а сегодня лежат мертвые под сенью церкви.

Фиона объяснила: она шла в деревню за хлебом и медом для завтрака, рассчитывая поделиться с хозяевами дома, чтобы те взамен позволили ей сделать чашку кофе для Шейна, когда тот наконец проснется.

– Сегодня мы собирались ехать в Афины, но, кажется, он слишком устал, – сказала она. – В каком-то смысле я этому даже рада. Мне нравится это место. Не хочется уезжать.

– Мне тоже. Я как раз планирую подняться вон на те холмы, а еще почему-то хочу остаться на похороны.

Фиона с интересом взглянула на него:

– Я бы тоже осталась, и нет, это не какое-то мерзкое желание посмотреть на чужое горе; это желание сопричастности.

– Осталась бы? Значит, вы все-таки уедете?

– Ну, мы точно не знаем когда, но Шейн, как я уже говорила, хочет в Афины.

– Но только если и ты этого хочешь… – Он притих.

Фиона заметила выражение его лица. Такое лицо в конечном итоге делал каждый, кто чуть-чуть узнавал Шейна. Она встала:

– Спасибо за кофе. Я пойду.

Томас, похоже, ощутил разочарование, как будто хотел, чтобы она осталась. Фионе тоже было интересно продолжить беседу с этим милым, мягким человеком, но она не могла рисковать: а вдруг Шейн проснется и не обнаружит ее рядом.

– Томас, как думаешь, могу я дать тебе денег на цветы на случай… ну, на случай, если все цветы расхватают?

Он поднял руку. Он знал, что она небогата.

– Умоляю, я с удовольствием куплю цветы и ленточку «Покойся с миром», и это будет как бы от ирландки Фионы.

– Спасибо, Томас. Если вдруг увидишь остальных, Дэвида и Эльзу…

– Скажу, что вам с Шейном пришлось уехать в Афины, и попрощаюсь от вашего имени, – мягко ответил он.

– Они были очень милыми, вы все такие замечательные… Интересно, где они сейчас?

– Сегодня утром я видел, как оба выезжали из деревни на такси, – сказал Томас. – Но здесь не так много мест. Уверен, мы встретимся снова.

Он смотрел, как она уходит за буханкой теплого хлеба и горшочком греческого меда для своего эгоистичного парня, и вздохнул. Профессор, писатель, поэт – что толку, он все равно ничего не смыслил ни в этой жизни, ни в любви.

Почему, например, Ширли нашла его холодным и отстраненным, а пустоголового Энди – восхитительным партнером? Томас вспоминал, о чем он и его новые знакомые беседовали вчера на закате; их жизни, так, как они описывали, тоже были для него загадкой. К примеру, отец Дэвида должен быть горд и счастлив за такого сына, так почему же он держал парня на расстоянии и находил для него только обидные слова?

И также Томас понятия не имел, что могло случиться с немецкой красавицей Эльзой, раз она сбежала из дома с видом, будто ее преследуют.

Ему в жизни не понять такого, сказал себе Томас, и лучше даже не пытаться.

Подняв глаза, он увидел Вонни, переходившую улицу.

– Ясу, Томас, – сказала она. – Здравствуй.

– Ясу… Ну разве не трагедия? Вы, должно быть, знали его, Маноса?

– Да, я знала его еще ребенком, школьником; он всегда был озорник. Подворовывал у меня в саду, ну а я предложила ему там же и поработать. Уж этим я его приструнила. – Казалось, ее радовало это воспоминание.

Томасу не терпелось поговорить с ней, спросить, почему она приехала на этот остров, но было в Вонни что-то такое, что препятствовало любым попыткам сократить дистанцию. Она тут же роняла шутливые замечания, чтобы сбить собеседника с толку:

– Как бы то ни было, сегодня вечером он предстанет перед Богом, но Манос наверняка и Его обаяет. – Она пожала плечами и пошла дальше.

Разговор окончен, понял Томас. Он смотрел, как Вонни шагает вдоль улицы к своей сувенирной лавке. Работы у нее было немного. Интересно, откроет ли она вообще свой маленький магазин…

Он смотрел, как она на ходу пожимает руки прохожим, легко и как ни в чем не бывало.

В такси Эльза наклонилась и накрыла голову шарфом и сидела так, пока они не выехали из деревни. Только тогда она выпрямилась. На ее лице читалось напряжение и озабоченность.

– Хочешь, расскажу, что знаю о том месте, куда мы едем? – предложил Дэвид.

– Спасибо. Это же просто отлично! – Она откинулась на сиденье и закрыла глаза, слушая его речь.

Судя по всему, там располагался небольшой храм, где раньше велись раскопки, но, когда средства иссякли, храм остался в полузаброшенном состоянии. О храме было известно не так много, раскопки на первых порах мало что дали. Но некоторые люди утверждали, что экскурсия того стоит.

А много лет назад неподалеку обосновалась целая колония художников, которая процветала до сих пор. Мастера по серебру и гончары со всех концов земли приезжали туда и поныне. Сама колония оставалась более или менее свободной от коммерции, хотя художники возили свои изделия в деревню для продажи.

Рассказывая все это, Дэвид время от времени поглядывал на Эльзу. Она расслабилась. Очевидно, девушка не желала посвящать его в свои страхи, а он и не спрашивал. Лучше было и дальше бубнить о том месте, куда они направлялись.

– Я тебе надоедаю? – внезапно спросил он ее.

– Нет, с чего ты так решил? Ты успокаиваешь, утешаешь, – слабо улыбнулась Эльза.

Дэвид обрадовался.

– Люди частенько находят меня скучным, – признался он, вовсе не жалея себя и не напрашиваясь на похвалу; он просто констатировал факт.

– Я в этом сомневаюсь, – ответила Эльза. – Как по мне, с тобой очень приятственно проводить время. Я правильно говорю или надо говорить «приятно»?

– «Приятственно» хорошо звучит, – ответил Дэвид.

Она похлопала его по руке, и они устроились в такси поудобнее, глядя либо вверх, в одно окно, где по скалистому склону холма карабкались козы, либо вниз, в другое окно, на сверкающее синее море. Море, которое сейчас выглядело таким дружелюбным и манящим, но вчера забрало столько людей.

– Когда похороны? – вдруг спросила таксиста Эльза.

Он понял вопрос, но не знал слов, нужных для ответа.

– Аврио? – сказал он.

– Аврио? – повторила она.

– Завтра, – перевел Дэвид. – На днях выучил пятьдесят слов, – добавил он извиняющимся тоном.

– Это на сорок пять больше, чем знаю я, – сказала Эльза, и на ее лицо вернулась прежняя улыбка. – Эфхаристо́, мой друг Дэвид, эфхаристо́ поли́. Спасибо, большое спасибо!

Они странствовали по пыльной дороге. Как друзья.

После кофе и хлеба с медом Шейн почувствовал себя намного лучше. Он сказал, что в этом месте они проведут последний день, а завтра отправятся в Афины. Паромы до Афин уходили из гавани каждые два часа, добраться – не проблема.

Он сел размышлять, где бы им развлечься сегодня.

– Не думаю, что днем или вечером найдется много развлечений: деревню наводнили пресса, следователи, чиновники. Знаешь, похороны ведь завтра, мне внизу так сказали. – Фионе нужно было спросить, нельзя ли поехать в Афины после похорон, но за день у нее накопилось столько тем, что этот вопрос мог и подождать. – Я тут видела одно милое местечко, там рыбу вылавливают и сразу жарят, прямо у моря; может, сходим туда, как думаешь?

Шейн пожал плечами. Почему бы нет? Вино там наверняка дешевле, чем в модных ресторанах вдоль гавани.

– Ну ладно, тогда идем, Фиона, только давай ты не будешь часами переживать о том, как сказать хозяевам: «Я пошла, а вы оставайтесь».

Она добродушно рассмеялась:

– Вряд ли я настолько жестока, я просто хотела поблагодарить Элени за то, что она так добра к нам, и выразить соболезнование по поводу ее друзей.

– Это не твоя вина. Ради всего святого! – У Шейна был один из тех дней, когда его могло взбесить что угодно.

– Нет, конечно же не моя, но быть вежливым не помешает.

– Мы достаточно хорошо платим им за постой, – проворчал он.

Они не платили практически ничего: не будь приютившая их семья такой бедной, им с Шейном не досталась бы эта спальня. Но сейчас было не время спорить с ним.

– Ты прав. Пора выдвигаться, пока не стало слишком жарко, – сказала она, и они спустились по облезлой лестнице, затем пройдя через людную кухню мимо семьи, которая так и сидела, оглушенная своей бедой.

Фиона хотела остановиться, посидеть рядом с ними, шепча им слова утешения, все эти греческие фразочки, которые слышались повсюду: «ти́пота, зен пира́зи», то есть «ничего, ничего страшного».

Но она знала, с каким нетерпением Шейн ждет первого глотка холодного пива за сегодня. И как много она должна рассказать ему, так что лучше не тянуть. Подкрадывался полдень, становилось очень жарко. Им следовало немедленно отправиться в таверну на берегу.

Дневная жара действительно крепчала.

Томас раздумал подниматься на холмы, для такого путешествия нужно было подняться рано-рано утром. Он заглянул в сувенирную лавку. Так и знал: Вонни не открылась. Она вывесила в окне объявление на греческом языке, короткое и с черной окантовкой, – он видел такие по всей деревне. Ему сказали, что там написано: «Закрыто в дань уважения».

Вонни дремала в своем кресле. Она выглядела усталой и старой. Что, если она действительно ночевала в курятнике? Тогда как в квартире была пустая спальня. Она могла бы легко перебраться туда, но Томас знал, что лучше не лезть с расспросами.

Магазины позакрывались, но и без них было куда пойти. Да и, по правде говоря, он не хотел уезжать далеко от потонувшей в горе деревушки. Он шел вдоль побережья к простенькой забегаловке, которую заприметил на прошлой неделе. Несколько дней назад, когда он проходил мимо, там стоял чудесный запах жареной рыбы. Самое подходящее место, чтобы посидеть, полюбоваться морем и подумать. Как хорошо, что он вспомнил об этом.

Там была защита от солнца – потрепанные зонтики, с моря дул прохладный бриз. Туда Томас и направился.

Такси Эльзы и Дэвида прибыло на старую площадь – самый центр Калатриады.

Водитель принялся размышлять, где их высадить.

– Вот тут подойдет, – сказала Эльза и щедро заплатила ему.

Дэвид хотел разделить оплату, но Эльза настояла, что ей это в радость. Теперь они стояли и разглядывали деревню, куда прибыли по извилистому, опасному серпантину. Калатриада не пользовалась популярностью у туристов. Туроператоры наверняка еще не наткнулись на это место.

Море шумело далеко внизу, к нему сходила другая узкая тропа. Половина зданий вокруг площади представляла собой крохотные ресторанчики или кафе, а также множество гончарных мастерских.

– Я знаю, ты хочешь отправиться на поиски своего храма, – сказала Эльза. – Мне тут безопасно и хорошо, есть где спрятаться.

– Храм может и подождать, – покачал головой Дэвид. – Я бы вполне посидел немного с тобой.

– Ну, после всех этих крутых виражей я, признаться, хотела бы выпить кофе, – улыбнулась Эльза. – Но это и правда прекрасное место, здесь легче дышится. Знаешь, ты действительно мой герой.

– О, герой, говоришь! – Это рассмешило Дэвида. – Боюсь, мне непривычно быть в этой роли.

– Только не говори, что обычно тебя принимают за злодея, – вновь повеселела Эльза.

– Увы, все не настолько драматично. Чаще я похож на шута, – признался он.

– Ни за что не поверю, – улыбнулась Эльза.

– Ты просто меня не знаешь, ты не видела меня в обычной жизни, где я просто порчу всем настроение.

– Это не так. Ты говорил, что вы с отцом не сошлись во взглядах. Тут ничего криминального, половина мужчин на земле знают, что это такое.

– Я подвел его, Эльза, я во всем его подвел. Вот честно, будь у него какой-нибудь другой сын, все пошло бы иначе. Тут и налаженный бизнес, и привилегированное положение. Прекрасный дом. Но лично меня все это душило, я чувствовал себя как в капкане. Неудивительно, что он меня презирает.

– Сядем тут, как тебе? – Эльза указала на ближайшее, самое обычное кафе и заняла не самый надежный на вид стул.

Подошедший официант расстелил лист вощеной бумаги на другом стуле и сказал:

– Вот лучшее место для леди.

– Здесь все такие милые, – удивилась она.

– К тебе все и всегда будут добры, Эльза, ты такая солнечная.

Дэвид заказал два метриос – кофе средней сладости. Вскоре они уже дружно потягивали напиток.

– Я не знала своего отца, Дэвид, он рано ушел от нас, но я часто, очень часто ссорилась с матерью.

– Знаешь, наверное, это даже более здоровое поведение. С моим отцом особо не поссориться – в ответ получишь только вздохи и пожимания плечами, – сказал Дэвид.

– Поверь, я наговорила матери столько всего, я критиковала ее так, что, если бы могла все переиграть, я бы не зашла так далеко. Но люди смотрят на это как на типичные «дочки-матери»!

– Из-за чего вы ссорились?

– Сама не знаю, Дэвид. Из-за всего. Я всегда утверждала, что мой путь правильный, а ее – нет. Мне не нравилась ее одежда, не нравились ее друзья, ну, знаешь, лишь бы прицепиться.

– Честно говоря, не знаю. Мы-то в семье почти не разговариваем.

– Если бы ты мог начать все сначала, что бы ты сделал? – спросила Эльза.

– То же самое: все испортил бы, я полагаю.

– Вот так сразу капитулируешь? Ты молод. Гораздо моложе меня. Твои родители живы, и для вас еще не все потеряно.

– Не заставляй меня чувствовать себя хуже, Эльза, прошу.

– Я и не пытаюсь, просто я подумала: будет справедливо напомнить тебе, что у нас есть кое-что общее, но вот мне-то уже не исправить своих ошибок. Моя мать умерла.

– Как она умерла?

– В автокатастрофе, вместе с одним из своих ненормальных друзей.

Дэвид наклонился и похлопал Эльзу по руке:

– Быстрая смерть. Уверен, она ничего не почувствовала.

– Ты такой добрый парень, Дэвид, – дрожащим голосом произнесла она. – Допивай кофе, и мы пойдем исследовать Калатриаду. А потом за обедом я расскажу тебе о своих проблемах, и ты дашь мне совет.

– Ты не обязана ничего рассказывать, знаешь ли, – сказал он.

– Мне так приятственно, Дэвид, – улыбнулась она.

– Ну и где твое так называемое милое местечко? – проворчал Шейн, прежде чем его внимание привлек шумный бар, мимо которого они шли. – Может, здесь будет нормально, – кивнул он.

Это было совсем не то место, где она могла бы сообщить ему свою новость, поэтому Фиона отказалась от обсуждения.

– Дороговато, цены рассчитаны на туристов, – сказала она.

И это решило проблему. Они направились к рыбному ресторану на мысе.

Андреас сидел со своим братом в полицейском участке. Стол Йоргиса был завален отчетами об аварии. Его телефон звонил не переставая. Наконец наступило временное затишье.

– Я написал Адони сегодня, – медленно произнес Андреас.

– Хорошо, очень хорошо, – проговорил Йоргис через некоторое время.

– Я не извинялся, ничего подобного.

– Нет, конечно нет, – согласился Йоргис.

– Потому что мне не за что извиняться. Ты это знаешь.

– Знаю-знаю.

Йоргису не нужно было спрашивать, почему его брат написал давно уехавшему сыну в Чикаго. Он и так это понимал.

А написал он потому, что смерть Маноса и остальных людей на яхте показала им, насколько коротка жизнь. Вот и все.

Томас миновал телевизионщиков и фотографов на площади рядом с гаванью. Хоть он и полагал, что работа есть работа, но чем-то они напоминали ему рой насекомых. Наверное, тем, что они роились не там, где людям было весело и уютно, а только там, где произошло несчастье.

Он думал об Эльзе, той златовласой немецкой красавице. Она с большим пренебрежением воспринимала свою роль во всем этом. Он гадал, куда она ехала сегодня на такси. А может, она даже знала тех немецких тележурналистов, окруживших гавань. В Греции отдыхало множество немцев, два немецких гражданина оказались даже в числе погибших с яхты Маноса. Но когда он поискал глазами Эльзу, то нигде ее не увидел. Вероятно, она еще не вернулась в деревню. И он продолжил свой путь в ресторанчик на мысе.

Дэвид и Эльза слонялись по руинам храма. Кроме них, здесь не было ни одного посетителя.

Пожилой гид взял с них пол-евро и взамен вручил гардеробный номерок, а также плохо составленный, почти невнятный проспект о том, чем этот храм когда-то был.

– Они заработали бы целое состояние, если бы просто написали нормальную брошюрку на немецком, – покачала головой Эльза.

– Или даже на английском! – засмеялся Дэвид.

Они вернулись на площадь.

– Давай посмотрим, куда бы мне сводить тебя пообедать как следует, – сказала она.

– Мне без разницы, Эльза… Гляди, официант из кафе, где мы были, машет нам рукой. Буду рад снова пойти туда, если захочешь.

– Конечно, я… Раз такое дело, то я с удовольствием. Но я планирую заказать что-нибудь грандиозное, ведь мне нужно будет снова попросить тебя об одолжении.

– Ты не обязана кормить меня дорогим обедом, да и вряд ли в Калатриаде вообще найдется шикарный ресторан.

К ним выбежал официант, обрадованный их появлением.

– Я знал, что вы вернетесь, леди, – заговорил он, так и сияя.

Он принес блюдо с оливками и сырной нарезкой, затем обвел рукой кухонные помещения, где в больших подогреваемых шкафах держали горячее. С гордостью приоткрывал крышку каждого блюда, давая им сделать выбор.

Сидя рядышком, Эльза и Дэвид общались так, будто дружили всю жизнь.

Они гадали, каково это – расти в такой вот горной деревушке, а не в больших городах, как довелось им обоим.

Они восхищались высокими белокурыми скандинавами, приехавшими из холодных северных краев, чтобы стать здесь ювелирами и гончарами. И только когда допили сладкий черный кофе, Эльза сказала:

– Я расскажу тебе, в чем дело.

– Я не настаиваю, мы отлично проводим время.

– Нет, я должна тебе рассказать, поскольку, видишь ли, я не хочу возвращаться в Айя-Анну. Я бы хотела, чтобы мы остались, побыли здесь до завтра, пока не пройдут похороны.

У Дэвида отвисла челюсть.

– Остались здесь?

– Мне нельзя возвращаться, Дэвид. Там вся моя съемочная группа, они меня узнают, они расскажут Дитеру, нашему боссу, а тот поедет искать меня и найдет. Я этого не вынесу.

– Почему?

– Потому что безумно его люблю.

– Разве плохо, что мужчина, которого ты любишь, хочет тебя найти?

– Если бы все было так просто… – Эльза взяла обе его руки и поднесла к своему лицу.

Дэвид ощутил, как по его пальцам скатываются на стол ее слезы.

– Я так понимаю, что на сегодня мы, конечно, остаемся здесь, в Калатриаде, – сказал Дэвид, чувствуя, как с каждым часом он действительно все больше смахивает на героя.

Было еще совсем рано. Фиона и Шейн сидели в ресторане одни. Официант оставил их наедине с рыбой и вином смотреть на темно-синее море и белый песок. Шейн очень быстро одолел два пива и стаканчик рецины. Фиона наблюдала за ним, дожидаясь подходящего момента, чтобы сообщить ему свою новость. Наконец, когда ожидание стало невыносимым, она положила руку ему на плечо и сообщила, что у нее задержка на шесть дней. Она добавила, что с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, месячные не опаздывали ни на один день. И что, будучи медсестрой с определенными медицинскими познаниями, она уверена: это не ложная тревога, это и впрямь означает, что она беременна. А затем Фиона с надеждой взглянула на его лицо.

Чтобы увидеть написанное на нем недоверие.

Прежде чем заговорить, он махнул еще бокал вина.

– Я не могу этого признать, – выдавил Шейн. – Мы приняли все меры предосторожности.

– Ну, на самом деле нет… Не все время… Помнишь, как… – Фиона собиралась напомнить ему про один их совместный выходной.

– Как ты могла повести себя так глупо?

Ее это уязвило.

– Ну, дело ведь не только во мне…

– Боже, Фиона, ты и впрямь умеешь все испортить и разрушить чужую жизнь.

– Но мы же хотели детей, мы ведь говорили, ты же сказал… – Фиона расплакалась.

– Я сказал: «когда-нибудь», но не сейчас, вот же дура, не сейчас, не после одного месяца путешествий!

– Я думала… думала… – Она всеми силами старалась говорить сквозь слезы.

– Что ты думала?

– Я подумала: мы могли бы остаться здесь, ну, в этом месте, и вырастить ребенка…

– Это не ребенок, это шестидневная задержка.

– Но это мог бы быть ребенок, наш ребенок, и ты наверняка мог бы устроиться в какой-нибудь ресторан, и я тоже могла бы работать…

Шейн встал и перегнулся через стол, чтобы наорать на нее. То, что он говорил, едва до нее доходило, настолько обидными и жестокими были его слова. Фиона была шлюхой, как и любая женщина. Она планировала, она замышляла связать его по рукам и ногам, нарожав целый выводок, и заставить его работать официантом. Официантом, в этой глухомани!

Она должна избавиться от ребенка и никогда больше не сочинять себе подобных сказок. Никогда! Она была глупой, безмозглой дурой!

Похоже, Фиона заспорила с ним, ничего при этом не соображая; но затем на ее лицо обрушился жгучий удар, потрясение заставило ее отшатнуться, и тогда Шейн снова накинулся на нее с кулаками. Она вдруг оказалась на полу, ее затошнило, она вся тряслась. Затем Фиона различила топот и крики позади себя, и два официанта скрутили Шейна, пока появившийся ниоткуда Томас оттаскивал ее, чтобы усадить обратно на стул.

Фиона зажмурилась, когда Томас отер ее лицо холодной водой.

– С тобой все хорошо, Фиона, – проговорил он, гладя ее по волосам. – Верь мне, теперь все хорошо.

Глава 5

Ресторан дал Томасу номер полицейского участка. Когда Шейн услышал, что тот собирается звонить в полицию, до Фионы донесся его смех.

– Пустая трата времени, Томас. Она ни за что не выдвинет обвинения, а если и выдвинет, так это же дела семейные. Именно так они и скажут. Хуже того: это конфликт иностранных граждан, так что не рассчитывай, что они станут в это лезть. – Он потянулся еще за одним бокалом вина.

Оба официанта взглянули на Томаса, словно в поисках совета. Позволять ли Шейну пить или лучше отобрать у него спиртное?

Но Томас лишь слабо кивнул. Чем больше выпьет Шейн, тем хуже он будет выглядеть, когда Йоргис, брат Андреаса, прибудет во всем разобраться.

Он отошел в заднюю комнату, чтобы позвонить вдали от лишних ушей. Стоило ему представиться, как полицейский немедленно его вспомнил:

– Вы же один из тех щедрых людей, сделавших большое пожертвование семье Маноса!

– На самом деле это был ваш брат: он не взял с нас денег за еду.

Брату Андреаса это показалось вполне очевидным.

– Он сказал, что вы друзья.

– И мы гордимся дружбой с ним, но, сэр, у нас тут проблема…

Томас объяснил все Йоргису, который сразу понял ситуацию. На удивление, обошлось почти без бюрократии. Затем Томас тихо попросил официантов отвести Шейна в заднюю комнату и запереть его. Шейн даже не стал сопротивляться.

– Это пустая трата времени, вы зря гоняете полицию, поверьте, вы пожалеете, когда они придут и уйдут ни с чем! Всезнайка Томас вчера так и блеял, что ему не дают общаться с сыном. Да с тобой и кот не стал бы разговаривать, у тебя нет стиля.

– Зато у тебя есть, стиль сжатого кулака называется, – ответил Томас.

– Отличная шутка, правда отличная.

– Здесь не любят тех, кто избивает женщин, и скоро ты это поймешь.

– Да я выйду отсюда, а эта крошка будет виснуть у меня на шее; так всегда происходит, так будет и теперь! – Он выглядел дерзко и уверенно.

Томас почувствовал, как горький гнев подступает к горлу; вдруг он понял, что его ладонь сжалась в кулак, хоть он и не собирался лезть в драку. Видя это, Шейн засмеялся:

– Только не говори, что наконец-то решил вести себя как мужчина.

Но гнев Томаса схлынул, едва проявившись. Он снова взял себя в руки.

– Оставьте ему вина, я заплачу, – кивнул он официантам и присел рядом с Фионой, по заплаканному лицу которой было видно, что она все еще в шоке. – Все будет хорошо, – сказал он, поглаживая ее руку.

– Нет, не будет, – произнесла она с ужасающей уверенностью.

– Ты ведь знаешь, человек способен выдержать все. Именно поэтому мы до сих пор населяем эту планету, а не вымерли давным-давно.

Больше он ничего не сказал до самого приезда полицейского фургона. Они слушали, как волны разбиваются о камни под рестораном. Лицо Фионы казалось печальным и опустевшим, но Томас знал, что он поддерживает ее, дает ей опору, просто сидя рядом.

Прибывший Йоргис объявил Шейну, что нападение видели три независимых свидетеля, поэтому его запрут в полицейском участке на двадцать четыре часа.

– Но она не возражала. – Голос Шейна теперь звучал нервно, невнятно. – Спросите ее. Я люблю ее, мы с ней вместе, у нас, возможно, даже будет ребенок, правда, Фиона? Скажи им.

Фиона по-прежнему была не в себе.

– Это не важно, – объяснил Йоргис. – Жалоба поступила не от нее, и не имеет значения, что она скажет.

Затем он надел на Шейна наручники и затолкал его в полицейский фургон.

Фургон уехал с первыми лучами солнца, когда люди уже начали стекаться сюда за ланчем. Официанты вздохнули с облегчением. Им, юным и неопытным, здорово помотали нервы: вся эта драка, приезд полиции, арест; но теперь порядок был восстановлен, и ресторан мог продолжить работу. Тяжелое выдалось утро.

До той минуты Фиона все так и молчала, но теперь начала плакать.

– Мне сейчас так не хватает друзей, Томас, – сказала она.

– Я твой друг.

– Да, я знаю, но я имела в виду скорее подругу, например Барбару; та всегда говорила мне, что делать, давала советы.

– Хочешь, позвоним ей? У меня в квартире есть телефон, – предложил он.

– Все уже не так, как раньше. Слишком много воды утекло; сколько раз она предлагала помощь, а я не слушала. Она просто не могла понять, насколько все изменилось. И как много всего произошло.

– Я знаю, вам пришлось бы многое обсудить, – посочувствовал он.

– Я могла бы поговорить с Эльзой, но мы не знаем, где она, да и захочется ли ей выслушивать мои жалобы, – грустно сказала Фиона, вытирая глаза салфеткой.

– Мы могли бы узнать, где она. Утром я видел, как она садилась в такси с Дэвидом. Не знаю, куда они направлялись. Но почему бы нам не поесть, чтобы слегка взбодриться?

– Говоришь прямо как моя мать, – слабо улыбнулась она.

– Из меня вообще недурная мамаша, – ответил он. – Когда ты немного придешь в себя, мы пойдем прогуляемся и поспрашиваем таксистов. Они точно не пропустили бы такую, как Эльза.

– Честно, не хотелось бы проявлять слабину.

– Она очень добрая и отзывчивая… Если кто и может поддержать, так это она, – заверил ее Томас.

– Ты так думаешь?

– Да. О, и еще кое-что, Фиона?

– Что?

– Он сказал, ты, возможно, беременна. Это правда?

– Он так сказал? Я даже не поняла. – На ее лице снова появилась жалкая тень надежды.

– Он явно хотел этим прикрыться.

– Я думала, эта новость его обрадует.

– Нет. Не хочу казаться жестоким, но непохоже, чтобы он был рад. Выходит, это правда?

– Может быть. – Голос ее звучал мрачно.

– Съедим омлет, а потом поищем таксистов. Если те не запомнили Эльзу, то они явно недостойны называться мужчинами.

Он был прав. Светловолосую немку и субтильного очкарика помнили все. Оказалось, тот таксист, который довез их до Калатриады, прекрасно на этом заработал.

– Едем туда, – сказал Томас, предлагая ошалевшему таксисту заработать еще столько же.

Дорога между холмами могла похвастаться своей извилистостью. В деревне под названием Калатриада друзья легко отыскали Эльзу и Дэвида. Вся Калатриада, казалось, состояла из большой площади и окружавших ее кафе да сувенирных магазинчиков, так что трудно было не заметить светлые волосы Эльзы, склонившейся над керамическими тарелками в небольшой лавочке. Объяснять их приезд не требовалось – было и так ясно, что Фиона и Томас здесь не случайно. И Эльза запаниковала.

– Меня кто-нибудь ищет? – поспешно спросила она, послав им дикий, напуганный взгляд.

Томас мигом взял быка за рога:

– В некотором смысле, Эльза. Мы надеялись, что ты поговоришь с Фионой. Понимаешь, она немного расстроена.

– Это видно, – кивнул Дэвид, разглядывая ярко-красный отпечаток на щеке Фионы.

– Еще чуть-чуть, и ей сломали бы нос, – мрачно сказал Томас.

– Ну конечно, давай поговорим. – Эльза коснулась руки Фионы. – Прости, я сперва решила, что неприятности у меня; хотя, вообще-то, так оно и есть, поэтому мы с Дэвидом задержимся здесь на денек.

– Задержитесь? Здесь? – изумились Фиона и Томас.

– Верно, здесь так здорово, не правда ли? Вон там, на другой стороне площади, стоит чудесный маленький отель. Мы сняли пару комнат. Фиона может переночевать со мной, а мальчики пускай займут другую комнату. Что скажете, вам это удобно?

Эльза вновь уверенно заулыбалась, и эта идея – провести этот внезапный мини-отпуск в крохотной греческой деревушке, случайно предложенной Дэвидом, – вдруг показалась всем четверым вполне здравой, несмотря на то что еще вчера они не знали друг друга. Все согласились, что это и впрямь очень удобно.

Вчера, ровно сутки назад, они были едва знакомы. Сегодня они уже делили эту жизнь друг с другом. Их беседа протекала легко, будто они с детства росли и дружили в одном дворе, а не прибыли из четырех разных стран.

Атмосфера была не такой, как прошлым вечером, когда их выбили из колеи и морская авария, и разговоры по телефону с родными. Вчера, пока они говорили по душам, на ясном небе разгорались звезды, но сегодня вечером, напротив, собирался шторм.

Семью, владевшую маленьким отелем, похоже, совсем не удивило столь неожиданное появление разношерстной компании без багажа. Их постояльцы казались приятными, беззаботными людьми, пусть немного взволнованными, но они ведь прибыли из Айя-Анны, где вчера произошла страшная трагедия. Возможно, они знали кого-то с той яхты.

Управляла отелем женщина по имени Ирини, на вид очень усталая и сгорбленная. Она приготовила для них полотенца и кусок мыла. Ее улыбка была теплой, но вымученной: на ней лежали и уборка, и готовка, а между тем в углу за настольной игрой восседали трое мужчин, и ни один не спешил ей помогать.

– Похоже, за права женщин в этом доме еще бороться и бороться, – прошептала Эльза Фионе, когда они поднялись в свой номер.

– А стоило бы начать с моих прав, Эльза, – смиренно произнесла Фиона. – Чтобы увидеть перед собой жертву, достаточно просто взглянуть на меня.

Лицо Эльзы наполнилось сочувствием.

– Поспи немного, – предложила она. – После пары часов сна все кажется не таким уж страшным.

– Но мне нужно рассказать тебе о нем и о том, почему он так поступил, – начала Фиона.

– Нет, тебе нужно не это. Тебе просто хочется услышать, что твое желание вернуться к нему совершенно правильное и что он не хотел тебя бить.

Фиона распахнула глаза шире.

– Может, так оно и есть, но не будем об этом сейчас, – продолжала Эльза. – Ты слишком устала и перенервничала, чтобы хоть кого-то слушать. Отдыхай. Поговорим позже, у нас полно времени.

– А ты?

– А я посижу здесь, посмотрю на горы, – ответила Эльза.

К своему изумлению, Фиона почувствовала, как ее веки тяжелеют. Вскоре ее дыхание стало глубже.

Эльза сидела в маленьком плетеном кресле и смотрела, как тени опускаются на долину.

Этим вечером шел дождь, застилая собой звездное покрывало.

– Ты играешь в шахматы, Томас? – спросил Дэвид.

– Да, но плохо, – признался Томас.

– Я тоже, однако у меня тут карманный шахматный набор, не хочешь сыграть? Обещаю многого не ждать.

Томаса, судя по его виду, что-то беспокоило, но говорить об этом начистоту он не хотел. К счастью, подвернулись шахматы.

Они переставили столик к окну, и к тому моменту, когда на мир опустились ночные тени и начался ливень, игра уже шла вовсю.

Ирини постучалась в оба номера.

Из-за слишком сильного дождя ужин на улице отменяется, сказала она, но постояльцы могут остаться в отеле и поесть у окна с видом на площадь. Обсуждать огромный синяк, который начал проступать на лице Фионы, хозяйка не стала.

Их компания прошла к столу, накрытому сине-желтой клетчатой скатертью. Старички в углу по-прежнему играли в нарды, стуча фишками и кубиками, ну а гости принялись за кебабы и салат, с гордостью выставленные Ирини.

– Ореа, поли́, поли кала́! – сказал Дэвид. – Замечательно, очень, очень хорошо!

Усталое лицо Ирини озарила широкая улыбка. Ей, должно быть, всего сорок, а то и меньше, подумала Эльза. Жизни как таковой у нее не было, но рядом с ней хотя бы были люди, которых она знала и любила, а вдобавок теперь еще и четверо постояльцев нахваливали ее простую еду, уверяя, что все очень вкусно.

Когда-то Эльзе казалось, будто ей ведомо все на свете. Она бы Ирини тоже рассказала, как правильно жить. Но теперь от ее уверенности не осталось и следа. Вдруг этой женщине и впрямь жилось счастливо в этой славной деревушке в окружении моря и гор. Один из игроков в нарды вполне мог быть ее мужем, другой – ее отцом. И, судя по детским вещам на бельевой веревке, у Ирини могла быть семья, могли быть дети, которые знали здесь всех жителей.

Напрашивался вывод: оставаться здесь для нее было лучше, чем искать ярких красок в каком-нибудь Чикаго, как это сделал сын Андреаса.

Эльза вздохнула. До чего проще было бы, будь все однозначно. Прежняя Эльза посоветовала бы Фионе повнимательнее взглянуть на Шейна и осознать, что он никогда не полюбит ни ее, ни, наверное, вообще кого-либо. И что Фионе стоит рассмотреть вопрос беременности от Шейна со всех возможных сторон, пока еще не поздно, пускай женщины и не должны советовать друг другу аборт. Однако сейчас Эльза вообще не знала, как поступить.

Тут она поняла, что витает в облаках, и вновь сосредоточилась на застольной беседе. В конце концов, она ехала сюда проветрить голову, а не сидеть в замешательстве и задумчивости, как сидела несколько недель назад в своей квартире, прежде чем купить билет до Афин.

Нельзя было позволять вниманию притупиться и отвлечься.

– Очень она оригинальная, эта Вонни, – рассказывал Томас о своей хозяйке. – Похоже, она живет здесь уже много лет, о себе никогда не рассказывает, но на греческом говорит, как на родном. Она упомянула, что хорошо знает Калатриаду, раз в несколько недель она ездит сюда за керамикой, которую потом продает в своей сувенирной лавке.

– Андреас рассказывал, что она ирландка, – отметила Фиона. – Я как раз сегодня ее вспоминала… Ну, знаете, раз она осела здесь, может, и у меня есть шансы. – Ее маленькое бледное лицо выглядело очень грустным.

– Как думаете, она ездит сюда одна или с кем-то? – Эльза решила вернуть обсуждение в нужное русло, пока Фиона не навоображала какую-то утопию, где они с Шейном заживут одной семьей среди лиловых греческих гор.

Томас не знал ответа на ее вопрос. Хотя Вонни кажется открытой и дружелюбной, с ней трудно говорить по душам, признался он.

Дэвид вспомнил, как заглянул в сувенирную лавку Вонни и перекинулся с ней парой слов. Он еще тогда подумал, что у нее недурная коллекция; ей явно приходилось выдерживать непростой баланс закупок между всяческим барахлом для туристов и действительно стоящими вещами.

– Мне нравится в ней то, что она не одержима зарабатыванием денег, хотя нельзя сказать, что они ей не нужны, – сказал Дэвид.

– Да уж, похоже, на жизнь ей едва хватает, – согласился Томас. – Она обучает детишек английскому, а спит в какой-то сараюшке на заднем дворе, чтобы освободить мне комнату для съема.

– Сколько ей лет? – спросила Эльза.

– Пятьдесят-шестьдесят, – предположил Дэвид.

– Сорок-пятьдесят, – одновременно произнес Томас.

Вся компания рассмеялась.

– Вот так и наряжайся для мужчин, – ухмыльнулась Эльза.

– Нет, Вонни не из того теста, на ней вечно одна и та же футболка плюс цветастая юбка и сандалии. Уверен, она и косметикой никогда не пользовалась. – Томас задумался. – Вот странно, почему-то мне от этого спокойнее.

Казалось, мысли унесли его далеко-далеко, словно ему вспомнилась некая женщина, которая любила наряжаться и постоянно красилась.

– Раз тебе спокойнее, значит ты запал на эту женщину не пойми какого возраста? – поддразнила его Эльза.

– И близко нет, но персона она любопытная. Я звонил ей вчера перед ужином на случай, если она увидит темные окна моей комнаты и решит, что я пропал.

– Как заботливо с твоей стороны, – удивилась Фиона.

Шейну и в голову не пришло бы ничего подобного.

– Она передала, что здесь мы такси точно не поймаем, так что нужно будет сесть на автобус, он отправляется с площади каждые два часа. А я ответил, что мы, вероятно, приедем на похороны, только не знаем, будет ли это кстати. Но, по словам Вонни, местные оценят такое внимание. Вы как, согласны?

– Я согласен, – кивнул Дэвид.

– Я тоже, мне еще нужно будет зайти в полицейский участок, поговорить с Шейном. – Фионе явно не терпелось. – Теперь, когда у него было время все обдумать, ему, наверное, так плохо и стыдно.

Они упорно избегали ее взгляда. Из всех насчет возвращения пока что не высказалась только Эльза.

– Эльза? – мягко спросил Томас.

– А я бы, знаете, осталась здесь на пару дней. Мы могли бы снова встретиться позже. – Понимая, что ей нужно как-то объясниться, Эльза поколебалась, затем все-таки решилась: – Знаю, это немного странно, но я стараюсь избегать кое-кого, и, пока он не уедет, мне лучше затаиться. – Она окинула взглядом их непонимающие лица. – Звучит глупо, но так обстоят дела. Я сбежала из Германии, бросила друзей, бросила любимую, денежную работу… лишь бы избавиться от него. Глупо было бы столкнуться с ним снова в таком крошечном месте, как Айя-Анна.

– Ты так уверена, что он там? – осторожно переспросил Томас.

– Примчаться сломя голову – это вполне в его духе. Он же весь такой заботливый. Вот почему я укатила сюда с Дэвидом. – Эльза с благодарностью взглянула на Дэвида.

– Мы все могли бы заставить его держаться подальше. – Дэвид усиленно продолжал строить из себя ее героя.

– Или мы могли бы сказать Йоргису, в смысле, брату Андреаса… А тот бы припугнул твоего парня, если он вздумает досаждать тебе или преследовать, – успокаивал ее Томас.

Эльза переводила взгляд с одного на другого:

– Нет, дело не в том, что я его якобы боюсь. Я себя боюсь, как бы не вернуться к нему. Ведь иначе все это, все мое путешествие потеряет всякий смысл. – У Эльзы, крутой и уверенной в себе, дрожали губы.

Все были в недоумении.

– Эльза, я бы осталась с тобой, – начала Фиона, – но мне нужно в полицейский участок проведать Шейна.

– Это просто твоя прихоть, Фиона, а не реальная необходимость, – покачала головой Эльза.

– Ну, ты ведь должна понимать, что я люблю его. – Фиону явно задело ее замечание. – Серьезно, Эльза. Ты ведь тоже влюблена в своего парня, иначе ты бы не боялась встречи с ним.

Отношения между девушками могли обостриться в любой момент, так что Томас вмешался:

– День был долгий… Предлагаю встретиться здесь за завтраком в восемь утра. Потом те из нас, кто захочет поехать, могут сесть на девятичасовой автобус. Годится?

Хоть его голос и звучал мягко, годы работы со студентами научили его, как сделать авторитетное лицо.

Признав его правоту, компания начала расходиться.

– Минутку, – сказала Эльза. – Фиона, ты прости меня, я повела себя грубо. Конечно же, у тебя есть полное право пойти и повидать любимого мужчину. И еще мне очень жаль, что я поставила свои хотелки выше чужого горя. Разумеется, я поеду с вами на похороны и буду рада, если мои добрые друзья защитят меня. – Она разглядывала их поочередно, и при этом глаза ее блестели так, словно за улыбкой она прятала желание разрыдаться.

Глава 6

Шейн сидел в камере предварительного заключения в глубине полицейского участка, подпирая голову руками. До смерти хотелось холодного пивка, но этот неотесанный греческий коп, братец назойливого Андреаса, вряд ли согласится сгонять за спиртным.

И где носило Фиону? Шейн думал, она прибежит почти сразу. Он мог бы послать ее в рыбный бар возле гавани за тремя холодными банками. Конечно, ему придется долго извиняться, каяться, рассказывать, как она вывалила на него столько всего, что он просто не мог сдержать эмоций.

Он ударил в дверь тарелкой, на которой лежал черствый хлеб.

– Да? – Йоргис отодвинул перегородку и заглянул внутрь камеры.

– Моя девушка. Она наверняка приходила сюда, а вы ее отослали, так? Вам это с рук не сойдет, вы же понимаете, что люди, содержащиеся под стражей, имеют право видеться с семьей и родственниками.

– Так ведь никто не приходил, – пожал плечами Йоргис.

– Бред!

– Не было никого. – И Йоргис развернулся, чтобы уйти.

– Послушайте… Я прошу прощения, я не говорю, что не верю вам, просто… Видите ли, мы с моей девушкой очень важны друг для друга, и я думал… – Его голос затих.

– А вчера мне не показалось, будто она для вас важна, – ответил Йоргис.

– Ничего вы не понимаете. Между нами такая страсть, что нам время от времени свойственны такие вот вспышки.

– Энда́кси, – ответил Йоргис.

– Что это значит?

– Это значит «ладно», или «о’кей», или «как скажете».

Йоргис снова двинулся прочь.

– Где она?! – заорал Шейн.

– Слышал, вчера она уехала из Айя-Анны, – бросил Йоргис через плечо.

– Я вам не верю!

– Думайте что хотите. Мне сказали, что она взяла такси и уехала.

Шейн сидел в недоумении. Это не могло быть правдой. Фиона в жизни не уехала бы без него.

– Калимэ́ра сас, Йоргис, ты какой-то встревоженный. – Поприветствовав его, Вонни прислонилась к стене полицейского участка.

– Что ж, на похоронах толпятся телеоператоры, станция забита транспортными следователями и страховщиками, на мне висит одиннадцать разных отчетов, да прибавь еще этого щенка за решеткой, с которым я вообще не знаю, что делать.

– Парень, который избил свою ирландскую подружку? – переспросила Вонни (все-то в этой деревне она знала).

– Да. Вот бы он был в сотне миль отсюда…

– Ну, так и отправь его куда подальше.

– Что?

– Много лет назад так делали в Ирландии: если какой-то отброс доставлял неприятности, судье или надзирателям было проще посадить его на почтовое судно до Англии, чтобы не решать вопрос самим.

Йоргис недоверчиво улыбнулся.

– Нет, нехорошо, конечно, поступать так с англичанами, ссылая к ним всяких пакостников, – продолжала Вонни, – но мы думали: Англия побольше нас, как-нибудь справится.

– Ясно…

– Предположим, ты посадишь его на одиннадцатичасовой паром до Афин. Серьезно, Йоргис, всем будет легче, если сплавишь его до похорон.

– Да и Афины – достаточно большой город, там тоже как-нибудь справятся. – Йоргис задумчиво погладил свою щеку.

Загорелое морщинистое лицо Вонни расплылось в широкой улыбке.

– Точно, Йоргис. Афины – большой город, – согласилась она.

– Вы не можете приказать мне убраться с этого острова, – сказал Шейн.

– Хотите – верьте, хотите – нет. Сейчас с вами некогда разбираться. Мы подержим вас в камере до следующей недели, заведем уголовное дело, может и до тюрьмы дойти. Это один вариант. Другой вариант: мы бесплатно подбросим вас до Афин. Выбирайте. Даю десять минут.

– А как же мои вещи? – возмутился Шейн.

– Один из моих парней повезет вас как раз мимо дома Элени. Когда соберетесь, вас доставят на паром к десяти тридцати.

– Я не готов никуда ехать!

– Как хотите, – сказал Йоргис и повернулся, чтобы выйти из камеры.

– Нет, постойте-ка, вернитесь! Я, наверное, все же поеду.

Йоргис проводил его до полицейского фургона. Шейн с угрюмым видом забрался в кузов.

– Чертовски странно в этой стране ведутся дела, – пробурчал он.

В доме Элени обнаружилось, что все вещи Фионы по-прежнему на своих местах.

– Я думал, вы сказали всем, что она ушла.

Фиона собиралась вернуться тем же днем, объяснила Элени на греческом. Молодой полицейский смекнул, что ее ответ лучше не переводить. Его босс хотел, чтобы этот юный деспот поднялся на борт парома, уходящего в одиннадцать, и исчез из-под его юрисдикции. Не стоило откладывать ответственный момент, только чтобы дождаться эту дурочку, да и Шейн в любом случае не особо расспрашивал о ней.

Полицейский наблюдал, как Шейн складывает свою одежду в сумку. Затем, даже не предложив Элени денег за постой и не попрощавшись, он вернулся в полицейский фургон и отбыл.

Автобус из Калатриады медленно катил в сторону Айя-Анны, минуя деревушки на холмах.

Салон без конца наводняли и покидали старушки в черном, приветствуя других пассажиров; некоторые везли овощи, похоже, для рынка, а одна женщина зашла в автобус с двумя несушками. Какой-то молодой парнишка играл на бузуки.

Один раз автобус встал у придорожного святилища, украшенного статуей Богородицы. Святилище было обложено цветочными букетами.

– Это потрясающе, – сказал Томас. – Все это будто бы организовано центральными властями.

– Ага, или Греческим туристическим советом, – согласилась Эльза.

Помимо этого разговаривали мало. Вся компания погрузилась в тревожные мысли по поводу грядущего дня.

Эльза гадала, каковы шансы, что Дитер и его съемочная группа объявятся в этой крошечной деревне, где она рассчитывала спастись.

Фиона надеялась, что Шейн теперь чувствует себя гораздо спокойнее. Возможно, ей удастся убедить этого милого старика Андреаса замолвить словечко за Шейна, чтобы его пустили на похороны.

Томас думал, как ему попросить Вонни занять свободную спальню в ее собственной квартире вместо того кошмарного сарая. Он не собирался чересчур давить на нее, просто хотел воззвать к здравому смыслу.

Дэвид разглядывал детей, которые махали рукой уезжающему автобусу. Хотел бы он иметь братьев и сестер, чтобы те разделили с ним бремя наследования. Будь у него брат с дипломом бухгалтера, сестра, изучавшая юриспруденцию, и еще один брат, без академического образования, зато с желанием встроиться в отцовский бизнес прямо с шестнадцати лет и разобраться в этом досконально, тогда он, Дэвид, волен был бы поехать, например, в Калатриаду и обучиться гончарному ремеслу.

Вздыхая, он любовался холмами, засеянными оливковыми рощами. Но чувство вины не покидало его. Вчера вечером Фиона упомянула концепцию католической вины. Знала бы она, что такое чувство вины евреев!

Вонни давала детям уроки английского в большой комнате за сувенирной лавкой. Она предложила обучить их церковному гимну, чтобы те спели его на похоронах. Это могло бы стать небольшим утешением для англоговорящих родственников погибших, которые прибывали к месту трагедии на паромах все последние тридцать шесть часов. Как знать, может, она даже найдет стихи на немецком. Она обязательно разузнает.

Все нашли эту идею замечательной.

А еще это помогало детям развеяться, ненадолго отвлечься от горюющих семей. Соседи были благодарны Вонни – она помогала им многие годы, с тех пор как еще молодой девушкой приехала в Айя-Анну. Вместе с ними она повзрослела, научилась говорить на их языке, взялась опекать их детей, встречала вместе с ними радости и горести. И теперь многие из них уже даже не помнили, для чего она вообще переехала сюда.

Поднявшись в квартиру по выбеленным ступенькам и войдя внутрь, Томас замер, не веря своим глазам.

Он слышал, как детские голоса выводят: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»[4]

Он так давно не был в церкви. Возможно, с отцовских похорон. Именно тогда он в последний раз слышал этот псалом. Он застыл, пораженный, залитый солнечным светом. Похороны обещали быть еще печальнее, чем он думал.

Андреас и его брат Йоргис стояли возле парома.

Шейн ни на кого не смотрел.

– Есть что-нибудь, что вы хотели бы сделать перед отплытием? – спросил Андреас.

– Например? Воспеть ваше легендарное греческое гостеприимство? – усмехнулся Шейн.

– Например, написать своей девушке, – отрезал Андреас.

– У меня с собой ни бумаги, ни ручки.

– У меня есть, – предложил ему и то и другое Андреас.

– И что мне написать? Что вы и ваш братец-полицай вышвырнули меня? Думаю, такое ее не сильно обрадует. – Шейн выглядел очень воинственно.

– Возможно, для нее будет важно узнать, что вы целы и невредимы… И что вы свяжетесь с ней, как только обустроитесь.

– Она и так это знает.

– Может быть, хоть пару слов черкнуть? – настаивал старик, по-прежнему держа бумагу и ручку.

– О, бога ради! – И Шейн отвернулся.

С парома прозвучал гудок, сигнализируя, что судно готово к отплытию. Молодой полицейский завел Шейна на палубу и вернулся к Андреасу и Йоргису.

– Хорошо, что он не стал ей писать, – сказал он.

– Может, и так, – согласился Андреас. – В долгосрочной перспективе – хорошо. Но в краткосрочной это разобьет ее бедное сердечко.

Дэвид и Фиона сопроводили Эльзу обратно до ее квартиры.

– Смотрите, вокруг никого, – сказал Дэвид.

И правда. На улицах, до этого переполненных прессой и всяческими бюрократами, не стало ни души.

– Я бы побыла с вами подольше, мне просто нужно проверить, как там Шейн, – извинилась Фиона и отправилась вверх по холму к полицейскому участку.

Из гавани донесся гудок одиннадцатичасового парома до Афин. В полдень ожидалось прибытие другого парома с еще большим количеством людей, желающих попасть на похороны.

– Эльза, хочешь, я останусь? – спросил Дэвид.

– Только на пять минуточек, чтобы я не сбежала снова, – засмеялась она.

– Не сбежишь. – Он похлопал ее по руке.

– Надеюсь, нет, Дэвид. Скажи, ты когда-нибудь в своей жизни влюблялся как одержимый, просто до одури?

– Нет. Я вообще ни разу не влюблялся.

– Уверена, это не так.

– Увы. Не то, чем стоило бы гордиться в двадцать восемь лет.

Дэвид заметно оправдывался.

– Так мы ровесники! – с удивлением воскликнула Эльза.

– Ты распорядилась своей юностью явно лучше меня, – улыбнулся он.

– Если бы ты знал меня, ты бы так не говорил. Я бы обошлась без этой любви. Может, у меня получится вспомнить, какой я была до всего этого. Такую возможность я ни на что не променяю. – Она смотрела вдаль.

Дэвид мечтал найти правильные слова. Он был рад возможности сказать что-то дельное, заставить эту грустную девушку улыбнуться. Знал бы он хоть какую-нибудь шутку или смешную историю, чтобы поднять ей настроение… Он долго ломал себе голову, но на ум шли только шутки про гольф, которые так любит его отец.

– Эльза, ты играешь в гольф? – внезапно спросил он.

Та опешила:

– Немного. Что, задумался о гольфе?

– Нет-нет, сам я не играю, просто хочется тебя немного подбодрить, вот и вспоминаю анекдоты про гольф.

Ее это растрогало.

– Тогда рассказывай.

Еще подумав, Дэвид вроде как нашел нужный анекдот. Он был про парня, чья жена умерла на поле для гольфа. Когда друзья принялись ему сочувствовать, тот сказал: «Да нет, все не так плохо, только тяжело было таскать ее от лунки к лунке».

Эльза уставилась на него, ожидая окончания шутки.

– Боюсь, это все, – опечалился Дэвид. – Понимаешь, гольфисты настолько увлеченные ребята… что он скорее таскал бы ее труп по полю, чем прервал игру… – Он осекся, ужасаясь самому себе. – Слушай, извини, Эльза, сегодня ведь похороны, а я тут с глупыми анекдотами… Вот дурак!

– Нет, ты не дурак. – Она протянула ладонь и погладила его по голове. – Ты очень милый и добрый, и я так рада, что ты здесь. Не хочешь вместе приготовить ланч?

– Или я мог бы пригласить тебя на омлет триа-авга… Грекам нравится, когда его заказывают… То есть когда просят именно три яйца. – Казалось, эта идея его воодушевила.

– Я бы предпочла не высовывать носа, Дэвид, если не возражаешь. Здесь мне намного безопаснее. Можем поесть на террасе и разглядывать всех так, чтобы нас не замечали. Ты не против?

– Конечно нет, я с удовольствием! – И он с радостью направился к холодильнику Эльзы за сыром фета и помидорами.

– Здравствуйте, могу ли я поговорить с начальником полиции?

Йоргис устало поднялся.

Он увидел перед собой Фиону, в синем хлопковом платьице, с вязаной белой сумкой через плечо. Волосы, падающие ей на лицо, не могли скрыть синяка. Она выглядела хрупкой, не способной справиться ни с одним ударом судьбы.

– Проходи, кириа[5], присаживайся. – Он предложил ей стул.

– Видите ли, прошлой ночью сюда прибыл мой друг, – начала она так, словно Йоргис заправлял не тюрьмой Айя-Анны, а элитным отелем с бесплатными завтраками.

Йоргис высвободил руки. Она так беспокоилась за этого парня, так отчаянно готова была простить ему содеянное? И как только свиньям, вроде Шейна, удавалось влюблять в себя таких хороших девушек? А теперь ему, Йоргису, придется сообщить ей, что час назад Шейн отбыл на пароме и даже не обернулся. Было трудно подобрать нужные слова.

– Шейн очень сожалеет! Может, по нему и не видно, но ему правда жаль, – начала она. – Во многом это я виновата, что так вышло. Я могла объяснить ему все как следует, но оплошала и…

– Он уплыл в Афины, – прямо сказал Йоргис.

– Нет… Он не мог, он не уехал бы без меня, не сказав мне. Нет-нет! Это невозможно! – На ее лице читалось смятение.

– Отбыл на одиннадцатичасовом пароме.

– Он что, не оставил мне даже записки? Скажите, куда он поехал? Где мне с ним встретиться? Не мог же он просто так взять и уплыть!

– Он свяжется с тобой, как только все уладит, я уверен.

– Но как он свяжется? По какому адресу?

– Полагаю, он напишет на этот адрес, – с сомнением произнес Йоргис.

– Нет, вы же понимаете, что он не станет!

– Или, может, на тот адрес, где вы оба остановились?

– Нет, он точно не вспомнит дом Элени и где он находится. Нет! Я должна попасть на следующий паром, я найду его!

– Увы-увы, дорогая моя девочка… Афины – огромный город. Лучше побудь здесь. Здесь у тебя хорошие друзья, оставайся, пока не окрепнешь духом.

– Но я должна быть с ним… – заплакала Фиона.

– Сегодня из-за похорон паромы больше не будут ходить. Пожалуйста, успокойся. Он уехал, и это к лучшему.

– Нет-нет, какое тут «лучшее»?

– Иначе он бы оказался в тюрьме, за решеткой. А так он, по крайней мере, свободен.

– Он оставил для меня какое-нибудь сообщение?

– Понимаешь, он собирался в большой спешке…

– Вообще ни словечка?

– Он спрашивал о тебе, интересовался, где ты.

– Ах, ну зачем я уехала?! Ни в жизнь себе этого не прощу!

Йоргис неловко похлопал ее, рыдающую, по плечу. Через это плечо он увидел у подножия холма шагавшую мимо Вонни с маленькой группой детей, и у него возникла идея.

– Андреас говорил, ты работаешь медсестрой.

– Ага. Работала.

– Медсестры всегда остаются медсестрами… Может, кому-нибудь здесь нужна твоя помощь? Видишь там Вонни? Она взялась присмотреть за детьми на время похорон. Уверен, она будет рада, если ты ей поможешь.

– Не думаю, что от меня сейчас будет толк…

– Так всегда кажется, когда мы на самом деле нужны, – ответил Йоргис.

Он что-то крикнул по-гречески. Вонни крикнула что-то в ответ. Фиона выглядела задумчивой.

– Знаете, вот бы мы могли остаться здесь, родить ребенка; мы бы выучили греческий и стали бы здесь своими, совсем как Вонни. – Фиона говорила почти что сама с собой, но Йоргис услышал ее и ощутил комок в горле.

Томасу было неспокойно; он хотел, чтобы похороны поскорее начались и поскорее закончились. Над деревней повисла атмосфера напряженного ожидания. Томас не мог расслабиться, пока всех погибших не упокоят. И конечно, он не мог дождаться, пока уедут телевизионщики и прочие журналисты. Чтобы всё в деревне снова шло своим чередом.

Хотя и не без изменений, конечно.

Семья Маноса, как и семьи других погибших, уже не будут прежними. Часть туристов собирались похоронить прямо здесь, еще часть собирались отправить в гробах в Англию и Германию.

Но для всех будет лучше, когда этот день наконец-то закончится.

Он обещал Эльзе, что заберет ее из квартиры и сопроводит в маленькую церковь, надеясь, что та не встретит человека, которого избегала и которого, похоже, так боялась. Всякий раз, когда она говорила о нем, на ее лице было столько боли.

На похоронах будет очень людно. Этот человек, кем бы он ни был, не сможет высмотреть Эльзу в толпе.

– Я Фиона, – сказала она загорелой морщинистой женщине.

– Из Дублина? – спросила та.

– Да, а вы? Мне сказали, вы тоже ирландка.

– С запада Ирландии, – ответила Вонни. – Правда, я уехала оттуда очень-очень давно.

– Куда вы с детьми идете?

– Их семьи сейчас у Маноса дома. – Вонни говорила по-английски с ирландским акцентом, но слегка на иностранный манер, будто это был ее второй язык (вероятно, так теперь и было). – Хочу сводить детишек на окраину деревни, пособирать цветы на холме. Ты как, поможешь?

– Да, конечно, но я ничего не знаю… В смысле, не знаю, как с ними общаться.

– Мы с ними как раз учим английский. Ты, главное, говори почаще «очень хорошо» и «спасибо». Думаю, это как раз их уровень. – Морщинистое лицо Вонни расплылось в широкой улыбке, которая озаряла весь мир.

– Конечно, – кивнула Фиона, на мгновение оживившись и протянув руки двум пятилетним детям.

Вместе они шли беспорядочной шеренгой по пыльной дороге, ведущей к окраине деревни, чтобы собрать цветы для церковных венков.

Священники шагали по двое, видел Томас. Высокие, в длинных робах, с седыми волосами, завязанными сзади в пучки под черными головными уборами. Их лица выглядели бледными и мрачными, и Томас невольно задумался о том, что заставило бы молодых греков родом с этого солнечного острова выбрать для себя религиозную стезю. Но если подумать, даже в солнечной Калифорнии он знал людей, состоявших в священном сане. Такие встречались даже в профессорском и преподавательском составе. Один молодой священник, например, преподавал мистическую лирику; другой, проповедник-методист, читал лекции по литературе елизаветинской эпохи. Вера поддерживала этих людей. Возможно, то же самое было верно и для этих греческих православных отцов.

Томас знал, что им с Эльзой уже пора было в церковь. Он зашел за ней, как и обещал, и был удивлен, услышав чьи-то голоса в ее квартире. Возможно, она все-таки наткнулась на своего парня.

Томас был опечален, но следующая догадка его приободрила: этот парень, разумеется, не будет топтаться возле Эльзы, он ведь должен заниматься съемками похорон.

Он постучал в дверь и удивился, когда ему открыл Дэвид.

– Это всего лишь Томас! – крикнул Дэвид в квартиру.

Прозвучало не очень приветливо.

– Вообще-то, я говорил Эльзе, что пойду с ней в церковь, – обиженно произнес Томас.

– Господи, Томас, прости! Не знаю, что со мной сегодня, я, наверное, не перестану нести чушь даже под угрозой смерти. Просто мы думали… мы боялись, что…

Тут к ним вышла Эльза, одетая в элегантное льняное платье кремового цвета и темно-синий жакет. Она выглядела очень официально, под стать церемонии.

У Томаса в кармане был галстук на случай негласного дресс-кода. Теперь он понял, что не зря прихватил его с собой.

– Томас, я попросила Дэвида открыть дверь, ведь у меня настоящая паранойя. Я словно жду, что Дитер нагрянет в любой момент. Извини!

– Разве за такое извиняются? – Томас завязывал галстук перед маленьким зеркалом в холле.

– Надо было тоже сходить домой за галстуком, – разволновался Дэвид.

– Нет, Дэвид, ты выглядишь хорошо, – сказал Томас, и друзья отправились вслед за всеми к маленькой церкви.

По обе стороны улицы, ведущей от гавани, толпились люди. Они склонили голову, тихо переговариваясь между собой.

– Интересно, где Фиона? – прошептал Дэвид.

– Наверняка в участке выше по холму, пичкает своего любовничка печеньем сквозь тюремную решетку, – съехидничал Томас.

– Она любит его, – сказала Эльза, словно желая оправдать Фиону.

– Ты бы видела, как он ей вломил, – ответил Томас.

– Если она в участке, получается, она там одна, ведь вся полиция здесь, – заметил Дэвид.

Тут в толпе воцарилась тишина, и друзья замерли при приближении похоронной процессии. За гробами, выстроившись в ряды, шли мужчины и женщины с заплаканными лицами. Эти лица, как и черные одежды скорбящих, выглядели дико на фоне яркого солнца, синего моря и выбеленных домов.

За ними следовали английские и немецкие семьи, которым выпало неожиданно попасть в эту греческую деревушку на похороны близких. Они смущенно и растерянно оглядывались по сторонам, так, словно оказались заняты в спектакле, не выучив свои роли.

Все магазины, таверны и предприятия в Айя-Анне были закрыты. Рыбацкие лодки стояли без дела, и над ними реяли приспущенные флаги. Зазвонили колокола в монастыре, что располагался в долине за деревней. Эту сцену снимали телекамеры многих стран. Маленькая церквушка вместила лишь десятую часть людей, собравшихся отдать дань памяти. Вся служба транслировалась для людей снаружи через фонящие динамики. И неожиданно среди греческих молитв и музыки послышались детские голоса, поющие: «Господь – Пастырь мой». В церкви зарыдали англичане. Томас отер слезу с щеки.

Затем зазвучал куплет из немецкой песни «Tannenbaum»[6], и Эльза тоже заплакала, не скрываясь.

– Это Вонни, моя приятельница, их научила, – прошептал Томас.

– Что ж, передай ей, что она с успехом разбила нам сердца, – тихо ответил Дэвид.

Когда прихожане вышли из церкви и приготовились пройти небольшой путь до кладбища, Эльза заметила Фиону. Та стояла рядом с Вонни и детьми, у всех – по охапке полевых цветов. Фиона крепко держала за руки двух малышей.

– Новый день – новый сюрприз, – удивился Томас. – Кто бы думал, что Вонни убедит ее помочь.

– Наверное, Фиона хочет отвлечься от проблем с Шейном, – решила Эльза.

Йоргис выступил с заявлением. Во время отпевания на кладбище семьи погибших хотели присутствовать без посторонних. Они благодарили людей за проявленное сочувствие, но теперь им нужно побыть наедине с близкими. Владельцев кафе и ресторанов просили снова открыть свои заведения и продолжить работу. Скорбящие родственники были уверены, что их поймут.

Съемочные группы неохотно согласились. Спорить по такому поводу явно не стоило. Дети в сопровождении Фионы и Вонни направились к небольшому кладбищу, где среди старых надгробий и разрушающихся оградок ждали вскопанные могилы.

– Безумный день, а ведь мы с вами даже никого не теряли, – вздохнул Томас.

– Я сейчас не хочу быть одна, – взмолилась Эльза.

– Могу угостить тебя в гавани стаканчиком рецины и тарелочкой каламари с оливками. Во всех ресторанах уже расставляют стулья, – предложил Томас.

– Я думаю, Эльзе будет спокойнее не на виду, – возразил Дэвид.

– Конечно, совсем забыл! Слушай, у меня дома, над сувенирной лавкой, найдется хорошая охлажденная рецина.

Их компания не хотела расходиться, и предложение Томаса тут же было принято.

– Как бы нам сообщить Фионе, куда мы идем? – задумалась Эльза.

Дэвид засомневался:

– Вместе с Фионой может явиться и ее «любовничек», как назвал его Томас.

– Нет, он, кажется, все еще за решеткой, – сказал Томас. – Так что, хорошо я придумал?

– Очень хорошо, – улыбнулась Эльза. – Я только зайду домой и возьму платок на случай вечерней прохлады. На обратном пути загляну за оливками к Янни и тут же побегу к тебе. – Она выглядела довольной тем, как все устраивалось.

Вскоре Томас уже наводил порядок в своей гостиной и расставлял бокалы. Дэвид слонялся по комнате, рассматривая книги.

– Ты привез все это из Калифорнии? – спросил он удивленно.

– Нет, многие из них принадлежат Вонни. Знаешь, я бы так хотел, чтобы Вонни ночевала в квартире…

– Чего?

– Она спит там, в конце двора, где сарай, куры и черт знает что еще.

– Быть не может! – И Дэвид изумленно оглядел полуразрушенную халупу.

Еще какое-то время они непринужденно болтали, доставая бумажные салфетки и маленькие тарелки. В конце концов Дэвид произнес то, о чем они оба думали:

– Долго Эльза ходит за оливками, не правда ли?

Повисла длительная пауза.

– Я так полагаю, она его все-таки встретила, – вздохнул Томас.

– И ушла с ним, – продолжил Дэвид.

Выходя из бакалеи Янни, Эльза увидела Дитера. Тот разговаривал с Клаусом, главным оператором, и поглядывал на часы. Эльза знала, что если бы они не сумели дождаться медленного парома до Афин, то влегкую наняли бы вертолет.

Все фото и тексты они уже наверняка переслали в Германию по Интернету.

Она метнулась обратно в дверь бакалеи, но замешкалась.

И тут Дитер увидел ее.

Она смотрела, как он бежит к ней, расталкивая людей на узкой улице.

– Эльза! Эльза!

Он весь покраснел, глаза его блестели. А она уже и забыла, что он красив, как Роберт Редфорд в молодости.

Спастись было негде: Дитер нагнал ее.

– Дитер? – неуверенно произнесла она.

– Эльза, дорогая, почему ты здесь, зачем ты сбежала? – Он замер, взяв ее за плечи, любуясь и упиваясь ею.

Все попытки Эльзы высвободиться прошли незамеченными. Но Клаус, вероятно, и так все знал. Как и половина телеканала.

Эльза ничего не ответила, лишь молча взглянула в невозможно голубые глаза Дитера.

– Клаус слышал, что ты якобы здесь. Журналисты других телесеток заметили тебя еще вчера, но я им не поверил. О моя дорогая, моя милая Эльза, как же здорово, что я нашел тебя!

– Ты меня не нашел, – покачала она головой, – ты вообще случайно на меня наткнулся. Мне надо идти.

Клаус, как ей показалось, незаметно отступил назад: он явно не хотел ввязываться в любовную ссору.

– Эльза, не смеши. Ты бросаешь работу, бросаешь меня, ничего не объясняя… Думаешь, нам нечего обсудить? – Дитера переполняли эмоции; она еще никогда не видела его таким расстроенным. – Клаус, я останусь на ночь, а вы езжайте, завтра я позвоню.

– Дитер, умоляю, не нужно оставаться здесь ради меня. И учти, если попытаешься увести меня или угрожать, клянусь, я вызову полицию. Вчера одного уже посадили за насилие по отношению к женщине. Уверена, в его камере еще полным-полно места.

– Угрожать тебе, Эльза? – изумился он. – Да я бы никогда!.. Я люблю тебя, Эльза, и разве это настойчиво, безрассудно с моей стороны – просить тебя ответить, почему ты меня бросила? Бросила, не сказав ни слова!

– Я все тебе написала.

– Двенадцать строк, – возразил он, залезая в карман пиджака. – Я везде ношу с собой это письмо, знаю его наизусть и надеюсь, что однажды все-таки пойму, о чем оно.

Дитер выглядел таким растерянным, что она понемногу начинала сдаваться.

– Все в письме.

– В нем ничего нет, Эльза. Клянусь, я уеду, оставлю тебя в покое, если ты все объяснишь. Просто объяснишь, зачем ты вот так выбросила целых два года вместе. Ты-то знаешь зачем, а я – нет. Мы всегда были честны друг с другом. Вот и теперь будь честна. Уж это-то ты должна для меня сделать.

Она молчала. Кажется, она и впрямь задолжала ему нечто большее, чем письмо в двенадцать строчек.

– Где ты остановилась? Позволь мне зайти к тебе, – быстро попросил он, заметив ее колебания.

– Нет, только не ко мне. Где у тебя номер? В «Анне-бич»?

Этот отель единственный из всех был достаточно комфортабельным. Если Дитер где и мог остановиться, то только там.

– Да, именно, – подтвердил он.

– Хорошо, мы сходим в кафе при отеле, сядем в уголок и поговорим. Помню, там есть что-то вроде веранды с видом на море.

Казалось, он вздохнул с облегчением:

– Спасибо.

– Сначала мне нужно кое-кому написать.

Он выудил свой мобильный телефон.

– Нет, я не знаю номера. – И она подошла к стойке Янни, чтобы вернуть оливки.

Пообщавшись, они решили, что младший брат Янни занесет оливки и записку Эльзы в квартиру над сувенирной лавкой Вонни. Эльза написала что-то на куске открытки.

– Полагаю, я должен быть польщен, что ты написала этому парню меньше двенадцати строк, – сказал Дитер.

– Это не парень, – улыбнулась она. – Ладно, на самом деле это два парня, но ты понимаешь, о чем я.

– Я люблю тебя, Эльза! – с огромным чувством произнес он.

– Ты сегодня здорово помогла, родители передавали тебе большое спасибо.

– Для меня это было несложно, я люблю детей, – грустно сказала Фиона.

– Когда-нибудь и своего заведешь.

– Не знаю, Вонни. Правда, не знаю. У тебя есть дети?

– Один, – сказала Вонни. – Сын. Но наши отношения не назовешь простыми.

Этот тон означал, что тема закрыта. Но Вонни не пыталась совсем заткнуть Фиону. Она была не против поболтать, просто не о сыне.

– Я серьезно, ты отлично ладишь с детьми, и для этого тебе даже не нужно знать их язык, – нахваливала ее Вонни.

– Вонни, возможно, я беременна, – торопливо произнесла Фиона. – На самом деле я в этом уверена, и… Ну, я тоже в непростой ситуации.

– А твой молодой человек, который в Афинах, он вообще в курсе?

– Понимаешь, я не смогла грамотно сообщить ему эту новость.

– Тебе сейчас не стоит оставаться одной, – сказала Вонни. – Я бы позвала тебя к себе, но я сейчас живу чуть ли не в курятнике, как называет его Томас.

– Я пойду к Эльзе, – сказала Фиона.

Однако Эльзу она не застала.

В доме, где остановился Дэвид, ей сказали, что тот тоже еще не возвратился.

Вонни проводила ее до сувенирной лавки:

– Постою-ка здесь, пока не увижу, что тебе есть с кем побыть. – Она задержалась на улице, пока Фиона поднималась по лестнице в квартиру.

Дождавшись, когда Томас распахнет дверь и поприветствует Фиону, Вонни направилась в гавань. Семье Маноса наверняка нужна была помощь на кухне: еды наготовили много, но подавать ее или мыть посуду было некому. А значит, Вонни останется там, пока будет нужна.

– Они отправили его в Афины, прежде чем я смогла его увидеть, – плакала Фиона.

– А может, так даже лучше, – сказал Дэвид и, увидев выражение лица Фионы, неуклюже пояснил: – Я имею в виду, вы оба успеете маленько остыть, а потом он, наверное, сам вернется…

– Или напишет, – с сомнением добавил Томас.

– Где Эльза? – внезапно спросила Фиона.

Уж Эльза могла бы сказать что-нибудь действительно полезное, в отличие от парней с их благими намерениями.

Наступила тишина.

– Она уже шла сюда, но встретила кое-кого… – начал Томас.

– Своего немца, – закончил Дэвид.

– И она ушла с ним? – В голосе Фионы звучала неприкрытая зависть.

– Судя по всему, – в один голос ответили друзья.

Глава 7

У стойки регистрации в «Анне-бич» стояла толпа журналистов. Очередной репортаж позади, еще одна катастрофа зафиксирована, а значит, пора отправляться к месту следующей. О случившемся в Айя-Анне они снова напишут не раньше, чем следователи придут к официальным выводам и представят отчет.

Дитер и Эльза подошли к большим ротанговым стульям и низким столикам, расставленным в оранжерее. Темно-синее море под ними тихо плескалось о скалы. Невозможно было и подумать, что на этой неделе это же море унесло столько жизней.

Дитер заказал кофе на двоих.

– Извините, – снова подозвала официанта Эльза. – Он пьет кофе, я нет, он заказал по ошибке… А мне, пожалуйста, узо и воды.

– Прошу, не усложняй, – взмолился Дитер.

– А что я усложняю, выбирая себе напиток? – спросила она в недоумении.

– Ну, знаешь ли, ты просто набиваешь себе цену, – покачал он головой.

– О, теперь меня такое мало волнует. В любом случае, Дитер, ты хотел поговорить, и вот я здесь. Говори.

– Нет, я ждал, что ты поведешь разговор. Я хотел, чтобы ты рассказала мне, зачем было исчезать, зачем бегать… Зачем прятаться в такой глуши?

– Я не прячусь! – возмутилась Эльза. – Я официально уволилась, приехала сюда под своим именем, пошла с тобой, когда ты попросил меня о встрече, так где же тут секретность? И почему сразу глушь? Вон на ресепшене торчит чуть ли не половина международных СМИ… Здесь много всего происходит, скажу я тебе.

– Терпеть не могу, когда ты пробуешь отболтаться. Это притворство, Эльза, и оно тебе не к лицу.

Подошел официант. Эльза подлила воды в свой анисовый напиток, поглядела, как мутнеет жидкость. А затем одним махом осушила стакан.

– Шустро! – Пораженный Дитер принялся цедить свой кофе.

– Ну, так почему бы тебе тоже шустренько не допить кофе, чтобы мы уже могли пойти к тебе в номер?

Он посмотрел на нее с удивлением:

– Что?

– Твой номер, – повторила она с таким видом, будто Дитер слегка оглох.

Он лишь непонятливо пялился на нее.

– Дитер, я чего-то не понимаю? Ты сказал «надо говорить», но ты же не имел в виду обычный разговор, не так ли? Ты просто хочешь потрахаться.

Теперь он сидел с открытым ртом.

– Ну… я… Ох, да ладно тебе, Эльза, зачем так грубо. Между нами все происходило иначе.

– Прости, а я-то думала, именно это у нас происходило каждый вечер, когда ты заявлялся ко мне домой, и в обеденных перерывах, если нам удавалось урвать момент.

– Эльза, я люблю тебя, ты любишь меня. Что вообще заставило тебя так выразиться?

– Значит, ты не хочешь, чтобы я оказалась в твоей постели? – невинно взглянула она.

– Ты же знаешь, что хочу.

– Тогда допивай кофе и прихвати ключ от номера.

– Спасибо тебе, Вонни. Больше никто бы не догадался помочь мне с посудой в такой вечер, – сказала Мария, вдова Маноса, стоя у себя на кухне перед горой намытой посуды и начищенных стаканов.

– Как ты, справляешься? Родственники помогают?

– Большинство из них – да, но некоторые вместо помощи всё твердят, какой Манос был безответственный.

– О, всегда найдутся люди, которые несут всякий бред. Уж в этом они мастера, – заверила ее Вонни.

– Говоришь так, словно знаешь не понаслышке.

– Я могла бы посвятить этой теме целую книгу! Кто тебя обижает сильнее всего?

– Пожалуй, моя сестра. Она считает, мне следует найти себе нового мужа, да поскорее, пока я не подурнела. Не успело тело Маноса остыть, а мне приходится выслушивать такое!

– Это та сестра, что вышла за жуткого жмота на другом краю острова?

– Ага.

– Ну, тогда она вряд ли мировой авторитет в отношениях, забудь о ней. Кто еще?

– Мой свекор. Он говорит, что здесь мне никак не вырастить его внуков, что лучше уж нам перебраться в Афины и поселиться у него. Это был бы ужас, Вонни, правда, сущий кошмар. Я бы ни за что на это не согласилась.

– Конечно, и не соглашайся. Скажи, что тебе нужен целый год на раздумья. Вроде как ты слышала, что нельзя принимать больших решений в течение двенадцати месяцев после тяжелой утраты, мол, таков древний обычай.

– Такой правда есть? – спросила Мария.

– Корнями уходит в Ирландию, но свекру ты не рассказывай, откуда традиция. Просто упомяни, что она очень старая.

– Он начнет строить планы, если подумает, что это намек.

– Нет, стой на своем. Планировать якобы можно не раньше чем через год. А за год может оказаться, что дети не хотят менять школу или что-то в этом роде.

– Неужели и у тебя был похожий опыт? Скажем, похороны, где люди несут какую-то чушь? Ты всегда так спокойна.

– Когда я схоронила мать, сестра написала мне, что я была для мамы худшим наказанием и что она вечно не могла сомкнуть глаз из-за меня.

– О нет, Вонни, не может быть…

– В юности я была шумной, гораздо более безответственной, чем когда-либо был твой Манос. Помню, как я расстраивалась, долго верила, что для мамы все так и было; но потом я вспомнила, что мама часто смеялась именно благодаря мне, а не моей скучной и серьезной сестрице. Я и повеселела.

– Вы с сестрой поддерживаете связь? Хотела бы я сейчас пойти в соседнюю комнату и надавать своей сестре пощечин, – сказала Мария.

– Да, мне тоже долгое время хотелось. Но если не давать пощечин, это сильно все упрощает. Вот уж поверь. Каждый год, в Рождество и в ее день рождения, я шлю ей открытки.

– И она отвечает?

– Посылает мне открытки из Италии, когда едет в оперу, или из Испании, с фестиваля классической музыки, и все только для того, чтобы похвастаться своей культурой. Но она одинока, у нее нет настоящих друзей. Мне в этом теплом, гостеприимном месте живется в миллион раз лучше, чем ей. Я вполне могу общаться с ней одними вежливыми приветами. И ты можешь, Мария. Тебе дико повезло, что ты не вышла замуж за скрягу, который достался твоей сестре. Думай об этом ежедневно, радуйся и держись. Она уже через два дня вернется к нему и будет считать каждую монетку. Давай-ка без пощечин в этот раз.

Мария рассмеялась и положила руку на плечо пожилой приятельницы:

– Благодаря тебе я чувствую себя гораздо лучше. Не думала, что снова смогу смеяться.

– Еще как сможешь, – пообещала Вонни. – Плачь сколько надо, но и смеяться не забывай. Только так и живем.

Дэвид вовсе не жаждал вернуться в дом, где он остановился. Хозяева были убиты горем из-за гибели сына, что передавалось и самому Дэвиду. Фиона же не хотела возвращаться к Элени и спать там в одиночестве, вспоминая, как Шейн бросил ее без объяснений, без письма, без единой весточки.

– Почему бы вам обоим не остаться здесь? – внезапно сказал Томас. – Фиона может спать в задней комнате, Дэвиду разложим диван-кровать.

Судя по их лицам, оба были рады предложению Томаса. Они согласно кивнули и сказали, что это отличная идея.

Этой ночью никто не хотел быть один.

– Могу я остаться с тобой в участке? – спросил Андреас своего брата Йоргиса.

– Я как раз хотел тебе это предложить.

– Просто сегодня мне кажется, что путь по горной дороге как-то излишне долог, хотя я не совсем понимаю почему.

– Никто не захочет сидеть один в ночь таких печальных похорон, – сказал Йоргис, протягивая руку и похлопывая брата. – Вот и я тоже. Рад, что ты надумал остаться.

Они не говорили о том, откуда взялось их одиночество.

Нет, они говорили о людях, которые пришли сегодня скорбеть. Они говорили об их сестре Кристине, мол, та приехала бы на похороны издалека, если бы ей не нужно было присматривать за семьей. Ни словом они не упоминали Адони, сына Андреаса, который жил в Чикаго и не поддерживал контактов ни с родной деревней, ни с собственным отцом. А ведь когда-то Адони вместе с Маносом вместе бегали в школу по здешним дорогам.

Братья не стали вспоминать и жену Йоргиса, бросившую его из-за ссоры много лет назад. Та повторяла, что просто дружелюбно вела себя с одним туристом. Йоргис увидел в ее отношении не только дружбу. Они наговорили друг другу столько, что забрать сказанные слова назад не вышло. Она уже давно воссоединилась со своими близкими на острове Крит.

Йоргис подошел к одному из шкафов и достал бутылку метаксы, затем принес чистые простыни и подушки.

– Мне переночевать в камере? – спросил Андреас.

– Нет, братец, мы все детские годы прожили в одной комнате, и нам, двум одиноким старикам, не помешает провести эту грустную ночь вместе.

Вонни приготовила семье Маноса и Марии кофе с пахлавой и уже собиралась тихо уйти, когда Мария вернулась на кухню.

– Вонни, могу я попросить тебя об одолжении?

– Проси что угодно, Мария.

– Не могла бы ты задержаться здесь на ночь, всего на одну? Мне кажется, сегодня я просто не справлюсь в одиночку.

– Конечно, я останусь.

– Ты такая замечательная подруга. В кровати слишком просторно и пусто.

– Предупреждаю сразу: я немного храплю, – заранее извинилась Вонни.

– Манос тоже храпел каждую ночь, хотя всегда это отрицал.

– О дорогой Манос, – с любовью произнесла Вонни. – Уверена, он был бы рад, если бы я прохрапела одну-две ночи вместо него.

В отеле «Анна-бич» сдавали небольшие бунгало с видом на море. Отперев дверь своего бунгало, Дитер слегка отошел, давая Эльзе войти первой.

Та не стала садиться. Стоя, она разглядывала картины на стенах – большие увеличенные снимки побережья Айя-Анны.

– Здорово! – восхищенно сказала она.

– Такого я не ожидал.

– Но мы же договорились: это то, чего ты хочешь, – улыбнулась она.

– Это не настоящая улыбка, Эльза, – начал он.

– Ты сам учил меня улыбаться для зрителей. Улыбайся зубами и глазами, сказал ты. Зубами и глазами. Мне это хорошо запомнилось.

– Прошу, любовь моя, ты и правда мне дорога. Прошу, не надо кривляться.

– Не надо так не надо, и давай не терять времени. – Эльза уже сняла темно-синий жакет, затем она стянула через голову кремовое льняное платье и аккуратно повесила его на спинку стула.

Дитер все еще чувствовал себя неуверенно.

Эльза избавилась от кружевного бюстгальтера и трусиков, сложила их поверх платья и, наконец, сбросила элегантные темно-синие сандалии.

– Ты такая красивая. Подумать только, я ведь боялся, что больше тебя не увижу! – Он посмотрел на нее с неприкрытым восторгом.

– Дитер, это же ты. А ты всегда получаешь все, что хочешь.

Эльза обхватила руками шею Дитера и поцеловала его. И вдруг возникло чувство, словно они никогда и не расставались.

Фиона ложилась спать в квартире над сувенирной лавкой, в белой комнатке, которую Вонни украсила бирюзовым покрывалом и ярко-синим креслом. Ракушки и керамика венчали маленький белый комод с зеркалом в синей рамке. Комната выглядела красиво и уютно.

Фиона чувствовала себя такой усталой.

Это был кошмарный день, а впереди ее ждали новые кошмары. Она не верила, что сумеет заснуть. С ней приключилось столько всего, что будущее начало пугать. Как было бы прекрасно, будь рядом Шейн и останься они следующие несколько дней в этой чудесной квартире вместе с Томасом. Но, вообразив такое, Фиона знала: это самообман. Шейн бы нашел из-за чего поругаться с Томасом. Шейн всегда вел себя так. Из-за своей неуверенности.

Она тихо всхлипнула.

Трагедия Шейна была в том, что люди его не понимали, замечая в нем только самое худшее.

Лежа на кровати с синим покрывалом, Фиона плакала, пока не заснула.

Томас и Дэвид играли в шахматы в соседней комнате. Из-за стенки до них донесся женский плач.

– Реветь из-за этого гада, – изумленно прошептал Дэвид.

– Знаю, это за гранью моего понимания, – прошептал в ответ Томас.

И они стали ждать, пока рыдания не утихнут, после чего с облегчением обменялись улыбками.

– Знаешь, на кого мы похожи? – сказал Дэвид. – На родителей грудничка, который все никак не уснет.

Томас вздохнул:

– Да, так всегда и бывает: все боишься выйти из комнаты, потому что не уверен, что ребенок уснул, но стоит подкрасться к двери, как он начинает тебя звать. Прекрасная пора! – Думая о своем сыне, он выглядел грустным.

Дэвид долго думал, что сказать. Он так плохо подбирал слова.

– Женщин трудно понять, не правда ли? – произнес он в конце концов.

Томас задумчиво взглянул на него:

– Правда, Дэвид, у меня в голове бродит точно такая же мысль. Фиона рыдает из-за своего пьяного козла, который избил бы ее до потери сознания, Эльза ушла с человеком, от которого специально уехала за тысячу миль, а моя жена, клявшаяся, что она влюблена в поэзию, литературу и искусство, теперь живет с придурком, чьи спортивные тренажеры стоят по всему моему дому, – с горечью завершил он.

Дэвид потрясенно смотрел на него. Все это выглядело скверно.

– У тебя наверняка найдется своя история о непостижимом женском сердце, – пожал плечами Томас.

– Нет, в этом-то и проблема, – вздохнул Дэвид. – Я уже говорил Эльзе, что никогда не влюблялся по-настоящему. Что делает меня поверхностным, холодным и неинтересным человеком.

– Нет, – улыбнулся Томас, – ты хороший парень, и я рад быть с тобой сегодня вечером. Зато шахматист из тебя так себе. Ты забыл расчистить поле вокруг короля. Теперь ему, бедняге, некуда деваться, Дэвид. Получай шах и мат!

И почему-то обоим это показалось настолько забавным, что они засмеялись так громко, как только могли, постаравшись при этом не разбудить спящую в соседней комнате Фиону.

Дитер погладил Эльзу по лицу:

– Я, верно, спятил, раз думал, что потерял тебя.

Та ничего не ответила.

– Все снова будет хорошо, – продолжал он.

Все еще нет ответа.

– Не можешь же ты быть со мной вот так, если не любишь? – слегка встревожился он.

Эльза лежала молча.

– Поговори со мной. Скажи, что не всерьез сбежала, что вернешься со мной и все снова будет хорошо…

Она по-прежнему ничего не говорила.

– Прошу тебя, Эльза… Пожалуйста!

Эльза медленно поднялась с кровати и надела белый пушистый халат, висевший на двери ванной. Затем взяла из пачки Дитера сигарету и закурила.

– Ты мне уступила! – сказал он обвиняющим тоном.

Эльза глубоко вздохнула и устроилась в большом бамбуковом кресле, не сводя глаз с Дитера.

– Эльза, ты ведь поедешь со мной домой?

– Нет, конечно же не поеду. Мы распрощаемся, ты это знаешь, я это знаю. Дитер, не будем вести себя по-дурацки.

– Распрощаемся? – переспросил он.

– Да, именно так. Ты уедешь домой, а я уеду… ну… куда-нибудь. Еще не решила куда.

– Это безумие! Мы ведь созданы друг для друга, и оба это понимаем. Да все это понимают!

– Нет, вовсе нет. Пара наших коллег знают, но ничего не говорят, потому что ты их босс. Мы два года встречались тайно, ведь ты не хотел огласки. Видишь, не так уж много людей в курсе, что мы созданы друг для друга.

Дитер испуганно посмотрел на нее:

– Мы согласились на это и глазом не моргнув. Мы оба.

– А теперь я отказываюсь от этого и глазом не моргнув, – спокойно ответила Эльза.

– Ты не из тех женщин, которые отказывают в сексе, пока не увидят кольцо. – В его голосе звучало презрение.

– Конечно же нет. Да я и не отказывалась, верно? Я переспала с тобой в нашу третью встречу. Я не играла и в благосклонности тебе не отказывала.

– Так о чем же тут говорить? – Дитер был совершенно сбит с толку.

– Я уже объясняла. Я все тебе написала перед отъездом.

– Охренеть! Ты молодец, нацарапала двенадцать беспорядочных строк, а я сиди и разбирайся, где начало, где конец! Жизнь – это не игра в угадайку, Эльза, и мы уже давно не дети. Чего ты хочешь? Скажи мне. Намерена приставить пистолет к моей голове и сказать, что нам пора пожениться, ну и пожалуйста! Если это тебе нужно – хорошо, так и сделаем!

– Мне делали предложения и получше, – улыбнулась она.

– Хватит валять дурака! Если я только так могу быть с тобой, тогда давай поженимся. Я буду горд стать твоим мужем, – поразмыслив, добавил он.

– Нет, спасибо, Дитер. Я не хочу за тебя замуж.

– Тогда чего ты хочешь?! – воскликнул он едва ли не в отчаянии.

– Хочу забыть тебя и двигаться дальше, сделать так, чтобы тебя больше не было в моей жизни.

– Для этого ты выбрала странный способ. – Он посмотрел на кровать, которую она только что покинула.

– Я уже говорила, – пожала плечами Эльза. – Я больше не доверяю тебе, не восхищаюсь тобой и не уважаю тебя. Секс не имеет к этому отношения. Секс – это просто секс, немного удовольствия, разрядка. Помнится, ты и сам так говорил.

– Я помню, но тогда обстоятельства были другими. Я говорил не о нас – не о нас с тобой.

– Однако принцип тот же, не правда ли? – Теперь она демонстрировала ледяное спокойствие.

– Нет, только не в моем случае. Мы тогда говорили о ничего не значащей пьяной интрижке с какой-то глупенькой девицей с кинофестиваля, чье имя я даже и не вспомню!

– Биргит. И она тебя запомнила.

– Да, лишь для того, чтобы найти и накрутить тебя сплетней, которая яйца выеденного не стоит.

– Я знаю, я отдаю себе в этом отчет.

– Так раз ты все знаешь, Эльза, тогда, ради бога, зачем вся эта драма? Почему ты ушла?

– Я писала об этом в моем письме.

– Ты писала не об этом; ты писала какую-то чушь об обязанностях и границах, которые нужно обозначить. Клянусь, я не понял, что ты имела в виду, и до сих пор не понимаю! – Его красивое лицо переполняли эмоции, а густые волосы были взлохмачены.

– Биргит рассказала мне о Монике, – сообщила Эльза.

– Моника… Моника? Да это же было за годы до того, как я встретил тебя! Мы с тобой условились, что прошлое – в прошлом. Разве не так?

– Да.

– Тогда зачем ты ее приплела? Клянусь, я ни разу не встречал ее с тех пор. Ни разу.

– Знаю.

– Объясни мне. Умоляю. Раз ты знаешь, что я не виделся с Моникой и годами не вспоминал о ней… В чем же дело?

– О своей дочери ты тоже не вспоминал.

– А! – взвыл Дитер. – Биргит действительно не сидела без дела!

Эльза промолчала.

– Мы этого не планировали. Я сразу сказал Монике, что не готов стать отцом и остепениться. Она знала это с самого начала. Между нами не осталось неопределенностей! – Он уже понемногу выходил из себя.

– Сколько ей лет, Дитер? – спросила ровным голосом Эльза.

– Монике? – растерялся он.

– Герде. Твоей дочери.

– Не знаю. Я же сказал, у меня с ними ничего общего.

– А должен бы знать.

– Думаю, восемь или девять… Но почему тебя это так интересует, Эльза? Это никак не связано с тобой и мной.

– У тебя есть ребенок. С тобой это очень даже связано.

– Вовсе нет. Один давний эпизод из моей жизни, в котором я не виноват. О контрацепции должна была позаботиться Моника. Я не имею отношения к ее ребенку, никогда не имел и не буду. Мы начали жизнь заново.

– Но у Герды не было отца.

– Перестань повторять ее имя, ты ее не знаешь! Ты только пересказываешь сплетни этой суки Биргит.

– Ты должен был рассказать мне.

– Нет, это тоже было бы неправильно. Ты бы заявила, что меня по-прежнему интересует мой ребенок от бывшей пассии. Скажи честно, Эльза, тебе такое не понравилось бы.

– Мне это понравилось бы намного больше, чем отец, который отказался участвовать в жизни дочери, оставил ее гадать о причинах и уповать на его возвращение.

– Сплошь выдумки. Ты ничего не знаешь об этом ребенке!

– Это же история моей жизни. Мой отец ушел от нас, и после я годами ждала его, надеялась, верила… Каждый день рождения, каждое Рождество, каждое лето. Я так сильно верила, что он мне напишет или позвонит. Или придет навестить.

– Это другое: твой отец жил с вами. У тебя было право думать, что он всегда будет рядом. Меня же ничто не связывало с ребенком Моники. Никогда. На меня не возлагали никаких надежд.

Эльза пристально посмотрела на него.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил он в конце концов.

– Ничего, Дитер.

– Ты бы вернулась, начни я как-нибудь общаться с этим совершенно чуждым ребенком?

– Нет, я никогда не вернусь к тебе.

– Но все это… – Он снова посмотрел на кровать, где они занимались любовью. – Для тебя это ничего не значило?

– Ты понимаешь, что это значило. Прощание, – сказала она, одеваясь.

Спрятав нижнее белье в сумочку, Эльза подошла к двери.

– Ты не можешь так поступить! – воскликнул он.

– До свидания, Дитер, – сказала она и направилась через ухоженные сады камней «Анны бич» к воротам, забросив темно-синий жакет на плечо.

– Не уходи, Эльза, прошу тебя, не уходи! – звал ее Дитер из бунгало. – Я так сильно тебя люблю! Не оставляй меня…

Но она пошла дальше.

В доме Марии кончилось молоко, а ведь утром все его захотят. Как только дыхание Марии выровнялось, Вонни выскользнула из большой двуспальной кровати и прихватила глиняный кувшинчик, намереваясь пойти в «Анну-бич», где кухня работала круглосуточно.

Повара на кухне охотно наполнили ее кувшин. Она возвращалась с ним к Марии, когда увидела бредущую в одиночестве красивую немку. На лице у той были слезы. Чтобы не столкнуться с ней, Вонни отступила за большой куст бугенвиллеи.

Немку звал, окликал какой-то мужчина.

Вонни плохо говорила по-немецки, но она вполне понимала, что он кричит. И если она вообще могла судить, то говорил он серьезно, кем бы он ни был.

Но Эльза не оглянулась.

Глава 8

Томас вышел за горячим свежим хлебом и инжиром для завтрака. Заварил большой кофейник, загремел чашками.

Появившаяся бледная и сонная Фиона благодарно улыбнулась. Дэвид сложил легкий плед, который выдал ему Томас, взбил подушки и с нетерпением подошел к столу завтракать.

– Балует он нас, Фиона, – заметил Дэвид. – Как же нам с ним повезло.

– О да! – Фиона тоже воодушевилась. – Сегодня я чувствую себя намного лучше, у меня столько планов.

– Расскажи про свои планы, – улыбнулся Томас.

– Я спокойно и без истерик пойду к начальнику полиции. Я попрошу его помочь мне найти Шейна, – возможно, тот подскажет направление. Мы пробыли в Афинах всего сутки по дороге сюда, но Шейну понравилась площадь Синтагма; вдруг какие-нибудь знакомые Йоргиса из полиции смогут с ним связаться. После этого я вернусь к Элени, переоденусь, я ведь уже несколько дней в одном и том же платье, а потом разыщу Вонни и спрошу, не нужна ли ей помощь с детьми. – Вместо мертвого, обреченного взгляда теперь Фиона демонстрировала взгляд, полный энтузиазма.

Дэвид, казалось, тоже излучал энергию.

– А я загляну в таверну еще раз повидать Андреаса, – сказал он. – Он настоящий джентльмен, если это слово не слишком глупое.

– Он именно джентльмен, и он обрадуется, увидев тебя снова. Передавай ему наши наилучшие пожелания.

– Обязательно, – пообещал Дэвид.

– У меня сегодня тоже есть дела. Подожду, пока в Калифорнии все проснутся, и позвоню сыну. Но сначала найду Вонни – вчера она не вернулась домой… то есть в свой сарай.

– Откуда ты знаешь? – удивился Дэвид.

– Обычно она шарится там с фонариком, а вчера вечером я этого не заметил. Но когда я найду ее, то потребую, чтобы она жила в своей спальне; я прямо дергаюсь каждый раз, вспоминая, что она живет во дворе.

– Дергаешься? – переспросила Фиона.

– Знаю, классное слово, да? Это когда ты дико взбудоражен, аж до мурашек.

– Шейну это слово понравится, – радостно сказала Фиона.

И ее друзья не нашлись с ответом.

Эльза сидела у себя в квартире. Она знала, что не уснет, поэтому устроилась на балконе и смотрела, как в Айя-Анне занимается рассвет.

Она видела, как деревня оживает. Затем, словно осознав наконец, что ночь, полная страхов и ужасов, закончилась, Эльза вернулась в дом. Она долго стояла в душе, вымыла голову. Потом надела свежее желтое хлопковое платье и вернулась на балкон с чашкой кофе, чтобы посмотреть на отходящий паром.

Дитер уедет в Афины на восьмичасовом. Она была в этом абсолютно уверена. Он уже знал, что она не отправится с ним, так зачем ему ждать одиннадцати? Такой, как Дитер, не станет терять время зря. Вчера он отослал Клауса и оставшуюся команду на арендованном вертолете. Дитер знал, что искать ее по всей деревне бесполезно. А она с этого балкона, оставаясь для него невидимой, сможет убедиться, что он уехал.

Эльзе не удавалось различить Дитера в толпе, выстроившейся перед ярким трапом. И все же она знала, что он там будет. Они превосходно знали друг друга, несмотря ни на что.

А потом она и впрямь увидела его, растрепанного, в рубашке с распахнутым воротом и с хорошо знакомой ей кожаной сумкой с ручками.

Дитер всматривался в толпу вокруг себя, будто надеялся увидеть ее среди этих людей. Увы, он никого не встретил, но он знал Эльзу достаточно хорошо, чтобы предположить: она наблюдает за ним. Он поставил сумку на землю и, вскинув руки, прокричал:

– Я люблю тебя, Эльза! Где бы ты ни была, я всегда буду любить тебя!

Пара молодых людей одобрительно похлопала его по плечу. Такие признания – это же очень смело.

Эльза сидела окаменев, глядя на маленький паром, уходящий по морю в афинскую гавань Пирей. По ее лицу медленно стекали слезы, капая в кофе и ей на колени.

– Дэвид, друг мой, добро пожаловать, добро пожаловать! – Андреас обрадовался его приходу.

Дэвид мог только мечтать, чтобы его отец вот так сиял при его приближении, а не выражал всем своим видом недовольство и разочарование в единственном сыне. Они с Андреасом запросто обсуждали вчерашние печальные похороны и Айя-Анну, где уже ничего не будет по-прежнему.

– Вы хорошо знали Маноса? – спросил Дэвид.

– Да, здесь все друг друга знают, никто ничего не скрывает, вся жизнь напоказ. Ребенком Манос приходил играть с Адони и еще одним мальчиком. Они соорудили качели вон на том дереве, и Манос сюда приходил побыть вне семьи – семья большая, восемь человек… Адони же был единственным ребенком, поэтому мы так радовались, что к нему приходили поиграть. Моя жена, которая сейчас у Бога, занимаясь готовкой, посматривала в окно, как мальчики играют с нашим старым псом, качаются на качелях, и была уверена, что они в безопасности. Интересно, Дэвид, смотрит ли она сейчас оттуда… Знает ли, что бедный Манос лежит в земле? Знает ли, что Адони отрезал себя от нас, уехав в Чикаго? Тоска на ее бедном сердце, верно, лежит, как свинец, если сердца на небесах умеют тосковать.

Хотел бы Дэвид обладать такой же вежливой проницательностью, как у людей вроде Томаса. Томас, конечно, сказал бы что-то умное и полезное; возможно, он даже вспомнил бы парочку подходящих к случаю стихотворных строчек.

А вот Дэвиду не шло на ум ни одной цитаты, хотя бы отдаленно связанной с Андреасом.

– Мне знаком лишь еврейский рай, и то немного, – извиняющимся тоном произнес он.

– Что ж, а из еврейского рая видно, что происходит на земле, как думаешь? – спросил Андреас.

– Думаю, да, но оттуда наверняка видно больше, видна вся картина целиком. Ну, мне так говорили.

Странно, но это будто бы принесло Андреасу некоторое утешение. Он покивал.

– Пойдем, Дэвид, пообедаем вместе. Сегодня мало кто сюда заглянет.

Дэвид бросил взгляд на распахнутые шкафы со всем, что наготовил старик Андреас, и ощутил комок в горле. Хозяин так старался на кухне – но никто не придет.

– Никогда не видел столько пасты, – начал он.

– Пасту я бы оставил в морозильнике, Дэвид, ты же не против? Она приготовлена не далее как сегодня утром. Могу я предложить тебе мусаку или каламари? Хоть это и не очень гостеприимно – выставлять на стол лишь то, что завтра уже пропадет. – Смущенный Андреас самокритично рассмеялся.

– Давайте мусаку, про пасту я сказал лишь потому, что ее много. Не хотел, чтобы столько стараний пропало зря.

– Ты так добр к старику. Посиди здесь на солнышке, я принесу стаканы и тарелки.

Дэвид задумался, а что глупый сын Андреаса вообще забыл в Чикаго, когда он мог быть рядом с таким отцом.

Элени поздоровалась с вошедшей Фионой, которую сразу поразило исчезновение всех вещей Шейна. Ни мятых рубашек, ни джинсов, ни холщовой сумки, ни даже банки с табаком и прочими снадобьями, которые он мог в ней хранить, ни бумаги для самокруток. Фиона отчаянно надеялась, что он оставил записку хотя бы здесь, в доме. Но записки не было.

Внезапно она почувствовала сильное головокружение. То ли это было от духоты, то ли от осознания, что Шейн действительно исчез из ее жизни.

Для него было бы так просто написать ей записку и оставить ее здесь, если он уж так не хотел делать этого в полицейском участке. Голова шла кругом, и казалось, Фиона вот-вот потеряет сознание. Но она взяла себя в руки, не желая расклеиться перед доброй Элени, чье лицо выражало сочувствие и жалость.

Вдруг она почувствовала что-то горячее и влажное на бедрах.

Должно быть, пот.

Сегодня ведь очень жарко.

Но когда она взглянула на свои сандалии, то слишком явственно поняла, в чем дело.

И Элени тоже все поняла, увидев кровь.

Гречанка со словами «эла-эла», («давай-давай») помогла ей сесть на стул и бросилась за полотенцами.

– Элени, прошу, вы можете найти для меня Вонни? Вы понимаете? – Она подняла руку, очерчивая на своем лице линии морщин, как у Вонни.

– Ксеро Вонни, да, я ее знаю! – И Элени крикнула что-то детям.

Фиона закрыла глаза.

Вонни скоро будет здесь, она найдет выход.

Вонни же сидела напротив Томаса в квартире над сувенирной лавкой.

– Я уже говорила раньше, повторюсь и сейчас: ты платишь мне кучу евро за то, чтобы это место было твоим. Благодаря тебе я разбогатела, что значит – я не приму твоей жалости и не буду спать в доме.

– Вонни, вам неведомо понятие дружбы?

– Ведомо, как и всем.

– Тогда вспомните о нем сейчас. Я прошу вас не как хозяйку, но как друга: вернитесь в комнатку, которую вы так здорово украсили, и ночуйте в ней, а не там, где на вас гадят!

– О Томас, – засмеялась она, – типичный калифорниец! Тебя так заботит гигиена. Никакие куры на меня не гадят. Нет, парочка несушек в другом конце помещения, конечно…

– Вонни, останьтесь в этой комнате, я вас прошу. Мне плохо в компании с самим собой. Мне одиноко, мне нужен кто-то рядом.

– Да ладно, Томас, ты любишь покой и уединение. Просто ты сердобольный, но я-то не нуждаюсь в милосердии. Пожалуйста, хватит.

– Вы тоже сердобольная, и не надо отмахиваться, когда я предлагаю вам дружбу! Пожалуйста, не надо.

Как раз в этот момент внизу раздался настойчивый зов детских голосов.

– Мне пора, – поднялась Вонни.

– Вонни, – схватил ее за запястье Томас, – вы не уйдете, пока не примете мое предложение. Слышите?

– Слышу. Согласна, – к его удивлению, ответила она.

– Хорошо. Ну, тогда… Тогда ладно, идите.

– Если хочешь, идем со мной. Поможешь. Беги к площади, вызови такси.

К еще большему его удивлению, она схватила в его ванной пару полотенец, сбежала вниз по лестнице и теперь говорила по-гречески с двумя мальчиками.

– Что происходит? – спросил он, торопясь за ней.

– А происходит следующее… Если очень повезет, Фиона потеряет ребенка от избившего ее засранца, но ей мы этого говорить не станем.

Томас быстро поймал такси, и Вонни усадила двух маленьких сыновей Элени на заднее сиденье, похвалив их за то, что они отыскали ее. Поездка на такси была редким удовольствием, дети сияли от радости. Томас собирался спросить, действительно ли он необходим в этой конкретной ситуации, но затем понял, что иначе Вонни не попросила бы его поехать с ней. Так что он с улыбкой сел в салон.

– С моей новой соседкой по комнате, гляжу, не соскучишься, – сказал он.

– Уж кто бы говорил, Томас, – ответила Вонни, широко улыбаясь.

Они попросили таксиста подождать внизу на тот случай, если понадобится ехать к врачу. Томас тоже остался внизу, наблюдая, как мальчики, отвлекаясь от игры, время от времени подходят погладить машину, доставившую их сюда.

Они были немногим моложе его Билла, но тот привык ездить на машине чуть ли не с рождения. До чего же по-разному живут люди…

Вонни поднялась в комнату, оттуда доносились женские голоса, говорящие по-английски и по-гречески. Судя по тому, что Томас смог разобрать, с Фионой все будет в порядке.

– Она поправится, – спускаясь, успокоила его Вонни. – Фиона потеряла немного крови, но она все-таки медсестра и ведет себя грамотно, когда дело не касается того дурака. Она думает, что его расстроят эти новости! Боже, дай мне сил! В любом случае я попрошу врача ее осмотреть и выписать какое-нибудь успокоительное.

– Ей будет удобно здесь?

– Нет, не думаю, хозяева вообще не знают английского… Так что мне пришло в голову… – начала Вонни.

– …что она могла бы переехать к нам, – перебил Томас.

– Да нет же. Хочу предложить ей провести пару дней с той немкой, Эльзой.

– Эльза, кажется, и так в своих проблемах по уши, – покачал головой Томас. – Фионе лучше побыть у нас.

– Ты удивишься, но больше у нее нет проблем, – ответила Вонни.

– Но…

– Я слышала, ее друг-немец отбыл на пароме в восемь утра.

– Раз так, она, должно быть, страшно опечалена. – Томас был настроен пессимистично.

– Нет, думаю, она его и прогнала, но нам ведь не обязательно твердить: «Мы же говорили»?

Томас заулыбался:

– Надеюсь, вы знаете, где она живет?

– В апартаментах. Может, ты прыгнешь в такси и съездишь за ней?

– Точно лучше, если это буду я? – засомневался он.

– Точно лучше. А я подожду вас здесь.

Вскоре Томас оглянулся и увидел, как Вонни, шатаясь, вынесла наружу простыни и полотенца, намереваясь тут же их постирать. Какая необыкновенная женщина! Он уже хотел узнать о ней больше, но понимал, что она расскажет очень мало и лишь тогда, когда сама захочет.

– Вонни?

– С тобой все хорошо.

Фиона протянула руку:

– Хочу извиниться за все эти хлопоты, за кровь, бардак и прочее.

– Ничего страшного. Ты медсестра, сама знаешь, что уборка – ерунда. Главное, чтобы ты была в порядке, чтобы ты поправилась и окрепла.

– Мне не важно, поправлюсь я или нет.

– Потрясающе, – покачала головой Вонни.

– Что?

– Потрясающе, говорю! Мы с Элени за тебя перепугались, она послала своих сыновей за мной, Томас доставил нас сюда на такси и помчался за Эльзой, чтобы спросить, можешь ли ты остаться в ее доме; мы послали за доктором Леросом, о тебе волнуются все, кто тебя знает и даже не знает, но тебе – тебе все не важно. Потрясающе!

– Я не это имела в виду, я пытаюсь сказать: мне не важно, что со мной будет. Все кончено. Я всего лишилась, вот о чем я…

Она выглядела разбитой.

Вонни пододвинула стул и села возле нее.

– Доктор Лерос скоро будет здесь, он славный человек, настоящий семейный врач старой закалки. Но сейчас ему непросто, Фиона, его сердце разбито из-за катастрофы, он лично констатировал смерть тех парней, которым сам помог появиться на свет. Он часами, запинаясь, общался, как мог, на немецком и английском с семьями погибших иностранцев, убеждал, что их близкие сильно не мучились. Он не захочет слышать, что совершенно здоровую юную девицу после выкидыша на очень раннем сроке так не заботит собственная судьба. Поверь, Фиона, не стоит ему этого знать. Конечно, выкидыш – это грустно, конечно, ты расстроена, но подумай о других, ты же медсестра; подумай о них, как думаешь о человеке, который, как ты утверждаешь, тебе важен. Я все время буду рядом, можешь сколько угодно рассказывать мне, что жизнь стала тебе не мила, но при докторе Леросе – молчи. Он тоже вынес много горя.

– Мне так жаль! – рыдала Фиона. – Просто все говорят о Шейне, что он ужасен, и все решат, что выкидыш – это к лучшему. Не к лучшему, Вонни, правда, это не так! Я хотела иметь от него ребенка, не важно, сына или дочь, но теперь все потеряно…

– Я знаю, знаю, – бессмысленно повторяла Вонни, поглаживая ладонь Фионы.

– Вы хоть не думаете, что это к лучшему?

– Конечно нет! Ужасно потерять то, что могло бы стать живым человеком. Я тебе сочувствую. Но если бы ребенок появился на свет, тебе бы пришлось многое испытать. Я хочу, чтобы ты поняла: нужно быть сильной. И потом, у тебя здесь друзья, ты не одна. И Эльза скоро приедет.

– О нет, зачем ей со мной возиться? У нее своя жизнь, свой парень, а еще она, несмотря ни на что, считает мою любовь слабостью… Она не захочет иметь со мной ничего общего.

– Захочет, попомни мои слова, – заверила ее Вонни. – И я уже слышу: сюда идет доктор Лерос.

– Я все поняла, – сказала Фиона.

– Вот и умница, – одобрительно кивнула Вонни.

Для детей Элени то был самый удивительный день в их жизни.

Поездка в такси, столько новых людей, да еще куча простыней и полотенец сушатся на бельевой веревке, на солнечном ветру. Высокий американец в смешных штанах принес им огромный арбуз, снова вернувшись в дом.

– Карпузи! – произнес он гордо, счастливый оттого, что знает название самого обыкновенного арбуза; и потом они ели арбуз все вместе в доме, а его семена посадили в землю.

Ожидая у такси, пока его приятельницы не спустятся, американец наслаждался видом играющих детей. Заболевшая девушка спустилась в сопровождении их мамы, Вонни и нарядной женщины в желтом платье, похожей на кинозвезду. С ними был доктор Лерос, который все время повторял, что с больной все в порядке, но ей нужно отдохнуть.

Девушка, судя по собранной сумке, покидала их навсегда.

Она все предлагала и предлагала деньги, но их мать все качала и качала головой. В конце концов мужчина в смешных штанах (он, должно быть, был миллионером, раз мог целыми днями разъезжать на такси!) настоял, чтобы их мама взяла пару банкнот. И гости уехали.

Только Вонни осталась выпить кофе с их матерью, но что-то в их лицах давало понять, что детям не стоит присутствовать за кухонным столом.

– Я побуду пару дней, пока не соберусь с силами, – пообещала Фиона, увидев прекрасную квартиру Эльзы.

– Я рада твоей компании, – заверила ее Эльза, вынимая из холщовой сумки, встряхивая и развешивая одежду Фионы. – Здесь у меня утюг, позже можно будет все погладить.

Фиона взглянула на кремовое льняное платье и темно-синюю курточку Эльзы, сохнущие на балконе.

– Эльза, какая же ты собранная: только вчера ты была в этом на похоронах, а сегодня все уже выстирано!

– Этих вещей я больше не надену, но хочу отдать их кому-нибудь, вот и постирала, – спокойно ответила Эльза.

Фиона опешила:

– Но, Эльза, это ведь твой лучший наряд – он, должно быть, стоил целое состояние! Разве можно вот так просто его отдать!

– Примерь потом. Если тебе подойдет, Фиона, то считай это подарком; я все равно больше не захочу это носить.

Фиона откинулась на подушку и закрыла глаза. Это был слишком дорогой подарок.

– Я хочу почитать, – сказала Эльза. – На улице так жарко, поэтому я сяду с тобой в комнате. Постарайся поспать, если сможешь, но если захочешь поговорить, то я рядом.

– Честно, говорить уже особо не о чем… – тихо произнесла Фиона.

– Может, позже тебе захочется что-то обсудить. – С теплой улыбкой Эльза задернула занавеску, чтобы затемнить комнату.

– Ты сможешь читать в темноте? – спросила Фиона.

– Ну конечно. Сяду сюда, под лучик. – И Эльза устроилась в кресле у окна.

– Так ты повстречала его, Эльза? – спросила Фиона.

– Да. Повстречала.

– Ты этому рада?

– Ну, на самом деле я всего лишь хотела проститься. Должна сказать, это было нелегко, но теперь все кончено. Как ты говорила… «Теперь только вперед и вверх»?

– Легко сказать, сложнее сделать. – Голос Фионы звучал сонно: успокоительное начало действовать.

Вскоре она уснула, ее дыхание стало ровным. Эльза смотрела на спящую. Сколько ей, двадцать три? Двадцать четыре? А выглядит еще моложе. Разве случившееся – не дар свыше? Но Эльза хорошо помнила, что шептала ей Вонни: мол, не вздумай даже намекнуть, что все это к лучшему.

Томас придумал, когда лучше вызванивать Билла: во время завтрака. Он набрал номер, гадая, каковы его шансы попасть сразу на сына. Должно быть, три к одному, а то и ниже: трудно было ожидать, что ребенок ответит на звонок, когда в доме двое взрослых.

Трубку снял Энди.

– Ну, привет, Томас. Как хорошо, что ты позвонил вчера вечером: у вас там, наверное, жуткое дело!

– Да, все было очень трагично. – Голос Томаса сам собой стал отрывистее.

Между ними повисло молчание.

– Ну а кроме этого, все в порядке? – спросил Энди.

До чего же он невыносим. Трагедия, вырвавшая душу у целой деревни, – это теперь, оказывается, «жуткое дело»!

– Все путем, – отговорился Томас. – Билл здесь?

– Он помогает маме мыть посуду, – ответил Энди как ни в чем не бывало.

– Понял. Ты не мог бы попросить его вытереть руки и пообщаться со своим отцом, который звонит с другого края света?

– Дай посмотрю, закончил ли он, – миролюбиво ответил Энди.

– Даже если и не закончил, может, мама отпустит его к телефону. – Томас понял, что кулаки его яростно сжались.

Он чувствовал, как Вонни наблюдает за ним, стоя за дверью кухни. Это ничуть не помогало расслабиться.

– Привет, папа! – Билл всегда был рад услышать его голос.

– Как дела, сынок? Все хорошо?

– Да, все хорошо! Папа, твой остров – один из островов Додеканеса?

– Нет, но если у тебя под рукой атлас мира, я скажу тебе, где он…

– Нет, не под рукой, папа. Книги убрали наверх, на лестничную площадку, – объяснил Билл.

– Но не атлас же? Не словарь? Как без них смотреть телевизор, Билл? Ты не можешь позволить ему избавить тебя от любых культурных ценностей и водрузить на их место новый гребной тренажер или черт знает что еще! – В его голосе звучала неприкрытая боль.

На другом конце провода воцарилась тишина: ребенок пытался придумать, что сказать.

– Билл, позови маму, позови Ширли к телефону.

– Нет, папа. Вы ведь поругаетесь, как всегда. Прошу тебя, пап, не важно, где атлас, я могу пойти и достать его, если ты подождешь.

– Нет, ты прав. Забудь про атлас. Я пришлю тебе электронное письмо с приложенным рисунком. Только если и твой компьютер не уберут туда, где до него не добраться…

– Ну конечно же нет, папа, – укоризненно ответил Билл.

– Так какие у тебя планы на сегодня? У вас там еще утро, не так ли?

– Да. Ну… мы хотим пойти в торговый центр и купить мне новые кроссовки, а потом Энди пойдет со мной на пробежку, чтобы их обновить…

– Звучит здорово. – Даже за тысячи миль, разделяющих отца и сына, легко угадывался замогильный тон Томаса. – Я скучаю по тебе, сынок, – добавил он в конце концов, поскольку Билл больше ничего не сказал.

– Да, пап, я тоже по тебе скучаю. Но это ведь ты решил уехать, – ответил ребенок.

– Кто тебе такое сказал? Это была твоя мать? Или Энди? Послушай меня, Билл, мы обсуждали это тысячу раз: я должен был уехать и дать тебе свободно жить с семьей…

– Нет, пап, мама тут ни при чем, – перебил ее Билл. – И Энди тоже. Я просто говорю, что скучаю по тебе и что ты там, а я здесь.

– Мне очень жаль, Билл. Тут столько горя. Столько людей погибло. Пожалуйста, прости меня. Я скоро снова позвоню.

Он повесил трубку, удрученный, как никогда.

К нему подошла Вонни с бутылкой бренди.

– Устроил черт знает что, – буркнула она.

– Вы не понимаете, что такое воспитывать сына! – Томас уже готов был заплакать.

– С чего ты взял, что у меня нет сына? – Ее глаза сверкнули.

– У вас есть сын? – изумился он.

– Да, ты тут не единственный родитель, знаешь ли.

– И где он? Почему он не с вами?

– Потому что я тоже устраивала черт знает что.

Томас знал, что больше Вонни ничего не скажет. И все же, как бы критично она к нему ни относилась, ее присутствие каким-то образом успокаивало. Всяко лучше, чем четыре стены, в которых можно рыдать и проклинать то, что происходит с его любимым Биллом.

Йоргис подъехал к таверне с подаренной ему бараньей ногой. Он решил отдать мясо Андреасу, чтобы тот подал его гостям. Но Андреас с грустью рассказал, что сегодня его таверну посетил лишь Дэвид и что вечерних посетителей ждать не стоит. Тут же у Андреаса возникла идея: почему бы не зажарить мясо прямо в полицейском участке и не устроить мальчикам, которые трудились на похоронах, настоящий пир?

Конечно, он попросит Дэвида и его друзей, а также Вонни присоединиться к ужину. Андреас сгреб все салаты в одну большую миску. Мысль о том, чтобы готовить для гостей, а не сидеть в пустой таверне, очень радовала, воодушевляла.

– Полицейский участок – не самое уютное место, – с сомнением проговорил Йоргис. – И не слишком гостеприимное.

– Мы захватим те длинные красные подушки, посадим гостей на скамейки! – Андреас, как мог, цеплялся за идею. – Дэвид, сходи в комнату Адони за подушками, ладно?

Дэвид посмотрел на него с удивлением. Адони уже много лет жил в Чикаго, но Андреас сохранил его комнату?

– Вверх по лестнице и налево, – сообщил ему Йоргис, и Дэвид поспешил вверх по узким ступенькам.

Комната была увешана снимками футбольной сборной Афин «Панатинаикоса» и плакатами греческой танцевальной труппы, но с ними соседствовали также изображения Богоматери… Адони был разносторонним человеком.

Его кровать была застелена так, будто он вернется в нее тем же вечером, на ее краю виднелся сложенный ярко-красный плед. Длинные и узкие красные подушки нашлись на стульях у окна.

Дэвид выглянул в окно. Послеполуденное солнце сияло над холмами, над оливковыми рощами и над голубой бухтой Айя-Анны. Найдется ли в Чикаго, штат Иллинойс, вид хоть на десятую долю столь же прекрасный? Он забрал подушки и спустился, чтобы помочь сложить вещи в фургон Йоргиса.

– Это поднимет нам всем настроение, брат мой Йоргис, – со счастливой улыбкой сказал Андреас.

А Дэвид с тоской взглянул на него. Его собственный отец не умел удовлетворяться малым.

Сперва они позвонили Томасу, затем подбросили Дэвида. Томас воодушевился, услышав про ужин. Он пообещал быть и принести с собой вина. Вонни сказала, что сама заглянет к Эльзе и Фионе. Она с восхитительной лаконичностью объяснила Дэвиду, что случилось и почему Фиона может и не захотеть присоединиться к ужину.

– Это ужасно… – пробормотал Дэвид. – Но если подумать, может, все это к…

– Знаешь, как говорится: «не буди лихо»? Эта фразочка – как раз для таких случаев, Дэвид. Ты и я считаем, что все к лучшему, но Фиона определенно так не считает. Я решила, что стоит тебя предупредить.

– Очень мудро с вашей стороны, – согласился Дэвид, – я вечно ляпаю невпопад. А что насчет Эльзы? Я думал, она уплыла со своим немецким другом.

– Наверное, это прозвучит как какое-то изречение сфинкса, – ответила Вонни, – но, вот честно, это лихо тоже лучше не будить!

Великолепный запах готовящегося мяса, приправленного чесноком и орегано, привел молодых полицейских в сущий восторг. Последние дни были крайне тяжелыми. Отдых с шефом и его братом, а также Вонни и четырьмя туристами был прекрасной идеей. Одна из девушек выглядела как королева красоты, другая выглядела вялой, словно нездоровой.

Остальные два туриста были очень разными: один – высокий и долговязый в нелепых мешковатых штанах с карманами, другой, в очках – субтильный и серьезный на вид.

Гости попытались произнести пару слов по-гречески. Они знали, что вино – это «краси», поэтому молодые полицейские научили их словам «аспро» и «коккино» («белое» и «красное»), а еще – как правильно произносить «ясу».

Взамен их научили говорить «чииз», «прозит», «лехаим» и «слонче»[7].

Гордый Андреас нарезал мясо, лунный свет рисовал узоры на поверхности моря, а по небу проносились облака.

– Кажется, будто в Калатриаде мы были вечность назад, – сказала Фиона.

– В тот вечер дождь так и барабанил по крыше и стенам. Всего-то две ночи назад, – подхватила Эльза, – а сколько событий произошло за это время! – Она взяла Фиону за руку в знак поддержки.

Глаза Фионы наполнились слезами, и Дэвид бросил взгляд на Вонни. Та поступила мудро, предупредив его.

Недалеко от гавани они увидели группу молодых людей, собравшихся перед домиком Марии и Маноса. А вскоре и другие люди направились к ним, покидая кафе и рестораны.

– Что происходит? – забеспокоился Томас.

Йоргис посмотрел вниз.

– Не вижу. Парни, пусть кто-нибудь из вас спустится и проверит, все ли в порядке, – указал он на одного из полицейских.

Вряд ли, конечно, но вдруг кто-то решил обвинить Маноса в случившейся трагедии. К такому лучше быть готовыми.

– Да нормально все, – мягко сказала Вонни. – Молодежь, я слышала, хочет станцевать сегодня вечером в память о Маносе и его друзьях возле его дома. Все помнят, как славно он танцевал сиртаки и многое другое.

– Здесь, вообще-то, не принято танцевать после похорон, – покачал головой Йоргис.

– Это необычные похороны, – тихо произнесла Вонни.

На их глазах двенадцать мужчин в черных брюках и белых рубашках выстроились в ряд, положив друг другу руки на плечи. Музыканты сыграли несколько аккордов на бузуки, и танец начался. Танцоры склонялись, кружили, прыгали в ночи, совсем как Манос и его приятели пару дней назад.

На стульях у дома сидела Мария с детьми. Когда от этой ночи не останется ничего, кроме смутных воспоминаний, дети, однако, будут помнить, как вся Айя-Анна вышла станцевать для их папы. Толпа становилась все больше, и даже издалека было видно, как люди вытирают слезы.

Затем толпа стала аплодировать в ритм музыки, и все присоединились к танцу.

Приятели тоже наблюдали за этим с веранды полицейского участка. Все молчали. Никто из них прежде не видел ничего подобного.

Вдруг Эльза начала хлопать в такт музыке, а за нею и Томас. Переглянувшись, Дэвид с Фионой присоединились к ним, как и Вонни, и молодые полицейские, и Андреас, и Йоргис. И на их лицах были слезы, когда они подбадривали танцующую в честь Маноса молодежь.

Эльза подала салфетку Фионе – та плакала, не скрываясь.

– Это так замечательно, – сказала Фиона, когда к ней вернулась речь. – Я не забуду эту ночь, пока жива.

– Я тоже, – согласился Томас. – Разделить с ними такой момент – большая честь.

Остальные не доверяли собственным голосам. Как вдруг Фиона четко произнесла:

– И над Афинами, и над нашими родными местами сияют те же звезды. Знать бы, чем сейчас заняты все на свете, и знают ли они, чем заняты мы…

Глава 9

Домашние Фионы, как и почти каждый вечер, говорили о ней. Ее мать рассматривала снимки Айя-Анны в «Ивнинг геральд».

– Подумать только, что Фиона сейчас там! – сокрушалась она.

– Подумать только! – хмыкнул ее муж.

– Но знаешь, Шон, хорошо, что она позвонила. По крайней мере, она подумала, что мы можем за нее беспокоиться.

– А чего нам беспокоиться? Мы понятия не имели, где она, черт возьми, с тех пор как она не разлей вода с этим хамом! – Отец Фионы не видел в происходящем ничего хорошего, а также никаких причин для оптимизма, поэтому он взял пульт и включил телевизор, чтобы закончить разговор.

Но жена подошла к телевизору и тут же его выключила.

– Морин! Зачем ты это сделала? Я хотел посмотреть!

– Нет, ты не телевизор хотел смотреть, ты хотел не обсуждать больше Фиону!

– Мне до смерти надоело ее обсуждать, – проворчал Шон. – И мне плевать, приедет ли она на серебряную свадьбу.

– Шон! Как ты вообще можешь такое говорить?

– Я серьезно. К чему ей приезжать на праздник, только чтобы хандрить, цепляться за руку этого недоумка и твердить, что мы его просто не понимаем?

– Она твой ребенок, так же как и мой!

– Ты сама сказала: она уже не ребенок, она женщина двадцати четырех лет и имеет право принимать решения; ты сама это сказала, заступаясь за нее.

– Шон, я сказала, что мы не должны отталкивать ее только из-за Шейна и что ей хватит ума сделать осознанный выбор. Я не говорила, что кто-то из них прав!

– Ха!

– Я хочу, чтобы ты меня послушал. Сегодня вечером я пригласила к нам Барбару, чтобы поговорить с ней о Фионе. Они дружат уже пятнадцать лет, со дня их первого причастия. Барбара расстроена так же, как и мы.

– Ну нет. Она такая же глупая, как Фиона. Если бы перед ней сейчас замаячил пьяный наркоман, вроде Шейна, Барбара тоже побежала бы за ним. Все они одинаковы.

– Мы не должны так говорить. Надо оставить дверь открытой для Фионы, донести до нее, что мы всегда будем здесь, когда ей понадобимся.

– Не уверен, что я буду здесь. Вспомни, сколько обидных слов она наговорила мне и тебе.

– Это потому, что мы сказали ей такое, что, как она думает, обидело бы Шейна. – Морин изо всех сил старалась быть справедливой.

– Она бросила свою семью, свой дом, хорошую работу – и ради чего? Ради похабного наркомана!

– Шон, мы же не выбираем, в кого влюбиться.

– Еще как выбираем! Просто не всем нужны чокнутые, как Фионе, – не сдавался он.

– Она и не собиралась влюбляться в чокнутого; ей самой было бы легче найти себе пристойного банкира, или доктора, или предпринимателя. Но не вышло.

– С чего вдруг такая снисходительность? – Шон был в замешательстве.

– А с того, что меня тронул ее звонок; Фиона подумала о нас, когда произошла эта трагедия, хотя мы даже не знали, что она там.

Кто-то позвонил в дверь.

– Это Барбара. Будь вежлив, благоразумен. Шон, возможно, она – единственная связь с Фионой, единственная для нас надежда.

– Как же, наша мадам и ей ничего не рассказывает, – усмехнулся он.

– Шон!

– Ладно-ладно.

В доме Дэвида в шикарном пригороде Манчестера смотрели документальный фильм о событиях в Айя-Анне и говорили о сыне.

– Должно быть, ужасное было зрелище, – вздохнула мать Дэвида.

– Должно быть, раз он позвонил нам, – согласился его отец.

– Дэвид в отъезде уже шесть недель, Гарольд, и за это время прислал десять писем. Он, как может, поддерживает связь с домом.

– Некоторые из них – просто цветные открытки.

– Но он сам клеит марку на каждую и сам ходит на почту, – защищала его мать.

– Двадцать первый век на дворе, Мириам. Мальчик мог найти интернет-кафе, отправить электронное письмо, как все нормальные люди.

– Знаю-знаю.

Некоторое время они сидели молча.

– Скажи честно, Мириам: мне стоило вести себя иначе? – Гарольд посмотрел на жену, вымаливая правду.

– Ты замечательный муж и замечательный отец. – Она погладила его руку.

– Если я такой замечательный, почему наш сын не здесь, а где-то в греческом захолустье? Вот скажи.

– Возможно, это моя вина, Гарольд. Может, он сбежал из-за меня.

– Нет, конечно же нет! Все мы знаем: он тебя обожает. Просто ему не нужен мой бизнес. Вместо этого я должен был сказать нечто вроде: «рисуй, пиши стихи, делай что хочешь»? Должен был, да? Он этого хотел? Скажи мне!

– Я так не думаю. Дэвид со дня бар-мицвы знал, что ты хочешь оставить ему компанию.

– А это что, преступление? Я вырастил этот бизнес ради своего отца. Тот приехал в Англию ни с чем, и я вкалывал день и ночь, чтобы доказать ему, что все его страдания в конечном счете того стоили. Разве это плохо? Я хочу передать единственному сыну процветающий бизнес. Это плохо?

– Я знаю, Гарольд, я все понимаю, – попыталась успокоить мужа Мириам.

– Ты понимаешь, а он-то почему не может?

– Позволь мне сказать ему, Гарольд. Умоляю, позволь!

– Нет, тысячу раз нет. Я не потерплю его жалости к себе. Я не получил от него ни любви, ни уважения, ни даже общения, так что и жалость его мне не нужна!

Ширли и Билл вернулись из торгового центра. Энди поехал в университет на встречу со спортивным сообществом, чтобы мотивировать студентов выйти на марафон. По мнению студентов, было круто, что все это старичье далеко за тридцать по-прежнему любит бег.

Билл помог матери распаковать и разложить покупки.

– Ты замечательный ребенок, – неожиданно сказала она.

– Я?

– Ну конечно ты. Я никогда и никого так не любила, как тебя.

– Ой, да ладно тебе, мам… – смутился он.

– Нет, я серьезно. Я правда люблю тебя.

– А как же твои мама и папа? Ты их не любишь?

– Нет, почему же, люблю, но далеко не так сильно, как тебя.

– А папа, папу ты любила? А Энди?

– Тут все по-другому, Билл, поверь мне… Есть что-то совершенно потрясающее в любви к своему ребенку. Такая любовь безусловна.

– А это как?

– Это значит, что я люблю тебя безо всяких «если» и «но». Ты всегда будешь для меня особенным, несмотря ни на что. Пойми меня правильно: когда любишь парня или девушку, в какой-то момент можешь их разлюбить. Такое иногда случается. Но нельзя разлюбить собственного ребенка.

– Выходит, и папа относится ко мне так же, как ты?

– Точно так же, Билл. Ты знаешь, мы с твоим отцом не совпадали в некоторых вопросах, но мы оба думаем и всегда думали, что ты – лучшее, что подарила нам жизнь. Мы никогда не спорим о тебе. Никогда. Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив.

– Папа до сих пор любит тебя, мама?

– Нет, дорогой. Верю, он все еще меня уважает и ценит, но любить – нет. Мы просто разделяем одну и ту же любовь к тебе. – Ширли ободряюще улыбнулась сыну, надеясь, что такое объяснение его устроит.

Билл некоторое время размышлял.

– Так почему папа этого не показывает? – спросил он.

– Разве не показывает? – удивилась Ширли.

– Мне кажется, что нет, – ответил Билл. – Думаю, он хочет, чтобы я скучал по нему и грустил, что его здесь нет, а это очень несправедливо. Это он решил уехать, а не я. Я-то здесь.

Биргит увидела вошедшего в редакцию Клауса.

– Ты вернулся из Греции! – с восторгом воскликнула она.

– Привет, Биргит.

Клаус, главный оператор, прекрасно знал, что Биргит рада его видеть. Вернулся он, значит вернулся и Дитер. В первую очередь ее интересовал Дитер. Ее и почти весь женский коллектив.

Клаус вздохнул.

Дитеру не надо было даже стараться, чтобы женщины из кожи вон лезли ради него. Он подождал, пока Биргит спросит о Дитере, предполагая, что она выждет хоть тридцать секунд. Но он ошибся: вопрос прозвучал даже раньше.

Биргит не стала тратить время на предварительную болтовню, сказав, что в Греции, наверное, все очень грустно.

– А Дитер тоже вернулся? – небрежно спросила она.

– Вообще-то, нет. – Биргит была той еще занозой, так что Клаус обожал сообщать ей плохие новости. – Он побудет там еще немного. Вроде встретил старого друга. Удивительное совпадение, не правда ли?

– Старого друга? Какого-то парня из прессы?

– Нет, свою бывшую коллегу. Эльзу.

На ее лицо было занятно посмотреть.

– Но между ними все кончено, – бросила Биргит.

– Я бы не зарекался, Биргит, – ответил Клаус и пошел дальше.

Адони просматривал газеты со снимками деревни, где он рос. Он увидел лицо своего друга Маноса, которого знал всю жизнь. Там же была фотография Марии. Адони танцевал на их свадьбе.

Казалось таким странным, что газеты по всей Америке публикуют фотографии и статьи о его родной деревне. Но здесь, в Чикаго, он никому не рассказывал о своей родине. Он приехал сюда много лет назад, по наводке Элени из Айя-Анны: здесь работал один из ее кузенов, он-то и пристроил к себе парнишку, которого та порекомендовала.

Кузен уехал, а Адони остался. Ему здесь нравилось, хотя иногда бывало одиноко. Но он не распространялся, что трагедия произошла в его деревне. Зачем притягивать к себе горе?

Люди здесь, в овощном, где работал Адони, мало слышали о нем и его прошлом. Если бы он рассказал, то они бы узнали, почему он не поддерживает связь, узнали бы о его ссоре с отцом, о годах тишины. Но они никогда не поймут его. Эти люди с его работы жили только своими семьями, их отцы регулярно заглядывали к ним в гости. Ну и что все они подумают об отце и сыне, которые не общаются девять лет?

Конечно, он мог позвонить отцу, выразить соболезнования насчет того, что случилось в Айя-Анне. Только отец воспринял бы это как слабость, уступку, признание, что Адони был не прав. Отец знал, где сейчас его сын. Если ему так надо пообщаться, пускай сам звонит.

Шейн не понимал, как работает метро в Афинах. В их первую поездку сюда всем этим занималась Фиона. Метро здесь называлось «илектрико́с» или типа того… Она ведь покупала проездной в киоске? Или проездной действовал для троллейбусов? Шейн не помнил.

Шейна тянуло в район Экзархия; на пароме поговаривали, что там полно питейных и таверн. У него в сумке еще оставалось приличное количество травки, ее можно будет там и продать. Затем он сядет и решит, что делать дальше. Вот теперь он свободен, свободен как птица. Никто не вывалит ему на голову дикие сказки о том, как он должен черт знает где до гробовой доски проработать официантом. Фиона, верно, белены объелась, раз такое предложила.

В конце концов, и она его предала, как и все остальные. Но Шейн постоянно ждал такого от людей. И на самом деле Фиона, конечно же, не была беременна. Он это знал. Будь она беременна, она бы не уехала, не бросила его в полицейском участке. Она сейчас наверняка на пути в Дублин, едет домой, к своей гнусной семье. Вот они обрадуются, когда поймут, что она и Шейн больше не вместе! Ради такого и откормленного теленка зарезать не жалко.

Наконец он понял, что должен доехать до станции метро «Омония». Боже, какие нелепые здесь названия, все эти нечитаемые письмена…

– Входи, Барбара, – впустила ее мать Фионы.

– Ты припозднилась. – Отец Фионы был не очень приветлив.

– Вы же знаете, мистер Райан, у меня смена с восьми утра до восьми вечера и от больницы до вас – час езды.

Барбара была весела и не брала в голову чепухи. Она бросилась в кресло, как делала это годами, приходя в этот дом; ее рыжие волосы были растрепаны, лицо выглядело утомленным после долгого рабочего дня.

– Чая, Барбара? Чего-нибудь покрепче?

– Ох, я бы убила за стаканчик джина, миссис Райан, особенно если речь пойдет о Шейне, – извиняющимся тоном сказала Барбара.

– Шон?

– Ну, если речь о нем, то выдай-ка и мне «обезболивающего», – сказал он.

– Я вот думаю, не написать ли Фионе о том, что мы всё неверно поняли.

Мать Фионы подала им джин-тоник и села, переводя взгляд с одного на другого.

– По-моему, мы всё поняли очень даже верно, – сердито воззрился на нее муж. – Наша дочь увлеклась невежественным уголовником, чего тут непонятного?

– Но, как мы уже говорили, наш подход не сработал. Теперь она за сотни миль отсюда. И я скучаю по ней, Шон, каждую секундочку. Как я мечтаю, чтобы она пришла к нам, прямо как Барбара, и рассказала про свой день. Наша реакция только оттолкнула ее. Барбара, тебе так не кажется?

– Я согласна с мистером Райаном: мы всё поняли, как оно есть. Шейн – говнюк, он манипулирует Фионой, прикидывается, что во всем виновата она. Он обращается с ней как с жертвой, кричит, что весь мир против него, – такому труднее всего противостоять.

– Труднее всего – слышать, как они говорят, что любят друг друга. – Лицо Морин Райан стало обеспокоенным.

– Шейн в жизни никого не любил, только себя, – сказала Барбара. – Он останется с ней до тех пор, пока ему удобно, а потом бросит, униженную, за много миль от дома, без поддержки друзей. Фиона не захочет вернуться к нам. Даже если мы не станем повторять: «Мы же говорили», ей самой придет это в голову.

– Ты скучаешь по ней так же сильно, как и мы, – удивился отец Фионы.

– Конечно. Я скучаю по ней каждый день на работе, скучаю по нашим вечерним посиделкам. Я воображаю кучу всего, что хочу ей рассказать, а потом вспоминаю, что ее нет рядом… Может, еще удастся навести мосты?

– Какие еще мосты? – Шон Райан не питал особых надежд.

– Ну, вы могли бы написать ей письмо, подразумевающее, что мы приняли их роман как вполне серьезный? И я могла бы сделать то же самое. Например, спросить, приедут ли они с Шейном на вашу серебряную свадьбу или на Рождество, что-то вроде того?

– Но мы не можем утверждать, что они всегда будут вместе, Барбара. Какой пример мы подадим другим нашим детям, если примем Шейна как спутника жизни их сестры?

– Слушайте, миссис Райан, сейчас он ее спутник, они уехали жить вместе, да ради бога; но в глубине души я чувствую, что это ненадолго. И если мы притворимся, что считаем это нормальным, мы перестанем быть для них частью «такого жестокого мира», который донимает бедного непонятого Шейна. – Барбара переводила взгляд с жены на мужа.

Отец Фионы беспомощно пожимал плечами, будто сообщая, что все это выше его сил. Судя по напрягшемуся лицу матери, та пыталась не разрыдаться.

Барбара сделала еще попытку:

– Поверьте, мне это тоже не нравится, как не нравится и обсуждать мою подругу за ее спиной. Но я считаю, мы должны что-то сделать, иначе мы ее потеряем.

Письмо скользнуло в дверную щель и упало на пол. Мириам Файн пошла посмотреть, кому пришло в голову доставлять что-то вручную посреди ночи.

Это был большой толстый конверт, адресованный им обоим. В нем как будто бы лежала какая-то увесистая карточка. Мириам принесла конверт мужу, и они вместе его открыли.

Внутри обнаружилось подтверждение, что Гарольд Файн получил вожделенную награду «Бизнесмен года», а также подробности проведения церемонии. Ее запланировали на ноябрь, в ратуше перед приглашенной аудиторией. Организаторы рассчитывали, что Гарольд предложит своим родственникам и друзьям сперва выпить шампанского с мэром, а затем поужинать.

– О Гарольд, как я рада за тебя! Наконец-то твою победу зафиксировали черным по белому! – воскликнула она со слезами на глазах.

– Это потрясающе…

Гарольд Файн смотрел на документ так, как будто он мог выпасть или вообще рассыпаться в его руках.

– Дэвид будет так горд и доволен, когда мы сообщим ему, что получили приглашение. Он наконец-то осознает, насколько все реально! Я знаю, ради этого он вернется домой, – сказала Мириам.

– Мириам, не будь так самоуверенна. Бизнесмены, с точки зрения Дэвида, не лучшие ребята. А «Бизнесмен года» – худший среди них.

– Привет, Билл.

– Привет, Энди.

Энди сел рядом с Биллом на качели возле дома.

– Ты чем-то расстроен, малыш? Хочешь пробежаться?

– Нет, от всех проблем не убежишь. – Он даже не поднял глаз.

– Твоя правда, малыш, но это помогает на время отвлечься от плохих мыслей.

– У тебя не бывает плохих мыслей, Энди.

– Не бывает? Ха! Выходит, я неплохо их прячу. – Он нежно ткнул Билла в плечо, но в этот раз мальчик вздрогнул и отстранился. – Прости, малыш! – растерялся Энди.

– Все в порядке, это не твоя вина.

– А чья же тогда?

– Не знаю, думаю, моя. Меня им было недостаточно. Маме и папе. Я не смог сделать их счастливыми.

– Они оба души в тебе не чают, малыш, это единственное, в чем они действительно согласны.

– Мама тоже так говорит, но, возможно, она просто хочет, чтобы я так думал.

– Твой отец тоже так думает, он сказал мне это перед отъездом.

– Но он уехал, Энди.

– Он сделал это ради тебя, малыш, чтобы дать тебе больше свободы. Чтобы ты мог привыкнуть ко мне и почувствовать себя частью нашей общей семьи. Твой отец поступил правильно.

– Мне не нужно столько свободы, – покачал головой Билл.

– Тогда что тебе нужно?

– Наверное, чтобы мама с папой по-прежнему любили друг друга, но так точно не будет. Поэтому мне хочется, чтобы он жил хотя бы поблизости. Вы с мамой ведь не против, если я буду часто видеться с папой. Правда же? – Он с тревогой взглянул на Энди.

– Конечно, мы не против, ты и сам это знаешь.

– А он знает? Папа это знает?

– Ох, Билл, разумеется.

– Но тогда почему ему пришлось уехать так далеко? – спросил Билл.

Ханна, секретарша телецентра, подслушала разговор Клауса и Биргит. В услышанное просто не верилось. Эльза уехала так далеко, чтобы оставить любовь всей своей жизни, как вдруг эта катастрофа вновь свела их вместе.

– Клаус, извини, могу я поговорить с тобой?

– Конечно.

Всем нравилась Ханна, эта эффектная, отзывчивая и уверенная в себе девушка. Она дружила с Эльзой.

– Я просто хотела спросить: она что, возвращается? – спросила Ханна, тоже не имевшая привычки ходить вокруг да около.

– А ты хотела бы, чтобы она вернулась? – мягко спросил Клаус.

– Ну, еще бы я не хотела! Но, думаю, для нее самой лучше быть где-нибудь далеко, – чистосердечно заключила Ханна.

– Хотел бы я объяснить, что произошло, но, честно говоря, я и сам не знаю, – признался Клаус. – Дитер велел нам лететь в Германию без него. Мы, конечно, так и сделали. Но она, Эльза, выглядела иначе. Не как та Эльза, которую мы знаем. Она как-то изменилась, словно приказала себе это сделать.

– Я понимаю, – с сомнением произнесла Ханна.

– Ты, наверное, думаешь, что мужчины не умеют читать между строк, но поверь мне, тебе самой было бы трудно понять, что происходит.

– О да, Клаус, это непросто. Спасибо, что рассказал. Нам остается только ждать и надеяться.

– И на что же ты надеешься, Ханна?

– Я куда безнадежнее тебя, Клаус! Сама даже не знаю, на что рассчитываю. Просто надеюсь, что все сложится наилучшим образом, – честно ответила Ханна.

Адони решил позвонить отцу. И желательно быстрее, пока он не передумал. В Греции будет вечер, его отец будет в таверне, весь в заботах. Вряд ли он сможет долго разговаривать, но это и к лучшему. Адони скажет, что очень сожалеет о трагедии, и выразит соболезнование. А о том, что произошло между ними двумя, лучше помалкивать.

Адони набрал номер и услышал телефонный гудок.

Гудки шли, а ответа все не было. Должно быть, неправильный номер. Он набрал его еще раз – в пустой таверне зазвонил телефон, и никто не ответил.

Прежде чем покинуть Айя-Анну, он установил на телефон отца автоответчик. Видимо, старик так и не научился его включать.

В конце концов Адони повесил трубку. Вероятно, все складывалось как нельзя лучше – во многих смыслах.

Шейн нашел именно то, что искал. Здесь собиралась как раз его клиентура. Именно сюда он бы пошел, если бы хотел купить дозу. Не имело значения, что он не знал греческого. Для таких дел существовал международный язык. Он поговорил с одним парнем, на вид полным тупицей, который его так и не понял, затем с другим, тот просто пожал плечами.

Третий мужчина, маленький и пухлый, с шустрыми темными глазами, выглядел более сообразительным.

– Сколько? – спросил он.

– Сколько вы хотите? – спросил Шейн.

– Ну а сколько у вас есть?

– Достаточно, – ответил Шейн.

В этот момент сверкнула вспышка поляроида, затем еще одна. Прямо ему в лицо.

– Какого черта?! – начал Шейн.

На его воротник легла рука, чуть не задушившая его. Круглое лицо мужчины с быстрыми темными глазами замерло в дюйме от лица Шейна.

– Слушай меня внимательно. У нас есть две твои фотографии: одна для бара, другая для полиции. Если они увидят, что ты снова пытался толкнуть дурь, для тебя это закончится крайне плохо.

– Ты сказал, что хочешь купить! – насилу выдавил Шейн.

– Это бар моего отца, моя семья держит это заведение. На твоем месте я бы рванул отсюда очень далеко и очень быстро. Тебя сцапал мой дядя. Он ожидает, что ты извинишься и немедленно уйдешь. У тебя двадцать секунд.

– Я не знаю, как извиниться по-гречески!

– «Сигно́ми» подойдет.

– Сигоми – так? – промямлил Шейн.

– Сигноми… подтяни язык, засранец, и радуйся, что так легко отделался.

– Я могу вернуться, – пригрозил Шейн.

– Не сомневаюсь! – рассмеялся незнакомец. – Десять секунд.

– Сигноми! – прорыдал Шейн через плечо пожилому мужчине, который держал его.

Хватка разжалась, и Шейн, пошатываясь, вышел за дверь в теплую афинскую ночь.

Глава 10

Томас проснулся с легкой головной болью. Ему не потребовалось много времени, чтобы вспомнить, откуда она взялась. Выпитое вчера вечером в участке красное вино было, похоже, без выдержки. Йоргис говорил, эту бутылку вполне могли разлить в прошлом месяце.

Тем не менее пара чашек хорошего кофе – и он будет в порядке. Может быть, он сходит куда-нибудь и купит на завтрак свежие апельсины и горячие хрустящие булочки. Возможно, у Вонни тоже будет похмелье. Вот вместе и вылечатся.

Но когда он встал, то увидел, что дверь в гостевую спальню открыта. Кровать аккуратно заправлена. Никаких личных вещей поблизости. Выходит, Вонни только спала в той комнате, но куда она делась после этого? Снова в курятник? Или, будто Крысолов, повела детишек в гавань?

Она была такой маленькой, но крепкой, с волосами, заплетенными вокруг головы, с загорелым морщинистым лицом и широкой улыбкой, что ее возраст было невозможно определить. Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? Поди пойми, как долго она пробыла в Айя-Анне. Гадать можно было долго, все равно Вонни ничего о себе не рассказывала.

Томас зевнул и пошел на кухню. Вонни опередила его с завтраком. На столе лежали четыре больших апельсина и несколько свежих булочек, завернутых в клетчатую ткань, чтобы сохранить тепло. Томас благостно вздохнул и сел завтракать.

Фиона все еще спала.

Эльза оставила ей записку:

Ушла в гавань. Не хотела тебя будить. Почему бы тебе не прийти туда и не встретиться со мной в полдень? Если хочешь, возьми с собой купальник, и мы сможем чем-нибудь перекусить в этом милом кафе с бело-голубыми скатертями. Никак не могу вспомнить его название. Было бы здорово сходить туда!

С любовью,

Эльза

Она все больше воспринимала Фиону как младшую неразумную сестричку. Подумать только, что в обычной жизни эта девушка была компетентной медсестрой, но при этом достаточно глупа, чтобы полагать, будто где-то в Афинах Шейн места себе не находит, волнуясь о ней.

Эльза медленно шла по узким улочкам, оглядываясь по сторонам и наблюдая за тем, как протекает жизнь в деревне. Люди мыли тротуары перед своими магазинчиками, раскладывали товары. В кафе и ресторанах старательно писали на больших досках меню.

Айя-Анна уже не казалась такой же веселой и беззаботной, как до катастрофы. Но по крайней мере, жители одолели горе. Или притворились, что одолели. Притворились, как и сама Эльза.

Она чувствовала, что неплохо справляется, пряча оцепенение и пустоту в душе. Она надеялась, что это так, с учетом обстоятельств. Вчера вечером она весело общалась с остальными, потом побыла опорой для Фионы, которая плакала у нее на плече по возвращении домой.

Она могла кивать и улыбаться людям, мимо которых теперь проходила, тут и там повторяя: «Калимэра!» Но все в ее голове казалось заторможенным и нереальным.

Эльза мечтала найти место, где она не будет чужой и где о ней позаботятся. Никогда еще она не чувствовала себя такой оторванной от жизни. У нее не было ни семьи, ни любви, ни работы и с самого отъезда из Германии… не было еще и дома. Отец бросил. Мать упивалась своим честолюбием, а к дочери своей была безразлична. Любовник лгал и продолжал бы лгать вечно.

Рядом с ней остановился обшарпанный фургон. Эльза подняла руку, чтобы прикрыть глаза от солнца и взглянуть на водителя.

Это была Вонни с кучей детей.

– Мы едем купаться на совершенно фантастическом пляже, о котором ты, возможно, не знаешь. Ты с нами?

– Отлично! Я обещала Фионе встретиться в полдень в гавани, но мы же вернемся до этого времени?

Эльза радовалась, что положила в свою корзинку купальник и соломенную шляпу. Теперь она была готова отправляться куда угодно.

– О, конечно, к тому времени мы вернемся, – согласно кивнула Вонни. – Нельзя, чтобы дети обгорели под полуденным солнцем.

Она сказала что-то по-гречески пяти- и шестилетним детям на заднем сиденье, и все они улыбнулись ей, хором крича: «Ясу, Эльза!»

Эльза ощутила комок в горле: как будто само небо услышало ее желание не быть одной. Будто она действительно могла принадлежать чему-то или кому-то. Хотя бы ненадолго.

Дэвид взял напрокат велосипед и проехал пять километров туда, где, как сообщила приютившая его семья, был чудесный пляж. Он хотел бы снова встретиться с той же компанией, обсудить вчерашний вечер: танцы, памятную акцию. Но никто другой этого не предложил, а Дэвид не хотел быть навязчивым.

Он поднялся на пару холмов и покатил вниз по склонам на другую сторону. Сельская панорама казалась ему прекрасной. И зачем кому-то жить в людном городе? Тратить часы на дорогу, вдыхая выхлопные газы, когда можно вот так благоденствовать на природе?

Он прибыл на место, где ожидал найти пляж, но, к своему разочарованию, сначала обнаружил припаркованный фургон. А уже потом – Эльзу и эту странную пожилую женщину Вонни, расположившихся на песке с десятком ребятишек.

На его глазах Вонни выстроила детей у кромки воды. Она широко жестикулировала. Дети кивали. Должно быть, она объясняла, что сперва купаться пойдут она и Эльза и что дети не должны заходить в воду самостоятельно.

Дэвид лежал на травянистом холмике и издали наблюдал за ними. Эльза была так прекрасна в своем элегантном бирюзовом купальнике, ее короткие светлые волосы сияли на солнце; у нее был легкий загар, в воду и из воды она шагала грациозно, успевая играть с детьми.

Вонни, маленькая и смуглая, с волосами, заплетенными на голове, была одета в практичный черный, уже двадцать лет как немодный купальник. Она тоже носилась в воде туда-сюда, подзывая и подбадривая молодежь, а еще помогала плыть более робким ребятишкам, держа их под подбородок.

Дэвиду очень хотелось присоединиться к ним, но он чувствовал, что будет мешать. В какой-то момент Эльза сама увидела его:

– Эла-эла, Дэвид, иди купаться, вода сказочная!

Он неловко направился к ним. Под шортами у него были плавки. Он снял очки и оставил их на аккуратно сложенной одежде.

– Ясас, име англос, – поприветствовал он детей.

– Как будто они сомневались, что ты англичанин! – поддразнила его Вонни.

– Действительно, – с сожалением вздохнул Дэвид.

– Да ладно тебе, Дэвид, ты лучше девяноста процентов отдыхающих, раз потрудился выучить несколько греческих слов. Не поверишь, как здесь ценится такое отношение.

– Правда? – Он был рад, как ребенок.

Один из детей вылил на него пригоршню воды, и Дэвид ответил:

– Очень хорошо, поли кала!

– Надеюсь, Дэвид, у тебя родится куча детей, – неожиданно сказала Вонни, – ты будешь замечательным отцом.

Томас спустился в гавань, где почти все вернулось в норму. Многие рыбаки уже вышли в море, другие чинили сети.

Рыбаки кивали ему. Он гулял здесь уже не первый день, так что его стали узнавать.

Один из них сказал что-то, чего Томас не понял. Вот теперь ему захотелось, подобно Дэвиду, залезть в разговорник, чтобы иметь хоть малейшее представление, о чем с ним говорят.

– Прошу прощения, сигноми, – извинился он.

– Мой друг говорит: вы и ваши друзья – хорошие люди, потому что разделили с нами скорбь, – ответил ему похожий на моряка рыбак со множеством татуировок.

Томас озадаченно посмотрел на него:

– Нам всем очень грустно из-за случившегося, и нас так растрогали танцы прошлой ночью. Мы никогда этого не забудем.

– Когда вы, все четверо, вернетесь на родину, вы будете рассказывать об этом? – Моряк явно знал его друзей и собирался перевести ответ Томаса для остальных.

– Мы из четырех разных стран, – медленно произнес Томас, – из Германии, Англии, Ирландии и США, но все мы увезем память об этом к себе на родину.

– Надо же, мы думали, что вы знакомы целую жизнь, – сказал мужчина с татуировками.

Проснувшаяся Фиона прочла записку Эльзы. Ну не удивительно ли, что жизнь случайно послала ей такую добрую и отзывчивую знакомую? Эльза уже становилась для нее почти такой же хорошей подругой, как и Барбара. Как это прекрасно! Она непременно расскажет Шейну, он будет рад.

Он скоро свяжется с ней, что бы там ни думали остальные. Фиона вымыла волосы и высушила их феном Эльзы. Выглядела она не так уж плохо: да, бледная, немного сонная, но не настолько, чтобы, завидев ее, «птицы попадали с веток». Так обычно говорил ее отец о неопрятных людях.

Некоторое время Фиона уделила мыслям об отце. Он был таким любящим, таким чудесным, пока она не привела Шейна знакомиться. Лично ей очень хотелось присутствовать на серебряной свадьбе своих родителей.

Но в том, что она не поедет, виноват только отец.

Он был ужасно предвзят, когда дело касалось Шейна. Нет, не стоило тратить время на мысли об этом. Она будет жить как живется, пока Шейн не приедет за ней. Она даже наденет свой лучший наряд и не спеша отправится в гавань, чтобы Эльза не думала, будто она какая-то жалкая неудачница.

Фиона покажет себя с лучшей стороны.

Они оставили Дэвида на пляже учить сегодняшние десять фраз на греческом. Вскоре Вонни на площади выпустила детей из фургона, затем около одиннадцати высадила в гавани Эльзу.

– Спасибо за компанию, – сказала Вонни.

– И как только жители Айя-Анны не боятся оставлять на вас детей, Вонни? – спросила Эльза.

– Сама не знаю. Я уже столько лет у них на глазах, что, видимо, считаюсь достаточно надежной нянькой, – неуверенно ответила та.

– Столько – это сколько?

– Я здесь уже тридцать с лишним лет.

– Что?! – Эльза была в шоке.

– Ты спросила – я ответила, – бесстрастно припечатала Вонни.

– Действительно… Простите. Вы наверняка из тех людей, которые не любят, когда к ним лезут с расспросами, – извинилась Эльза.

– Но если уж лезут, то я предпочитаю здравые вопросы. Я приехала в Айя-Анну в семнадцать лет, к человеку, которого любила.

– И вы стали жить вместе? – спросила Эльза.

– И да и нет. Расскажу в другой раз.

Вонни завела фургон и уехала.

– Томас!

Он взглянул на нее, сидя на старом деревянном ящике в устье гавани, откуда открывался вид на волнующееся море.

– Рад тебя видеть, Эльза. Хочешь устроиться по-королевски?

Когда он подтащил к ней еще один ящик, Эльза села так элегантно, будто и впрямь находилась в королевской гостиной.

Он вдруг осознал, какой хорошей телеведущей та, наверное, была. Или оставалась. Эльза никогда не суетилась, не давала слабины, контролировала любую ситуацию.

– У тебя волосы влажные. Искупалась?

– Да, в маленькой лагуне километрах в пяти отсюда, там действительно красивый пляж. Это вверх по тому побережью, – указала она.

– Только не говори мне, что прошагала десять километров! – опешил он.

– Нет, к моему стыду, Вонни отвезла меня туда и обратно. Там мы встретили Дэвида, вот он в хорошей форме, даже на прокатном велосипеде приехал. Томас, мне только кажется или отсюда открывается самый красивый вид на море?

– Этот вид в любом случае получше, чем в моем районе Калифорнии: там, где я живу, земля пологая. Закаты обалденные, но ни прибоя, ни красочных пейзажей.

– Ты не можешь представить, до чего ледяное в Германии море – неподалеку от Дании и Нидерландов. Там оно вообще не такое, как здесь. Неудивительно, что людей так вдохновляет этот остров. Я имею в виду, небо, конечно же, отражается в море, но вода все равно выглядит такой синей.

– «Бушуй, глубокий Океан, царь синих волн!» – процитировал Томас.

– Не укротят тебя ни флотский легион, Ни человек, хоть и свиреп он; власть его – На берегу…[8] – к его изумлению, продолжила Эльза.

Он смотрел на нее с открытым ртом.

– Ты цитируешь английских классиков! Как ты смеешь быть настолько образованной!

Эльза рассмеялась, довольная похвалой:

– Моя школьная учительница английского обожала Байрона. Она была в него просто влюблена! Выбери ты любого другого поэта, я бы сразу растерялась.

– Но я серьезно. Я не смог бы процитировать ни строчки из немецкой поэзии. Да какая там поэзия! Я и одного слова по-немецки не знаю.

– Нет, знаешь: вчера вечером ты сказал «вундербар»[9] и «прозит», – утешала его она.

– «Прозит» я вообще повторял без умолку… О, я вспомнил еще одно немецкое слово: «райзефибер».

Эльза залилась смехом:

– Не больше и не меньше… Где ты его услышал?

– Переводится как «чемоданное настроение», не так ли? Это когда ты в панике мечешься по вокзалу или по аэропорту?

– Именно так, Томас. Подумать только, что ты его знаешь! – Эльза была впечатлена.

– Один парень у нас на факультете постоянно искал всякие подобные словечки, а мы их невольно подхватывали.

Им было хорошо вместе, так, будто они знали друг друга всю жизнь.

Неудивительно, что рыбаки приняли их за старых друзей.

Вонни пригнала фургон обратно к дому Марии. Та сидела за столом перед опустевшей чашкой кофе.

– Нисколько не полегчало, только еще тоскливее становится, – произнесла Мария. – Мелькнула мысль, что это Манос возвращается на своем фургоне…

– Еще бы не тоскливее. Скорбь засасывает, а дальше только больнее. – Ключи от фургона Вонни повесила на крючок, а затем водрузила на стол горячий кофейник и порцию слоеной пахлавы из таверны через дорогу.

Мария подняла заплаканные глаза.

– Ты всегда знаешь, чего людям хочется, – с благодарностью произнесла она.

– Вовсе нет. Это я-то? Моих ошибок хватит на всю Айя-Анну, вместе взятую, – возразила Вонни.

– Я ничего такого не помню.

– Просто ты еще совсем молоденькая. Все самые жестокие ошибки в своей жизни я совершила еще до твоего рождения.

Вонни походила по кухне, не привлекая внимания тем, как собирает разбросанные тут и там вещи, ополаскивает чашки и всячески наводит порядок.

Наконец Вонни села.

– Вчерашние танцы были бесподобны, – сказала она. – Маносу бы это понравилось.

– Я знаю. – И Мария снова заплакала. – Вчера вечером я чувствовала себя сильной, будто его дух был совсем рядом. Сегодня это чувство прошло.

– Что ж, возможно, оно вернется, когда я расскажу тебе свой план, – сказала Вонни, передавая Марии бумажное полотенце, чтобы та вытерла слезы.

– План?

– Да. Я собираюсь научить тебя водить машину.

Марии даже удалось изобразить слабую улыбку.

– Водить машину? Меня? Вонни, хватит шутить. Манос не позволил бы мне даже подержать ключи от его фургона.

– Но сейчас он бы хотел, чтобы ты водила его машину, я точно знаю.

– Нет, Вонни, нет: он бы решил, что, взявшись за руль, я убью всех в Айя-Анне, включая себя.

– Что ж, придется нам доказать ему, что он не прав. Потому что на новой работе ты обязана будешь водить машину.

– На какой еще работе?

– Да-да, ты же не откажешься помочь мне с магазином, правда? Еще в круг твоих обязанностей будут входить визиты в такие места, как Калатриада, и перевозка вещей. Заодно избавишь меня от долгих поездок на автобусе.

– Но ты можешь и сама ездить туда на фургоне, Вонни… Он теперь стоит, никому не нужный…

– Нет, я не могу. Маносу бы это не понравилось, он долго и упорно копил на этот фургон, и он не хотел бы, чтобы ты его кому-нибудь отдала. А вот если фургон понадобится тебе для работы, Манос будет гордиться.

И, как по волшебству, Мария вновь улыбнулась. На этот раз настоящей, живой улыбкой. Она ощутила, будто дух Маноса вновь посетил их дом, будто они вот-вот снова заспорят, как частенько делали при его жизни.

– В самом деле, Манос, ты будешь поражен, – сказала она.

Дэвид наткнулся на них на большом пустыре в верхней части деревни, где они устроили урок вождения.

– Сига, сига! – закричала Вонни, когда фургон резко дернулся и вздрогнул.

– Что это значит – «сига»? Не впервые слышу это слово, – поинтересовался Дэвид.

– Что ж, ты явно не слышал, чтобы его произносили с таким отчаянием! – Вонни вышла из фургона, вытерла лоб и сделала несколько глубоких вдохов; Мария тем временем стиснула руль так, словно ее руки приклеились к нему. – Это означает «помедленнее», но наша автоледи явно незнакома с таким понятием.

– Это жена Маноса, не так ли?

Дэвид взглянул на нее, все еще сжимавшую руль.

– Бог свидетель, я в жизни не назвала бы себя собранной, но по сравнению с ней я могла бы быть гонщиком «Формулы-один», – покачала головой Вонни, на мгновение закрывая глаза.

– А ей это точно нужно? – спросил Дэвид.

– Еще утром я думала, что нужно. Теперь уже не уверена. Но, ясное дело, это ведь мой болтливый рот исторг эту идею. Так что надо продолжать, – вздохнула Вонни.

– Я научил свою маму водить машину, когда никому другому это не удавалось. От нее отказались три автошколы, – медленно произнес Дэвид. – Возможно, я мог бы попробовать?

– Как ты ее научил? – В глазах Вонни появилась надежда.

– Я был очень терпелив. Ни разу не повысил голос и часами выжимал сцепление.

– Дэвид, так ты правда согласен? О Дэвид, дорогой мой, славный мой, не мог бы ты этим заняться?

– Конечно, чем смогу, помогу. Только скажите, как по-гречески будут «тормоз», «акселератор» и «коробка передач».

Записав нужные слова в блокнот, Дэвид подошел к фургону. Мария с сомнением посмотрела на него, когда он сел рядом с ней.

– Калимэра, – официальным тоном произнес Дэвид, пожав ей руку. – Как сказать: «Поехали»? – спросил он у Вонни.

– Паме, но ты ей так пока не говори, не то ее понесет прямо на ближайшую стену.

– Паме, Мария, – мягко сказал Дэвид, и фургон неровно поехал.

Вонни смотрела на них с изумлением. Скоро Дэвид уже учил Марию останавливать фургон. У него действительно был дар! С лица Марии исчез весь ужас.

– Отвези ее домой, когда закончишь, хорошо? – попросила Вонни.

– А как же мой велосипед?

– Я доеду на нем до дома Марии, заберешь его там. – И, не дожидаясь ответа, Вонни перекинула ногу через раму его велосипеда и укатила в деревню.

Дэвид вновь повернулся к своей ученице и мягко произнес:

– Паме еще, Мария.

И на этот раз она завела фургон, даже не заглохнув.

Сидящая за столиком возле маленького кафе Фиона здорово удивилась, когда Вонни промчала мимо нее на велосипеде. Та увидела Фиону, развернулась и подъехала к ней.

– Одна тут сидишь?

– Я встречаюсь здесь в полдень с Эльзой.

– Ах да, она говорила. Мы вместе возили детей купаться.

– Она ездила с тобой? – В голосе Фионы зазвучала зависть.

– Да, так еще и Дэвид приехал туда на велосипеде. Он мне его одолжил, потом заберет его у дома Марии. Дэвид сейчас здорово рискует жизнью, учит ее водить машину.

– Господи, все действительно обживаются. – Фиона пришла в задумчивость.

– Посижу с тобой, пока не придет Эльза, – сказала Вонни и прислонила велосипед к одному из пустых столиков.

Фиона обрадовалась:

– Не хотите ли узо?

– Нет, лучше метрио кафетаки – чашечку кофе, – ответила Вонни.

Они мирно сидели и смотрели, как в гавани вокруг них кипит жизнь. Вскоре Фиона заметила, что у Вонни есть одна интересная особенность: она великолепно умела молчать, будто знала, что не нужно постоянно заполнять тишину словами. С ней было очень спокойно.

– Вонни?

– Да, Фиона?

– Как думаете, для меня найдется работа здесь, в Айя-Анне? Я могла бы выучить греческий и помогать доктору Леросу. Как вы думаете?

– Почему ты хочешь здесь остаться? – осторожно спросила Вонни.

– Здесь красиво, и я хочу обжиться к тому моменту, когда Шейн вернется за мной.

Вонни ничего не ответила на это.

– Думаете, что он может и не вернуться? – Фиона заплакала. – Вы, как и все остальные, судите книгу по обложке! Никто из вас не знает его так, как я!

– Это правда.

– Поверьте мне, Вонни, никто до меня не смог его понять…

Вонни наклонилась и осторожно убрала волосы Фионы с ее лица, обнажив синяк:

– И он нашел прекрасный способ показать, как он ценит понимание.

– Все не так, – сердито отстранилась Фиона. – Я знаю, он поднял на меня руку от отчаяния!

– Конечно.

– Не ведите себя так надменно и покровительственно, мне и дома этого хватало!

– Уж дома тебя любили, я думаю.

– Это вовсе не была любовь! Это удушающая клаустрофобия! Дома только и мечтают, чтобы дети остепенились, выскочили за чиновников или банкиров, взяли ипотеку и нарожали по двое детей.

– Я знаю, – сочувственным тоном произнесла Вонни.

– А раз знаете, тогда почему не верите, что Шейн вернется за мной?

– Ты действительно полагаешь, что он это сделает?

– Ну конечно! Мы любим друг друга, мы уехали, чтобы всегда быть вместе. С чего бы ему не вернуться?

Сглотнув, Вонни отвернулась.

– Нет, прошу, скажите мне. Вонни, извините, что я накричала на вас. Меня так злит, когда люди выступают против Шейна, я все время думаю, что нас будут воспринимать в штыки, даже когда мы состаримся вместе. Но возможно, вы знаете что-то, чего не знаю я?

Встревоженная, она коснулась обветренной руки Вонни. В огромных глазах Фионы читалось желание понять.

Вонни медлила.

В конце концов, это она придумала отправить Шейна в Афины, это она присоветовала шефу полиции Йоргису отослать его подальше от Айя-Анны. Вонни определенно задолжала Фионе объяснение, но что хорошего она могла ей сообщить?

Йоргис оставил Шейну визитку с адресом и телефонным номером полицейского участка.

Элени сказала, что, пока Шейн собирал чемодан, она предложила ему бумагу и карандаш, думая, что он захочет написать записку для Фионы. Но тот отказался. У Вонни просто не было для Фионы хороших новостей.

– Не думаю, будто мне известно что-то, чего ты не знаешь, – медленно произнесла она. – Но, как я предполагаю, Шейн, возможно, не подозревает, что ты можешь остаться здесь без него, понимаешь ли. Если он захочет с тобой связаться…

– Конечно захочет!

– Когда он захочет с тобой связаться, он может начать звонить тебе в Дублин. Есть же такая вероятность?

– Нет, он знает, что я в жизни не вернусь туда, к ним. Равно как и не признаю, что они якобы были правы. Шейн слишком хорошо меня знает, ему бы в голову не пришло искать меня там. Нет-нет, однажды сюда придет очередной паром, и на нем будет он. Когда это произойдет, я хочу быть здесь, жить здесь.

– Это невозможно, Фиона, это же просто курорт. Не лучшее место для переезда.

– Но вы же переехали, – просто сказала Фиона.

– У меня была совсем другая ситуация.

– Это еще почему?

– Потому что другая, и все. И вообще, я ехала сюда не чтобы жить одной, как ты. Я ехала к человеку, местному жителю.

– Правда?

– Да, правда, это было много лет назад, тогда здесь почти не было туристов. Меня считали странноватой, да чуть ли не шлюхой. Как тут, в Айя-Анне, так и на моей родине было как-то принято жениться на своих, и все такое.

Вонни взглянула на море, вспоминая старые времена.

– Выходит, можно покинуть Ирландию, приехать в такое прекрасное местечко и жить счастливо? – Фиона отчаянно пыталась найти между ними сходство.

– В некотором смысле, – ответила Вонни.

– Только не говорите, что сожалеете об этом. Вы смогли стать частью этой общины, а значит, ваше решение было правильным.

– Нет, боже мой, нет! Сожаления – это такая бессмысленная трата времени, в мире нет чувства бесполезнее! – Вонни снова замолчала.

Фиона ощутила в себе достаточно смелости, чтобы спросить ее напрямую:

– И что же случилось с… э… мужчиной… из Айя-Анны?

Вонни встретила ее взгляд своим.

– Со Ставросом? Если честно, не знаю, – ответила она и прекратила разговор.

По словам Вонни, ее ждала еще сотня дел, и слава богу за то, что ни одно из них не касалось обучения Марии автовождению.

– Ничего, что ты тут побудешь одна? – спросила она Фиону.

– Все в порядке. И спасибо за то, что вы были так добры, – вежливо ответила Фиона.

Она была рада, что Вонни засобиралась. Не стоило спрашивать ее о том мужчине. Тут Фиона заметила приближающуюся к ней Эльзу и помахала ей рукой.

– Оставляю тебя в надежных руках, – сказала Вонни, уезжая.

Эльза села за столик и описала Фионе свое утро на пляже. Они заказали салат и непринужденно обсудили жизнь на этом острове. Когда они уже собирались уходить, мимо них проехал старый фургон: вела его Мария, хоть и слегка хаотично, а Дэвид сидел на пассажирском сиденье. Когда фургон остановился, Дэвид прямо у них на глазах распахнул для Марии дверцу, ободряюще похлопал ее по спине и наконец наклонился и поцеловал ей руку.

– Боже, до чего же прекрасный муж из него выйдет! – восхитилась Эльза.

– Вот-вот, как печально, что нам и за миллион лет не влюбиться в таких, как он, – тяжело вздохнула Фиона.

Эта шутка почему-то показалась им ужасно смешной; Дэвид вскоре проехал мимо них на велосипеде, а они все еще смеялись. Тогда он вернулся и подсел к ним.

– Она правда была так ужасна? Вонни сказала, она вымотала ей все нервы.

– Вонни преувеличивает, – ответил Дэвид. – С Марией вполне нормально, она просто нервничает и, конечно же, очень расстроена из-за всего случившегося. Когда она научится водить, Вонни предложит ей работу. Ну что за женщина!

Фиона уже собиралась рассказать им о Ставросе, мужчине Вонни, но потом передумала. В конце концов, не зря же Вонни оберегает свои тайны.

Над гаванью разлился золотисто-красный свет закатного солнца. Томас видел, что Вонни все еще работает в своей мастерской. Он подумывал зайти к ней и пригласить выпить вечером, однако тут же вспомнил, как ей нравилось быть одной.

Вонни согласилась спать в соседней спальне только после долгих заверений, что они не будут вторгаться в жизнь друг друга. Вот только ему самому не хотелось подниматься в квартиру и сидеть там в одиночестве.

Чего он хотел, так это позвонить Биллу. В прошлый раз он поступил так неловко, чуть ли не бросив трубку. Еще его задевали слова Вонни, якобы он все испортил. Но на этот раз он все скажет правильно.

Томас уединился в маленьком уличном кафе и составил список тем, о которых хотел поболтать с сыном. Например, об ужине по соседству с тюремными камерами в полицейском участке. Или о молодых парнях, вышедших танцевать после похорон. Или о немцах, которые изучают английскую поэзию, тогда как англичане не знают ни словечка по-немецки.

Он еще раз взглянул на свой список: до чего же скучные, странные темы он собрался обсуждать с ребенком. Неужели Биллу будет все это интересно? Возможно, его сильно удивит, что его отец ужинал возле тюремной решетки. Он поразится, что мужчины могут вот так танцевать большой гурьбой, особенно на похоронах. А какое дело ему до немецкой или английской поэзии?

Томас сидел, обхватив голову руками; как же он жалок, раз не может найти, что рассказать мальчику, которого он любит всем сердцем.

– Вонни?

– Проходи, Йоргис, садись.

Полицейский огляделся вокруг.

– У тебя тут столько всего интересного, – удивился он.

– Кое-что из этого и впрямь интересное. Еще раз спасибо за твое вчерашнее гостеприимство, Йоргис, всем очень понравился вечер.

– Сейчас людям лучше держаться вместе. Я слышал, ты больше не учишь вдову водить машину.

– Я перепоручила ее тому милому английскому мальчику, но, вообще-то, это тайна! – рассмеялась Вонни.

– Какие в этой деревне могут быть тайны?

– Знаю-знаю. – Вонни спокойно ждала, пока он в конце концов не расскажет, зачем она ему понадобилась.

– Звонили из Афин. Тот парень, ирландец, ну ты помнишь, которого мы туда отправили…

– Да-да? – Выходит, Фиона была права и он действительно позвонил; Вонни не знала, радоваться ей этому или нет. – Что он сказал?

– Он – ничего. Звонок поступил из полицейского участка Афин. Его поймали на сбыте наркотиков в баре. Нашли у него мою визитку и решили порасспрашивать, что мне о нем известно.

– И что же тебе известно, Йоргис?

– Да ничего пока. Меня даже рядом не было в момент звонка. Я посоветоваться пришел. Фиона – такая хорошая девочка…

– Да, настолько хорошая, что она, верно, прыгнет на следующий же паром и устроит акцию в поддержку своего мужчины.

– Так я и думал, – кивнул Йоргис.

– Знаешь, можно наговорить такого, чтобы его надолго упекли.

– Знаю, часто испытываю такое искушение. Наверное, просто скажу им, что он тут устроил пьяный погром и избил подружку. О Фионе лучше умолчать, как считаешь?

– Я считаю так же, и самой Фионе тоже не стоит ничего говорить. Уговор?

– А не пытаемся ли мы играть в Бога? – задумался Йоргис.

– А хоть бы и так. Что-то Бог не спешил на помощь, пока этот задира лупил ее до полусмерти. Возможно, Всевышнего стоит подменять время от времени, – сказала Вонни с улыбкой, полной мрачного удовлетворения.

Той же ночью, но уже позже, Вонни поднялась в квартиру и обнаружила в кресле Томаса, сидящего в полной темноте.

– Святой Иосиф, у меня чуть сердце не выскочило!

– Привет, Вонни, – произнес страшно подавленный Томас.

– Ты позвонил сыну и снова его разозлил?

– Нет, я сидел тут часами, размышлял, что сказать Биллу, да так ничего и не придумал. Поэтому я решил вообще не звонить, – признался он.

– Может, так даже правильно, – одобрила Вонни.

– Что я за ослиная задница, раз не соображу, о чем можно поговорить с девятилеткой?

– Я бы сказала, вы общаетесь друг с другом так же плохо, как и многие другие отцы и сыновья. – Несмотря на ее тон, она ему вполне сочувствовала.

– Он не мой сын, – как отрезал Томас.

– В каком смысле?

– В прямом. Почти десять лет назад, когда мы с Ширли пытались завести ребенка, я пошел по врачам. Судя по всему, перенесенная в детстве свинка сделала меня бесплодным. Я весь день ходил, все думал, как сообщить Ширли. Но когда я вернулся домой, то и у нее нашлись для меня новости. Она забеременела, разве не чудо?

– Ты сказал ей?

– Нет. Мне нужно было время подумать. Я понятия не имел, что она мне изменяет. Даже не подозревал. А не решившись на разговор сразу же, я и позже уже не мог к нему подступиться.

– Значит, вы так и не обсудили это.

– Я люблю его, как родного.

– Он и так тебе родной во всех смыслах, – отметила Вонни.

– Ваша правда. Я вырастил его вместе с Ширли, ночами разогревал для него детское питание, учил его читать, плавать. Он целиком и полностью мой. Его настоящий отец, должно быть, исчез с лица земли. Это был не Энди, Энди появился много лет спустя. И он думает, что Билл – от меня.

– Вы поднимали этот вопрос во время развода?

– Для чего? Чтобы потерять всякую возможность видеться с Биллом?

– И то верно, – кивнула она.

– Он замечательный мальчик, Вонни.

– Уверена, что да. Другого я и не ожидала.

Наступило долгое молчание.

– Вернись к нему, Томас, твое сердце разрывается от разлуки.

– Я не могу. Мы все согласились, что так будет лучше.

– Любое соглашение можно переписать, а планы – поменять, – настаивала Вонни.

– Там будет еще хуже, чем здесь. Например, у меня перед глазами каждый день будет этот идиот, этот позер, который притворяется его отцом.

– Ты его отец. Во всех отношениях. – Вонни смотрела в пол.

– Хотел бы я в это верить, – сказал он.

– Ты должен верить, Томас, – произнесла она столь спокойно и уверенно, будто хорошо понимала, о чем речь.

Томас встретился с ней глазами и внезапно ясно осознал: Вонни и впрямь понимает.

В тот вечер, говоря, что он испортил разговор с Биллом, она упомянула, что у нее тоже есть ребенок. Сын, которого она потеряла навсегда из-за собственных неправильных решений.

Томас закрыл глаза. Он так давно не молился, но сегодня ночью делал это от всего сердца. Пожалуйста, пусть его решения окажутся правильными. О, пожалуйста, пусть он не потеряет этого малыша.

Глава 11

Вонни и Дэвид пили кофе в кафе с клетчатыми скатертями. Скоро должна была подойти и Мария – для нового урока вождения.

– Она сказала: ты очень хороший и совсем на нее не орешь, – одобрительно заявила Вонни.

– Бедняжка Мария. Почему она ждет, что на нее будут орать?

– Ну, я на нее разок прикрикнула, а Манос так и вовсе не один раз. Возможно, поэтому.

– Крики ничего не дадут, – покачал головой Дэвид.

– Я рассказала Марии, как ты научил свою мать водить машину. По ее словам, твоей матери очень повезло с сыном.

– Мама так не думает.

– Почему ты так говоришь? – спросила Вонни.

– Потому что это факт. Она во всем поддерживает отца. Вечно за ним повторяет: для меня есть готовый бизнес, я могу быть правой рукой отца, его глазами и ушами… Ах, как мне повезло, большинство мужчин на моем месте не могут и мечтать, чтобы вот так запросто войти в компанию, созданную упорным трудом моего предка.

– А ты не пробовал сказать им, что любишь их, но не любишь эту профессию?

– Пробовал, снова и снова, но каждый раз все заканчивалось взаимными обвинениями и ссорой. Я говорил им, что мне неловко и что меня прямо паника накрывает, стоит мне переступить порог офиса… Что ж, это было все равно что беседовать с волнорезом.

– Когда ты вернешься, то они уже не будут так строги, – начала она.

– Я не вернусь, – ответил он.

– Не можешь же ты сбежать и остаться здесь навсегда!

– Но вы ведь смогли, – пожал плечами Дэвид.

– Как же я устала доказывать людям, что времена были другие, – вздохнула Вонни.

– Сегодня повезу Марию горными дорогами, – сообщил ей Дэвид.

– Боже, ты храбр, как лев! – восхитилась она.

– Ей спокойнее там, где немного машин, она сразу перестает суетиться.

– Но, Дэвид, этот ужасный серпантин, а еще те участки, где дорога почти обвалилась…

– Знаю, но по этим же дорогам ей придется ездить в горные деревни, если она собирается работать на вас, разве не так?

– Да, однако до этого еще недели, а то и месяцы, но тут всего пара дней!

– Нет уж, ей лучше кататься подальше от деревни. Здесь перед ней постоянно сдают назад фуры, выезжая с той гигантской уродливой заправки.

– Будь повежливее насчет заправки, не разрушай мои мечты, – предупредила Вонни.

– То есть?

– Это была моя заправка. Я горбатилась на ней день и ночь, и так много лет.

– Да ладно!

– О да, честное слово.

– Вы продали ее или…

– Нет, у меня ее вроде как отобрали. Эта история слишком долгая и сложная, чтобы сейчас о ней говорить. Так где вы с Марией будете кататься сегодня? Хочу знать, куда не стоит соваться.

– Думаю, мы поедем по извилистой дороге – навещать Андреаса.

– Тебе он нравится, не правда ли? – заметила Вонни.

– Разве он может не нравиться? Он такой добрый и вежливый. Не принуждает людей к тому, чего они не хотят.

– Он, конечно, придерживается своего мнения, – сказала Вонни.

– Но это мнение оправданно, – возразил Дэвид. – Его сын, должно быть, настоящий придурок, если не вернулся из Чикаго и не помог ему.

– Может быть… – с сомнением произнесла Вонни.

– Почему «может быть»? Андреас говорил, парень работает в овощной лавке посреди большого шумного квартала, а мог быть здесь, в этом чудесном крае, и помогать своему отцу.

Вонни поднялась, склонив голову набок, и вопросительно поглядела на Дэвида.

– Вы чего? – спросил он в конце концов.

– Сам знаешь, Дэвид. Разве все то же самое неприменимо к тебе? У тебя есть отец, да еще к тому же мать, скучающая по тебе, вынужденная гадать, чем ты так занят за много миль от нее.

– Это другое, – ощетинился Дэвид.

– Ой ли?

– Совершенно другое. Мой отец не слушает доводов, и он уверен, что никогда не ошибается. Жить с ним просто невыносимо.

– Бывало, Адони усматривал то же самое и в своем отце. У Андреаса ведь ни освещения на крыше таверны, ни живой музыки бузуки, которая вечерами завлекала бы людей на холм. Адони ничего не мог ни менять, ни предлагать. Первое слово было всегда за Андреасом.

– Ни на йоту не поверю, что он такой, – холодноватым тоном произнес Дэвид.

– Вот как? Ну, еще бы, с тобой-то он вежлив и учтив. С кем люди часто неучтивы, так это с собственными детьми. – Она выглядела так, словно задумалась.

– У вас есть сын, Вонни?

– Да. Зовут Ставросом, как и его отца.

– Вы общаетесь с ним вежливо, по-доброму? – спросил Дэвид.

– Я с ним не общаюсь, ни по-доброму, ни как-либо иначе.

– Но вы же хоть иногда, наверное, видитесь? – поразился Дэвид.

– Нет. Не видимся. Но когда мы еще поддерживали связь, у меня был довольно странный период. Едва ли я была с кем-то вежлива, а меньше всего – с ним. И поэтому теперь ему неоткуда узнать, как сильно я по нему скучаю и как бы я хотела быть к нему добрее в прошлом. – Она выпрямилась и снова обрела сосредоточенный вид. – Так. Я забираю детей Марии, а ты вези ее хоть на карнавальный автодром, или куда вы там хотели.

С этими словами она крикнула что-то по-гречески детям, которых, похоже, обрадовало услышанное.

– Что вы им сказали? – спросил Дэвид.

– Затронула тему мороженого, они только за, – ответила Вонни.

– Видно же, что вы всегда и со всеми вежливы. – Он улыбнулся ей.

– Нет, Дэвид, тебе не стоит так думать, но не стоит и расспрашивать обо мне. Тебе все равно ничего не расскажут. Единственный человек, способный пролить свет на мою бурную жизнь, – это я сама.

В этот момент из двери показалась готовая к уроку Мария. Поприветствовав Вонни, она повернулась к Дэвиду:

– Паме, Дэвид!

– Паме, Мария, – ответил он.

Вонни с изумлением наблюдала, как Мария садится в фургон со стороны водителя, проверяет зеркало заднего вида и легко выруливает на Харбор-роуд.

Если этот мальчик собирается осесть в Айя-Анне, вероятно, ему предстоит стать инструктором для всей деревни, подумала Вонни.

Андреас и его брат Йоргис резались в триктрак, сидя в кафе возле полицейского участка. Оба заметили, как мимо них промчался знакомый фургон, на котором Манос вечно носился вокруг Айя-Анны.

– Это Мария! Кто-то учит ее вождению, – объяснил Йоргис.

– Должно быть, Вонни, – кивнул Андреас.

– Нет, там, кажется, мужчина.

– Это же тот юноша, Дэвид Файн. Замечательный молодой человек, – удовлетворенно сообщил Андреас.

– Да, и вправду замечательный.

Они посидели молча пару минут.

– Есть ли вести от… – начал Йоргис.

– Нет, ни строчки, – быстро ответил Андреас.

– А ведь и правда, там могли и не слышать о том, что тут случилось.

– Вот именно. – Андреас стукнул фишкой по доске.

И все, больше не было разговоров об Адони из далекого Чикаго. Они обсудили свою сестру Кристину, ту, что счастливо жила с хорошим человеком на другом конце острова. У нее была трудная юность, но об этом братья теперь тоже помалкивали. Как и о бывшей Йоргиса, с детства знавшей Маноса и его друзей. Та ведь тоже не выходила на связь.

Томас успешно отыскал книжный магазин.

– Вивлиополио, – твердила ему Вонни.

– Шутите? – переспросил Томас. – Звучит как какой-то витаминный напиток.

– Знаешь, греческая буква «В» выглядит, точно спятившая и с отросшей ногой. Когда я приехала сюда, первым делом мне захотелось посетить книжный. И когда я его нашла, то прочла его название как «библионвакио», вроде того. Прямо как «библиотека» на французском.

– Какая же вы все-таки смешная, – улыбнулся он.

– Я та еще умора, – ответила Вонни. – Что тебе нужно в книжном?

– Так случилось, что немецкая поэзия. Как думаете, там найдется такая?

– Возможно. Тут не угадаешь.

И она была права. В книжном обнаружился небольшой отдел с выставленной на продажу книгой Гёте: с одной стороны шел текст на немецком, с другой – на английском. Томас приобрел книгу, вынес на улицу и сел возле магазина на скамейку.

Он внимательно изучал стихотворения, пока не наткнулся на подходящее. Достав блокнот, он записал:

Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn,

Im dunkeln Laub die Gold-Orangen glühn.

А рядом он зафиксировал перевод:

Ты знаешь край, где желтые лимоны

И апельсины в листьях пламенеют…[10]

Он выучит эти строчки наизусть и процитирует Эльзе. Потому что она не должна думать, будто он не знает немецких поэтов.

Томас как раз начал переписывать следующий отрывок, посвященный мягким ветрам, миртам и высоким лаврам, когда на страницу книги упала тень. Это Эльза подглядывала ему через плечо, полюбопытствовав, что он читает. Затем она отошла и прочитала вслух:

– Kennst du es wohl? Dahin! Dahin

Mӧcht ich mit dir, o mein Geliebter, ziehn.

– Хорошо, сдаюсь, – улыбнулся он. – Я не читал перевод. О чем это?

– Это значит… Дай-ка подумать… это значит: «Ты знаешь ли?.. Туда! Туда хотела бы я с тобой пойти, любимый».

И пока она это говорила, они смотрели друг на друга в легком смущении, будто случайно раскрыв что-то слишком личное.

– Он бывал в Греции, Гёте? Это здесь цветут лимонные деревья? – спросил Томас, уводя беседу в более спокойное русло.

– Гёте писал про Средиземноморье, но, мне кажется, в основном он путешествовал по Италии. Он был от нее без ума. Но конечно же, мог побывать и в Греции. Признаю свое невежество в этом вопросе. – Эльза выглядела извиняющейся.

– А как насчет моего невежества? До этого я в глаза не видел Гёте ни на каком языке, – признался Томас.

– И почему ты вдруг сел за него сейчас?

– Хотел тебя впечатлить, – просто ответил он.

– Брось, я уже впечатлена.

Андреасу позвонили из Ирландии.

– Это таверна в Айя-Анне? – спросили его.

– Да, я могу вам чем-то помочь?

– От вас звонила своей семье Фиона Райан – в день, когда произошла та ужасная трагедия.

– Да-да, припоминаю.

– Я – лучшая подруга Фионы, меня зовут Барбара. Она дала мне ваш номер на случай, если будет недоступна, и я звоню, чтобы… Ну, мне любопытно: они все еще в Айя-Анне?

– Да. Что-то случилось?

– Нет, ничего такого… Извините, с кем я говорю?

– Меня зовут Андреас, это моя таверна.

– О, здорово! Фиона вам снова не попадалась?

– Деревня у нас маленькая, здесь каждый день все пересекаются.

– И с Фионой все хорошо, не так ли?

Андреас сделал паузу. А хорошо ли все с Фионой?

Она выглядела надломленной. Ее избил парень, тут же бросив ее и уехав в Афины, где теперь сидел за решеткой в ожидании суда по делу о наркоторговле. У Фионы случился выкидыш; и она все еще верила, что Шейн вернется за ней.

Все ли хорошо с ней? Едва ли.

Но, невзирая на инстинкт, советовавший ему поделиться с этой милой девушкой Барбарой, не ему было рассказывать такое.

– Кажется, им всем здесь очень нравится, – неуклюже выдал он.

– Всем? Вы имеете в виду, что она завела там друзей, имея Шейна на прицепе? Обычно люди сторонятся их как чумы…

– Очень хорошая компания. Немка, американец, англичанин, – ответил он, чтобы успокоить ее.

– Вот так сюрприз. Послушайте, Андреас, у вас там найдется, куда я смогу отправить ей имейл или факс?

– Разумеется. – Он дал ей номера полицейского участка.

– И еще примите наши соболезнования насчет аварии. Это наверняка был сущий ужас.

– Спасибо за сочувствие и за доброту, – ответил он.

Вот эта девушка, она-то была и доброй, и сочувствующей, не то что его бессердечный сын из Чикаго.

Снова и снова Андреас жалел, что вообще написал Адони.

Но он же обещал это Эльзе. Да и поздно уже жалеть: письмо вот-вот дойдет до получателя.

Фиона, как и обещала, сходила к доктору Леросу на осмотр и обследование.

– Все хорошо, – сообщил он. – Вы – здоровая молодая женщина. У вас еще будет много возможностей завести ребенка.

– Ох, надеюсь, когда-нибудь снова получится, – вздохнула Фиона.

– Вы возвращаетесь на родину?

– Нет. Я вынуждена ждать, пока Шейн не вернется сюда за мной. Я надеялась, вы дадите мне работу. Я квалифицированная медсестра. Что, если я могла бы практиковать здесь, к примеру помогать вам?

– Не уверен, дорогая моя девочка. Видите ли, мои пациенты говорят исключительно по-гречески.

– О, я собираюсь выучить греческий, – пообещала Фиона. – Представьте, как восхитится Шейн, когда вернется и увидит, что я тут обжилась.

– А узнав, что у вас был выкидыш, он расстроится? – Доктор Лерос слышал кое-что о Шейне еще до того, как тот покинул Айя-Анну (по общему мнению, чтобы никогда не вернуться).

Ох уж эта бедная, кроткая, обманувшаяся девочка.

Но он и в самом деле не мог дать ей работу.

– Он будет в некотором роде опечален, это смотря, как все подать… Но он наверняка обрадуется, узнав, что я чувствую себя хорошо!

– Умница. Умная девочка.

– Так как насчет работы?

– Поверьте, пока это невозможно. Не хотите попробовать устроиться в отель? В «Анну-бич».

– Да, но зимой они закрываются, – сказала Фиона.

– Вы собираетесь жить здесь круглый год? – изумился Лерос.

– Вонни ведь как-то живет, – защищалась Фиона.

– А, ну, это другое.

– Да почему другое-то?! – зарыдала она.

– Просто вы не знали Ставроса, – ответил доктор Лерос.

– А вы знали?

– Да, мы были лучшими друзьями.

– И где он сейчас?

– Даже не представляю. Он покинул остров.

И доктор помрачнел.

Фионе стало до смерти любопытно.

– Вернется ли он когда-нибудь, как вы считаете?

– Уж точно не теперь. Здесь многое произошло.

– Да, но никто об этом не говорит.

– Слишком много воды утекло.

И он встал, чтобы пожать ей руку и сообщить, что консультация окончена.

Йоргис ехал по Айя-Анне, зная, что где-нибудь по пути обязательно встретит Фиону или кого-нибудь из ее друзей. Он увидел ее, выбирающую овощи, с соломенной корзинкой в руке.

– О, прекрасно! Йоргис, вы именно тот, кто мне нужен. Как по-гречески будет «арбуз»?

– Карпузи, – сказал он.

– Здорово! Карпузи, карпузи, – радостно повторила она.

– Я несу вам письмо, – сказал Йоргис, и та просияла.

– Шейн! Я знала, что он со мной свяжется!

– Нет, это от вашей подруги Барбары из Ирландии. – Он передал ей распечатку.

Фиона была настолько раздосадована, что едва ли взглянула на письмо и сразу же убрала его в корзинку.

– Вы всегда можете прийти на станцию и отправить ответ по электронной почте, – предложил он.

– Нет, спасибо, Йоргис. Но мы можем как-нибудь разузнать, как там поживает в Афинах Шейн?

Он закусил губу, глядя на нее.

Конечно, это было неправильно – скрывать от девочки, что Шейн находится под стражей и физически не может вернуться. Но в Афинах существовали ручки, бумага и телефоны, поэтому он мог бы связаться с ней, если бы хотел. А он не хотел.

Пускай все остается как есть.

– Карпузи, – сказал он, уходя.

– Это «до свидания» по-гречески? – хмуро спросила Фиона.

– Нет, это арбуз! – рассмеялся Йоргис. – Вам нужно многому научиться.

Устроившись в кафе, Фиона вытащила письмо.

Ты, должно быть, удивлена, что Барбара по прозвищу Шерлок Холмс смогла тебя выследить, но, вообще-то, это было легко. Твоя мама сохранила номер, с которого ты звонила, а Андреас упомянул, что его брат руководит полицией. Он добавил, что вы с Шейном завели классных друзей со всех концов света. Это прекрасные новости.

Ох, Фиона, ну правда, как же тебя не хватает в нашей больнице. Кармель в роли старшей медсестры просто невыносима. Пугает пациентов, стращает других медсестер, портит настроение посетителям и носится по коридорам, топая как ненормальная. К нам взяли двух новых медсестричек, они с Филиппин, такие кроткие зайки. Так они чуть не сбежали обратно в Манилу, пока не узнали, что от Кармель страдает весь коллектив.

В ортопедическом требуются еще медсестры, я, наверное, подам заявку. Здорово, что можно поработать с новыми коленями и бедрами. Вы с Шейном хоть знаете, когда вернетесь? В конце лета на рынок могут выбросить пару-тройку действительно неплохих квартир. Вы с Шейном легко сможете взять какую-нибудь всего в десяти минутах ходьбы от больницы. Я бы и сама соблазнилась, да только не с кем разделить оплату.

Вообще, я разговаривала на эту тему с твоими родителями, предположила, что вы двое, верно, захотите съехаться, когда вернетесь. Они и бровью не повели. А помнишь времена, когда они даже имени Шейна слышать не хотели? Ты, похоже, смогла обозначить правила.

Они очень обрадовались, когда ты позвонила насчет той страшной аварии. Это наверняка был ужас.

Как бы то ни было, теперь у тебя есть мой электронный адрес; пиши о том, как дела, как вам нравится Греция. Я всегда хотела там побывать, но дальше Испании так и не добралась. Помнишь Марбелью и как мы тогда встретили двух страшно обгоревших англичан и дали им ключи от нашей машины? Ну и бесшабашными мы были! Хотя ты все такая же!

Люблю вас обоих,

Барбара

Фиона сидела ошеломленная.

Барбара передает теплые пожелания Шейну? Отец и мать смирились с тем фактом, что она проведет с ним остаток жизни? Мир слегка съехал с оси.

Перечитав письмо, Фиона вернулась в квартиру Эльзы, чтобы заняться приготовлением супа и фруктового салата.

Эльза же, зашедшая в сувенирную лавку Вонни, стала звать ее присоединиться к ним за ужином.

– Сегодня Фиона на готовке. Можем поужинать женской компанией, – предложила она.

– Нет, спасибо, Эльза, вы обе очень любезны, но мне нужно работать.

– Работать? А что у вас за работа?

– Каждую неделю я хожу в группу слепых. Они ткут коврики, моя задача – подбирать для них пряжу нужного цвета. А потом я эти коврики продаю. – И она пожала плечами с таким видом, будто это было самое обычное дело, с которым каждый справится.

– Вы разбираетесь в ковроделии? – спросила Эльза.

– Ни капли.

– Тогда зачем вы за это взялись, тем более совместно со слепыми?

– О, мне нужно было ответить добром на добро, а тут я вдруг узнала, что слепые – самые лучшие ткачи. Им просто нужен помощник, который не путает розовый с оранжевым.

– Добром на добро? Что вы имеете в виду? – спросила Эльза.

– Мне хорошо в Айя-Анне. Много лет я причиняла местным сплошные неудобства, огорчала их, выла, пугала детей. А они все терпели, пока мне не стало лучше.

– Поверить не могу… Вы запугивали детей своим воем?! – Эльза расхохоталась так, будто услышала хорошую шутку.

Вонни выглядела очень серьезной:

– О, еще как запугивала, поверь. Но у меня было оправдание. Понимаешь, меня предал муж. Когда он пропадал за игрой в тавли[11] по ресторанам и тавернам, я была не против. Таков уж мир. Но потом он повстречал прекрасную Магду и забыл все, что между нами было. Та его просто околдовала. Он перестал заглядывать домой. У меня на руках был маленький сын, и разные люди по очереди присматривали за ним, пока я трудилась на заправке. Я этого никогда не забуду… А ведь им было непросто встать на мою сторону. Я же иностранка, им было бы проще обвинить меня, нежели его.

– И что было дальше?

– Да много чего, – отмахнулась Вонни. – Ну, случилось кое-что важное: Ставрос переехал из нашего дома в ее.

– Нет! И все это в такой маленькой деревне!

Эльза была ошеломлена.

– Маленькая деревня или большой город, где никто никого не знает, – это не важно, плохо было бы одинаково. Он просто не собирался возвращаться. Я в ответ чудила, а люди проявляли ко мне доброту и терпение.

– Как чудила? – заинтересовалась Эльза.

– Возможно, в другой раз. – Перед лицом Вонни словно закрылись ставни.

– Просто я в последнее время делаю столько глупостей. Приятно осознавать, что другие тоже их делают, но это их не убивает, – сказала Эльза.

– Ты про того парня из «Анны-бич», который орал звездам, что любит тебя?

– Все-то вы знаете! – воскликнула Эльза. – Да, я про него. Беда в том, что я до сих пор его люблю.

– Почему же сразу беда?

– Ну, все сложно.

– А по-другому и не бывает, – сочувственно сказала Вонни.

– Думаю, да, нам свойственно об этом забывать. Его зовут Дитер, он глава телеканала, где я работаю… работала. Он всему меня научил, и я стала своего рода телезвездой, ведущей большой вечерней программы новостей. В общем, мы полюбили друг друга, сошлись, как это ни назови, и вместе уже пару лет.

– Сожительствуете? – спросила Вонни.

– Нет, все не так просто.

– Он женат на другой?

– Не в этом дело. Просто не хочется, чтобы люди из телесети были в курсе.

Вонни вскинула глаза и пристально уставилась на Эльзу. Почему-то та сразу почувствовала себя не в своей тарелке, вынужденной защищаться.

– Вы не представляете, какой там серпентарий, Вонни! Все могли бы подумать, что я получила хорошую работу только благодаря тому, что живу с Дитером. Куда проще, когда каждый из нас знает свое место.

– Точно, – коротко ответила Вонни. – Так почему ты тогда здесь?

– Я обнаружила в Дитере холодную, бесчувственную сторону.

– Что может быть бесчувственнее, чем попытка скрыть ваши отношения? – спросила Вонни.

Вот теперь Эльза была раздражена:

– Вы не понимаете! Это было общее решение.

– Да, конечно, – кивнула Вонни. – Итак, что значит «холодная и бесчувственная сторона»?

– Я узнала, что у него ребенок от женщины, с которой он был много лет назад.

– И?..

– В смысле… «и»? У него есть ребенок, которого он так и не признал своим, которого не пустил в свою жизнь. Это разве хорошо?

– Это то, что происходит в мире еженедельно. Люди с этим как-то живут.

– То же и со мной, – сказала Эльза. – Мой отец ушел, ему было плевать на меня.

– И взгляни на себя теперь! Ты не научилась с этим жить, Эльза? Ты, такая красивая, уверенная в себе, успешная во всех отношениях. Ты – живое доказательство моих слов.

– Никакое я не доказательство. Вы не знаете, что я чувствую, всегда чувствовала… А чувствую я, что была, по всей видимости, совершенно никчемной, раз уж стала не нужна даже собственному отцу.

– Повзрослей, Эльза. В конечном итоге нам всем приходится полагаться на себя. На себя и на друзей, которых мы встретим, если повезет. Мы не привязаны веревкой к нашим детям, да и те не привязаны к нам. Нет такого великого закона, гласящего, что ты обязана любить своего ребенка, а ребенок обязан любить тебя в ответ. «Счастливая семейка» – это не правило жизни, это лишь карточная игра.

– Не знаю, отчего вы такая жестокая и циничная, но я думаю обо всем этом иначе, – сказала Эльза.

– Ты хочешь, чтобы он превратился в субботнего папашу для ребенка, о чьем существовании он мог даже не подозревать.

– Но она есть! И именно так ему и надлежит делать.

– Ты уходишь от него не поэтому, – решила Вонни.

– Прошу прощения?

– Ты уходишь от него, потому что нет доверия. Ты ждала, что он в конце концов признает тебя важной частью своей жизни. Ты красивая молодая женщина и привыкла добиваться того, что желаешь. Будь между вами любовь, ты бы выбросила этого ребенка из головы. Но нет, ты не уверена, что он вообще тебя любит. Вот почему ты цепляешься за один эпизод из его жизни, произошедший задолго до вашей встречи. Ведь этот эпизод – удобное оправдание, не правда ли?

У Эльзы защипало в глазах от такого несправедливого нападения.

– Вы ошибаетесь, он меня любит. Вы сами слышали, как он об этом кричал. И на следующее утро, садясь на паром, он кричал то же самое. Без него в моем сердце образовалась огромная темная дыра… Я решилась: вернусь в Германию, как только смогу, чтобы сказать ему, что тоже его люблю.

Вонни наклонилась вперед:

– Вот тебе лучший совет за всю твою жизнь. Не возвращайся, иди только вперед, а его оставь позади. Останься для него прекрасным светлым воспоминанием. Ведь он никогда не будет любить тебя так, как ты того хочешь.

Эльза встала, не решаясь говорить. Ей показалось, она увидела Томаса, в его дурацких мешковатых брюках, поднимающегося по лестнице. Она не хотела разговаривать ни с ним, ни с кем-либо еще, только и желая, что вернуться в свою квартиру. Да побыстрее.

– Ты такая тихая, Эльза, – сказала Фиона. – Тебе не нравится мой вкусный и здоровый суп? Я для тебя его варила.

– Суп – объедение. Извини, мне просто сегодня не до веселья. Но не волнуйся, я переживу. Терпеть не могу доставучих людей. – Она состроила слишком яркую улыбку.

– Что-то случилось? – спросила Фиона.

– Ну да, так вышло, что я поссорилась с Вонни из-за ерунды, – ответила она.

– С Вонни?

– Знаю, звучит нереально, но так оно и есть.

– А почему? – продолжала изумляться Фиона.

– Она знает обо мне и Дитере. Говорит, чтобы я оставила его позади, держалась от него подальше. – Прежде Эльза не рассказывала Фионе эту историю, и последняя потеряла дар речи. – То есть мы, получается, смотрим на ситуацию немного с разных точек зрения, если ты понимаешь.

– Но ты все еще любишь его?

– О да, без сомнения люблю, и он чувствует то же самое, – сказала Эльза.

– Что ж, тут и думать не о чем, – деловито и решительно заявила Фиона. – Ты должна к нему вернуться, и Вонни тут ни при чем.

Друзья договорились встретиться после ужина в портовом кафе и теперь вчетвером обсуждали прошедший день.

– Ни у кого еще нет ощущения, что здесь мы просто убиваем время, а могли бы заняться чем-то другим? – спросил Томас.

– Здесь я счастлив. И мне это нравится, – сказал Дэвид.

– И я тоже, – согласилась Фиона. – Но мне в любом случае надо быть здесь, пока не приедет Шейн.

– Я, наверное, вернусь в Германию на следующей неделе, – сказала Эльза. – Пока что в раздумьях. А как насчет тебя, Томас?

– Ну, Вонни считает, что мне следует лететь в Калифорнию, чтобы увидеться с сыном. Я пока тоже не знаю, – ответил он.

– Вонни пытается сплавить нас всех домой! Как только Мария научится управлять фургоном, Вонни захочет, чтобы я тоже поехал мириться с родителями и работать на отца, – мрачно отозвался Дэвид.

– Она не верит, что Шейн вернется. Якобы здесь нет работы, и мне лучше вернуться в Дублин, – сообщила Фиона.

– Да из нее полицейский получше Йоргиса! Мне она сказала, что пора прекратить отношения с мужчиной, потому что на самом деле он меня не любит, – хихикнула Эльза.

– Разве могла Вонни такое сказать? – удивился Дэвид.

– Почти слово в слово… Но я все равно отличаюсь от всех вас: мне рекомендовано двигаться дальше, а не возвращаться к старой жизни.

Они объединили все, что знали о Вонни: она приехала с запада Ирландии более тридцати лет назад, влюбившись в человека по имени Ставрос. Каким-то образом ей удалось купить для него автозаправку, где сама Вонни трудилась день и ночь. У нее был сын Ставрос, они теперь не общаются. Ставрос-старший покинул остров, возможно, вместе со своим юным сыном. Вонни переживала трудные времена, но жители Айя-Анны позаботились о ней, и она чувствовала, что должна им отплатить.

– А что за трудные времена? – задумалась Фиона.

– Может, у нее случился нервный срыв, когда Ставрос ушел?

– Я думаю, она была алкоголичкой, – тихо сказал Дэвид.

Остальные пораженно замерли. Эта спокойная, собранная женщина – и вдруг раба выпивки? Невозможно.

– Почему ты так говоришь? – спросила Эльза.

– Ну а вы разве не заметили, что она никогда не пьет ни вина, ни узо, ни другого спиртного? – ответил Дэвид.

Друзья смотрели на него с уважением. Все они много раз сидели с Вонни за одним столом, и только вежливый, чуткий Дэвид заметил то, что теперь казалось таким очевидным.

Глава 12

Вонни была права, говоря, что жители Айя-Анны сплотятся вокруг ее тайн. Четверым друзьям не удавалось получить больше никакой информации.

– Кажется, той заправкой когда-то владела Вонни, – небрежно сказал Томас Йоргису.

Йоргис пробормотал что-то, не означавшее ни «да», ни «нет».

– Жалко ей было отдавать заправку? – спросил Томас.

– Я правда не знаю, – ответил Йоргис.

– Или, может, у нее гора упала с плеч?

– Вы ведь живете у Вонни. Уверен, ее вам и нужно расспрашивать, – вежливо произнес Йоргис.

Дэвид попытался расколоть Андреаса, но тоже зря.

– Вы, должно быть, знали мужа Вонни, Ставроса?

– Здесь все друг друга знают.

– Как и Магду, я полагаю?

– Говорил же, деревня у нас маленькая.

– А их сын? Он дружил и с вашим сыном, и с Маносом?

– Тут все дети знакомы.

– Вы считаете, я задаю слишком много вопросов, верно, Андреас?

– Тебя интересует это место и люди, которые здесь живут, это же хорошо, – только и ответил Андреас, но больше ничего не сказал.

Эльза пробовала поговорить с Янни, зайдя в бакалейную лавку за оливками и сыром. Янни на вид исполнилось шестьдесят, он мог быть свидетелем интересующей их драмы.

– Здорово, что Вонни стала своей в этой деревне, не правда ли? – начала Эльза.

– Да, Вонни очень хорошая женщина, – кивнул Янни.

– Вы наверняка знали ее, когда она была замужем за Ставросом? – добавила Эльза.

– Она говорила вам о Ставросе? – переспросил Янни.

– Кое-что.

– Тогда, полагаю, она сама расскажет вам о нем все, что захочет, – улыбнулся во все свои золотые зубы Янни, ничего ей так и не выдав.

Эльзе пришлось признать поражение, хотя до этого ей приходилось брать интервью у политиков, магнатов, писателей, актеров и демонстрировать их жизнь на всю немецкую телеаудиторию.

Фиона направилась к дому Элени, прихватив сладости для детей.

– Я хотела поблагодарить вас за проявленную доброту в тот день, когда мне нездоровилось, – обратилась она к Элени.

– Сейчас вам лучше? – побеспокоилась женщина.

– Чувствую себя хорошо, но немного грустно, потому что я жду Шейна, – ответила Фиона. – Если он будет искать меня здесь, обязательно сообщите ему, где я.

– Шейн, ага… Да, конечно сообщу. Если он вернется.

– О, он вернется, Элени. Он же любит меня.

– Да.

Повисло неловкое молчание.

Фиона, не желая новых пререканий, сменила тему:

– Вы некогда знали Ставроса, мужа Вонни?

– Я плохо говорю по-английски. Я скажу этому Шейну про вас, если он вернется. Спасибо за карамелес для ребятишек. Вы славная, славная девочка.

– Вонни, когда закончите с делами, поднимитесь ко мне за портокаладой[12]. Ладно? – сказал Томас.

– Стало быть, ты наконец заметил, что я пью только безалкогольные напитки? – рассмеялась она.

– Это не я, это Дэвид, он у нас глазастый. В любом случае не важно, что вы пьете. Мне просто нужен ваш совет.

– Нет, не совет тебе нужен, а заверения, что все и так наладится без малейших усилий с твоей стороны. Я права?

– Будет здорово, если вы скажете это убедительным тоном, – ответил он.

– Поднимусь через десять минут, – сообщила Вонни.

На ней красовалась чистая, свежая желтая блузка с вышитыми розочками. Вонни, должно быть, хранила свою одежду в сувенирной лавке.

– Симпатично. – Томас указал на вышивку. – Сами сделали?

– Нет, работа не моя. Этим розочкам, верно, лет тридцать.

– Правда? Чья же это работа?

– Это уже не важно, Томас. Но вышивала мастерица, словно ангелом поцелованная.

Томас сглотнул, почувствовав себя слишком навязчивым.

– Кажется, я задаю слишком много вопросов, Вонни. Извините, вам не нужно ничего рассказывать.

– Ну, вообще-то, нужно. Вы четверо так интересуетесь мной… Так расспрашиваете обо мне местных жителей, – невинно улыбнулась она.

– Они вам сказали? – печально произнес он, уставившись в пол.

– Само собой! – Вонни вовсе не находила это странным.

– Простите, мы явно лезем не в свое дело. Но говорю вам, Вонни, вы особенная. Нас всех впечатлила ваша персона.

– Я польщена и сбита с толку. Но, как бы то ни было, я расскажу все, что вас интересует. – Она ободряюще улыбнулась ему.

– Даже не знаю. Теперь, когда вы разрешили мне задавать вопросы, у меня словно нет ни одного. Наверное, стоит спросить, счастливы ли вы?

– Да, судя по всему, я вполне счастлива. А ты счастлив, Томас?

– Нет, и вы это знаете. Вы сами сказали, что я облажался с Биллом. Но мы, вообще-то, о вас.

– И что вам хочется знать обо мне? – поинтересовалась она.

– Например, каким был ваш муж и что с ним случилось, – с тревогой произнес Томас.

Он чувствовал себя неловко, прощупывая почву, но Вонни относилась к его вопросам совершенно спокойно.

– И то и другое так просто и не расскажешь. Его звали Ставрос, он был очень смуглый, глаза у него были огромные, почти черные, и волосы тоже черные, всегда длинные, невзирая на моду. Его отец, работая здесь парикмахером, часто говорил, что сын позорит его своими лохмами да клиентов своим видом отпугивает. Ставрос был не очень высоким, зато был… Наверное, можно сказать, коренастым. Едва я его увидела, все остальные мужчины для меня исчезли.

– А где вы познакомились? Здесь, в Айя-Анне? – спросил Томас.

– Нет, в другом месте. Там, где и не подумаешь, – почти мечтательно проговорила Вонни.

– Мне вымаливать у вас ответы или вы просто возьмете да и расскажете все?

– Я встретила Ставроса в Ардивине, маленькой деревушке на западе Ирландии, весной шестьдесят шестого года, то есть еще до твоего рождения.

– Пожалуй, но я родился спустя четыре года, считайте, почти в то же время, – возразил он.

– Ставрос пришел работать в гараж на главной улице. Конечно, он сильно выделялся своей экзотической внешностью. Настоящий живой грек – на нашей главной, в смысле, единственной улице! Других-то в Ардивине нет и не было. Он говорил, что изучает английский и автоторговлю, что мечтает увидеть мир… – Воспоминания побудили Вонни вздохнуть. – Мы еще удивлялись: ну, кому придет в голову начать с Ардивина? А как же Париж? Лондон? Да даже Дублин! Но ему у нас нравилось, наша деревня напоминала ему его родную Айя-Анну. Все было знакомо и понятно. – Она сделала паузу, обдумывая свои слова.

Томас не подталкивал ее к дальнейшему разговору. Вонни и без его подсказок расскажет все, что сама захочет.

– Я тогда еще училась в школе, заканчивала последний класс, – продолжала она. – Семья надеялась, что я пройду так называемый образовательный отбор, получу место в колледже и выучусь на преподавателя младших классов. В Ирландии пройти такой отбор – это как выиграть в лотерею. Бесплатное обучение, отличная карьера, постоянное место, пенсия.

– Но отбор вы не прошли? – мягко спросил он.

– Понятия не имею! Я даже не поинтересовалась, ведь любовь к Ставросу вытеснила все остальное. Я перестала ходить в школу, забросила учебу, забыла про всякие там экзамены. День за днем только и думала, как бы тайком от сестры пробраться на задний двор «Ардивин моторс». Быть с ним – это все, чего я хотела.

Томас слушал, завороженный тем спокойствием, с каким Вонни рассказывала о своей первой любви.

– Затем Джимми Кину, владельцу гаража, стало казаться, что Ставрос отлынивает от работы. Он намекал, что вот-вот уволит Ставроса, и я потеряла аппетит и сон из-за страха, что Ставросу придется уехать, мол, как же я буду без него? Я спохватилась, когда подошло время школьных экзаменов. Я едва ли могла понять задания, не то что решить их.

– И каковы были результаты? – Как преподаватель, Томас не мог не поинтересоваться.

– Я не знаю! Понимаешь, тем летом в Ирландии случилась банковская забастовка – лучшее в мире событие! – Ее глаза засияли от воспоминаний.

– Банковские служащие вышли бастовать? Быть не может!

– А вот и может! – радостно сказала она.

– И как же все работало?

– В основном на чистом доверии. На долговых расписках, ради них даже печатали пустые чековые книжки, чтобы все выглядело хоть немного законно.

– А потом?

– Потом случилось чудо! – сообщила Вонни. – В супермаркетах скопилась наличка, банки не могли ее хранить, но свои люди могли обналичивать «чеки». Меня хорошо знали в городском супермаркете в десяти милях от Ардивина: там заправлял кузен моей матери. И я обналичила «чек» на две с половиной тысячи фунтов. В тот же день Джимми Кин сообщил, что Ставроса все-таки придется уволить. – Вонни вдруг принялась мерить шагами комнату, но продолжила рассказ: – Ставрос клялся, что будет по мне скучать, что я – его единственная любовь и что мы будем вместе. Вот вернется он в Айя-Анну, откроет там собственную заправку и сразу же за мной пришлет. А я ему: разве нельзя нам обоим уехать сейчас? У меня были средства, на них он мог открыть свое дело. Я сказала, что сама накопила денег.

– Его это, конечно, обрадовало.

– Его – да, но моих родных – нет. Я в тот же день поставила их перед фактом, что мне уже семнадцать с половиной, а значит, через полгода мне не потребуется их согласие на брак. Мол, и что вы сделаете? Запрете меня? Дальше было много слез, скандалов, обвинений в мотовстве, в том, что я подам плохой пример сестре, в том, что ославлю семью на весь Ардивин… Мой отец был учителем и очень уважаемым человеком. А мать была на короткой ноге с самыми влиятельными из местных лавочников. И тут такой позор!

– Но вы стояли на своем.

– Я заявила, что уже вечером меня здесь не будет, и мы сели на автобус в семь тридцать.

– А деньги?

– Ах да, деньги… Забастовка в Ирландии еще не окончилась, а мы уже были в Айя-Анне. Добирались сказочно, поездами и паромами, всячески экономя, – знаешь, мы почти и не прикасались к деньгам до конца путешествия. Разъезжали по Швейцарии и Италии, а питались хлебом и сыром. В жизни не припомню себя – да и никого – счастливее, чем я была в ту пору.

– А потом вы прибыли сюда?

– И все пошло кувырком. Оказалось, одна девушка уже донашивала ребенка от Ставроса, думая, что он едет жениться на ней. Это была Кристина, сестра Андреаса и Йоргиса. Узнав, что он вернулся не ради нее, она попыталась покончить с собой. Но не умерла. А вот ребенок, которого она носила под сердцем, – умер. Это было ужасное время для всех.

– Что стало с Кристиной?

– Ее положили в больницу выше по холму, если помнишь, есть такая по дороге в Калатриаду.

– Да, помню. А с вами, Вонни… Что стало с вами?

– Я-то? Выучила греческий, купила бензозаправку. Научилась менять колеса, накачивать шины. Кристину навещала каждую неделю – та не разговаривала со мной сорок пять недель, потом вдруг заговорила. А вскоре она поправилась, вышла замуж за хорошего человека. У нее теперь дети, внуки. Их семья живет на другой стороне острова. Мы часто видимся.

– Вы со Ставросом поженились?

– На гражданской церемонии в Афинах. Ни моя семья в Ардивине, ни его семья здесь, в Айя-Анне, не считали это настоящей свадьбой.

Кажется, Вонни начала уставать от этого разговора. Томас знал, что не должен на нее давить.

– А в тысяча девятьсот семидесятом, в тот же год, когда ты родился в своей Калифорнии, появился на свет и Ставрос, наш сын. К тому времени местные ко мне привыкли. На крестинах в церкви даже отец Ставроса растрогался и запел вместе со всеми. А Кристина подарила мне всю детскую одежду, которую она сшила, полагая, что у них со Ставросом будет ребенок.

– Поразительно… – проговорил Томас.

– Да уж. В Ирландии, конечно же, отмалчивались. Я написала родителям, что у них теперь есть внук. И не получила ответа.

– Их, должно быть, грызла обида.

– Что ж, деньги стали последней соломинкой, сломавшей спину верблюду.

– Ах, деньги! – улыбнулся Томас.

– Вообще-то, я с самого начала собиралась вернуть им долг.

– Разумеется, – пробормотал не слишком-то убежденный Томас.

– И я это сделала, – добавила она так, словно иначе и быть не могло.

Дэвид вскрыл письмо – первое от родителей за все это время. Он сидел с недоверчивым видом, читая о том, как они счастливы, как они горды получить приглашение на церемонию награждения его отца. Они даже выслали ему снимок приглашения, не забыв подчеркнуть, что оно выполнено методом тиснения на плотной карточке.

Знал Дэвид эти церемонии и эти награждения. Очередная ежегодная сходка бизнесменов, где все похлопывают друг друга по спине. Поощрение только за то, что заколачиваешь деньги. Не за подвиг, не за создание общественных благ, не за исследования, не за помощь нуждающимся. Нет, на таких церемониях принято поклоняться лишь золотому тельцу.

Мать, не переставая, писала про рассадку в ратуше, про дресс-код, про планировку банкетных столов. Она спрашивала Дэвида, скоро ли он приедет домой, успеет ли к награждению.

Ему стоило выдохнуть и ответить вежливым письмом, которое объяснит им: он не приедет. И да, лучше письмом, а не телефонным звонком. Иначе кто-нибудь из них точно устроит сцену.

Фиона же сходила в отель «Анна-бич» и отправила своей подруге Барбаре имейл в Дублин.

Я так рада, что ты мне написала, правда рада. Боже, ты бы видела, как здесь прекрасно, Барб! Счастлива, что мы выбрали именно это место. Катастрофа была ужасной, но люди здесь набрались мужества и каждого стараются приободрить. Шейн ненадолго уехал в Афины по работе, он вернется со дня на день. Я жду каждого прибывающего парома. Спасибо, что рассказала, как дела в больнице. Подумать только, эта корова Кармель – и старшая медсестра!

Напишу снова, как только определимся с планами.

С любовью,

Фиона

– Пришел факс для вашей подруги из Германии, – сказал мужчина на ресепшене, когда Фиона уже покидала отель.

Ну разве не удивительно, что вся деревня знала, кто с кем дружит!

– Я отнесу его к нам домой, – ответила Фиона.

К тому времени она уже хорошо ориентировалась в Айя-Анне, даже выучила короткие пути между разными концами деревни. Вскоре Фиона положила распечатанный факс на стол перед Эльзой со словами:

– Я бы прочитала, но тут все на немецком.

– Ага.

– Ты не собираешься его читать? Необязательно переводить его мне, – сказала Фиона.

– Я и так знаю, что там написано, – ответила Эльза.

– Ну просто экстрасенс, – удивилась Фиона.

– Там примерно следующее: «Возьми себя в руки, вернись туда, где должна быть, а должна ты быть в моей постели пару раз в неделю, и чтобы больше никакого самоуправства».

– Может, все совсем не так, – подбадривала ее Фиона.

– Хорошо, давай переведу… – Эльза взяла распечатку. – В любом случае письмо довольно короткое.

Дорогая Эльза!

Решение за тобой. Возвращайся ко мне, и мы будем жить вместе открыто, и все это увидят. Мы даже поженимся. Если тебе этого хочется. Я забросаю своего ребенка письмами и подарками, если это сделает тебя счастливой. Мы ведь созданы друг для друга, и оба это знаем. К чему эти игры? Пришли мне факсом как можно скорее свое «да».

С вечной любовью,

Дитер

В Чикаго Адони держал в руках письмо с греческой маркой. Если в нанявшей его дружелюбной семье итальянцев и считали странным, что из Греции ему никогда не писали, они об этом помалкивали. Он захватил письмо в мужской туалет и сел разбирать паучий почерк отца.

«Адони му» – так начиналось письмо с простым рассказом о яхте, сгоревшей на глазах у всей деревни, в то время как помощь не успевала прийти.

«На фоне этого все, когда-либо произошедшее, отошло на второй план», – писал его отец.

Когда речь о жизни и смерти, любые споры о таверне – это такая ерунда. Сынок, я был бы счастлив, если бы ты вернулся в Айя-Анну и мы свиделись, пока я еще жив. Обещаю, что я не буду разговаривать с тобой в прежнем тоне. Твоя комната всегда ждет тебя, если ты захочешь погостить, и, конечно же, привози с собой кого угодно. Надеюсь, что есть кого.

И Адони достал большой синий платок и вытер слезы. А потом он снова плакал, потому что привезти как раз было некого.

За Шейна в Афинах никто не внес залог, поэтому после первого слушания он вернулся обратно в камеру.

– У меня есть право на телефонный звонок! – крикнул он. – Вы же в гребаном Евросоюзе, а от всех его стран-членов требуется, чтобы они соблюдали права человека!

Ему молча передали трубку.

Он набрал номер полицейского участка в Айя-Анне. Как же звали того старика? Да черт бы его побрал!

– Мне нужно связаться с Фионой Райан, – сказал Шейн.

– Прошу прощения? – ответил Йоргис.

– Я звоню из Афин, из полицейского участка или тюрьмы, или что тут вообще за чертова дыра!

– Вам уже было сказано: ее здесь нет, – не моргнув глазом солгал Йоргис.

– Она должна быть там, она ждет моего ребенка и теперь должна внести залог… – Шейн, кажется, перепугался.

– Очень жаль, но, повторяю, ничем не могу помочь. – И Йоргис повесил трубку.

О втором звонке Шейн буквально умолял. Он так нервничал, что полицейские в конце концов пожали плечами, но предупредили:

– Если в Ирландию, то давайте покороче.

– Барбара! Твоих коллег только за смертью посылать. Это Шейн!

– Я была в палате, Шейн, это называется «работа», – ответила она.

– Животики надорвешь! Послушай, Фиона возвращалась в Дублин?

– Чего? Вы что, расстались? – переспросила она с нескрываемым удовольствием.

– Нет, не будь дурой. Мне нужно было в Афины…

– По работе? – сухо предположила Барбара.

– Вроде того… А эти придурки из Айя-Анны твердят, что она уехала. Можно сказать, контакт ненадолго потерян.

– О боже, Шейн, какая жалость.

– Не ври, ты там прыгаешь от радости.

– Так что от меня нужно, Шейн, конкретнее? – поинтересовалась Барбара.

– Можешь передать Фионе, чтобы она связалась со мной по номеру… Нет, забудь, сам ее разыщу.

– Ты уверен, Шейн? Я бы с радостью помогла, – промурлыкала Барбара.

Ничего лучше она и не слыхивала с того дня, как ее подруга спуталась с этим треклятым Шейном.

Томас разглядывал Вонни, пока та тихо рассказывала ему историю своей жизни. Теперь она говорит, что выплатила огромный долг. А сколько еще у нее секретов?

– Вы расплатились с супермаркетом?

– Не сразу, понадобилось почти тридцать лет, – призналась она. – Но теперь у них все до последнего пенни. Сперва я возвращала по сто фунтов в год.

– Они вас поблагодарили? Простили?

– Нет, ничего подобного.

– И кузен вашей матери так и не признал, что долг погашен?

– Даже не намекнул.

– Вы поддерживаете связь с семьей?

– Сначала были прохладные короткие послания каждое Рождество. Чисто из христианского милосердия, чтобы в собственных глазах выглядеть великодушными, способными на прощение, и так продолжалось какое-то время. Я писала длинные письма, присылала фотографии маленького Ставроса. Но теплого отклика так и не получила. А потом все, разумеется, изменилось.

– В каком смысле? Они все же опомнились?

– Нет, дело было во мне. Понимаешь, я тронулась умом.

– Да быть не может, Вонни. Вы – и чокнулись? Ни за что не поверю.

У нее был усталый вид.

– Что-то я притомилась. Давно я столько не рассказывала о себе.

– Тогда идите в свою комнату и ложитесь, – заботливо произнес он.

– Нет, Томас, мне еще кур кормить.

– Позвольте, я их покормлю.

– Спасибо, не надо. И вот еще что, Томас… Можешь рассказать остальным все, что тут услышал. Не хочу, чтобы они и дальше допытывались у людей.

– Им знать вовсе не обязательно, – смутился Томас, – ваше прошлое – это только ваше дело.

– Остальное расскажу в другой раз… Знаешь, это как: «Новичкам – читать отсюда!» – У нее была удивительно заразительная улыбка, и Томас поймал себя на том, что тоже улыбается.

В ту ночь Вонни так и не вернулась в квартиру.

Позже, выглянув в окно, Томас заметил в курятнике свет ее фонарика.

На следующий же день, собрав всех в гавани, Томас пересказал друзьям историю Вонни. У них вошло в привычку собираться в полдень в кафе с синими клетчатыми скатертями.

Дэвид рассказал, как прошел последний урок вождения: Мария даже смогла подбросить своих соседей. Те, кажется, громко одобряли ее навыки, хотя Дэвид не был в этом уверен.

Эльза и Фиона умолчали о переписке с родными и близкими, но рассказали, как утром они помогли одному старику покрасить деревянные стулья. Он хотел покрасить все в белый цвет, но когда Эльза предложила сделать один стул синим, а другой – желтым, это привело его в бурный восторг. По крайней мере, так они обе думали.

А потом Томас рассказал им о Вонни:

– Она и вправду хотела, чтобы вы знали. Может, дальше она разоткровенничается с любым из вас троих.

Всех невероятно заинтересовало, что где-то бывают забастовки целых банков.

– Помню, мой отец говорил об этом. По его словам, без банков страна и так неплохо зажила. Были и отчаянные головы вроде Вонни, сорвавшие небольшой куш, но таких нашлось немного, – объяснила Фиона.

– Интересно, кому из нас она поведает следующий эпизод? – задалась вопросом Эльза.

Оказалось, Дэвиду. Вонни поймала его позже в тот же день.

Томас и Эльза прогуливались по побережью, Фиона пошла к Йоргису узнать, нет ли новостей из Афин. Дэвид расположился на волнорезе наедине с греческим разговорником, как вдруг к нему присоединилась Вонни, решив выправить его произношение.

– Скоро заговоришь, как здешний, – подбадривала она его.

– Едва ли. Но мне в Айя-Анне нравится. У людей здесь очень правильные ценности, и они не помешаны на деньгах.

– Поскреби немного сверху – и узнаешь, что некоторые еще как помешаны, – ответила Вонни.

Тогда он рассказал Вонни о приглашении на награждение его отца и как нелепо все это будет. Он вынул приглашение из футляра для аудиоплеера, который всегда таскал с собой, и дал ей внимательно с ним ознакомиться. Затем с той же целью подал ей письмо от матери. И удивился, когда на глазах Вонни выступили слезы.

– Ты, конечно же, вернешься? – спросила она.

– Нет, я не могу. Вернусь – а через полгода они найдут, как еще меня удержать. Так и останусь, засосет. Нет, Вонни, уж вы-то точно понимаете, насколько это важно. Вы же не поехали назад в Ирландию, правильно?

– Нет, но я хотела, тысячу раз хотела вернуться и повидать семью. Например, приехать на свадьбу сестры, или на отвальную моего отца, или к матери в больницу, а сколько еще было таких случаев. Но меня там никто не ждал, и я просто не набралась духу.

– Откуда вы знаете, что вас там не ждали? – спросил Дэвид. – У вас же были друзья, вы с ними общались?

– Увы, мои подруги меня возненавидели. Я сделала ровно то, о чем каждая из них мечтала: завела себе взрослого парня, бросила школу, обналичила кругленькую сумму во время забастовки, сбежала на греческие острова. Наша связь прервалась, но, как ни странно, Джимми Кин по-прежнему мне писал. Он, верно, чувствовал себя виноватым. Ведь если бы он не уволил Ставроса, всего этого могло и не случиться. Поэтому только один Джимми отвечал на мои письма. Я сказала ему, что обрадовалась, когда он уволил Ставроса. Думаю, Джимми очень полегчало. В любом случае он передавал мне новости из родного Ардивина, и я не была в совсем уж полном неведении. Это немного, но хоть что-то.

– Он продолжил переписку?

– Да, но, видишь ли, позже я рассудком тронулась, и в каком-то смысле все изменилось, – сказала она вот так запросто, словно описывала поездку на автобусе, а не собственное безумие.

– Но вы ведь не тронулись на самом деле? – спросил Дэвид.

– Думаю, что нет. Это все Магда, понимаешь? Ее муж вел себя ужасно, вечно взрывался по пустякам, воображал, что Магда флиртует напропалую. А на самом деле она убирала в доме, готовила мужу, вышивала – и все это спины не разгибая. Во всяком случае, мы так думали. И вряд ли были не правы. Может, она бы так и не оторвалась от вышивки, если бы Ставрос не проявил к ней доброту. Кто ж теперь скажет.

– То есть сначала она вам нравилась?

– О, определенно. Прекрасная была женщина, вежливая, с красивой улыбкой. Ей несладко жилось без детей, без надежного мужа. Когда на ней замечали синяки или порезы, Магда всегда говорила, что от усталости неловко оступилась, вот и упала. Ставрос играл в тавли с ее мужем наряду с другими приятелями, и он очень не хотел слушать о том, что происходило дома у Магды. Говорил: «Это их жизнь, Вонни, их брак, мы не должны вмешиваться…» Я же была вечно занята, работала часами напролет, да еще присматривала за Ставросом… И я согласилась не влезать. Пока однажды не зашла к Магде за скатертью, а та сидит у стола и пачкает своей кровью белое полотно. Я понеслась за старым доктором Леросом, отцом нынешнего доктора Лероса. Тот ее подлатал. Сказал, что так продолжаться больше не может и кто-нибудь сильный, вроде Ставроса, должен что-нибудь предпринять. Я передала слова доктора Ставросу, и на этот раз тот меня послушал и взял с собой еще двоих друзей. Не знаю, что именно там произошло, но они вроде как прижали мужа Магды к полу и объяснили ему, что его ждет за следующий такой фортель.

– И он воспринял их серьезно?

– Да серьезнее некуда. А Магда, та враз перестала спотыкаться на ровном месте, как она это называла. Наконец-то начала ходить с гордо поднятой головой и не бояться смотреть людям в глаза. Именно тогда все увидели, что она очень красива. До этого мы замечали разве что ее прекрасные волосы, – тихо и грустно произнесла Вонни.

– Вы чувствовали, что Ставрос… ну… увлекся ею? – мягко спросил Дэвид.

– Нет, совсем нет. Я узнала об этом последней, буквально последней во всей Айя-Анне. Знала же, что так бывает, но не верила. В крайнем случае, считала обманутых жен форменными идиотками. А потом до меня дошло.

– Как это случилось?

– Ну, на самом деле, не лучшим образом. Однажды на заправке маленький Ставрос – ему тогда было четыре, скоро должно было исполниться пять – спросил, почему тетя Магда всегда такая уставшая. Я ответила, что ему просто кажется, а малыш вдруг произнес: «Нет, не кажется, она всегда ложится в постель, когда приходит к нам в гости, и папа должен быть рядом с ней». Помню это так ярко, будто все случилось сегодня утром. Ноги ослабели, закружилась голова. Магда и Ставрос? В нашем доме? В моей постели? Должно быть, это недоразумение. Это какая-то ошибка.

– И что же вы сделали?

– На следующий день я заперла автозаправку и вернулась домой рано утром. Маленький Ставрос играл в саду. Мы жили рядом с домом Марии. Я взяла сына за руку и отвела к соседям, потом вернулась, очень тихо открыла дверь, вошла. Сначала – тишина, затем – их смех… Он называл ее своей крошкой-кроликом прямо как меня, когда мы занимались любовью. Я распахнула дверь и уставилась на них с порога. Она была прекрасна: длинные темные кудри, оливковая кожа… Я тут же поймала взглядом свое отражение в зеркале. Ничего прекрасного. Нельзя было даже сравнивать.

Между ними повисло молчание. Затем Вонни заговорила снова:

– И я подумала: вот нужно мне было идти домой и заставать их? Все же раскрылось. А не пойди я домой, мы могли бы и дальше так жить, притворяясь, что все в порядке. Все мы. Но когда я взглянула на Магду, на ее красоту, я поняла, что проиграла. Конечно же, он хотел ее, а не меня. Поэтому я, ничего не говоря, просто глядела на них, и время, казалось, замерло. Пока Ставрос не сказал: «Прошу тебя, Вонни, давай без сцен, ты расстроишь ребенка». Вот о чем он подумал в первую очередь! Ребенок бы расстроился! А то, что расстроилась я, – так и ладно! Ради него я оставила свою семью, свою родину. Но нет, Вонни можно и расстроить, она-то всего лишь деньги украла, чтобы купить ему автозаправку и пахать на ней от рассвета до заката, днями напролет… Вся жизнь вдруг как-то перекосилась, будто картина на стене. Теперь все было неправильно…

Дэвид слушал, весь холодея от интенсивности ее эмоций.

– Я ушла. Из нашей спальни, из нашего дома. Прошла мимо площадки, где малыш Ставрос играл с другими детьми. Я отправилась в верхние кварталы города, зашла в крохотный бар, где обычно пили одни старики. Заказала раки, а это, знаешь ли, очень крепкий напиток, совсем как потин[13] на моей родине. Я пила, пока перед глазами не растворилась картина того, как Магда прижималась своим округлым нежным плечом к его груди. Потом пила еще, и так, пока не упала. Не помню, как меня несли домой, но на следующий день я проснулась в нашей постели. Без Ставроса. Мне вспомнилось, как Магда лежала в этой самой постели, – стало так тошно. Малыша Ставроса тоже нигде не было видно. Я пошла на работу, но там от запаха бензина и выхлопных газов снова чуть не потеряла сознание. Я пошла в бар, где пила накануне, извинилась за свое поведение, спросила, сколько я им должна. Владельцы покачали головой, не собираясь винить меня в том, что их ужасный алкоголь (вероятно, собственного изготовления) уложил меня на обе лопатки. Тогда я нервно поинтересовалась, как такое мое появление восприняли дома. И выяснилось, что Магда отвела моего ребенка – моего ребенка! – к его дедушке-парикмахеру. А Ставрос просто указал приволокшим меня людям на спальню и ушел. Больше они ничего не могли для меня сделать. Чтобы справиться с шоком, я заказала метаксу, отличное бренди, затем как-то доползла обратно до автозаправки, но не смогла там ни с кем поговорить и отправилась домой. Домой! Ха! Там я была одна. Пила еще четыре дня и ночи, прежде чем вообще осознала, что у меня забрали ребенка. Слушала, как во сне, разговор о том, что муж Магды уплыл рыбачить на другой остров. А в следующий момент я очнулась в придорожной больнице между Айя-Анной и Калатриадой. Первая любовь Ставроса – Кристина – пришла меня навестить. Сказала: «Притворись мирной, притворись, что тебе полегчало, и тогда тебя выпустят». И я послушалась.

– Это сработало? – спросил Дэвид.

– Лишь ненадолго. Ставрос отказывался со мной общаться, молчал о том, где мой сын, а мне больше нельзя было кричать, чтобы меня снова не заперли в той больнице.

– А что Ставрос?

– Переехал в дом напротив, стал жить с ней. Я знала, что за мной постоянно следят и что пить в верхних кварталах больше было нельзя. Брала бутылку здесь, бутылку там, пила до беспамятства. С той самой ночи, как меня принесли из бара, спала только на диване, но никогда в той самой постели. Не знаю, как долго все это продолжалось. Потом в дом пришла Кристина, чтобы помочь мне обуздать себя. И я пошла к мужу, уже куда более чистая, опрятная, практически трезвая. Он вежливо попросил меня уйти, оставить его одного. Он оставил мне дом, но сменил все замки на автозаправке, везде, где мог, вычеркнул меня из счетов, из чековых книжек. Сообщил, что наш сын живет в Афинах у своей тети и что больше я никогда его не увижу. Он объяснил мне – таким тоном, будто я была не в себе, – что скоро продаст заправку, его заправку, а затем они с Магдой заберут малыша Ставроса из Афин, переедут на новое место и создадут для сына все условия. И я вдруг осознала: а ведь именно так все и будет. Я останусь здесь одна, без сына, без любимого мужа, без моей заправки, без возможности вернуться домой, зато с долгом в две тысячи фунтов… К тому времени я, работая по девять часов в день, сумела сделать лишь пять ежегодных стофунтовых взносов. Откуда же теперь возьмутся деньги?

Дэвид был потрясен:

– Но Ставрос ведь знал о долге. Он ведь наверняка сказал вам, что поможет с выплатами?

– Ничего он не знал. Я всегда говорила ему, что это мои собственные деньги, мое наследство и мои сбережения, – ответила Вонни.

Она поднялась и ушла, оставив Дэвида сидеть на волнорезе с нераскрытым греческим разговорником и обдумывать услышанное.

– Знаешь, я вот чего не понимаю… – сказала Фиона в тот же день, вместе со всеми по кусочкам собирая историю Вонни.

– Не понимаешь, почему она не наняла адвоката? – предложил Томас.

– Стал бы он ее защищать, похитившую чужие средства и живущую в подаренном доме, там, где она толком не знала местных обычаев, – вставила Эльза.

– Нет, постойте, я не понимаю: почему Андреас сказал, что малыш Ставрос поднимался на холм, чтобы играть с Адони и лазить по деревьям? Разве это под силу четырехлетнему ребенку?

– Может, Ставрос и Магда задержались в Айя-Анне еще на какое-то, даже длительное, время, – предположил Дэвид. – Если бы Вонни знала, что ее сын живет прямо напротив, ей было бы еще тяжелее.

– Что ж, она обещала рассказать остальное следующему из нас, – напомнил Томас.

– Я больше не хотел на нее давить, – повинился Дэвид.

– С тобой же так легко, Дэвид. Ничуть не удивлюсь, если она снова придет с рассказами к тебе, – сказала Эльза, подарив ему еще одну чудесную улыбку.

Вонни вернулась к Дэвиду даже раньше, чем он ожидал.

– Сделай мне одолжение.

– С радостью, – ответил он.

– Мне нужно доставить в больницу гончарные формы и глину для их курса по реабилитации. Съездишь со мной? Знаешь, терпеть не могу бывать там одна. Всё жду, что за мной снова запрутся двери.

– Но вы ведь пробыли там совсем недолго? – удивился Дэвид. – Разве вы не выбрались оттуда так, как вас научила Кристина?

– О, то был только первый мой визит. Позже я снова туда возвращалась, и не раз, – небрежно ответила Вонни. – Ну что, возьмем фургон Марии – и в путь?

– Конечно-конечно, – улыбнулся Дэвид.

– Молодой человек, вы что, пытаетесь меня копировать?

– Копировать вас, Вонни? Я бы не посмел!

– Тут в саду есть красивейший уголок, пойдем покажу, – сказала она, когда формы и глина были доставлены.

И потом они сидели вместе, глядя вниз с одного из многочисленных холмов вокруг Айя-Анны, и Вонни продолжила свой рассказ, точно и не прерывала его.

На этот раз она заполнила некоторые тягостные лакуны:

– Осознав потерю всего в своей жизни, я больше не видела смысла притворяться. Я выносила вещи из дома – из его дома, как я всегда думала, – и на вырученные деньги пила. Так что в больнице я оказывалась регулярно, прилетала и улетала, словно йо-йо. Ставрос убедил всех, что я никчемная мать. Тогда здесь еще не было ни судов, ни законов, ни соцработников… Нет, если они и были, я в своем пропитом, бездумном состоянии все равно бы не поняла. С малышом Ставросом я виделась по субботам, не дольше чем три часа. И за нами всегда приглядывал кто-то еще, не он, так Магда, не Магда, так отец Ставроса, или его сестра, или Андреас как доверенный друг семьи.

– Андреасу нельзя не доверять, согласны?

– Еще бы. Но эти встречи не были счастливыми. Я, знаешь ли, срывалась в слезы из-за того, что потеряла, зная, что всего этого горя могло и не быть. И я вцеплялась в малыша Ставроса, говоря ему, как же я его люблю и как он мне нужен. Он стал бояться меня.

– Нет-нет… – пробормотал Дэвид.

– Правда, он ненавидел эти встречи. Потом Андреас всегда возил его на холм, к себе домой, качался с ним на качелях и подбадривал после того, как сыну пришлось иметь дело со мной, а я в то же самое время пила, чтобы забыться. Это продолжалось годами. Буквально годами. Ставроса увезли, когда ему было уже двенадцать лет.

– Кто увез?

– Ставрос и Магда. Я тогда лежала в больнице. И как это ни странно, именно после их отъезда я решила, что у меня впереди еще целая жизнь. Незадолго до этого один из здешних пациентов покончил с собой, и это всех нас шокировало, особенно пьяниц. У него тоже было это небольшое пристрастие, понимаешь. В общем, я взяла себя в руки. Звучит проще, чем оно есть, но я это сделала. Однако уже было слишком поздно. Мой сын-подросток как испарился, и бессмысленно было выяснять, где он теперь. Его дедушка, старик-парикмахер, в конце концов потеплел ко мне, но даже он держал рот на замке. Каждый год я писала ему, уже юному Ставросу, письма на день рождения и передавала их через дедушку, а позже – через тетушек. И в этом году тоже писала, ему исполнилось тридцать четыре года.

– И он вам не отвечает? – спросил Дэвид.

– Никогда не отвечает.

– Может, Андреас знает, где он? Он ведь такой мягкосердечный, ну неужели он бы не рассказал вам про вашего сына или ему – про вас?

– Нет, Андреас тоже не знает.

– Он бы понял вас, он сам испытал, каково это. Его собственный эгоистичный сын все никак не вернется к нему из своего Чикаго!

– Дэвид, послушай меня.

– Да?

– У медали всегда две стороны. Когда Ставрос был маленьким, его мать была той еще свиньей. Так с чего бы ему думать, что я сейчас – сама доброта и кротость? Если он и решит однажды связаться со мной, то разве что из жалости.

– Кто-нибудь может сообщить ему, как обстоят дела, – возразил Дэвид.

Но Вонни только отмахнулась:

– Вот смотри, Дэвид: пока Адони рос, Андреас не давал ему вмешиваться в управление таверной. Ну и откуда Адони знать, что теперь его отец печален и одинок и ждет своего сына домой?

– Я и говорю, Вонни, кто-то может открыть ему глаза. Вы, например.

– Да не смеши. Зачем Адони слушать старую спятившую курицу, почти такую же старую, как его отец? Он должен сам во всем убедиться.

– До чего же эти парни глупые. И Адони в своем Чикаго, и Ставрос, где бы он ни был. Я не понимаю, почему бы им не взять и не вернуться к вам с Андреасом, – произнес Дэвид.

– В Англии наверняка кто-то думает о тебе так же, – предположила Вонни.

– Это совсем другое!

– То письмо, оно все еще при тебе?

– Да, но это ничего не значит.

– Дэвид, ты дурак. Я к тебе всей душой, но какой же ты дурачок. Твоя мать в письме умоляет тебя вернуться домой.

– Да где умоляет?

– В каждой строке. Твой отец болен. Возможно, он умирает.

– Вонни!

– Я серьезно, Дэвид, – сказала она и поглядела на море, как делала это всегда, оказавшись здесь, когда теряла рассудок.

Глава 13

Эльза не спешила с ответным письмом для Дитера. Ей все еще было о чем подумать.

В том, что Дитер был серьезен, она не сомневалась. Раз написал, что готов жениться, значит и впрямь готов. Это не самое легкое решение после стольких лет холостяцкой жизни. Друзья точно его не поймут. Вдобавок он весь извелся бы из-за того, что признал себя отцом, бросившим собственного ребенка. А ему пришлось бы это признать, если бы он согласился помогать малышке Герде. И все же он был готов на это ради Эльзы, он сам так написал.

До сих пор Дитер искренне верил, что они могут продолжать просто встречаться и что ничего в их отношениях не надо менять. Но когда он встал перед выбором, то решился. Сообщи ему Эльза, что она летит домой, и он будет ее ждать.

Так что же ее удерживало?

В одиночестве Эльза бродила по извилистой тропинке вдали от деревни. Прежде она здесь не бывала, и, так как близился ее отъезд, ей хотелось запечатлеть в памяти эти места.

Вдоль дороги Эльзе не встретилось ни шикарных ресторанов, ни традиционных таверн, ни сувенирных лавочек, лишь маленькие лачуги. Где-то паслись одна-две козочки, где-то среди кур и цыплят играли дети.

Эльза остановилась и стала разглядывать их.

А если у них с Дитером появятся свои дети? Этакие крохотные белокурые мальчик и девочка, похожие на этих черноглазых греческих ребятишек разве что улыбками.

Тогда ее боль утихнет? Каково будет ее детям знать, что у них есть единокровная сестричка Герда, но та не живет с ними?

Эти мечты заставили ее улыбнуться, как вдруг из ближайшего дома неожиданно вышла Вонни.

– Боже мой, Вонни, вы просто повсюду! – воскликнула Эльза.

– Ты и твои друзья – тоже! Куда ни пойду, там всегда хоть кто-то из вас, – с воодушевлением ответила Вонни.

– Куда ведет эта дорога? Я просто изучаю, что тут есть.

– А никуда не ведет, дальше все такие же дома… Но мне как раз надо отнести туда кое-что. Прогуляйся со мной, мне бы не помешала компания. – Теперь Вонни выглядела необычайно унылой.

– Что-то не так? – спросила Эльза.

– В доме, где я только что была, живет беременная женщина. Отец ребенка погиб на яхте Маноса. Она не хочет рожать. Это просто какой-то кошмар. Доктор Лерос настрого запретил прерывание, так что она собирается ехать к женщине, которая, как она говорит, «помогает в таких случаях», в деревню в полусотне километров отсюда. Она может умереть, ее наверняка ждет сепсис. Не понимаю, почему она не может просто родить и любить этого ребенка? Я битый час доказывала дурехе, что все мы поможем ей воспитать его. Думаешь, она послушала? Нет.

– Должно быть, это так непривычно, Вонни. Обычно люди слушают ваших советов, – поддразнила ее Эльза.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, мы все к вам прислушиваемся, для нас важно все, что вы говорите. Мы часами обсуждали с Дэвидом ваше предположение, что его отец может быть болен.

– Не может быть, а точно болен, – сказала Вонни. – И что он решил? Его мои слова не шибко обрадовали.

– Ну, он думает, что мать хочет обманом вернуть его домой, чтобы потом ему сложнее было снова сбежать. Но вообще вы заставили его занервничать.

– Я этого не хотела.

– В каком-то смысле как раз хотели: встряхнуть его, дать пищу для размышлений. И вам это удалось: он сегодня собирается позвонить домой.

– Хорошо, – одобрительно кивнула Вонни, останавливаясь у небольшого запущенного здания. – Мне сюда. Пойдем со мной. Нужно дать Николасу волшебное снадобье. – И она достала из вязаной сумки на плече маленький глиняный горшочек.

– Вы и в травах понимаете? – ахнула Эльза.

– Нет, вообще-то, это антибиотик. Но Николас не доверяет врачам и современной медицине, так что мы с доктором Леросом пошли на хитрость.

Эльза наблюдала, как болтающая на греческом Вонни расхаживает по скромному жилищу старика, переставляя и складывая вещи; в какой-то момент она достала «волшебную мазь» и торжественно обработала рану на его ноге.

Когда они уходили, старик улыбался им вслед.

Эльза и Вонни дружно побрели назад по извилистой дороге. Вонни указывала ориентиры, читала Эльзе названия мест, мимо которых они шли, и сразу переводила их на английский.

– Вам здесь нравится, не так ли? – сказала Эльза.

– Мне посчастливилось найти это место. Может, я бы и уехала жить куда-нибудь еще, но Айя-Анна была так добра ко мне, и я хочу остаться здесь навсегда.

– Мне так жаль уезжать отсюда, правда, – вздохнула Эльза.

– Так ты и правда уезжаешь? Вернешься в Германию? – Вонни это не слишком обрадовало.

– Да, мне точно пора двигаться дальше.

– Вернее, назад. Двигаться обратно к тому, от чего ты бежала.

– Вы не знаете… – начала Эльза.

– Знаю только то, что ты рассказала: как ты решила сбежать от плохих отношений, а он приехал сюда, нашел тебя и передумал.

– Да нет же, не он передумал. Это я передумала, – возразила уязвленная Эльза.

– О, правда ли?

– Правда, Вонни! Вы, как никто другой, должны понимать, что значит любить кого-то и поехать за ним через весь континент. Ради всего святого, вы ведь так и сделали! Должны же вы понимать.

– Тогда я была ребенком, школьницей. А ты – взрослая, состоявшаяся женщина с карьерой, стремлениями и достойным будущим. Сравнивай равное.

– Нас вполне можно сравнивать: вы любили Ставроса и отказались от всего, чтобы быть с ним; ну а я делаю то же самое ради Дитера.

Застыв, Вонни в изумлении уставилась на Эльзу:

– Ты даже не представляешь, насколько это разные ситуации. Что теряешь лично ты? Да ничего. Ты вернешь себе все: свою работу, своего мужчину и недоверие к этому мужчине. Ты вернешь все то, от чего бежала, так почему ты называешь это победой?

– Неправда! – разозлилась Эльза. – Дитер хочет на мне жениться! Теперь мы будем жить открыто. Вместе, как муж и жена, больше не скрываясь, не прячась, а затем мы и впрямь поженимся! – Ее глаза сверкнули.

– А разве ты уезжала в первую очередь ради того… чтобы заставить его жениться? Я-то думала, речь шла о чувстве вины из-за того, что он бросил свою дочь и считал это нормальным. Ты покончила с этим чувством?

– Жизнь у нас только одна, Вонни. Нужно брать, что дают.

– И даже не важно, кто нам это дает?

– Вы брали что хотели, разве не так?

– Ставроса не связывали никакие обязательства, он был свободен.

– А как же Кристина?

– До приезда сюда я ничего не знала о Кристине. Он ее бросил, а ребенок умер, так что и тут все иначе.

– А деньги? Вы взяли деньги! Вы вовсе не безгрешны! – вспыхнула Эльза.

– Это всего лишь деньги, и потом, я вернула их, все до единого пенни!

– Бред, Вонни, как бы вам это удалось? Вы ничего не зарабатывали! Только раз за разом ложились в больницу! Где вы могли накопить столько денег?

– Я скажу тебе где. В полицейском участке, намывая полы; в таверне Андреаса, нарезая овощи; убираясь на кухне в бакалее; преподавая английский в школе – разумеется, когда я достаточно протрезвела, чтобы мне могли доверить детей.

– Вы все это делали? Мыли полы?

– У меня ведь не было твоей квалификации, Эльза… Равно как и твоей внешности, и умения идти напролом. Скажи, как еще я могла бы заработать?

– Вы ведь смогли в конце концов забыть Ставроса. Не так ли?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я не знаю. Мне просто нужно знать, вдруг я захочу изменить решение.

– О нет, Эльза, ты уже все решила. Возвращайся домой, бери, что дают.

– Почему вы такая жестокая и вредная? – заплакала Эльза.

– Это я-то жестокая и вредная? Я? Умоляю тебя, Эльза, возьми себя в руки. Просто послушай себя. Я уже говорила: ты слишком привыкла к тому, что всегда добиваешься своего. И я не шучу. Эгоизм идет рука об руку с красотой. И ты такая, и Магда была такой же. Это действует на вас пагубно, потому что дает вам слишком много власти. Но только на время.

– Магда перестала быть красавицей? Вы это хотите сказать?

– Мне-то откуда знать?

– Разве неоткуда? Вам мог кто-нибудь сообщить, – мрачно предположила Эльза.

– Ну, как ни странно, так и есть – я слышала это сразу от нескольких человек. Она действительно уже не так хороша собой, и Ставрос больше не ходит за нею по пятам. Кажется, вместе с ними работает молоденькая женщина, Ставрос часто с ней видится. – Вонни улыбнулась от этой мысли.

– Что за мстительные люди рассказывают вам эти сказки?

– Дай-ка подумать… Возможно, некоторые считают, что я, потеряв все и снова стараясь вернуть всеобщее уважение, заслужила компенсацию.

– Вас же не заботит всеобщее уважение, – усмехнулась Эльза.

– Почему же? Все в нем нуждаются время от времени, чтобы жить в гармонии с собой и видеть в этом смысл.

– Вы свободны духом, вам нет дела до чужого мнения, – настаивала Эльза.

– Но есть до своего собственного; и кстати, да, я смогла забыть Ставроса, даже если временами и думаю о нем. Я знаю, что он уже весь седой. Но мне бы хотелось, чтобы однажды он пришел на улицу Двадцать Пятого Марта[14] и мы смогли бы нормально все обсудить. Только так не будет.

– Хорошо, вернемся к моей ситуации, – деловито потребовала Эльза. – Почему мне не стоит возвращаться к Дитеру? Только скажите спокойно, чтобы мы не разругались. Пожалуйста.

– Это не важно, Эльза, – вздохнула Вонни. – Ты все пропустишь мимо ушей, ведь ты уже знаешь, как поступить. Забудь все, что я тебе говорила.

До самой деревни они шли в неловком молчании.

– Ширли?

– Да, Томас?

– Энди рядом?

– Ты же на самом деле не хочешь общаться с Энди?

– Нет, просто надеюсь поболтать со своим сыном без того, чтобы наш атлет прыгал вокруг него с мячом и заманивал на очередные тренировки.

– Томас, ты хочешь скандала?

– Конечно же нет, честно тебе говорю: я просто хочу поговорить с ребенком. Хорошо?

– Ладно, подожди, я позову его.

– Чур без качка, который будет стоять у него над душой.

– Ты, как всегда, несправедлив к нему. Когда ты звонишь, Энди всегда старается не мешать, а потом расспрашивает Билла, хорошо ли вы пообщались. Единственный тут, кто всем недоволен, – это ты.

– Ширли, прошу, позови его, мы же в роуминге.

– Я, что ли, виновата?

Он почти услышал, как Ширли пожала плечами.

– Привет, пап.

– Билл! Рассказывай, как твой день. – Томас вполуха слушал рассказ мальчика о семейных веселых стартах по легкой атлетике в университете.

Они с Энди выиграли забег на трех ногах.

– Командный бег для отцов и сыновей, так его называют? – горько спросил Томас.

– Нет, папа, уже не называют… Сейчас ведь многие семьи как бы перестроились.

– В смысле «перестроились»?! – ахнул Томас.

– Учитель так говорит. О том, что стало много разводов и всего такого.

Это объяснение было лучше надуманного Томасом, хотя оно все равно не охватывало всей современной картины.

– Ладно, и как же теперь называют такой забег?

– Гонка сеньоров и юниоров!

– Класс!

– Пап, ты чем-то расстроен?

– Ты там сейчас один?

– Да, Энди всегда выходит во двор, когда ты звонишь, а мама на кухне. А что?

– Просто хочу сказать, что люблю тебя.

– Папа!

– Да ладно тебе, сказал и сказал. Больше не буду. Сегодня купил тебе одну замечательную книгу, благо в этой маленькой деревне есть книжный магазин. Это мифы Древней Греции, но глазами современного читателя. Я и сам зачитался. Ты знаешь какие-нибудь древнегреческие мифы?

– История про тех ребят, которые плавали за золотым руном, – она ведь греческая?

– Верно, вот и расскажи-ка мне о ней, – удовлетворенно ответил Томас.

– Там про брата и сестру, они катались на спине овцы…

– Ты прочел это в школе?

– Да, пап, у нас новая учительница по истории, она заставляет нас читать.

– Как здорово, Билл.

– Здорово, что в следующем году у меня появится братик или сестренка!

Сердце Томаса отяжелело, словно налилось свинцом. Ширли снова беременна. И конечно же, у нее не хватило смелости и такта сообщить ему об этом. Теперь у них с Энди будет семья, а она молчит. Томас еще никогда не чувствовал себя таким одиноким. Но он должен был оставаться полностью открытым к Биллу.

– Ну конечно, отличные новости, – процедил он сквозь зубы.

– Энди уже красит детскую. Я рассказал ему, как ты делал то же самое для меня, вешал книжные полки, хотя я еще даже не родился…

И у Томаса на глаза навернулись слезы, едва он окунулся в эти воспоминания, немедленно испортившие все настроение.

– Что ж, уверен, Энди навешает там полок для кроссовок, кубков и спортинвентаря для бедного малыша. К черту книги!

Он услышал, как Билл ахнул:

– Это несправедливо, папа!

– Жизнь вообще несправедлива, Билл, – брякнул Томас и повесил трубку.

– Давай рассказывай, – произнесла Вонни, увидев лицо Томаса пару часов спустя.

Тот даже не шевельнулся в своем кресле, где просидел весь день. Весь день.

– Да ладно, Томас, ты что, снова угробил ребенку все настроение?

– Я уехал от него как можно дальше, дал ему свободно расти, сделал все, от меня зависящее. Вот вы бы что стали делать?

– Вернуться, заявить свои права на него, быть в его жизни.

– Ширли беременна, – мрачно сообщил Томас.

– Раз так, то теперь ты будешь нужен ему еще больше. Но нет, лучше вести себя благородно и отстраненно, разбивая ему сердце подаренной свободой, о которой он не просил.

– Вонни, вы лучше всех знаете, как трудно поступать правильно ради ребенка. У вас была целая жизнь на сожаления об этом. Вы должны меня понять.

– Знаешь, я теперь ненавижу эту фразу: «Ты лучше всех знаешь то или это». Почему именно я должна лучше всех знать?

– Потому что у вас отобрали ребенка и вы познали боль, о которой другие только догадываются.

– Томас, с такими, как ты, я быстро начинаю выходить из себя. Очень быстро. Да, я из другого поколения, мой сын – твой ровесник, но мне никогда не хотелось жалеть себя так, как ты. Тем более что у тебя уже есть решение. Ты любишь этого ребенка, и ты же, а не кто-то другой, отдаляешься от него.

– Вы не понимаете. У меня творческий отпуск.

– Никто не станет звонить в ФБР, если ты просто вернешься в свой родной город и захочешь увидеть сына.

– Если бы все было так просто, – вздохнул Томас.

Вонни направилась к двери, словно собираясь уйти.

– Ваша спальня там, Вонни, – мотнул он головой в сторону свободной комнаты.

– Сегодня я сплю с курами, – заявила Вонни. – С ними до странного спокойнее, они просто кудахчут, клекочут и не усложняют себе почем зря жизнь.

И она удалилась.

Фиона пришла поговорить о работе с мистером Лефтидисом, менеджером отеля «Анна-бич».

– Я могла бы присматривать за детьми постояльцев, пускай родители отдохнут. Знаете, я – квалифицированная медсестра, со мной они будут в безопасности.

– Вы совсем не говорите по-гречески, – возразил менеджер.

– Нет, но и большинство ваших гостей говорят по-английски. Даже немцы и шведы.

В вестибюле Фиона заметила Вонни: та сновала между полочками с сувенирами.

– За меня все скажет Вонни! – решила Фиона. – Она подтвердит, что на меня можно полагаться. Вонни! – позвала она. – Не могли бы вы сказать мистеру Лефтидису, что я подхожу для работы здесь?

– Работы кем? – коротко переспросила Вонни.

– Когда Эльза вернется домой, мне нужно будет где-то жить. Я спросила мистера Лефтидиса, можно ли мне работать здесь в обмен на питание, жилье и крохотное вознаграждение. – Фиона умоляюще посмотрела на пожилую женщину.

– Зачем тебе работа? Ты что, домой не собираешься? – Вонни явно не хотела много говорить.

– Нет, вы же знаете: я не могу уехать, пока не вернется Шейн.

– Шейн не вернется.

– Это неправда! Конечно же, он вернется. Пожалуйста, скажите мистеру Лефтидису, что на меня можно положиться.

– На тебя нельзя положиться, Фиона, ты врешь сама себе, что этот остолоп вернется!

Мистер Лефтидис, переводивший взгляд с одной на другую, словно на теннисном матче, решил, что с него достаточно. Он пожал плечами и ушел.

– Зачем вы так, Вонни? – В глазах Фионы засверкали злые слезы.

– Фиона, ты ведешь себя нелепо. Когда у тебя был выкидыш, к тебе все отнеслись по-доброму, с сочувствием. Но ведь ты уже оправилась. Ты должна понять: здесь для тебя нет никакого будущего, ты, как дура, ждешь человека, который никогда не вернется. Езжай в Дублин налаживать свою жизнь.

– Так жестоко и равнодушно… Я думала, мы хорошие знакомые… – произнесла дрожащим голосом Фиона.

– Тебе не хватает ума понять, что лучшей знакомой, чем я, у тебя не будет. Зачем мне помогать тебе устроиться в отель на это подобие работы, чтобы продлевать твои мучения? Ты разве выживешь в одиночку?

– Я не одна. У меня есть друзья: Эльза, Томас, Дэвид.

– Они все разъедутся по домам, и ты останешься тут одна, попомни мои слова.

– А даже если и так, то что? Шейн вернется за мной, что бы вы там ни думали. Теперь придется искать другое место, где я смогу жить и работать. – Фиона отвернулась, чтобы Вонни не видела, как она плачет.

– Вонни, тебе взять «Утреннюю славу»? – Андреас часто заглядывал в сувенирную лавку, чтобы угостить Вонни трехцветным мороженым из бакалеи Янни напротив.

– Нет, мне бы лучше бутылку водки и льда побольше, – пожаловалась она.

Андреас опешил. Вонни никогда не шутила по поводу своих запоев, а об алкогольном прошлом предпочитала помалкивать.

– У тебя проблемы? – спросил он.

– Ага. Я поцапалась со всей этой заморской молодежью. Буквально с каждым из них.

– Я думал, они тебе нравятся, да и они к тебе очень привязаны, – удивился Андреас.

– Не знаю, в чем дело, Андреас. Я как злобный хорек, и ничто в последние дни меня не радует. Меня раздражает каждое их слово.

– Это на тебя не похоже. Ты всегда стараешься поддерживать мир, сглаживать противоречия…

– Но только не сейчас, Андреас. Я как будто растревожена. Наверное, это из-за яхты и множества напрасных жертв все кажется бессмысленным. Все бессмысленно. – Она мерила шагами свою маленькую мастерскую.

– В твоей жизни много смысла, – возразил он.

– Да? В самом деле? Сегодня мне так не кажется. Как по мне, я просто глупая женщина, так и буду торчать вдали от родины, пока не умру.

– Вонни, все мы здесь когда-нибудь умрем. – Андреас был сбит с толку.

– Нет, ты не понимаешь: во всем этом есть какое-то ощущение никчемности. Много лет назад такое же чувство заставило меня пойти в верхние кварталы и набраться раки до потери сознания. Андреас, мой добрый друг, не дай мне снова ступить на этот путь.

Он положил руку ей на плечо:

– Ну конечно не дам! Ты так упорно выбиралась из этой ямы. Никто не позволит тебе снова упасть.

– Но до чего же моя жизнь бестолкова, раз за мной нужен глаз да глаз, раз меня нужно спасать и оберегать! Мне кажется, пока я рассказывала свою историю этим юнцам, я осознала всю свою глупость и эгоистичность. И поэтому мне вдруг захотелось напиться и забыться.

– Обычно ты забываешь свое горе, помогая другим людям. Так ты помогаешь еще и себе. За это тебя и любят.

– Если и так, то этот фокус больше не работает, и вообще, я больше не хочу никому помогать, хочу все это вычеркнуть. Да и люди меня больше не любят. Такое чувство, что все от меня шарахаются и бегут за сотню километров.

Андреас принял внезапное решение:

– Вонни, не откажешь в помощи? Мои руки совсем плохи, не могла бы ты пойти со мной и помочь мне с долмадес?[15] Эти старые пальцы уже не гнутся, попробуй тут затолкать начинку в виноградные листья. Прошу, давай закрывай свою лавку, и пойдем со мной в таверну. Сделай мне одолжение, хорошо?

– И конечно, у тебя там полно кофе и мороженого, чтобы я и думать забыла о дьявольском спиртном, – слабо улыбнулась она.

– Конечно. Таков мой план, – ответил Андреас, и они вместе вышли за дверь.

Томас сбежал вниз по выбеленной лестнице, ведущей на улицу, но, должно быть, не заметил их, раз даже не поздоровался.

В полдень друзья снова сидели в ресторанчике в гавани и обсуждали Вонни.

– Ее нападки на меня понять я еще могу, ведь, честно говоря, многие люди плохо воспринимают Шейна, – задумалась Фиона. – Но с вами-то что не так? Бред какой-то.

Все на минуту задумались.

– Со мной все и так понятно, – сказала Эльза. – Я для нее чуть ли не шлюха, которая шантажом гонит бедного, невинного парня под венец.

– Он что, согласился? – спросил Томас.

– Да, но все гораздо сложнее. А на тебя она почему накинулась? – сменила тему Эльза.

Томас задумчиво потер подбородок:

– Честно говоря, не знаю, что ее во мне так раздражает. Но она все время повторяет: у меня есть выбор в ситуации с моим сыном, а у нее – не было. Хотелось сказать, что я-то, по крайней мере, не стал топить свой разум в стакане с вином, как она… Но не обижать же ее! Я просто хотел, чтобы Вонни признала, что я пытаюсь поступать ответственно.

– Ты ведь знаешь, у нее есть причины для зависти, – попытался заступиться за Вонни Дэвид. – Если бы ей разрешили увидеть сына, она ни перед чем бы не остановилась. Должно быть, ее злит понимание, что она сама виновата в их разлуке.

– Ты слишком добрый, Дэвид, – покачала головой Фиона. – Вонни ведь и на тебя напустилась с таким же остервенением.

– Да, но это потому, что она не понимает, не знает, что за люди мои родители. Я перечитывал мамино письмо много раз и не нашел ни намека на то, что мой отец будто бы болен…

– Но, Дэвид, за что именно она на тебя обозлилась? – спросила Эльза.

– За то, что я назвал Андреаса замечательным, а его сына – эгоистичным, потому что тот не вернулся помочь ему с таверной. Она считает, я возвысил Андреаса на какой-то пьедестал и что у меня много общего с Адони: якобы я тоже остаюсь в стороне и отказываюсь помогать отцу. Но это, конечно, совсем другое! – Оглядев сидевших за столом друзей, Дэвид понял по их лицам, что, возможно, у них с Адони и правда есть что-то общее. – Меня ждет Мария, у нас урок вождения, – произнес он немного натянуто и направился к дому, где с порога ему махала рукой одетая в черное молодая вдова.

Дэвид уже кое-как научился общаться с ней на ломаном греческом. Разговор шел нескладно, но ему удалось понять, что Марию печалит его скорый отъезд. Оказалось, Вонни сообщила ей, что в Англии у Дэвида отец и он очень болен.

– Нет! – вскричал Дэвид. – Он здоров! С ним все хорошо!

– Вонни сказать, ты звонить дом, – возразила Мария.

Даже вполне англоязычным друзьям Дэвида временами трудно его понять, а объяснить что-то Марии было почти невозможно.

– Не звонить дом, – запинаясь, пробормотал Дэвид по-гречески.

– Яти? – спросила она; это греческое слово означало «почему?».

Дэвид не нашелся с ответом.

Вонни аккуратно завернула виноградные листья вокруг маленьких порций риса и кедровых орешков. Она была очень молчаливой.

Андреас смотрел на нее из-под больших густых бровей. Он понимал ее беспокойство. Сейчас Вонни нервничала и тревожилась точно так же, как много лет назад, прежде чем удариться в первые кошмарные запои.

Он спросил себя, не стоит ли ему связаться со своей сестрой Кристиной. Они с Вонни были приятельницами и очень друг дружку поддерживали. Но все же не стоило делать этого, не посоветовавшись с самой Вонни.

Ее лицо уже давно покрывали старческие морщины, но теперь среди них таилась еще и досада. Она хмурилась и кусала губы.

Они готовили на открытой террасе с видом на город. Дважды Вонни вставала и без какой-либо причины следовала прямо на кухню. Андреас наблюдал за ней, не подавая виду. Один раз она дошагала до полки, где рядком стояли бутылки с бренди и оливковым маслом. Протянула было руку, но затем отдернула ее.

Заглянув туда во второй раз, она просто смотрела на бутылки, не касаясь их. И дышала при этом так, будто пробежала стометровку.

– Вонни, чем тебе помочь? Ты только скажи, – взмолился он.

– Я всю жизнь не сделала ничего полезного, Андреас. Чем же хоть кто-нибудь сможет мне помочь? Ну, чем?

– Ты всегда была хорошей подругой для моей сестры, для меня и для всех жителей Айя-Анны. Это уже что-то, правда?

– Не думаю. Я не ищу жалости, ненавижу, когда жалеют, просто я теперь не вижу смысла ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. – Ее голос был ровным.

– Что ж, тогда тебе лучше открыть бутылку бренди, – сказал Андреас.

– Бренди?

– Метакса. Вон там, на полке, ты глядишь на нее все утро. Возьми да выпей, и никому из нас больше не придется бояться момента, когда ты это сделаешь.

– Зачем ты это говоришь?

– Затем, что это один путь. Примерно за час похоронить годы тяжкого труда, дисциплины и воздержания. Зато это поможет тебе забыться. И вероятно, довольно быстро, поскольку ты отвыкла от выпивки.

– А ты, мой друг, собираешься просто стоять и смотреть, как я пью?

– Раз уж тебе охота выпить, то лучше здесь, наверху, подальше от людей в Айя-Анне, – философски сказал он.

– Мне неохота, – жалобно протянула она.

– Я знаю. Но тебе, вероятно, это нужно, раз и прошлое, и настоящее, и будущее утратили смысл.

– А ты-то сам видишь хоть в чем-нибудь смысл? – спросила она.

– В некоторые дни я вижу его не так ясно, как в другие, – ответил Андреас. – Вонни, у тебя полно хороших друзей.

– Нет, скоро я их всех растеряю.

– О ком ты сейчас думаешь?

– Об этой бедовой крошке Фионе; я сказала ей, что ее парень не вернется. Она так плакала. Она не знает, где он, но я-то знаю.

– Тише-тише, только не надо тоже плакать!

– Я не имела права так поступать, Андреас. Я в бога заигралась.

– Ты хотела, как лучше, – успокоил он ее.

– Надо рассказать ей, где он, – внезапно сказала Вонни.

– Думаешь, это разумно?

– Можно воспользоваться твоим телефоном, Андреас?

– Пожалуйста…

Он слышал, как она набрала номер и вскоре заговорила с Фионой.

– Звоню, чтобы сказать: я не имела права кричать на тебя сегодня. Я очень сожалею, очень!

Андреас отошел, чтобы не мешать ей. Он знал, что Вонни тяжело давалось признание собственной неправоты.

Фиона же, сидя дома у Эльзы, озадаченно смотрела на телефонную трубку. Такого она уж точно не ожидала и теперь не знала, что и сказать.

– Да ладно вам, Вонни, – неловко произнесла она.

– Нет, это вовсе не ладно, так не должно быть. От него ни слуху ни духу потому, что он в тюрьме в Афинах.

– Шейн в тюрьме! О боже, почему?!

– Вроде из-за наркотиков.

– Неудивительно, что он вот так пропал. Бедный Шейн! Неужели ему не позволили сообщить мне об этом?

– В конечном итоге он пытался тебя разыскать, но лишь для того, чтобы ты внесла залог, и мы сказали ему…

– Ну конечно, я внесу залог! Почему мне никто ничего не сказал?!

– Потому что мы решили, что тебе будет лучше без него, – неуклюже ответила Вонни.

– «Мы решили»?! – возмутилась Фиона. – Кто эти «мы»?

– Йоргис и я, но главным образом я, – призналась Вонни.

– Как вы посмели, Вонни! Кто разрешил вам вмешиваться в мою жизнь?! Теперь Шейн думает, что я сама не захотела связаться с ним! И все из-за вас!

– Я потому и звоню, – произнесла Вонни. – Я отвезу тебя к нему.

– Что?

– Я в долгу перед тобой. Утром я поплыву с тобой в Афины, доведу тебя до тюрьмы и выясню, что происходит.

– Зачем вам все это? – недоверчиво спросила Фиона.

– Наверное, я наконец-то поняла, что это твоя жизнь, – ответила Вонни. – Увидимся в гавани завтра утром, перед восьмичасовым паромом. – После этого она вернулась к Андреасу и села с ним рядом.

– Все получилось? – спросил он.

– Не знаю, завтра видно будет. Но я уже чувствую себя как-то увереннее. Ты тут говорил, что в некоторые дни смысл словно теряется. А как с этим сегодня?

– Да не очень. Я написал Адони в Чикаго, письмо уже наверняка дошло до него. Но от него – ни слова. Написать было трудно, а не получить ответа – еще труднее. Но я думаю, нам с тобой нельзя сдаваться, Вонни. У Маноса и тех ребят на лодке шансов не было, поэтому я намерен идти до конца.

– Ты написал Адони? – Ее глаза оживились и засияли.

– Да, об этом знаете только вы с Йоргисом.

– Я так рада, ты такой молодец, что сделал это! Он обязательно ответит. Верь мне.

– Почему это я должен тебе верить? Ты вот сама ни во что не веришь. И зачем же тогда тебя слушать?

– Просто я знаю, что он позвонит. У тебя включен автоответчик? Ты про него вечно забываешь. Адони вернется, я чувствую, он вернется. Допустим, он скоро приедет – его комната готова?

– Там все, как было, – пожал плечами Андреас.

– Надо бы ее снова покрасить, прибрать для него.

– Может, он и не приедет вовсе… И так разочарование будет лишь сильнее.

– Нельзя предаваться унынию, это худший из грехов! Сегодня и начнем. Я закончила с твоей несчастной долмадес, положи ее в холодильник и сходи за краской. Кисти у тебя найдутся?

– Да, в сарае на заднем дворе… Они, наверное, немного засохли, надо посмотреть, где у меня растворитель.

– Отлично, но не забывай следить за мной: один неверный шаг – и я снова могу оказаться на скользкой дорожке.

Андреас посмотрел на нее с удивлением – Вонни и в самом деле завернула за угол, ее лицо сияло жизнью и энтузиазмом. Ради этого можно и комнату заново выкрасить, лишь бы Вонни сохраняла этот настрой.

Даже если его сын так и не вернется, дело того стоило.

Глава 14

– Мама?

– Дэвид! – От радости в голосе матери к его горлу подкатил ком.

– Мама, я получил твое письмо. О награждении.

– О Дэвид, так и знала, что ты позвонишь. Я знала! Молодец, что перезвонил так скоро.

– Ну, понимаешь, я еще не совсем уверен… – Как же он не хотел, чтобы с ним говорили про даты и рейсы, про планы рассадки и костюм для торжества.

– Папа будет счастлив, что ты позвонил! Это его приободрит.

От давления семейных обязательств Дэвид уже чувствовал знакомую тяжесть в груди и плечах.

Его мать все еще радостно щебетала:

– Папа вернется примерно через час, до чего же он обрадуется!

– Сегодня суббота, он ведь не на работе?

– Нет-нет, он просто… э… уехал… по делам…

Дэвид удивился.

Синагогу его отец посещал не каждую неделю, а только по праздникам. По субботам его всегда можно было застать дома.

– Чем он занят? – спросил Дэвид.

– Ох, знаешь… Да разным… – Мать явно пыталась выкрутиться.

У Дэвида внутри все похолодело.

– Папа болен? – внезапно выпалил он.

– Что? Почему ты так думаешь?

Судя по голосу, его мать перепугалась.

– Не знаю, мама, мне вдруг подумалось, что он мог заболеть и не сказать мне об этом, и вы оба молчали.

– Ты же в Греции, так далеко, но у тебя вдруг возникло это чувство? – удивленно произнесла она.

– Вроде того. – Он зашел с другого конца: – Мама, но это правда?

В ожидании ее ответа Дэвид ощутил, как время замерло. Прошло, должно быть, всего несколько секунд, но для него они тянулись как вечность. Из телефонной будки он наблюдал, как в гавани кипит жизнь, как загружаются и разгружаются суда, как буднично копошатся толпы людей, а сам все ждал.

– У папы рак толстой кишки, Дэвид. Неоперабельный. Врачи дают ему шесть месяцев, – наконец с трудом выговорила она.

На линии воцарилась тишина, пока Дэвид пытался вдохнуть.

– Он знает, мама? Ему сказали?

– Да, теперь принято сообщать пациентам обо всем. Он очень спокоен.

– А боли есть?

– Нет, как это ни удивительно. Он пьет много лекарств.

Дэвид сглотнул, отчаянно пытаясь не зарыдать.

– О Дэвид, не расстраивайся. Папа легко смирился, ему совсем нестрашно.

– Почему ты мне не сказала?

– Ты же знаешь своего отца, он гордый человек. Он не хотел, чтобы ты прилетел назад из-за жалости к нему, потому и не позволил рассказать тебе.

– Понимаю, – обреченно произнес Дэвид.

– Но он явно не рассчитывал, что ты все сам поймешь, телепатически. Дэвид, предчувствовать такое, да еще на таком расстоянии! Это что-то сверхъестественное, но, вообще-то, ты всегда был таким чутким мальчиком.

Дэвиду редко бывало так стыдно.

– Я позвоню снова в понедельник, – сказал он.

– Сообщишь о своих планах? – с надеждой спросила мать.

– Сообщу, – жалобным голосом подтвердил он.

Томас позвонил матери.

– Не надо звонить мне издалека, сынок, все деньги спустишь.

– Все в порядке, мама, я хорошо зарабатываю, я же тебе говорил. Я мог бы жить здесь, как миллионер, да еще и платить алименты Биллу.

– И присылать мне гостинцы. Ты молодец, каждый месяц присылаешь такие интересные журналы! Сама я бы за ними точно не выбралась.

– Да-да, мам, другим – все, себе – ничего. Ты всегда так жила.

– Так живет большинство людей, когда у них есть дети, хотя это не всегда помогает. Не всем так везет с детьми, как мне с тобой и твоим братом.

– Трудно быть родителем, правда, мама?

– Сперва мне так не казалось, а потом мой муж оставил меня вдовой, что милосерднее, нежели остаться разведенкой, как в случае с твоей супругой.

– Для развода нужны двое, мама. Ширли не одна во всем виновата.

– Хорошо, но когда же ты найдешь себе пару?

– Когда-нибудь, уверяю, и ты точно узнаешь одной из первых. Мам, я звоню, чтобы спросить о Билле. Ты вообще с ним общаешься?

– Вспомни, сынок, я звоню ему каждое воскресенье. Он хорошо учится, полюбил спортивные игры и в целом спорт.

– Еще бы, теперь, когда его старый занудный папаша не пристает к нему с прозой, поэзией и всяким таким.

– Он чертовски скучает по тебе, Томас, ты ведь знаешь.

– А что, «золотого мальчика» Энди ему не хватает? Или будущего брата или сестренки? Зачем ему я?

– Он сказал, что новость о ребенке тебя не слишком обрадовала, – поведала ему мать.

– Думали, я буду танцевать от радости, – горько произнес Томас.

– Билл надеялся, ты полюбишь новорожденного так же, как Энди любит Билла, хотя они даже не родня.

– Он правда хотел, чтобы их ребенок мне понравился?

Томас был поражен.

– Он сам еще ребенок, Томас. Ему всего девять лет, отец бросил его, уехал из Америки. Он хватается за соломинку. Билл решил, ты можешь вернуться, раз теперь тебе есть для кого быть отчимом, так же как Энди отчим для Билла.

– Энди – та еще задница, мама.

– Может, и так, Томас, сынок, но он добрая задница, – убеждала его мать.

– Мама, добрый тут я.

– Верю, даже знаю, что ты добрый, но знает ли это Билл?

– Да ладно, мама, я сделал правильный выбор, дал ему свободу, а не хлопотал над ним. У него появился шанс привыкнуть к новой жизни.

– Да, но ты правда полагаешь, что ребенок в девять лет должен все это понять?

– А что мне еще, по-твоему, делать?

– Не знаю, может, быть рядом с ним, а не за тысячи миль от него.

– Думаешь, это поможет?

– Не знаю, но, по крайней мере, Билл не будет думать, что его бросил родной отец, его плоть и кровь.

– Хорошо, мам. Я тебя услышал.

Эльза читала второй факс от Дитера:

Я знаю, ты прочла то, что я писал тебе на прошлой неделе. В отеле сказали: ты получила сообщение. Пожалуйста, брось эти игры, Эльза, и просто скажи мне, когда ты вернешься. Ты не одна на этой сцене, у меня есть своя жизнь. Почему я должен всем рассказать про нас, если до сих пор не знаю, когда ты вернешься и вернешься ли вообще?

Пожалуйста, ответь мне сегодня же.

С вечной любовью,

Дитер

Она читала послание снова и снова, пытаясь представить эти строчки его же голосом. Быстрым, решительным, возбужденным. «Пожалуйста, ответь мне сегодня же», – прекрасно расслышала она.

Похоже, Дитер полагал себя главной звездой на этой сцене. Неужели он забыл, что речь шла о ее жизни, о ее будущем? Как он смеет просить ее ответить тут же? С этими мыслями она отправилась в небольшой бизнес-центр в «Анне-бич», откуда можно было отправлять электронные письма.

Это важное решение. Мне нужно время подумать. Не дергай меня. Напишу через пару дней.

Тоже люблю тебя вечно, но дело не только в этом.

Эльза

Фиона проснулась очень рано и застала рассвет над Айя-Анной. Ей с трудом верилось в разговор, состоявшийся у нее с Вонни вчера вечером.

Она все еще была в ярости из-за того, что Вонни и Йоргис солгали ей. Как они посмели не сказать ей, что Шейн не выходил на связь? Как посмели бросить ее наедине с этим болезненным чувством, что Шейн, возможно, оставил ее, покинул, потому что она была слишком глупой и недалекой? Но он попытался связаться с ней, а эти настырные старики все испортили!

Они сказали, что Шейн хочет от нее лишь денег для залога. Само собой, если не будет залога, он не сможет покинуть тюрьму. А чего они ожидали?

Фиона радовалась, думая, что вот-вот с ним увидится.

Мысль о путешествии на пароме с Вонни в качестве сопровождающей ей не очень-то и нравилась. Еще Фиона жалела, что не утерпела и вчера обо всем рассказала Эльзе. Но та ничем не захотела ее поддержать.

Хотела бы Фиона повернуть время вспять и не просить у Эльзы денег, эту несчастную тысячу евро, – всего на несколько дней, пока Барбара не пришлет сумму из Дублина…

– Одолжить тебе денег, чтобы он вышел и закончил разукрашивать твое лицо? – усмехнулась Эльза.

– Это другое, – начала Фиона. – Пойми же: он был в шоке, я все не так ему рассказала.

Эльза отвела волосы от лица Фионы.

– Кожа все еще желтушная, синяки на месте, – мягко сказала она. – Никто в мире не даст тебе денег, чтобы спасти этого говнюка, Фиона. Там ему самое место.

Фиона, должно быть, выглядела опустошенной, потому что Эльза сразу же раскаялась:

– Послушай, я не лучше Вонни, тоже читаю тебе нотации, хотя хорошо представляю, как тяжело это слышать, правда. Но знаешь, что я сама сейчас пробую делать? Посмотреть на проблему, на свои дела как бы со стороны, объективно. Понаблюдать за происходящим так, словно я не его часть. И тебе тоже советую.

– Не думаю, что это как-нибудь поможет, – покачала головой Фиона. – Все, что я увижу со стороны, – это моего бедного, любящего Шейна, который отчаялся связаться со мной, томясь в греческой тюрьме. Вот и все, Эльза. Шейн думает, я его бросила. Мне от этой мысли ничуть не лучше.

Эльза посмотрела на нее с той же жалостью, с какой люди смотрят на снимки голодающих сироток в благотворительной рекламе. С жалостью, тревогой и недоумением из-за мысли, что мир бывает так несправедлив.

Когда Вонни и Фиона встретились в гавани, Вонни купила два билета туда и обратно. Фиона уже открыла рот, чтобы сказать, что не собирается сегодня возвращаться. Но промолчала.

– У тебя с собой такая большая сумка? – удивилась Вонни.

– На всякий случай, – неопределенно ответила Фиона.

Паром вышел из гавани, Фиона оглянулась на Айя-Анну. Она здесь так недавно, а уже столько всего произошло.

Вонни спустилась на нижнюю палубу, где подавали кофе и напитки. Что, если она снова подружилась со спиртным? Здесь, на пароме, такое вполне могло случиться. Андреас передал Дэвиду, что Вонни впервые за много лет еле держится и признает, что запои могут повториться. Господи, хоть бы не сейчас, не в открытом море.

К своему облегчению, Фиона увидела Вонни, которая возвращалась с кофе и двумя липкими на вид пончиками.

– Лукума́дес, – объяснила она. – Медовые с корицей. Помогут запасти сил на весь день.

Фиона посмотрела на нее с благодарностью. Вонни явно старалась загладить вину, и Фиона знала, что должна проявить к ней милосердие.

– Вы сама доброта, – сказала она, похлопав Вонни по руке.

И удивилась, когда увидела слезы на глазах Вонни. Они сели рядом и принялись за медовые пышки.

– Йоргис?

– Андреас! Как раз думал о тебе, входи-входи! – Шеф полиции пододвинул брату стул.

– Йоргис, кое-что случилось…

– Хорошее, плохое?

– Я не знаю.

– Да ладно, как это – не знаешь.

– Я правда не знаю. На автоответчике было сообщение по-английски. Из лавочки, где трудится Адони. Меня попросили передать, как только я его увижу, что никто не может найти ключи от кладовой. Я не очень понял сообщение, но они как будто решили… как будто сказали, что он мог…

Йоргис схватил брата за руку.

– Что он мог выехать домой? – спросил он, почти испугавшись собственных слов.

– Вероятно, так, Йоргис, – с лицом, полным надежды, произнес Андреас.

Ханна, подруга Эльзы, увидела Дитера, одиноко сидевшего в новостной редакции, и подошла к нему. Если кто обычно и отрывал великого Дитера от дум, то только по очень важному поводу. Ханна сочла, что сейчас как раз такой случай. Только что она получила имейл – очень короткий и деловой.

В этой маленькой деревне я чувствую себя так спокойно и мирно. Здесь я точно смогу принять решение. Но время здесь течет так медленно, что даже голова не хочет думать. Если Дитер спросит, скажи ему, пожалуйста, что ни в какие игры я не играю. Я все обдумаю и свяжусь с ним. Тебя он, может, и не станет спрашивать, но, если что, будь готова.

С любовью,

Эльза

Ханна положила распечатку перед Дитером.

– Знаю, ты ни о чем не спрашивал, но… – сказала она нерешительно.

– Но я рад этому письму. Спасибо, Ханна. – Как странно, что Дитер помнил ее имя.

Вонни показывала, мимо каких знаковых мест проплывал их паром: вон на том острове когда-то был лепрозорий; а вот там случилось землетрясение; здесь весной устраивали праздник; а с этого мыса вдруг снялась и уехала в Канаду вся деревня разом, и никто не знал почему.

– Какая же вы везучая, что оказались в этих краях, Вонни! Вы всё здесь так любите.

– Везучая? – удивилась Вонни. – Порой я гадаю, что такое везение.

– Поняли что-нибудь?

– Поняла, что его, наверное, не существует. Только подумай, сколько людей надеются на удачу, скупая лотерейные билеты? Тысячи едут в Лас-Вегас в надежде сорвать куш; миллионы читают гороскопы, охотятся за четырехлистным клевером и никогда не пробегают под стремянкой? Все это так бессмысленно, не правда ли?

– Но людям нужна надежда, – вздохнула Фиона.

– Конечно нужна, но каждый из нас – сам кузнец своего счастья. Никто, кроме нас, не принимает решений, ни хороших ни плохих. И от черной кошки, перебежавшей дорогу, ничего не зависит, как и от Луны в Скорпионе.

– А от молитвы святому Иуде? – с улыбкой предложила Фиона.

– Ты слишком молода, чтобы знать о святом Иуде! – опешила Вонни.

– Моя бабушка доверяла ему найти ее очки, или помочь выиграть в лото, или вывести ее несносного визжащего джек-рассел-терьера из очередного припадка. Святой Иуда на все случаи жизни. И ведь он всегда помогал.

– Всегда? – скептически спросила Вонни.

– Ну, может, не в случае с ее старшей внучкой! Бабушка не отставала от святого Иуды, чтобы тот нашел мне в мужья симпатичного богатенького доктора. Но не тут-то было. – Фиона ухмыльнулась с такой гордостью, будто лично уложила на лопатки святого Иуду, прославленного покровителя в самых безнадежных делах, и сорвала все его планы, решительно сойдясь с Шейном.

– С нетерпением ждешь встречи с ним? – спросила Вонни.

– Не могу дождаться. Надеюсь, он не рассердится, что я так затянула с приездом. – В ее голосе все еще звучали досада и возмущение.

– Говорю тебе, я все ему объясню, скажу ему, что ты ни в чем не виновата.

– Знаю, вы так и скажете, Вонни. Спасибо… это просто… знаете… – Фиона пыталась найти слова, неловко заламывая руки.

– Скажи мне, – подбадривала ее Вонни.

– Ну, вы же видели Шейна и знаете, что с ним может быть непросто. Иногда то, что он говорит, звучит агрессивнее, чем он того хочет. У него просто такая манера. Не хочу, чтобы вы думали…

– Не волнуйся, Фиона, ничего я такого не думаю, – сквозь зубы проговорила Вонни.

– Эльза! Рад тебя видеть! – окликнул ее Томас.

– Кажется, из всех на этом острове ты единственный, кто мне рад, – пошутила Эльза.

– Брось, ты это несерьезно. Я собирался взять напрокат весельную лодку и покататься часок-другой. Ты как, доверяешь мне, поплывешь со мной?

– Я только за. Прямо сейчас?

– Ага. Дэвид в кафе не идет, его отец болен. Вонни оказалась права. Он покупает билет домой.

– Бедный Дэвид, – посочувствовала Эльза. – А Фиона поплыла в Афины вместе с Вонни. Сегодня утром она ушла от меня злющей, потому что я отказалась дать ей денег, чтобы внести залог за Шейна.

– Выходит, мы сами по себе, – подытожил Томас.

– Прощальное катание на лодке – это здорово. Если хочешь, помогу с греблей.

– Нет, сиди и наслаждайся. Прощальное катание? Так ты все-таки возвращаешься в Германию?

– О да. Не знаю точно, в какой день, но все-таки возвращаюсь.

– Он сильно рад, твой Дитер?

– Он еще не знает, – просто ответила она.

– Почему ты ему не сказала? – удивился Томас.

– Не знаю, я еще и сама не все понимаю, – покачала головой Эльза.

– Ясно, – проговорил Томас таким голосом, будто тоже не понимал.

– А ты когда домой, Томас?

– Это зависит от многого, – уклончиво ответил он.

– Например?

– Например, верю ли я, что Билл хочет моего возвращения.

– Конечно хочет, это же очевидно, – пожала плечами Эльза.

– Почему это для тебя очевидно? – удивился он.

– Потому что мой отец ушел из семьи, когда я была маленькой. Я бы все отдала, чтобы однажды он позвонил и сказал, что едет домой и будет жить недалеко от нас и я смогу видеть его каждый день. Это был бы лучший день в моей жизни. Жаль, но так не случилось.

Томас посмотрел на нее в изумлении. В ее устах все это прозвучало так легко и правильно. Он обнял ее за плечи и повел туда, где сдавались напрокат яркие цветные лодки.

В многолюдной гавани Пирея Фиона с тяжелой сумкой в руках следовала за Вонни, которая шла покупать проездные на илектрикос.

– Это прекрасное место само по себе, и до Афин отсюда недалеко, – рассказывала Вонни. – Полно вкусных рыбных ресторанчиков, а вон там гигантская бронзовая статуя Аполлона… Но нам сейчас не до того.

– Знаете, я немного боюсь снова встретиться с ним, – призналась Фиона, садясь с ней в метро до Афин.

– Он же любит тебя. Он обрадуется твоему приходу, правда? – с сомнением спросила Вонни.

– Да-да, так-то оно так. Просто мы не знаем величины залога, и я пока не уверена, что смогу достать большую сумму. Просить денег в Дублине ради такого бессмысленно. Наверное, придется сказать, что деньги понадобились для чего-то другого.

Вонни молчала.

– Но конечно, он будет очень рад увидеть неравнодушное лицо! – сказала Фиона.

– Говоришь, немного боишься встретиться с ним? – переспросила Вонни.

– Нервничать перед встречей с любимым – вполне нормально, – сказала Фиона. – Издержки любви, так ведь?

Йоргис заранее позвонил в Афины и сообщил, что Вонни и Фиона уже в пути. Он вкратце описал, зачем они едут; дежурный в Афинах выслушал его до конца.

– Что ж, если эта дурочка как-нибудь сможет внести залог и забрать его отсюда, мы все только обрадуемся, – мрачно произнес он. – Мы бы и сами ей заплатили, лишь бы она его увезла.

Войдя в участок, Фиона остановилась достать пудреницу и расческу. Вонни изумленно смотрела, как девушка перекрывает пудрой пожелтевший синяк на лбу и зачесывает челку так, чтобы еще лучше скрыть его. Она подкрасила губы, нанесла по капле духов за уши и на запястья.

Чтобы придать себе уверенности, Фиона даже улыбнулась своему отражению в зеркальце.

– Теперь я готова, – дрожащим голосом произнесла она.

О том, что Фиона едет сюда, Шейн узнал за десять минут до ее появления.

– Она везет деньги? – спросил он.

– Какие деньги? – удивился молодой полицейский Димитрий.

– Деньги, которые вы, кровопийцы, требуете за возвращение мне прав и свобод! – взвизгнул Шейн, пиная стену своей камеры.

– Дать вам чистую рубашку? – Димитрий был невозмутим.

– Хочешь, чтобы все выглядело прилично… Нет уж, не нужна мне ваша гребаная чистая рубашка, пусть Фиона увидит все, как оно есть!

– Они очень скоро прибудут, – кратко сообщил полицейский.

– Они?

– С ней еще женщина из Айя-Анны.

– Еще одна убогая… В этом вся Фиона: сначала все тянет и тянет с приездом, а потом боится сунуться сюда без поддержки.

Закрывая и запирая за собой дверь, Димитрий размышлял о природе любви. Он сам был помолвлен. Димитрий был крепким, надежным человеком, настолько, что иногда даже волновался, как бы не оказаться слишком скучным для его чарующей невесты. Он слышал, девушкам нравятся рисковые. Тот старый полицейский из Айя-Анны сказал, что молодая женщина, ехавшая навестить Шейна, работала медсестрой. Говорил, это нежное, очаровательное создание… Просто супер! Да уж, лучше не обобщать, говоря о рисковых.

– Сколько вам лет, Андреас?

– Шестьдесят восемь, – ответил Андреас.

– Моему отцу шестьдесят шесть, и он умирает, – сообщил Дэвид.

– О Дэвид, очень грустно слышать, мне так жаль.

– Спасибо, друг мой Андреас. Знаю, что вы искренни.

– Ты поедешь домой и будешь с ним?

– Да, конечно же поеду.

– Он будет рад тебя видеть. Верь мне. Позволишь дать тебе совет? Будь с ним как можно мягче. Помню, вас всех расстраивало, когда Вонни пыталась вам присоветовать… – нерешительно осекся Андреас.

– Да, я разозлился, но, выходит, она была права. Я хотел найти ее и все рассказать, однако ее здесь не оказалось…

– Сегодня она в Афинах, к вечеру должна прибыть домой.

– Представьте, что вы заболели, Андреас. Что бы вы хотели услышать от своего сына?

– Наверное, признание, что я был для него хорошим отцом, – ответил Андреас.

– Как буду дома, обязательно так ему и скажу, – пообещал Дэвид.

– Его это просто осчастливит, Дэвид.

Вонни и Фиону подвели к камере, где содержался Шейн.

Димитрий открыл дверь и коротко произнес:

– Приехали ваши друзья.

– Шейн! – заплакала Фиона.

– Не очень-то ты торопилась.

– Я до вчерашнего дня не знала, где ты! – сказала она и приблизилась.

– Ха! – издал Шейн, будто не замечая протянутых к нему рук.

– Это я виновата. Я не сказала, что ты пробовал ей звонить, – призналась Вонни.

– Вы вообще кто? – поинтересовался Шейн.

– Меня зовут Вонни, я родом из Ирландии, но живу в Айя-Анне больше тридцати лет. Я уже вроде как местная.

– И что вы здесь делаете?

– Помогаю Фионе найти тебя.

– О’кей, спасибо. А теперь не могли бы вы отсюда смотаться и оставить меня наедине с моей девушкой? – нахмурившись, произнес он.

– Это уж как Фиона решит, – спокойно ответила Вонни.

– На самом деле решать не ей. Решать мне, – сказал Шейн.

– Может, вы бы подождали меня… снаружи… совсем недолго, Вонни? – взмолилась Фиона.

– Фиона, зови, как только понадоблюсь, – ответила Вонни и вышла.

За дверью ждал Димитрий.

– Зен пирази, – обратилась она к нему.

– Что? – встревожился тот.

– Я здесь уже много лет живу, – сказала она на его родном языке. – Замужем за греком, родила грека, он чуть постарше тебя. «Зен пирази», говорю, все пустое, все не важно, эта дурочка все простит своему подлецу.

– Возможно, женщинам по вкусу такие мужчины, – горько произнес Димитрий.

– Не надо в это верить. Таких не любят, в таких не влюбляются даже. На время им кажется, что это любовь. Но это проходит. Женщины могут глупить, но не быть идиотками. Фиона однажды поймет, что за негодяй перед ней. Весь вопрос в том, как скоро.

Димитрию явно понравилась ее уверенность.

– Что за старую летучую мышь ты с собой притащила? – спросил Шейн.

– Она очень добра ко мне.

– Ну разумеется, – усмехнулся он.

Фиона подошла к Шейну, рассчитывая на поцелуй или объятие, но он, казалось, не очень этого хотел.

– Шейн, я так рада тебя видеть, – произнесла она.

– Деньги у тебя? – отрезал он.

– Прости, что?

– Деньги, чтобы вытащить меня отсюда!

– Но, Шейн, мне неоткуда взять денег. Ты же знаешь. – Глаза Фионы округлились; почему он не попытался обнять ее?

– Ты наконец прикатила, но тебе что, совсем нечего сказать? – удивился он.

– Мне есть что сказать, Шейн…

– Так давай.

Фиона не понимала, почему они все еще не в объятиях друг друга, но интуиция подсказывала ей продолжать разговор. С каких новостей начать: с хороших или плохих?

– В общем, хорошая новость: мне написала Барбара. Говорит, рядом с больницей можно подыскать отличную квартиру, чтобы жить в ней, когда вернемся.

Он непонимающе вперился в нее.

Фиона быстро продолжила:

– Но есть и печальная новость: мы потеряли нашего ребенка. Знаю, это ужасно, но так случилось. Доктор Лерос сказал, что все обошлось и как только мы захотим попробовать снова…

– Что?

– Понимаю, ты огорчен, Шейн, и я тоже была в отчаянии, но доктор Лерос сказал…

– Фиона, прекрати это: доктор то, доктор се. Ты привезла деньги или нет?

– Прости, Шейн, о чем ты говоришь?

– Ты привезла деньги, чтобы вытащить меня?

– Шейн, но у меня нет денег. Я же сказала. Я пришла к тебе повидаться и как раз это обсудить. Сказать тебе, что люблю тебя и все будет хорошо…

– Что будет хорошо?

– Шейн… Я займу денег, а потом мы поедем в квартиру в Дублине и там найдем, как вернуть долг.

– Ох, Фиона, ради всего святого, хорош молоть вздор! Где мы возьмем залог?

Он по-прежнему не прикасался к ней, не пытался заключить в объятия и не говорил об их погибшем ребенке.

– Шейн, тебе не грустно из-за ребенка?

– Заткнись и скажи, где нам, черт побери, достать эти деньги! – огрызнулся он.

– Я лежала на кровати, и наш ребенок просто вытек из меня, – пролепетала Фиона.

– Это был не ребенок, обычная менструация. Ты это знаешь, Фиона, так что скажи: где достать денег?

– Мы с Вонни спросим, сколько денег нужно, а затем я попытаюсь найти эту сумму… Но это же не главное, Шейн…

– Что тогда главное? – спросил он.

– Ну, то, что я отыскала тебя и что буду всегда тебя любить. – Она воззрилась на него, ожидая ответа.

Он молчал.

– Я обожаю тебя, Шейн… – попробовала она снова.

– Само собой, – ответил он.

– Так почему бы тебе не поцеловать меня?

– О боже, Фиона, ты можешь забыть о любви и придумать, у кого взять деньги?! – рявкнул он.

– Если мы сумеем одолжить их, нам придется найти работу, чтобы расплатиться, – встревожилась она.

– Ищи работу, раз тебе так надо. Я же, как только выйду отсюда, сразу встречусь кое с кем, возьму полезную наводку, а дальше только купаться в деньгах.

– Ты не вернешься в Айя-Анну?

– В эту помойку? Ни за что!

– Так куда же ты поедешь, Шейн?

– Немного побуду в Афинах, а потом, возможно, поеду в Стамбул. Посмотрим.

– Что посмотрим?

– С кем меня свяжут, что скажут.

Фиона окинула его ровным взглядом:

– А меня ты возьмешь на встречу с твоими людьми, а потом в Стамбул, а потом еще куда?

Он пожал плечами:

– Если хочешь. Только хватит меня пилить, мол, остепенись, найди работу, давай вернемся в то захолустье. Мы как раз и уехали из Ирландии, чтобы сбежать от подобного дерьма.

– Нет, мы уехали из Ирландии, потому что любили друг друга, но никто этого не понимал и не поддерживал, – поправила она.

– Да плевать! – ответил Шейн.

Она знала этот его тон, этот незаинтересованный голос, который всегда был наготове для людей, надоедающих Шейну. Когда ему удавалось отвадить таких собеседников, Шейн всегда с облегчением вздыхал и жаловался: куда ни ступи, всюду правила и запреты, а запрета на занудство почему-то еще не придумали.

Теперь Фиона поняла, что наскучила Шейну. Потихоньку она осознавала, что тот никогда ее не любил.

Никогда.

Принять эту ошеломляющую правду было почти нереально, но в глубине души зарождалась уверенность, что все так и есть. То есть все было напрасным. Все ее мечты и надежды, все страхи и тревоги последних нескольких дней, ночи, когда она не спала в ожидании весточки от Шейна. Но самой этой весточки не было бы, если бы Шейну не понадобилось выйти под залог.

Она осознавала, что стоит перед ним с распахнутым ртом и выпученными глазами. Это стало понятно по выражению его лица.

– Чего вылупилась? – поинтересовался Шейн.

– Ты меня не любишь… – дрожащим голосом произнесла она.

– О, бог ты мой, я тебе что, заезженная пластинка? Я же сказал: поезжай со мной, если хочешь. Просто пилить не надо. Прошу не пилить меня – это что, преступление? Отвечай.

В углу стоял деревянный стул. Фиона опустилась на него и закрыла голову руками.

– Нет, Фиона, не сейчас. Сейчас надо думать, что делать. Не надо тут нюни распускать и эмоции показывать. Хватит, ладно…

Она вперилась в него, откинув волосы со лба. Синяки проступали на коже даже сквозь макияж.

В ответ он уставился на нее.

– Что с твоим лицом? – брезгливо спросил он.

– Это ты сделал, Шейн. В ресторане на мысе. – До этой минуты она ни разу не признала вслух, что он избил ее.

– Я этого не делал! – разъярился он.

Но Фиона оставалась спокойна:

– Ты, наверное, забыл. Это уже не важно.

Она встала, словно собираясь уйти.

– Ты куда? Ты же только пришла, нам нужно решить проблему!

– Нет, Шейн, тебе нужно решить проблему.

– Не надо мне угрожать.

– Я не угрожаю и не пилю. Я с тобой свиделась, а теперь ухожу.

– Но как же деньги? Как же залог? – Его лицо перекосилось. – Слушай, я тебе про любовь хоть до утра петь буду, если надо… Фиона, не уходи!

Та постучала в дверь, и Димитрий открыл ей. Похоже, он мигом понял, что происходит. На его лице заиграла улыбка.

Это повергло Шейна в неистовство – он метнулся к Фионе и ухватил ее за волосы.

– Приехала сюда позабавиться надо мной?! – ревел он.

Но Димитрий оказался проворнее, чем ожидалось. Он схватил Шейна за горло, вынуждая его поднять подбородок. Чтобы как-то отбиться от полицейского, Шейну пришлось отпустить девушку.

Силы были явно не равны. Шейн не мог тягаться с более крупным, тренированным Димитрием.

Фиона мгновение постояла у двери, наблюдая, затем вышла в коридор и направилась в офис полиции, где сидели Вонни и старший полицейский.

– Они просят две тысячи евро, – начала Вонни.

– Пускай просят. – Фиона стояла с высоко поднятой головой, глаза ее блестели. – От меня залога ему не видать!

Вонни с робкой надеждой посмотрела на нее.

Неужели всё? Фиона упорхнула на свободу? Похоже, именно так…

Глава 15

Томас повел лодочку обратно в гавань, ощущая себя так, словно возвращается домой.

Они глядели на холмы и указывали на знакомые места. Вон больница по дороге в Калатриаду. Вон тропа к таверне Андреаса.

А вот наконец и гавань, где их ждало кафе с клетчатыми скатертями. Здесь все было не таким, как в Германии и Калифорнии. Вернувшись в объятия гавани, они счастливо вздохнули.

Кажется, им больше не надо было убегать.

Томас и Эльза вернули лодку.

– Понравилось путешествие? – спросил старый хозяин проката.

– Очень понравилось, – с улыбкой ответила Эльза.

– Аврио? Завтра возьмете еще лодку? – Желающих прокатиться было немного, и старик сражался за каждого клиента.

– Возможно, но не уверен, – ответил Томас.

Он не хотел раздавать пустых обещаний, ведь он знал, что завтра Эльза будет собираться в обратный путь домой. Они не говорили об этом, но оба понимали, что неторопливая прогулка вдоль берега на лодке была своего рода прощанием.

Они направились по дороге в сторону города.

– Интересно, забудется ли нам это место когда-нибудь, – вздохнул Томас.

– Подумать только, весь мир вынужден был крутиться без нас! – сказала Эльза одновременно с ним.

Они засмеялись, подумав почти об одном и том же. Проходя мимо кафе, Томас предложил зайти.

– Почему бы и нет? – обрадовалась Эльза. – Вряд ли мы сможем заглянуть сюда на следующей неделе, так что нужно ловить шанс сейчас.

– Ах, говори за себя, – поддел ее Томас. – Я-то все еще буду здесь – сидеть в кафе, кататься на лодках, читать на солнышке.

– Нет, ты уже будешь в Калифорнии, – с огромной уверенностью произнесла она.

– Эльза! Ты прямо как Вонни. Говорил же: я провел в творческом отпуске всего три месяца вместо года и я отказываюсь возвращаться раньше срока. Даже если и вернусь, от этого будет только хуже. – Его удивляла уверенность Эльзы.

– Надеюсь, ты будешь в Калифорнии как раз вовремя, чтобы получить мою открытку, – засмеялась она.

– Зря ты так думаешь, – покачал головой Томас. – Зачем мне уезжать?

– Потому что Великая Островная Богиня Вонни предрекла, что тебе пора ехать; а когда она что-то говорит, все так и происходит. Сам подумай, завтра уезжает Дэвид…

– Да, но только он, и потом, его отец умирает – Дэвид просто обязан поехать. Вонни была права насчет его, но в остальном ошиблась. Фиона поплыла в Афины искать своего психа, ты уезжаешь, я остаюсь. Одно попадание из четырех – так себе статистика.

– Игра еще не заканчивается. Я верю, в конце концов верных попаданий наберется намного больше.

– Могу ли я к вам присоединиться? – подошел к их столику Андреас. – Не терпится поделиться хорошими новостями.

– Адони?! – взволнованно ахнула Эльза.

Андреас покачал головой:

– Нет, не настолько хорошими, но все же. Малышка Фиона бросила своего Шейна, ушла от него прямо из полицейского участка. Они с Вонни сядут на последний паром, прибудут на закате.

– Откуда вы знаете? – спросил Томас.

– Один из полицейских звонил Йоргису и все рассказал. Она даже не пыталась внести за него залог… Просто ушла. – Андреас с загадочным видом развел руками.

– Но почему? Зачем было проходить через все эти ужасы, а потом бросать его? – озадачилась Эльза.

– Судя по всему, он ее ударил или еще как-то обидел, – нерешительно сказал Андреас.

– Что ж, он наверняка делал это и раньше, но Фиону это не очень-то беспокоило, – мрачно произнес Томас.

– Верно, на этот раз все по-другому. Что-то заставило ее увидеть его таким, какой он есть, – задумалась Эльза.

– Ну, все к лучшему, – подытожил Андреас. – А Дэвид сегодня вечером заглянет в мою таверну поужинать и попрощаться. Завтра днем он покидает Айя-Анну. Я хотел попросить вас тоже прийти. Йоргис заберет Фиону с парома и подвезет до таверны. Согласны?

– А Вонни присоединится к ужину? – спросил Томас.

– Очень на это надеюсь. – Улыбка Андреаса потеплела при мысли о том, что он будет потчевать столько друзей.

– Вы так добры, Андреас, – быстро ответил Томас. – Увы, нам с Эльзой как раз сегодня нужно отужинать кое с кем. Так жаль, мы бы предпочли быть с вами.

– Да, время выбрано не очень удобное, – так же быстро подхватила Эльза. – Не передадите Дэвиду, что завтра в полдень мы встретимся с ним в гавани?

Андреас все понял. Он понял даже больше, чем они сознавали.

– Разумеется, все планировалось в последнюю минуту, – успокоил он их.

Андреас прекрасно умел читать знаки. Эти двое явно хотели побыть одни. Он вежливо оставил их, ничего больше не добавив. Они смотрели, как он прощается с официантами и некоторыми посетителями.

– Удивительно, всё в Айя-Анне вертится вокруг него, буквально держится на нем, – восхищенно сказал Томас, наблюдая, как старик уходит.

– К чему было вот это – про ужин? – удивилась Эльза.

Томас какое-то время молчал.

– Сам не знаю, Эльза, – ответил он. – Но мне показалось, ты не хочешь еще одной стычки с Вонни, и я с этим полностью согласен. В смысле, я тоже не хочу. И про Шейна слушать не хочу. И… и…

– Что «и»?

– И я буду скучать по тебе, когда ты уйдешь. Побыть бы с тобой подольше перед твоим отъездом… Чтобы только мы вдвоем.

Эльза подарила ему одну из своих редкостных улыбок:

– Очень веские причины, Томас. И, цитируя тебя, я с этим полностью согласна!

Фиона и Вонни прогуливались по Пирею, этому кипучему городу, пропитанному суетой. Держась рядышком, они проталкивались сквозь толпу; Фиона все таскала свою увесистую сумку.

Но настроение у нее было прекрасным.

– Не зря вы, Вонни, говорили про все эти рыбные ресторанчики. Можно вас угостить? Не знаю, как мы это назовем: ранний ужин или полдник?

– О, от барбуни не откажусь, – обрадовалась Вонни, хлопая в ладоши, как ребенок в кафе-мороженом.

– Понятно, вы про красную кефаль. Вот вам тут нравится?

– На вид неплохо. Нам барбуни и картошку фри на двоих, – попросила Вонни.

– Отлично! И я бы просто убила за бутылку рецины.

– Конечно, – бросила Вонни.

Фиона закусила губу: как глупо с ее стороны говорить такое женщине, которой нельзя даже нюхать спиртное!

– Или газированной воды, – неуклюже поправилась она.

– О, ради бога, Фиона, пей свою рецину, имеешь право. Если я и сорвусь, то не потому, что моей сотрапезнице охота лакать этот мерзкий растворитель. Даже в свои худшие дни я терпеть не могла рецину. Не бойся, не соблазнюсь.

Они дружески беседовали о жизни в большом порту, о сновавших моряках, о рыбаках, сортирующих свой улов. На берег сходили студенты с походными рюкзаками, а мимо них на полном ходу шли к причалам богатые яхты.

Город перед ними выглядел таким оживленным.

Вонни ни словом не поминала случившееся в полицейском участке, как и будущее Фионы без Шейна. Фиона должна была сама заговорить об этом, когда захочет и если захочет, и это полностью устраивало их обеих.

Когда пришло время садиться на паром до Айя-Анны, Фиона попросила счет.

– О логариасмос! – произнес официант, протянув счет.

– Знаете, звучит как логарифмы, которые мы решали в школе…

– Их все еще подсовывают школьникам? Позволь, я заплачу половину, – сказала Вонни.

– Возможно, перестали подсовывать с тех пор, когда я училась, – согласилась Фиона. – Нет, уберите деньги, вы покупали нам билеты на паром.

– В отличие от тебя я работаю, – возразила Вонни.

– Смотрите на это так: я сегодня сэкономила целых две тысячи евро. Можно сказать, выиграла в лотерею.

И они улыбнулись друг другу. Избавиться от Шейна было во многих смыслах лучше, чем выиграть в лотерею.

На обратном пути в Айя-Анну Вонни увидела, как Фиона, глядя на море, вцепилась в поручень.

Ее губы шевелились. Возможно, она молилась. Или плакала. Или просто фантазировала о чем-то. Какой бы из этих вариантов ни оказался правильным, Вонни знала: Фионе не требовалась сейчас чья-то помощь или чья-то компания.

Дэвид помогал Андреасу на кухне.

– Я буду очень скучать по этому занятию, – сказал он.

– Возможно, ты мог бы иногда готовить для своего отца.

– Это не то же самое.

– Не то же самое, но времени много не отнимет, зато отца порадуешь. Бери блокнот и записывай. Поделюсь с тобой хорошим рецептом мусаки. У вас в Англии есть мелицанес?

– Баклажаны? Есть.

– Тогда смотри и учись, ему понравится, что ты для него готовишь.

– Вы так считаете? – засомневался Дэвид.

– Я не просто так считаю, я в этом уверен, – ответил Андреас.

Из гавани позвонил Йоргис, забравший Фиону и Вонни. Они обещали быть в таверне через пятнадцать минут.

– Йоргис говорит, Фиона чувствует себя прекрасно, – передал Андреас.

– Видимо, удалось ей все же вытащить этого дурня из-за решетки, – мрачно предположил Дэвид.

– Нет, все наоборот, я как раз собирался тебе сказать. Она его бросила. Оставила гнить в тюрьме.

– Ненадолго это. Она точно вернется за ним.

– Не думаю, но предлагаю лучше выслушать ее саму, ты согласен?

– О, это же мои обычные слова, – хмыкнул Дэвид. – Как у них с Вонни?

– Если верить Йоргису, их теперь водой не разольешь.

– Вы просто два старых сплетника! – рассмеялся Дэвид.

– А чего бы и не посплетничать с родным братом, ведь иначе с кем тогда сплетничать? Блокнот достал? Пиши: килограмм лучшего бараньего фарша, затем…

– Не хочешь сходить в «Анну-бич»? – предложил Томас Эльзе.

– Нет, там как-то… не знаю… слишком много роскоши. И, кроме того, мало хороших воспоминаний. А как насчет прогуляться до мыса, туда, где плещутся волны?

Но туда не захотел уже Томас:

– Там я только и буду думать, как этот козел избивал Фиону. Он накинулся на нее с кулаками так, что мог даже сломать ей нос…

– Но все обошлось, и теперь она не с ним, – успокоила его Эльза. – Тогда куда пойдем? Хорошо бы туда, где нет людей, мы ведь сказали, что ужинаем с кем-то…

– Почему бы нам не взять кебабов, вина и не сесть у меня? – предложил Томас.

– Вот это здорово! А если нас увидит Вонни, мы уж как-нибудь отболтаемся…

– Она сейчас кормит кур и не станет заходить в дом. А если и зайдет, скажем, что наш бестолковый немецкий друг пропустил ужин.

– Нет! Она ни за что не поверит. Бестолковый немецкий друг? Да откуда ему взяться?! – засмеялась Эльза. – Пусть лучше будет бестолковый американец.

– Чудовищная несправедливость и даже расизм. Нет, я не потерплю такого оскорбления в адрес моих соотечественников. Как насчет бестолкового ирландца?

– Нет, Вонни ирландка, она тут всех ирландцев знать должна, бестолковых и не очень. Нужен кто-то еще. Думаю, англичанин.

– Бедный Дэвид, это очень несправедливо, учитывая, что он определенно самый толковый из нас. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Так и запишем: англичанин, бестолковый, очень нас подвел.

– Оставлю Фионе записку, что приду позже, а потом айда за ужином.

С Фионой случилась явная перемена, очевидная для всех. Плечи ее распрямились, улыбка стала более открытой. От неуверенного, слегка оправдывающегося тона не осталось и следа, и внезапно ее друзья увидели, какой девушкой она была раньше.

Она хлопотала, помогала с ужином.

За тремя столами в таверне сидели сплошь англоговорящие посетители. Фиона перевела меню и посоветовала им начать с долмадес, объяснила, что это такие виноградные листья, начиненные фаршем. Фиона заверила их, что это блюдо свежайшее, только что приготовленное на кухне. Предложенное ею домашнее вино было вкусным и недорогим. Вскоре она устроила все так, чтобы Рина, девочка с кухни, уже могла подавать блюда на стол.

А значит, Андреас мог спокойно сесть со своей компанией и любоваться вечерними огнями внизу, в самом сердце Айя-Анны.

– Жаль, что Томас и Эльза не смогли присоединиться, – сказал Дэвид.

– Ну, ты ведь знаешь, – пожал плечами Андреас.

Остальные ни о чем не догадывались, но и не спрашивали.

– Я никогда не забуду это место, никогда, – срывающимся голосом признался Дэвид.

– Так навещай нас почаще, – быстро сказал Андреас, не давая Дэвиду погрязнуть в эмоциях.

– О, конечно приеду, хотя тут все будет иначе, но я приеду, – пообещал он.

– А ты, Фиона? Ты отлично ладишь с гостями, следишь, чтобы у них все было. Не хочешь здесь поработать? – неожиданно сказал Андреас.

– Поработать? Здесь? – не поверила та.

– Я наблюдал, как ты общаешься с посетителями. Ты – то, что нужно. Можешь даже остаться здесь, жить в комнате Адони. Тебе же надо будет где-то жить, когда уедет Эльза.

Фиона накрыла своей ладонью его ладонь.

– Еще вчера вечером или даже сегодня утром я бы заплакала от благодарности, услышав это предложение, – сказала она. – Но сейчас, сейчас я просто говорю вам спасибо, огромное спасибо, только я не смогу здесь жить и работать.

– Слишком далеко от центра? – предположил Андреас.

– Нет, Андреас, не слишком. Просто я еду домой. Назад в Дублин. – Она оценила изумленные лица сидящих за столом. – Да, я размышляла об этом всю дорогу от Афин. Сегодня я здесь, чтобы попрощаться.

Эльзе пришло электронное письмо от Ханны:

Дорогая Эльза!

Не совсем понимаю, на что именно ты рассчитывала. Как бы то ни было, я показала Дитеру твое последнее письмо. Он внимательно его прочел и поблагодарил меня. Очень вежливо. А не как обычно. Решила, тебе стоит это знать. А еще – Биргит разве что стриптиз не танцует, лишь бы привлечь его внимание. Но он только бесится.

Я говорю тебе это, Эльза, чтобы ты могла оперировать фактами, принимая решение.

Естественно, я хочу, чтобы ты вернулась домой. Но где бы ты ни была, мы всегда будем друзьями.

С любовью,

Ханна

Томас и Эльза закончили трапезу и сели на балконе, глядя на крыши.

– С твоего места вид лучше, – сказал Томас.

– Звезды видно – и хорошо, остальное не важно, – ответила Эльза.

– «А что есть звезды, Джоксер»? – процитировал Томас с сильным ирландским акцентом.

– Решишь, я хвастаюсь, если скажу, откуда это?

– Давай скажи, унизь меня, посрами меня! – засмеялся он.

– Это Шон О’Кейси[16], – ответила она.

– Садись, пять, Эльза. Что, еще один увлеченный классиками учитель?

– Нет, мы с Дитером тайно ездили в Лондон, попали как раз на эту пьесу. Это было блестяще!

– Тебе очень хочется воссоединиться с ним? – полюбопытствовал Томас.

– Тут есть проблема, – сказала она.

– Как и всегда? – посочувствовал он.

– Да, пожалуй. Эта проблема нетипичная. Он пообещал: больше никакого обмана, никаких пряток и встреч украдкой. Люди будут знать о нас. – В ее голосе сквозило сомнение.

– Это ведь хорошо, не так ли? – удивился Томас.

– Ну, мне кажется, хорошо, но, может, и не очень. – Эльза закусила губу.

– Имеешь в виду, что тайна, скрытность привносят в роман искру?

– Нет, я вовсе не об этом. Просто он никогда не мог по-другому. Например, скрывал своего ребенка от другой женщины.

– Он завел ребенка, пока вы были вместе? – спросил Томас.

– Нет, ребенок был много лет назад, но он ее, свою маленькую дочку, так и не признал.

– Ты поэтому сбежала?

– Я не сбежала, а уволилась и поехала смотреть мир. Но мое отношение к нему ухудшилось. Родители должны быть рядом со своими детьми, не важно, запланированными или случайными.

– А он не согласен?

– Нет, и почему-то меня это возмутило. Я чувствовала, что больше не смогу ему доверять. Мне было стыдно любить его. И все это я ему высказала.

– И что же изменилось? Что заставляет тебя думать, что теперь можно к нему вернуться?

– Встреча с ним здесь. Я узнала, что он любит меня и сделает для меня все. – Эльза посмотрела на Томаса в надежде, что он поймет.

– Да, я бы тоже поверил, без тени сомнения, – кивнул он. – Когда любишь кого-то, ты пойдешь на все, чтобы удержать человека. Мне это знакомо.

– На что же пошел ты? – мягко спросила она.

– Я притворялся, что Билл – мой сын. Тогда я еще любил Ширли так сильно, что просто не мог ткнуть ее носом в эту ложь.

– Он не твой сын? – поразилась Эльза.

Томас рассказал эту историю спокойно и без эмоций. Тесты, доказавшие его бесплодие, радостная весть о беременности Ширли и совершенно неожиданный бонус: мгновенно вспыхнувшее обожание к новорожденному Биллу, невзирая на отсутствие биологического родства.

Томас не удосужился выяснить, кто был настоящим отцом Билла, потому что это вообще не имело значения.

И, оглядываясь назад, он понимал, что было правильным не делать из этого трагедии. Если бы Томас оспорил их родство, ему бы запретили видеть Билла.

– Ты все еще любишь ее? Ширли?

– Нет, все прошло, точно грипп или летние грозы. При этом у меня нет ненависти к ней. Она меня раздражает, и то, что у них с Энди будет общий ребенок, раздражает не меньше. Просто до ужаса. Во-первых, они могут иметь детей, а я нет; во-вторых, Билл так рад… новому братику или сестричке.

– Ты когда-нибудь замечал за Ширли супружескую неверность?

– Нет, ничего подобного. Но, скажем так, само существование Билла доказывает эту неверность. Я просто надеялся, что это была разовая акция.

– Возможно, так оно и было, – кивнула Эльза.

– Да, я так думаю, но по какой-то причине мы все реже и реже находили темы для разговора. А потом развелись, – помрачнел он.

– У тебя кто-нибудь есть?

– Нет. Я не особо-то и искал. Понимаешь, я так сильно беспокоился о Билле. И я действительно удивился, когда она привела Энди со мной знакомиться, обсуждать вместе планы на жизнь. Ширли сказала: все должно быть «цивилизованно». Без осточертевших ей тайн и притворства. Клянусь, она вещала, как воплощенная добродетель. Мол, мы все должны быть друг с другом откровенны, – презрительно добавил он.

– Ну а что в этом плохого? – удивилась Эльза.

– Плохо то, что до этого были тайны и притворство! Иногда влюбленные люди ведут себя узколобо, рассчитывая, что все остальные под них подстроятся.

Эльза молчала. Она напряженно думала, пыталась разобраться.

– Прости, что-то я заболтался, – опомнился Томас.

– Нет, что ты, наоборот, ты кое-что для меня прояснил.

– Вот как?

– Да. Если Дитер желает стать хоть сколько-нибудь достойным человеком, он должен принять и признать свою дочь.

– Даже если при этом он тебя потеряет? – спросил Томас.

– Он не потеряет меня, если сможет поверить, что этой девочке нужен отец. Проблема в том, что он может запросто разыграть спектакль. Дитер считает, меня заботят только колечко с бриллиантом, респектабельность, обязательства. И всякое такое.

– Выходит, он тебя толком и не знает? – предположил Томас.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что даже после двух лет вместе ему абсолютно непонятны твои ценности.

– Совершенно верно, он меня никогда не понимал, но я закрывала на это глаза. Из-за любви считала это чем-то второстепенным. Но вот ты сейчас сказал, что влюбленные совсем не заботятся о других, и это правда. Прежде я об этом не задумывалась.

– Для чего вообще нужен друг, если он не подбрасывает всяческих идей? – рассмеялся Томас.

– Но ты думаешь, мне следует забыть о Дитере?

– Не имеет значения, что я думаю.

– Для меня имеет.

– Хорошо, тогда я думаю, тебе нужен человек, с которым у тебя будет взаимопонимание… и еще кое-что.

– Что именно? – засмеялась она.

– Ты и сама знаешь: секс, любовь, влечение. Всё перечисленное само по себе замечательно, но только взаимопонимание превратит это в счастье.

– И где же раздают такой набор, Томас? – спросила Эльза.

– Эх, будь у меня ответ на этот вопрос, я бы правил миром, – сказал он, поднося к ней бокал с вином.

Собравшиеся за столом в таверне Андреаса все еще переваривали слова Фионы. Рина убрала со стола, и они устроились поудобнее с чашечками кофе.

– Родители уже знают? – спросил Дэвид.

– Нет, я и сама только что узнала. Пока рассказала только вам, друзья мои, – ответила Фиона.

Все тут же одобрили ее планы, согласившись, что ей нужно вернуться к своей прежней жизни и уходу за больными. Никто не упомянул Шейна. Андреас выразил уверенность, что родители Фионы будут в восторге. Йоргис спросил, сможет ли она снова работать в той же больнице. Дэвид поинтересовался, продолжит ли она жить в отчем доме.

Опять же, никто не вспоминал о Шейне.

Единственным человеком, который не присоединился к разговору, была Вонни. Она только сидела, глядя перед собой, что было для нее необычно.

В конце концов Фиона сама заговорила с ней:

– Вонни, с самого начала вы были правы, и я первая готова это признать. Вы этому не рады?

– Это не игра, где набирают или теряют очки. Это твоя жизнь, твое будущее.

– Тем больше причин радоваться, – не сдавалась Фиона. – Всегда приятно сказать: «Я же говорила». Вы и правда это заслужили.

– А я, может, не хочу, я вам и так порядком наговорила. И всем при этом опостылела. Вечная история: Вонни знает, как лучше для всех, кроме нее самой. Андреас и Йоргис подтвердят. Глупая, самодовольная Вонни, все в мире расставит по полочкам, но только не в собственной жизни.

Наступила тишина. Потом заговорил Йоргис:

– Разумеется, ты знала, как расставить все в голове Кристины. Без тебя наша сестра никогда бы не выздоровела.

– И каждый божий день, круглый год, ты делаешь для людей что-то хорошее: заставляешь Марию водить машину, присматриваешь за детьми, навещаешь больных. Не вижу тут ни глупости, ни самодовольства, – добавил Андреас.

– Я бы так и не понял, что мой отец умирает, если бы не вы, Вонни, – заявил Дэвид. – Представьте, каким бы виноватым я ощущал бы себя до конца жизни.

– А сегодня вы просто поехали со мной и ни разу не пробовали на меня повлиять, вообще ни во что не вмешивались. Вы просто вновь оказались правы, – произнесла Фиона, – и оставили меня наедине с моими мыслями. Я никогда этого не забуду.

Вонни переводила взгляд с одного на другого. Чувства переполняли ее сердце, она даже не решалась ответить. Наконец ей удалось неуверенно произнести два слова по-ирландски:

– Слан авальи, Фиона.

– Что это значит? – спросил Дэвид.

– Это значит: «Счастливого пути домой», – перевела Фиона.

Томас и Эльза общались на балконе, как старые друзья. Невозможно было поверить, что они познакомились не давным-давно, а всего лишь десяток дней тому назад и уже успели посвятить друг друга в свои сердечные тайны.

– Значит, ты вернешься не к концу годового отпуска, а еще до родов Ширли? – спросила Эльза.

– Думаешь, так следует поступить? – посмотрел на нее Томас.

– Эй, я не пытаюсь указывать тебе, что делать! Вспомни, как все мы злились на Вонни, когда та стала советовать, кому как поступить. Ты же мне не указывал.

– Это другое, – покачал головой Томас. – Я сам тебя спрашиваю и действительно хочу знать, что ты думаешь.

– Хорошо… Я думаю, ты любишь Билла, а он любит тебя. В жизни такая крепкая, чистая любовь встречается редко, поэтому ты будешь счастливее рядом с ним. Ты ведь так и не выбросил его из головы и не можешь строить свою собственную жизнь без него. Ты все время волнуешься о нем. Так почему бы не быть рядом – в доме, куда он сможет постоянно приходить? Когда родится ребенок, Билл станет ревновать, а под твоей крышей он по-прежнему будет ощущать себя королем.

Томас внимательно ее выслушал.

– Некогда я мог дать ему крепкую и чистую любовь, но я стал постоянно задирать Энди. И сам ослабил эти узы. – Он выглядел очень грустным.

– Тогда, возможно, стоит попытаться укрепить их, местами заклеить, чтобы совсем не рассыпались, – предложила Эльза.

– Умом я с тобой согласен, а в душе боюсь наделать таких бед, что лучше уйти с дороги, пока не поздно… Ради сына и ради себя.

– Что ж, Томас, ты сделаешь верный выбор. Я узнала тебя достаточно хорошо. А теперь давай, прежде чем ты уедешь – а так и будет, – ты расскажешь, как мне быть с моей непутевой жизнью?

– Я тебе так скажу: мы действительно способны и сумеем оставить любовников позади и ты, надеюсь, сможешь провернуть это со своим.

– Но почему ты так хочешь, чтобы я ушла от него? Ты мой друг, ты желаешь мне добра, как и я тебе. Ты же знаешь, Дитер – любовь всей моей жизни. – Эльза была в замешательстве.

– Ты спросила мое мнение, и я его озвучил, – просто сказал Томас.

– Но я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я отказалась от него, забыла его…

– Я мог бы утешить тебя.

Она посмотрела на него с открытым ртом. И ахнула:

– Томас, это неправда! Мы с тобой приятели, друзья. Я тебе даже не нравлюсь, тебе просто ударили в голову вино и звезды.

– Ты никогда не задумывалась обо мне в таком ключе? – спросил он, склонив голову набок.

– Я действительно думала, что было бы очень легко полюбить столь учтивого, вдумчивого человека, а не такого беспокойного и назойливого, как Дитер. Но мне свойственно мечтать о невозможном. О совершенно невозможном.

– Ну и ладно. Тогда возвращайся к нему прямо завтра же. К чему затягивать?

– Ты так легко сдаешься, – кокетливо отметила она.

– Да ладно, Эльза, все, что я говорю, из рук вон плохо. Я тут любезничаю, обдумываю твое мнение, ну а ты не отвечаешь мне тем же.

– Я всего лишь играю с тобой, – призналась она.

– Не надо, – попросил Томас.

– Знаю, – устыдилась она, – я как те феминистки, которые бесятся и когда мужчина уступает им место, и когда не уступает. Я играю лишь потому, что не знаю, как действовать иначе. Я знаю, что должен делать ты. Это же так очевидно, так просто. Знаю, что должны делать все остальные – Дитер, Дэвид, Фиона, Андреас, Вонни – все вы. А насчет себя я теряюсь.

– Что же делать Вонни? – с интересом спросил Томас.

– Она должна заставить Андреаса и Йоргиса найти ее сына и рассказать ему, какой она теперь человек. Если только это случится, малыш Ставрос обязательно вернется к ней.

Томас улыбнулся ей.

– Крестоносец Эльза, – ласково произнес он и похлопал ее по руке.

В таверне обсуждали возвращение Фионы домой и когда ей следует отправляться.

– Мы могли бы вместе отчалить завтра на последнем пароме, – сказал Дэвид. – Вместе веселее, а там, может, ты махнешь со мной в Лондон.

– Неплохая идея, так нам вообще не придется прощаться.

– Уж какое-то время точно, – сказала Вонни. – Вы сюда еще вернетесь, у вас обоих здесь теперь полно друзей.

– Завтра зайду попрощаться с Элени, поблагодарю ее за все, а еще позвоню доктору Леросу.

– А я дам Марии последний урок вождения и скажу, что теперь ее будет учить Вонни. Верно, Вонни?

– Она ведь стала ездить лучше? – испугалась Вонни.

– Гораздо лучше, – успокоил ее Дэвид. – И она продолжит совершенствоваться, если вы не станете на нее кричать, а вселите в нее уверенность.

– Ну разве не славно, когда на нас не кричат и вселяют уверенность, – проворчала Вонни.

– Ты уже сообщила своим в Ирландии, что возвращаешься? – спросил Фиону Андреас.

– Пока нет. Я позвоню им завтра из «Анны-бич».

– Зайди и воспользуйся моим телефоном, – предложил он, совсем как в тот день, когда погиб Манос вместе со своей яхтой.

– Просто быстрый звонок моей подруге Барбаре. Огромное вам спасибо, Андреас. – И Фиона побежала на кухню.

– Разве это не странно, что у вас, молодых людей, нет мобильных телефонов? – задумался Йоргис.

– И не говорите. Никто из нас четверых почему-то не пользуется сотовой связью, – сказал Дэвид.

– Да что тут странного, – фыркнула Вонни. – Вы все от чего-то убегаете. Ну и зачем вам телефоны, если по ним вас можно выследить?

– Барбара?

– Боже мой, это же Фиона!

– Барбара, я возвращаюсь домой!

– Что же, это потрясная новость! Когда вы двое выезжаете?

– Не двое. Только я.

На другом конце провода повисла тишина.

– Шейн останется там? – в конце концов проговорила Барбара.

– Можно и так сказать.

– Жалость-то какая, – отозвалась Барбара.

– Не прикидывайся, Барбара, знаю, ты на седьмом небе.

– Это несправедливо! С чего мне радоваться, если моя подруга в печали?

– Я не в печали, Барбара. Как думаешь, мы с тобой вместе сможем снять жилье?

– Ну разумеется! Я сейчас же примусь его подыскивать.

– Отлично. Барбара, не могла бы ты предупредить папу с мамой?

– Хорошо, что именно им передать?

– Что я возвращаюсь домой, – сказала Фиона, удивившись ее вопросу.

– Да, но ты же знаешь, как людям старшего поколения нравится вытягивать все подробности… – начала Барбара.

– А ты им не позволяй, – небрежно ответила Фиона.

Томас проводил Эльзу до дома и поцеловал ее в щеку.

– Schlaf gut, – сказал он.

– Учишь немецкий, чтобы произвести впечатление? – улыбнулась она.

– Нет, это потребует большего, нежели простое «сладких снов», – с сожалением ответил он.

– Чего же большего?

– Мне придется быть беспокойным и назойливым. Я попытаюсь, но сразу результата не жди.

– Поверь, Томас, ты мне и так нравишься. Увидимся завтра в полдень в гавани.

– Ты ведь к тому времени еще не улетишь в Германию?

– А ты – в Калифорнию?

– Спокойной ночи, прекрасная Эльза, – сказал он и направился домой.

Фиона уже была в номере Эльзы, паковала чемодан.

– Прежде чем ты что-то скажешь, я хочу извиниться: я была совершенно неадекватной, пыталась занять денег и все такое, – произнесла Фиона.

– Это не важно, я в любом случае была очень резка и груба с тобой, это мне нужно извиняться.

– Не стоит извинений. Между мной и Шейном все кончено. Я возвращаюсь в Дублин. Я вдруг взглянула на него и увидела, каким будет мое будущее с ним и что оно того не стоит. Полагаю, ты все равно скажешь или подумаешь, что эта любовь была ненастоящая, раз она так легко разбилась.

– Нет, настоящая, – утешала ее Эльза. – Но раз ты сказала, что все кончено, то дальше будет только лучше.

– Я бросала его не ради этого, – объяснила Фиона. – Просто вдруг увидела Шейна в другом свете, таким, каким его видели все вы, и после этого уйти от него было несложно. Хотя жаль, конечно, что он оказался не тем, кем я его считала. У тебя-то все по-другому.

– Это почему?

– Ну, Шейн мою привязанность только терпел. Дитер же пишет, вымаливает, просит вернуться, обещает ради тебя измениться. Вот это настоящая любовь.

Эльза не стала это комментировать.

– Что в конце концов заставило тебя уйти от Шейна?

– Думаю, я услышала в его тоне какое-то безразличие, на меня ему было плевать.

– Понимаю, – медленно кивнула Эльза.

– Нет, тебе не понять! Твой парень на коленях умоляет тебя вернуться. Это же совсем другое!

– То, что ты сказала про его тон, мне очень даже знакомо. Пойду на балкон, полюбуюсь морем. Присоединишься ко мне?

– Нет, Эльза, я устала. За один день в Афинах моя жизнь сделала крутой поворот… Надо поспать.

Эльза долго сидела, глядя на лунный свет на воде, затем вернулась в гостиную. Она взяла бумагу и начала писать письмо, чтобы завтра же отправить его по факсу.

Моя дорогая Ханна!

Ты всегда была такой доброй, бескорыстной подругой. Ни о чем не спрашивала, всегда выслушивала. Решение приехать сюда оказалось для меня верным. И даже хорошо, что я вновь встретила Дитера, ведь теперь я могу оперировать фактами, а не своими фантазиями. Я до сих пор не уверена, что мне делать. Но еще несколько дней на этом мирном острове – и я пойму. Сегодня вечером я узнала две истины. Одну – от американца, который сказал мне, что мы можем просто оставлять людей позади. Он сказал это так запросто, будто любовь – это какой-то коклюш, которым можно переболеть. Не знаю, прав ли он. А потом одна ирландская девушка сказала, что мне повезло, ведь Дитер обещает измениться ради меня. И я спросила себя: почему нам так нужно менять людей. Надо либо любить их такими, какие они есть, либо идти дальше.

Сейчас поздняя ночь, и я пишу это при лунном свете. Я размышляла о своей жизни с Дитером так, как никогда прежде. Я сорвалась в путешествие, словно в бега. Было от чего бежать: мой отец ушел из дома, когда я была маленькой, и с тех пор я надеялась, что он сам позвонит, едва увидит меня по телевизору. Он не позвонил. Моя мать, с ней мы не были близки – возможно, потому, что были слишком похожи. Обе перфекционистки.

Но за недели моих странствий я поняла, что идеальной жизни на самом деле не бывает и не нужно ее искать. В пути я повстречала множество людей, чьи проблемы намного серьезнее моих. Как ни странно, меня это утешило.

И я подумала о тебе, Ханна, и о твоем счастливом браке с Йоганном. В день вашей свадьбы пять лет назад ты сказала: в нем нет ничего, что тебе хотелось бы поменять.

Я тебе так завидую, моя милая, дорогая подруга.

С любовью,

Эльза

Глава 16

Мириам Файн подготовила для Дэвида комнату, купила новый сиреневый пододеяльник и шторы в тон, развесила темно-фиолетовые полотенца.

– Выглядит красиво и отчего-то мужественно. Надеюсь, ему понравится, – сказала она.

– Не суетись так, Мириам, он ненавидит, когда вокруг него суетятся, – покачал головой отец Дэвида.

– «Не суетись», говоришь? А что будешь делать ты, да, ты, когда он войдет в эту дверь?

– Не сделаю ничего, что ему бы не понравилось.

– Ты начнешь говорить с ним об ответственности. Если что ему и не нравится, так это оно!

– Нет, никаких разговоров об ответственности. По крайней мере, Дэвид наконец-то прозрел и бросил свои безумные идеи.

– Он летит домой потому, что ты болен, Гарольд. Он сам об этом догадался. Ты же видел письмо, которое я ему отправила. В нем не было даже намека. Ни единого.

– Мне не нужно его сочувствие, не нужна его жалость. – Глаза мужчины наполнились слезами.

– Но возможно, тебе нужна его любовь, Гарольд. В конце концов, именно поэтому он возвращается домой: просто он любит тебя.

Отец Фионы повернул ключ в замке. Еще один долгий, утомительный день в офисе. Ему только неделю назад исполнилось пятьдесят, а чувствовал он себя на восемьдесят пять. Его плечи были жесткими, напряженными. В офисе всякие юнцы наступают на пятки. Возможно, следующего повышения ему не видать.

Шону Райану хотелось пойти в местный паб, выпить три пинты пива, но он вспомнил, что Морин приготовила ему ужин. Лучше ее не расстраивать.

Едва он открыл дверь, жена выбежала ему навстречу:

– Шон, ты просто не поверишь! Фиона возвращается домой. Уже на этой неделе! – Морин Райан была вне себя от радости.

– Откуда знаешь?

– Звонила Барбара, пока тебя не было дома.

– Неужели этот скот не смог протянуть на пособие по безработице? Они поэтому возвращаются? – проворчал Шон.

– Нет, подожди, ты только послушай: она его бросила! И едет домой без него!

Шон отложил портфель, вечернюю газету, сел. Обхватил голову руками.

– Сегодня за обедом меня спросили, существует ли Бог, – произнес он. – Я посоветовал парню повзрослеть, ведь конечно же Бога нет, иначе Он не допустил бы такого бардака на грешной земле. Но похоже, мне стоит переосмыслить мой ответ. Может, что-то там, наверху, действительно есть. Она в самом деле возвращается?

– Завтра или послезавтра! Она просила Барбару сообщить нам. И еще она хочет вернуться на старую работу.

– Ну, разве это не здорово? Девочки уже знают?

– Нет, не хотела говорить им до тебя, – ответила Морин.

– Я так полагаю, ты затеяла уборку в ее комнате? – устало улыбнулся Шон.

– Нет, и я скажу тебе почему: она хочет жить в квартире с Барбарой.

– Кажется, лучше и быть не может?

– Лучше и быть не может, Шон, – со слезами на глазах проговорила мать Фионы.

– Большой сюрприз, Билл: я собираюсь взять тебя и маму в небольшое путешествие! – сказал Энди.

– Ой, как здорово! А куда мы идем?

– Твоя бабушка собирается с клубом в Большой каньон, помнишь, она говорила?

– Да? – Билл выглядел очень взволнованным: папа часто рассказывал о Большом каньоне, показывал снимки, обещал его когда-нибудь свозить. – Значит, мы туда поедем?

Теперь его лицо пылало от нетерпения.

– Ну, я сказал Ширли, что мы всегда мечтали там побывать, так почему бы не поехать, раз заодно можно встретиться с бабушкой?

– И что сказала мама?

– Ну, она сказала, что я очень добрый, и мне это понравилось! Но я сделал так не чтобы казаться добрым. Просто я подумал, что нам всем это будет в радость.

– Ты и правда добрый, Энди, – кивнул Билл.

– Я очень люблю тебя, Билл, ты это знаешь, и, когда родится малыш, я буду так же счастлив, как и ты. У меня будет уже двое детей, чтобы любить их.

– А что значит: так же счастлив, как и я?

– У тебя ведь два папы, не так ли? Кстати говоря, тебе следует позвонить своему отцу в Грецию и сказать ему про путешествие.

Билл набрал греческий номер, но попал на автоответчик.

Он оставил сообщение:

– Папа, Энди повезет нас в Аризону смотреть на Большой каньон; мы хотим пересечь Сьерра-Неваду и встретиться там с бабушкой. Она едет в Большой каньон со своим книжным клубом. Энди говорит, я могу позвонить тебе оттуда и ты поболтаешь с бабушкой.

Затем трубка оказалась у Энди.

– Томас, на случай, если ты не получишь это сообщение до нашего отъезда и захочешь звонить Биллу, вот номер моего мобильника. Постараюсь показать твоему сыну все-все-все. Мы достали атлас и планируем по нему путешествие, правда я думаю, что многое пропущу. Может, после того, как ты вернешься, Билл однажды сможет поехать куда-нибудь с тобой.

– Это если он вообще вернется, – добавил Билл, прежде чем Энди повесил трубку, и автоответчик записал его фразу.

Когда Томас, проводив Эльзу, пришел домой, он прослушал запись.

Он долго сидел, размышляя о мире. Потом увидел, как свет фонарика танцует по стенам курятника. Он был прав, думая, что Вонни сегодня не придет спать в гостевую комнату. Томас задумался о странной и тяжелой жизни Вонни среди коренных жителей Айя-Анны.

Он думал о прекрасной, яркой Эльзе, которая собиралась вернуться к своему эгоистичному немцу, видевшему в ней только трофей. Думал о простом, порядочном Энди, к которому он, Томас, так несправедливо относился, не понимая, что тот из кожи вон лезет.

Подумал о своем Билле, который считал, что его отец не вернется домой. Он сидел и думал, пока звезды не погасли на небе и рассветные лучи не брызнули на холмы.

Они встретились на их последнем обеде в ресторане с синими клетчатыми скатертями.

– Представляете, мы часто сюда ходили, но так и не удосужились узнать название, – задумчиво сказала Фиона.

– Таверна называется «Полночь», – сказал Дэвид. – Видишь вывеску? – И он медленно произнес по слогам: – Ме-са-ни́х-та.

– Как ты их различаешь-то, черт возьми?! – изумилась Эльза.

Он снова тщательно просмотрел греческие буквы: то, что казалось буквой «В», на самом деле читалось как «Н».

– Ты мог бы стать отличным учителем, Дэвид, – очень искренне сказала Эльза.

– Думаю, я не настолько в себе уверен, – ответил он.

– Тем лучше для учителя, – заверил его Томас.

– Буду скучать по вас, дома у меня не так уж много друзей, – признался Дэвид.

– И я буду, но вообще я сильно удивлюсь, если ты долго будешь один, – усмехнулся Томас. – И не забывай: ты можешь найти еще больше друзей, просто обучая их вождению!

– Здесь легко учить, это вам не английские автомагистрали, – пояснил Дэвид. – Вряд ли я открою собственную автошколу.

– А у тебя много друзей в Германии, Эльза? – спросила Фиона.

– Нет, не очень, зато полно приятелей. Хорошая подруга только одна, ее зовут Ханна. Трудно найти время для друзей, когда ты должна – или думаешь, что должна, – постоянно торопиться, быть ко всему готовой и бо́льшую часть жизни отводить работе, – с сожалением произнесла Эльза.

Все кивнули, прекрасно ее понимая.

Фиона объявила, что едет на поезде специально, чтобы повидать родителей Дэвида и помочь ему сгладить возвращение домой, рассказав им об этом прекрасном острове, который покорил их всех.

– Мы лотофаги какие-то, – захихикала Эльза.

– Эльза хочет показать, насколько хорошо она знает английскую литературу. – И Томас с любовью посмотрел на нее.

– Это Теннисон, – улыбнулась она, без труда игнорируя его. – О странниках в стране вечерних сумерек, где жили лотофаги и питались нектаром; как сказал один из странников: «Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной, пред нами странствий больше нет»[17]. Похоже, Айя-Анна действует на нас ровно так же.

– Разве что мы с Фионой уезжаем, – грустно произнес Дэвид.

– Но однажды ты вернешься сюда снова, – подбадривал их Томас. – Мир изменился со времен Теннисона: ему приходилось жить в девятнадцатом веке, где ни дешевых авиабилетов, ни дорогих, вообще никаких.

– Хотела бы я, чтобы моя подруга Барбара однажды поехала сюда со мной, но без вас все будет казаться иным, – вздохнула Фиона.

– Но здесь будет Вонни, а также Андреас, Йоргис, Элени, столько знакомых. – Томас старался быть оптимистичным.

– Томас, а ты еще надолго здесь задержишься? – спросила Фиона.

– Нет, не думаю. Я, наверное, довольно скоро вернусь в Калифорнию, – ответил он, глядя вдаль.

Они больше не хотели его расспрашивать. Томас явно еще ничего не решил.

– А когда ты возвращаешься в Германию, Эльза? – спросил Дэвид, чтобы сменить тему.

– Никогда, – просто ответила та.

– Ты останешься здесь?! – ахнула Фиона.

– Точно не знаю, но к Дитеру я не вернусь.

– Когда ты это решила? – Томас наклонился вперед и очень внимательно посмотрел на нее.

– Прошлой ночью на балконе, глядя на море.

– А ты кого-нибудь предупредила, например Дитера?

– Я ему написала. Отправила письмо сегодня утром по дороге сюда. Письмо дойдет до него через четыре или пять дней. Предостаточно времени, чтобы я могла продумать маршрут. – Она улыбнулась Томасу одной из тех медленных, теплых улыбок, за которые ее так полюбили немецкие телезрители.

– Ты не хочешь зайти в «Месанихту» и попрощаться со всеми, Вонни? – спросил Андреас, заходя в сувенирную лавку.

– Нет, я и так уже им надоела, пока они тут жили. Пускай идут с миром, – сказала она, не поднимая глаз.

– Ты трудная женщина, Вонни, жалишь, как терновник. И Дэвид, и Фиона вчера вечером сказали, что очень тебе благодарны. – Андреас озадаченно покачал головой.

– Да, они были очень вежливы, как и вы с Йоргисом, спасибо вам за это. И кстати, нужда выпить рассеялась, как летняя туча. Но вот других двоих, Томаса и Эльзу, я, кажется, очень расстроила. Оно мне надо – сидеть там и проповедовать? Нам с тобой за эти годы много чего насоветовали, Андреас. Мы хоть раз прислушались? Вот уж нет.

– Что бы ты изменила, если бы могла прожить жизнь заново? – спросил он.

Андреас вступал на незнакомую территорию. Обычно он позволял событиям идти своим чередом и не стремился их анализировать.

– Сразилась бы с Магдой за сердце Ставроса. Я могла бы и выиграть, пусть и не сразу. Однажды он вернулся бы ко мне, устав от нее. И конечно, надо было отвоевывать у Ставроса мою бензозаправку. Люди здесь честные, они в курсе, для кого я ее покупала. Я могла бы вырастить сына. Но, увы, в ту пору я искала решение всех проблем на дне бутылки. Вот и не сбылось ничего. – Она уныло огляделась вокруг.

– Кто-нибудь тогда пытался тебе что-то посоветовать? – тихо спросил он.

– Да, отец доктора Лероса и твоя сестра Кристина, но меня, пьянчужку, не заботили их слова.

– Что-то ты не спрашиваешь меня, что бы я изменил в своей жизни, – пожурил он.

– Полагаю, ты бы всеми силами удержал Адони дома.

– Да, мне и правда следовало так поступить. Но стал бы я слушать людей, которые мне это советовали? Конечно нет. – Его глаза погрустнели. – А еще следовало предложить тебе руку и сердце лет двадцать пять назад.

Она уставилась на него в полном изумлении:

– Андреас! Ты это не всерьез. Между нами никогда не было и тени любви!

– Я и жену свою не любил, то есть не так, как принято считать. Не так, как в книгах и песнях; мы просто хорошо ладили и неплохо уживались вместе. Мы и с тобой могли бы стать отличными друзьями.

– Так мы и есть друзья, Андреас, – слабым голосом произнесла Вонни.

– Да, но ты знаешь… – пробормотал он.

– Нет, ничего бы не получилось, нас не хватило бы и на пять минут. Вот уж поверь. Хорошо, что не стал предлагать. Понимаешь, Ставроса я любила именно как в книгах и песнях. Мне просто не нужен был никто другой.

Она сказала это как ни в чем не бывало, и вся неловкость между ними исчезла.

– Значит, все к лучшему, – успокоился Андреас.

– Определенно. И послушай, Андреас, я полностью уверена, что Адони вернется к тебе. Я это знаю.

Он покачал своей большой головой:

– Нет. Это всего лишь мечта, сказка.

– Парню тридцать четыре. Ты ему написал. Ясное дело, он вернется.

– Так почему же от него ни слуху ни духу?

Андреас не хотел рассказывать Вонни о таинственном телефонном звонке, который намекал, что Адони где-то поблизости. Все это могло быть ошибкой, недоразумением, зачем отравлять ее ложной надеждой, как отравились уже он и его брат? Но хотя Вонни ничего не знала о звонке, она продолжала непоколебимо верить:

– Ему нужно время, Андреас. Чикаго так далеко отсюда. Адони нужно разобраться в себе. Но он будет здесь.

– Спасибо, Вонни, ты и впрямь настоящий друг, – сказал Андреас и очень громко высморкался.

– Эй, Димитрий?

– Да? – холодно ответил полицейский.

Ему не доводилось прежде видеть столь жесткого обращения с такой вот милой девушкой, которая пыталась навестить Шейна из любви и по собственной воле.

– Можно написать письмо?

– Я принесу бумагу.

Время от времени Димитрий заглядывал в камеру, а Шейн все писал, думал и снова писал. Наконец он закончил и попросил конверт.

– Мы сами положим письмо в конверт. Просто скажите адрес. – Димитрий не хотел тратить на него много времени.

– Черта с два! Еще и письмо мое прочтете! – рявкнул Шейн.

Димитрий пожал плечами.

– Как угодно, – сказал он и ушел.

Через несколько часов Шейн все-таки позвал его.

Димитрий написал адрес: таверна Андреаса, Айя-Анна.

– Странное дело! – воскликнул Димитрий.

– Хотели чертов адрес – получите! Критикуют еще… – Шейн надулся.

– Нет, просто я знаю сына этого Андреаса, Адони, мы с ним друзья.

– Да? Хе, ну его папаша, кажется, не очень высокого мнения о нем, – пожал плечами Шейн.

– Между ними случались разногласия, как и между любыми отцом и сыном, – с большим достоинством произнес Димитрий.

Они договорились встретиться на пароме за полчаса до отправления. Выйдя из таверны, которая, как они теперь знали, называлась «Полночь», друзья направились в разные стороны.

Фиона и Дэвид спешили попрощаться и собрать все подарки от местных жителей.

Мария испекла пирог для родителей Дэвида. Элени связала Фионе кружевной воротничок. Йоргис преподнес им обоим четки из стекла цвета янтаря. Андреас подарил их с Дэвидом фотографию в резной деревянной рамке.

Доктор Лерос нашел для Фионы несколько цветных изразцов, которыми она могла украсить стены дома, чтобы, посмотрев на них, вспоминать Грецию.

Никто из них не мог найти Вонни. Дома ее не застали.

– Она придет попрощаться, – сказал Дэвид.

– В последние дни она очень грустная, какая-то потухшая, – опечалилась Фиона.

– Может, она завидует, что ты можешь вот так взять и вернуться в Ирландию… в отличие от нее, – предположил Дэвид.

– Да, но ведь она говорила, что ни о чем не жалеет: были в ее жизни и любовь, и сын, довольно долго, и вообще не всем так везет.

– Но где он теперь, этот сын? – спросил Дэвид.

– Она клянется, что не в курсе, но, думаю, все она знает, – сказала Фиона.

– Эх, как было бы замечательно, если бы он вернулся. Если бы они с Адони пересеклись в Чикаго и решили вместе съездить на родину, покачаться на старом дереве у таверны… – фантазировал Дэвид.

– Ах, Дэвид, а еще говорят, одни только сентиментальные ирландцы верят в сказки! – Фиона залилась смехом и похлопала его по руке, показывая, что смеялась вместе с ним, а не над ним.

– Ты темная лошадка, Эльза. Столько планов, а мне – ни гугу. – Томас неодобрительно зацокал, прогуливаясь с ней по деревеньке.

– Я же все тебе рассказала.

– Да, когда все остальные собрались.

– Ну да, вот мы собрались, возникла эта тема – и пожалуйста. – Эльза совершенно не раскаивалась.

– Но я думал, нам с тобой привычнее обсуждать некоторые вопросы в интимной обстановке, – растерялся он.

– Так и есть, и мне это нравится, – ответила она.

– Куда ты сейчас? Лично я подумываю о сиесте.

– Куда я сейчас? – рассмеялась Эльза. – Хочу найти Вонни.

Вонни не было ни в курятнике, ни в сувенирной лавке, ни в полицейском участке.

Эльза решила поискать ее, сходив по старой дороге к старику, который не верил в современную медицину. Возможно, Вонни была у него.

Солнце стояло высоко в небе, Эльзе пришлось надеть от жары белую хлопковую шляпу. Дорога была пыльной. Из полуразрушенных зданий показывались местные ребятишки и приветствовали ее, сгибая и разгибая мизинчики. «Ясас!» – кричали они ей, проходящей мимо.

Эльза пожалела, что не принесла с собой конфет, карамелес, как они их называли. Но кто же думал, что ее ждет такой прием.

Она вспомнила дом старика и отрепетировала несколько предложений на ломаном греческом: мол, она ищет Вонни, свою знакомую. Но все эти слова ей не понадобились. Вонни находилась в доме, у постели старика, держа его за руку.

Появление Эльзы ее нисколько не удивило.

– Он умирает, – сухо объяснила Вонни.

– Мне пойти за доктором? – предложила практичная Эльза.

– Нет, он не позволил бы доктору переступить порог, но про тебя я скажу ему, что ты травница, и он примет то, что ты ему дашь.

– Вонни, так же нельзя… – Эльза была в шоке.

– Выходит, пускай умирает в муках?

– Нет, нельзя же играть с чужой жизнью…

– Ему жить осталось часов шесть или семь. Хочешь помочь – беги к доктору Леросу, ты ведь помнишь с того случая с Фионой, где он живет? Расскажи ему, что здесь происходит, и попроси морфия.

– А разве не нужен…

– Нет, он и так все тебе даст. Да, и еще зайди ко мне в мастерскую за глиняной чашей. Только быстро.

На обратном пути Эльзе навстречу попался фургон, ехавший по пыльной дороге. Она остановила его и попросила водителя подвезти ее к врачу за лекарством. Двое мужчин, с восхищением оглядев Эльзу, охотно доставили ее к врачу. Как и предсказывала Вонни, наркотик ей отдали безо всяких проблем, мужчины в фургоне подождали, пока она заберет миску, и отвезли ее обратно.

– Вижу, не мешкала, – одобрительно кивнула Вонни.

Эльза держала тонкую руку старика и повторяла ему:

– Зен ине соваро, зен ине соваро. Ничего серьезного, ничего серьезного.

Вонни растолкла таблетки морфия, в глиняной миске смешала их с медом и этой смесью накормила из ложечки старика.

– Укол подействовал бы лучше, намного быстрее, но он и слышать об этом не хочет, – мрачно сказала Вонни.

– Скоро боль пройдет?

– Через пару минут. Это снадобье творит чудеса, – пообещала Вонни.

Старик что-то пробормотал.

– Что он сказал?

– Говорит, травница попалась очень красивая, – печально сказала Вонни.

– Хотела бы я этого не слышать, – расстроилась Эльза.

– Да ладно, последнее, что он увидит на этой земле, – это как раз твое лицо и мое. Разве плохо, если он сфокусируется на твоем?

– Вонни, пожалуйста! – Эльза чуть не плакала.

– Эльза, если хочешь ему помочь, продолжай улыбаться. Очень скоро он почувствует облегчение.

И действительно, лицо старика понемногу расслаблялось, хватка ладони в руке Эльзы ослабла.

– Думай о нем, будто он твой отец, вложи в свой взгляд всю любовь и тепло, – посоветовала Вонни.

Эльза сознавала, что не время напоминать Вонни, что она едва ли помнила бросившего ее отца. Вместо этого она посмотрела на этого несчастного старого грека, размышляя о нем и о странной его жизни, на исходе которой у его смертного одра пребывали ирландка и немка, давшие ему огромную дозу морфия…

– Йоргис, это Димитрий из Афин. Помните, мы общались пару раз…

– Помню, конечно! Как ты, мальчик мой? Рад тебя слышать! Что со свадьбой, готовитесь?

– Да, и сколько же шума поднимают женщины из-за одного дня! Когда главное – то, что будет после него, верно?

– Это верно для нас, но для них очень важен сам день.

– Помните того ирландца с наркотиками?

– Шейна? Да-да, но для меня важнее, что девушка его все же бросила. Ушла от него прямо на твоих глазах, да?

– Все верно, откуда вы знаете?

– Вонни рассказала, местная жительница, которая была с девушкой. Говорила, что ты настоящий герой.

– О, так вы знаете ее? Нет, я не особо-то и геройствовал. Но хочу сказать, что этот Шейн написал вашему брату, письмо придет на адрес таверны. Оно было на английском, а я не очень хорошо на нем читаю, но мне интересно, о чем оно.

– Он, верно, думает, что Андреас очень добренький, но пусть не рассчитывает. Малышка Фиона возвращается в Ирландию, мы с Андреасом сегодня вечером провожаем ее на паром. Поэтому, что бы ни было в письме, оно уже опоздало.

– Хорошо, – сказал Димитрий. – И раз уж мы созвонились, Адони-то вернулся в Айя-Анну? Помните, я знал его здесь, в Афинах, сегодня как раз думал о нем.

– Нет, он так и не возвращался.

– Видно, хорошие деньги зарабатывает в Америке.

– Уж мы бы, наверное, слышали, если бы кто из наших так преуспел в Америке. Но кто знает! Забавно, день-другой назад я думал, что он может вернуться, а оказалось – ложная тревога, – с грустью в голосе поведал Йоргис.

– Что вы имеете в виду?

– О, из Чикаго был какой-то непонятный звонок с просьбой узнать, куда он положил связку ключей. Я думал… я надеялся, что он уже на пути сюда, но тщетно.

– Полагаю, в конечном итоге все мы делаем только то, чего сами хотим, – вздохнул Димитрий.

– Да ты философ, Димитрий, мой мальчик! А старики все верят, что мир станет проще и населяющие его люди поймут: жизнь так коротка, не стоит тратить время на ссоры.

На последний отбывающий паром из Айя-Анны выстроилась очередь.

Фиона и Дэвид стояли посреди толпы провожающих. С ними прощались Мария и ее дети, своих ребятишек привела и Элени, пустившая на постой Фиону с Шейном. Вонни и Эльза выглядели усталыми, встревоженными, но, очевидно, их отношения снова наладились. Томас пришел, как всегда, в своих нелепых штанах, принес каждому из друзей по небольшой книжке об этом острове и по фотоснимку, на котором они были все вчетвером в кафе.

На фотографиях он написал «Полдень в „Полночи“». Пришедшие Андреас и Йоргис пообещали зажарить еще больше баранины к их следующему приезду.

Вонни видела, как уезжающие все больше волнуются.

Она начала весьма авторитетно:

– Помните, нельзя просто так оставить нас скрести эту средиземноморскую скалу от переживаний. Нам надо знать, как Фиону и Дэвида встретят дома, – строго сказала она. – Обязательно напишите, как все прошло, а я приду в «Месанихту» и прочитаю всем ваше письмо.

Они честно пообещали ей, что непременно напишут.

– Не забудьте, в течение суток после приезда, – строго предупредила Вонни. – Мы хотим знать, как вы там.

– Писать сюда будет легче, чем домой. Нет надобности врать, – ответил Дэвид.

– Или прикидываться, – согласилась Фиона.

И как раз в этот момент прозвучал гудок парома, и Дэвид с Фионой поднялись по сходням в толпе людей с корзинами и чем-то похожим на бельевые мешки. Кто-то вез кур и уток в специальных ящиках с отверстиями для воздуха.

Они махали рукой до тех пор, пока паром не вышел из гавани и не повернул вдоль берега, а они не скрылись из поля зрения друзей.

– Чувствую себя страшно одинокой, – призналась Фиона.

– Я тоже. Я мог бы быть вечно счастлив в Айя-Анне, – вздохнул Дэвид.

– Правда? Или мы просто тешимся самообманом, как думаешь? – размышляла Фиона.

– Для тебя все по-другому, Фиона, ты ведь и правда любишь свою работу, у тебя есть друзья, а твоя семья не душит тебя влиянием.

– Кто знает, как они меня встретят. Я ведь старшая, а какой плохой пример подала своим сестрам, сбежав с полным психом.

– У тебя, по крайней мере, есть сестры, а я единственный в семье. Не с кем разделить это бремя. И мой отец умирает, теперь мне придется ежедневно ходить к нему, заверять, что я буду горд работать в его компании.

– Все может оказаться не так плохо, как ты думаешь, – понадеялась Фиона.

– Или все может оказаться даже хуже, ведь я распустился, как это называет отец. С твоей стороны очень мило поехать со мной и помочь растопить лед.

– Они ведь решат, что я твоя девушка, ужасная католичка, пришедшая ломать ваши традиции?

– Да, наверняка уже решили, – мрачно ответил Дэвид.

– Что ж, зато их обрадует, когда я на следующий же день уеду в Ирландию, – бодро сообщила Фиона. – Они почувствуют такое облегчение, что заобнимают тебя до смерти.

– В этом и проблема: обниматься у нас очень любят, – произнес Дэвид.

И почему-то им это показалось невероятно смешным.

Эльза и Томас глядели вдаль, пока паром не скрылся из виду. После этого они не спеша отправились обратно в город.

– Где ты пропадала сегодня днем? – спросил Томас. – Я все искал тебя, хотел предложить снова прокатиться на лодке.

– Можем прокатиться завтра, – предложила она. – Если будешь свободен.

– Буду.

– Мне любопытно: ты действительно возвращаешься в Калифорнию?

– А мне любопытно: ты и впрямь передумала ехать в Германию?

– Тогда давай не терять времени зря, – сказала Эльза.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Томас.

– Что завтра мы можем взять прокатную лодку и устроить пикник, а еще через день съездить на автобусе в Калатриаду. Я бы хотела посмотреть ее спокойно, уже ничего не опасаясь. Вот что я предлагаю.

– Тогда решено, – кивнул он, и они заговорщицки улыбнулись. Решив сменить тему, Томас спросил: – Ты так и не рассказала мне, чем сегодня занималась.

– Сидела в маленьком захламленном доме вместе с Вонни и смотрела, как умирает незнакомый старик. Умирает без семьи рядом, без родственников, только в обществе двух женщин. Раньше мне не приходилось видеть чью-то смерть.

– Ох, бедная Эльза… – Он наклонился к ней и погладил по волосам. – Бедняжка.

– И вовсе я не бедняжка. Я молода, у меня вся жизнь впереди, а он был стар, одинок и напуган. Бедный старый Николас. Бедный старик.

– Ты была очень добра к нему и сделала все, что смогла.

Эльза чуть отодвинулась от него.

– О Томас, видел бы ты Вонни… Она была невероятна! Беру назад все, что когда-либо говорила о ней. Она кормила его с ложечки медом и просила меня держать его за руку. Вонни была сущим ангелом! – заключила Эльза.

И они вместе направились в сторону ее дома.

– Завтра мы возьмем маленькую голубую лодку и поплывем в море, – напомнил Томас.

Эльза повернулась, чтобы уйти, но вдруг крепко его обняла.

– Энди, не поздно для звонка?

– Конечно нет, Томас, все в порядке, только, боюсь, Билла с его мамой нет в машине, они отправились в поход.

– В поход?

– Я про шопинг. Я называю это походом. Не перезвонишь минут через тридцать или сорок пять? Сам знаешь, чем оборачивается их шопинг, ты их пока дождешься – спустишь все деньги. Я бы этого не хотел.

– Буду рад поболтать с тобой, Энди, потому что у меня к тебе есть вопрос.

– Конечно, Томас, спрашивай, что хочешь. – В голосе Энди звучала легкая настороженность.

– Я вот думаю, как все вы отреагируете, если я вернусь немного раньше запланированного?

– Вернешься? Прости, Томас, я что-то не понимаю. Ты имеешь в виду, вернешься в Калифорнию?

– Да, вот именно. – Томас похолодел: сейчас Энди скажет, что дурная это идея, ну точно скажет.

– Но ты же сдал свою квартиру на год, правильно?

– Да, но я мог бы снять другую, попросторнее, с двориком, где Билл может играть.

– Ты планируешь забрать от нас Билла? – сдавленно спросил Энди.

– Конечно же нет, не насовсем! Я просто хочу, чтобы он приходил ко мне в гости. – Томас старался не показывать нетерпения.

– А, понятно…

Боже, как же тяжело Энди вникал. Ему требовалась вечность, чтобы понять, чего от него хотят, и еще столько же на то, чтобы придумать ответ.

– Так что ты думаешь, Энди? Как по-твоему, Билл хотел бы… чтобы я жил напротив вас? Или это его смутит? Тебе лучше знать, ты с ним живешь. Скажи мне. Я ведь не хочу никого обидеть.

На расстоянии тысяч миль Томас мог слышать, как на красивом, пустом лице Энди проступает улыбка.

– Томас, парнишка будет в восторге. Для него это будет как приход Санты со всеми днями рождения в его мешке!

Усомниться в полной искренности Энди было невозможно. Томас едва подбирал слова:

– Я пока не стану его обнадеживать, если ты согласен. Сначала уточню дату приезда, а потом сразу поговорю с ним. Понимаешь, Энди?

– Конечно, буду держать рот на замке, пока ты не определишься с датой.

– Спасибо за понимание, – пробормотал Томас.

– Понимание? Отец хочет видеть родную плоть и кровь. Чего тут понимать?

Повесивший трубку Томас долго сидел в темноте. Все верили, что Билл был его плотью и кровью. Все, кроме Ширли. Но кажется, уже даже она сама в это верила, потому что он так и не рассказал ей о своем диагнозе. Теперь поднимать эту тему слишком поздно.

Она вполне могла и не знать правды.

Вонни устроилась в сарае, который Томас называл курятником. Она видела, как он разговаривал по телефону. А до этого – как он держал Эльзу за руку. У этих двоих еще столько впереди…

Она с завистью вздохнула.

Здорово знать, что у тебя впереди еще годы и годы жизни и лучшая пора для принятия решений, путешествий, новых впечатлений. Новой любви. Ей было любопытно, какие у них планы. А Фиона и Дэвид, как они там, им ведь сегодня вечером нужно сесть на поздний самолет из Афин в Лондон.

Как их встретят дома: с бурной радостью, с неловкостью или другими эмоциями? Она надеялась, что скоро они ей напишут. Не зря же она так старалась их запугать!

В голове вновь проплывали этот долгий жаркий день и тот момент, когда она закрыла глаза Николаса и отерла его подбородок от меда, прежде чем послать за доктором Леросом, чтобы он констатировал очевидное. Она думала о Йоргисе, шефе полиции. Йоргисе, чью жену никогда не вспоминали.

Вонни пыталась представить, как теперь выглядит Магда и полны ли слез ее огромные темные глаза из-за того, что Ставросу полюбилась другая женщина. Она думала о словах Андреаса, мол, им давно надо было пожениться. Конечно, не надо было. Но если бы так случилось, он уже бы вернул Адони. Совсем запросто. Сына Андреаса только стоило попросить – в отличие от ее сына, который ни за что бы не вернулся.

Ее мальчик, однажды приславший письмо, где писал, что она украла его детство и он больше не хочет ее видеть. Это то, чего она так и не рассказала остальным, пока откровенничала про свою жизнь. Говорить о том письме было так больно, попросту невыносимо. И Вонни, как и каждую ночь в течение этих тридцати лет, помолилась за своего сына Ставроса – вдруг Бог все же есть и одарит его в обмен на молитву.

Глава 17

На следующее утро к приходу Томаса Эльза собрала все для пикника. В корзинке лежала укрытая тканью еда.

– Мне вот интересно… – начал Томас.

– Что тебе интересно, дорогой Томас?

– Не дразнись, я создание ужасно хрупкое! – взмолился он.

– Клянусь, я и не собиралась.

– Интересно, не могли бы мы доплыть вдоль побережья до самой Калатриады и задержаться там. На ночь. Вот.

– Можешь больше не мучиться: это отличная идея. – Она направилась обратно в квартиру.

– Ты куда? – спросил он с тревогой.

– Прихвачу зубную щетку, запасные трусики и чистую блузку. Ладно? – спросила она.

– Да, конечно.

А он-то ожидал, ее придется уговаривать. Эльза вернулась уже через тридцать секунд.

– А хозяин лодки точно позволит нам забрать ее на пару дней? – засомневалась она.

– Я уже был у него, спрашивал на случай, если ты… ну, согласишься. Он не против. – Томас выглядел слегка смущенным.

– Продолжай, Томас. Что еще он сказал? – подтрунила над ним Эльза.

– Он все время говорил о тебе как о… моей сизигос или как-то так…

– А это значит…

– Да, я уже заглянул в разговорник. Боюсь, это означает «партнер, супруга», вроде так.

– Что ж, ладно, сизигос, вперед в открытое море! – весело подхватила Эльза.

Они взяли лодочку и на ней покинули гавань. Помогая им отойти от берега, старик все повторял, что при ухудшении погоды нужно сразу плыть к берегу и привязать лодку там. Слишком много людей уже пострадало.

Море за пределами гавани было спокойным, и они шли на веслах вдоль берега, по пути узнавая места. Больница, где так долго лежала Вонни. Пляж, куда Эльза и Вонни возили детей. А это, верно, тот самый придорожный храм, где стоял их автобус в утро похорон. Казалось, это было так давно, много лет назад.

Где-то на полпути, примерно в ста ярдах от берега, они заметили большой деревянный причал. Сюда, должно быть, часто ходили купальщики. Томас сумел привязать лодчонку к одному из столбов причала. Место для пикника было выбрано идеальное. Эльза вылезла из лодки и расстелила на причале плед.

Она намазала на хлеб тарамасалату[18] и хумус, разложила на тарелке инжир и разрезанный арбуз. Затем налила бокал вина и протянула Томасу.

– Знаешь, ты просто ослепительно красивая, – сказал он.

– Спасибо, ты очень мил, но это не важно, – произнесла она как ни в чем не бывало, вовсе не желая осадить его, просто констатируя факт.

– Ладно, хоть это и не важно, все равно это правда, – ответил он и больше не заводил эту тему.

В Калатриаде не было настоящей гавани, так что они пришвартовались к пристани и пошли по крутой дороге к маленькой деревне.

Ирини помнила их еще с прошлого визита. Она взяла их за руки и тепло поприветствовала. И глазом не моргнула, когда эта красивая, счастливая на вид пара попросила отдельные комнаты.

– Осталась всего одна свободная комната, но в ней две кровати, каждому по одной, – ответила она.

– Думаю, мы это переживем, не так ли, Эльза? – спросил Томас.

– Ну конечно, – согласилась та.

Ирини, может, и не покидала никогда родных краев, но она многое смыслила в мирских делах. Она отлично знала, что удивляться не стоит ничему.

– Он хоть что-нибудь говорил о девушке, которая с ним едет? – в третий раз переспросил Гарольд Файн.

– Только то, что я уже сказала: она, он и еще двое других подружились на острове и они теперь возвращаются вместе.

Отец Дэвида хмыкнул.

– Не думаю, что между ними что-то есть, – отметила мать Дэвида.

– Раньше он не приводил в дом девушек, Мириам.

– Знаю, и все же – не думаю. Прежде всего, она ирландка.

– И почему это должно его останавливать? Он разве не прожил все лето в греческой глуши?

– Она только на одну ночь, Гарольд.

– Все они теперь так говорят, – мрачно заметил отец Дэвида.

– Бога ради, что ей вдруг понадобилось в Манчестере? – спрашивал Шон Райан у Барбары.

– Ей было некогда объяснять, но один из ее приятелей как раз оттуда, его отец умирает, и Фиона едет к ним на ночь, погостить и поддержать их семью, – ответила Барбара.

– Еще один убогий, – проворчал отец Фионы.

– Фиона просто добрая, – возразила Барбара.

– Видишь, куда завела ее доброта, – бурчал он.

– Но все уже позади, мистер Райан. – Иногда Барбаре казалось, что вся суть жизни в том, чтобы неизменно оставаться веселой, как в палате, так и за ее пределами. – Завтра к шести Фиона будет дома – и никакого Шейна. Лучшего нельзя и желать, правда же?

– И она действительно не хочет, чтобы кто-нибудь из нас встретил ее в аэропорту? – Морин Райан была озадачена.

– Да, сказала, что ненавидит все эти эмоциональные сцены на виду у посторонних. Ее самолет приземлится в четыре, домой она попадет еще до шести.

– Послушай, Барбара, если у тебя не будет других дел, не могла бы ты… – начала мать Фионы.

– Быть здесь, когда она приедет… – закончил за нее отец Фионы.

– Чтобы сгладить ситуацию? – спросила Барбара.

– Чтобы одернуть меня, если начну нести бред, – прямо сказал Шон Райан.

– Конечно, я постараюсь поменяться сменами на работе, – ответила Барбара.

– Просто, когда она уезжала, мы столько наговорили друг другу, – объяснила Морин.

– О, это самое обычное дело, поверьте мне.

Барбара все размышляла: может, дать объявление, что она занимается примирением сторон? Кажется, это становилось ее хобби.

– А еще, как ты полагаешь, ей лучше остаться на ночь у нас или устроить ночевку с тобой?

– Знаете, миссис Райан, я полагаю, было бы здорово устроить здесь приятный домашний ужин в честь ее возвращения, а потом отпустить ее со мной… Чтобы Розмари не пришлось освобождать комнату Фионы и чтобы вы не успели за ночь переругаться.

Спеша к автобусу, Барбара размышляла, не взять ли ей на себя в этом месяце управление Организацией Объединенных Наций, или там пока справляются?

– Димитрий?

– Да?

– Ты отправил письмо? – спросил Шейн.

– Отправил, да.

– Ну и почему тогда этот старый кретин не отвечает?

– Понятия не имею, – пожал плечами Димитрий.

– Может быть, он вообще не умеет читать. Что взять с сумасшедшего старика, разгуливающего в разгар лета в зашнурованных ботинках.

Димитрий повернулся, чтобы уйти, но Шейн коснулся его рукава:

– Не уходи, пожалуйста… Я… Ну… Мне здесь немного страшно и одиноко, если честно.

Димитрий посмотрел на него. Он еще помнил это перекошенное лицо, пока Шейн держал свою девушку за волосы и чуть не ударил ее лицом о решетку.

– Время от времени всем бывает страшно и одиноко, Шейн. На следующем заседании у вас будет адвокат, я договорился. – Он стряхнул с себя руку Шейна и запер камеру.

Зазвонил телефон Димитрия.

Это был Андреас, этот номер ему дал его брат Йоргис в полицейском участке.

– Я насчет молодого ирландца.

– О, да? – вздохнул Димитрий.

– Он писал мне, чтобы узнать новости о Фионе. Сообщил, что ему очень жаль и он может объяснить, что не хотел ей навредить.

– Еще как хотел, – возразил Димитрий.

– Да, ты это знаешь, и я это знаю, но он хотел, чтобы я ей сказал. Я звоню передать, что не могу выполнить его просьбу: она уехала. Вернулась на родину.

– Здорово! – одобрил Димитрий.

– Так ты передашь ему это сообщение?

– Не могли бы вы прислать записку, факс или электронное письмо? Что угодно. На слово он мне не поверит.

– Я плохо пишу по-английски, – признался Андреас.

– А нет там никого, кто бы сделал это за вас?

– Да-да, есть, спасибо, знаю, кого попросить.

– Прежде чем вы положите трубку, скажите, как поживает ваш сын Адони? Я знал его, мы вместе служили в армии.

– Уверен, с ним все в порядке, он теперь живет в Чикаго, – коротко ответил Андреас.

– А он собирается возвращаться? – не отставал Димитрий.

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Просто хотел бы встретиться с ним снова. И еще я скоро женюсь, так что хотел и на свадьбу позвать.

– Что ж, получу от него хоть какую-то весточку, попрошу позвонить тебе, – с тяжелым сердцем ответил Андреас.

Димитрий долго сидел и смотрел в телефон. Чего только не откалывают люди! Адони был отличным парнем, когда они вместе служили в армии, он с такой любовью рассказывал о своем отце и его таверне на холме. Димитрий вздохнул. Он понимал все меньше.

Это была вторая их ночь в Калатриаде, и в отличие от их первого приезда с Дэвидом и Фионой ночь стояла ясная, звездная.

Ирини поставила для Томаса и Эльзы столик на открытом воздухе, откуда они могли видеть площадь и прогуливающихся вверх и вниз людей. Стол украшала белая фарфоровая ваза с двумя маленькими соцветиями бугенвиллеи.

Томас взял руку Эльзы и погладил ее:

– Я чувствую себя здесь счастливым, каким-то спокойным, словно буря внутри утихла.

– Я тоже, – кивнула Эльза.

– Что, конечно, смешно, – продолжал Томас. – Буря на самом деле никуда не делась. Для нас обоих она не за горами, и рано или поздно нам нужно будет ее встретить.

– Но возможно, сейчас нам спокойно, поскольку мы уверены, что справимся, – предположила Эльза.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты вернешься к Биллу, вопрос лишь – когда? А я решила не ехать в Германию, и мне нужно понять, куда теперь отправиться.

– У тебя быстрый, отточенный ум, Эльза. Ты легко сможешь найти решение.

– Не такой уж и быстрый. Кое-что я все же проглядела.

– Давай не тратить время на сожаления?

– Согласна. Сожаления бесполезны. Порой разрушительны.

– Не хочешь кофе? – спросил он.

– Возможно… Вообще-то, я немного нервничаю, Томас, – призналась она.

– Я тоже, но кофе как раз не успокаивает. Ну что, пойдем?

Эльза поднималась по деревянной лестнице, держа Томаса за руку.

Ирини улыбнулась им, кажется догадываясь о том, что эта ночь будет особенной.

В спальне они оба чувствовали себя неловко. Эльза указывала на горные вершины, перечисляла их названия.

– Здесь так красиво, – тихо сказала она.

Он подошел к ней, прижал ее к себе и нежно поцеловал в шею. Она слегка вздрогнула.

Томас отстранился.

– Слишком быстро? Что-то не так? – спросил он нерешительно.

– Нет, это было восхитительно, просто замечательно. Иди сюда, – позвала она.

Погладив его по лицу, Эльза прильнула к Томасу и поцеловала. Ее руки прошлись вверх-вниз по его спине, и он осторожно расстегнул ее блузку.

– Эльза, я не знаю… надеюсь… – начал он.

– Я тоже не знаю и тоже надеюсь, – пробормотала она. – Но помни: назад не оглядываться, не сожалеть, не сравнивать.

– Ты красивая, Эльза…

– Держи меня, – попросила она его. – Пожалуйста, люби меня, Томас. Люби меня на этом прекрасном острове, и давай не думать ни о чем, кроме этой ночи…

Вонни села возле Андреаса и написала для Шейна следующее:

Отвечаю на твое письмо про Фиону Райан. Она покинула остров два дня назад и вернулась в Ирландию, где собирается снова пойти в медсестры. Потому я не смог передать ей твою записку с извинениями, но думаю, ты знаешь, как связаться с ней в Дублине.

Я надеюсь, что ты будешь сотрудничать с властями Афин по поводу твоего задержания. Они очень серьезно относятся ко всему, что связано с наркотиками.

Искренне,

Андреас

Вонни перевела написанное Андреасу.

– Как думаешь, не слишком ли прохладно? – спросил он.

– Холоднее некуда, – согласилась Вонни. – А что, мечтаешь внести за него залог и пригласить его погостить полгодика?

– Нет, я все про него знаю. Просто он в тюрьме и теперь извиняется.

– Андреас, какой же ты мягкосердечный… во всем, что не касается твоего сына.

– Я с ним был бы мягок, Вонни, но, увы, слишком поздно. Нет, не говори мне, что у тебя предчувствие, я больше не поверю.

– Ладно. Не станем об этом, клянусь. Как ты думаешь, лучше отправить письмо почтой или попросим Йоргиса послать факс?

– Хочешь отправить письмо в таком вот виде, хотя оно написано слишком холодно? – спросил Андреас.

– Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, в жизни есть подходящие поводы для такой холодности. И это один из них, – ответила она.

– Ты – и ошибаться, Вонни? Никогда! – ухмыльнулся он. – Давай воспользуемся факсом, избавим этого дурачка от зряшных ожиданий.

– Хорошо, по дороге домой я занесу письмо в полицию.

– Где твой дом сегодня? Ты про свою квартиру или про курятник? – поддел Андреас.

– Хуже Томаса, ей-богу! Решил мое хозяйство высмеять, ни больше ни меньше! Но раз уж тебе интересно, сегодня вечером я сплю в маленькой комнате для гостей. Томас и Эльза поехали в Калатриаду, я дома одна.

– Они поехали туда вместе? – Он погладил свою щеку. – Я так понимаю…

– Ага. Представь себе.

– И когда они вернутся? – спросил Андреас.

– Томас оставил записку; если все пойдет хорошо, то они останутся там на несколько дней.

– Будем надеяться, у них все сложится, – сказал Андреас.

– Ты такой милый, – улыбнулась Вонни.

– Раньше ты мне такого не говорила.

– Нет, но за столько лет я наговорила немало чепухи. Тебе всегда хватало мудрости понять, когда я была серьезна, а когда несерьезна. Я правда считаю тебя милым и замечательным. Надеюсь, ты это знаешь.

– Да, Вонни, и я рад, что ты так обо мне думаешь, – ответил он.

Дэвид сидел и разговаривал со своим отцом на темы, предварительно оговоренные с Фионой. Ничего о смертельной болезни, но много об офисе и скором награждении.

– Я и не думал, что тебе будет интересно, – произнес Гарольд Файн.

– Это же тебя награждают, папа. Почему бы мне этим не гордиться?

Его отец кивнул и улыбнулся:

– Ну, скажу тебе откровенно, сынок, сама награда была бы для меня не такой приятной, не будь тебя здесь. Какой смысл во всяких побрякушках, если родной сын не может разделить с тобой этот момент?

В соседней комнате Фиона разговаривала с матерью Дэвида.

– Миссис Файн, вы очень любезны. Спасибо, что позволяете мне остаться на ночь.

– Ну конечно, мы всегда рады друзьям Дэвида.

– Он рассказывал о вашем прекрасном доме, но, конечно, это надо было увидеть воочию. Этот дом потрясающий!

Мириам Файн была в равной степени довольна и смущена.

– Дэвид сказал, что вы живете в Дублине, не так ли?

– Да, но я там долго отсутствовала. Так не терпится вновь увидеть семью. – Фиона улыбалась очень уверенно.

– И что, понравился вам этот остров, на котором вы все отдыхали?

– О, там чудесно, миссис Файн, люди там простые и такие дружелюбные. Я бы хотела вернуться туда снова. Обязательно поеду, знаю, так и будет.

– Чем же вы там занимались?

– Отдыхала от работы, – беспечно сказала Фиона, не упоминая по просьбе Дэвида ни про Шейна, ни про выкидыш, ни про арест за наркотики, ничего, что могло бы внести переполох в размеренную жизнь Файнов.

– В Дублине вы были медсестрой?

Мириам Файн как-то даже расслабилась. Похоже, эта девушка не собирается прибрать к рукам их единственного сына.

– Перед отъездом я полгода проработала в онкологическом отделении, и позвольте мне заверить вас, это был потрясающий опыт, миссис Файн.

– Прошу прощения?

– Сейчас медицина так далеко шагнула, вы и не представляете. Хотите, я вам расскажу, как…

И к своему изумлению, Мириам Файн обнаружила, что с интересом слушает эту девушку с ирландским акцентом, которая во многих смыслах могла снять груз с ее души. О лучшей гостье в их доме не приходилось и мечтать.

На стойке отеля «Анна-бич» лежали несколько факсов для Эльзы. Сообщения становились все настойчивее, требуя от получательницы немедленно проверить электронный ящик. Но Эльзы нигде не было.

Портье нашел Вонни в вестибюле возле сувенирной лавки:

– Вы не подскажете, куда нам деть эти письма? Та немка уже несколько дней не объявляется.

Вонни посмотрела на письма с большим интересом:

– Я не умею читать по-немецки. О чем они?

– Какой-то мужчина из Германии пишет, что ей не стоит играть с ним в игры, что она не может от него уйти, что-то в таком духе.

– Я понимаю, – довольно прокомментировала Вонни.

– Полагаете, нужно отправить ему факс и сообщить, что ее здесь нет? – спросил портье, боясь, как бы отель «Анна-бич» не обвинили в халатности.

– Нет, я бы оставила все как есть. Лучше не вмешивайтесь. Но вот если он позвонит, тогда и скажите, что она, как вы слышали, в отъезде.

– А она и правда в отъезде?

– Да, и просила, чтобы ее несколько дней никто не беспокоил.

Дублин

Моя дорогая Вонни!

Я поклялась написать Вам в течение суток после прилета. Вот и пишу.

Путешествие прошло хорошо, в самолете было полно туристов. Мы с Дэвидом чувствовали себя особенными, потому что познакомились с настоящей Грецией, а не только с ее пляжами и дискотеками. Потом мы сели на поезд до дома Дэвида. Он, кстати, очень богат, его семья живет в поместье, где столько прекрасного антиквариата и всяких ценностей. Его мать весьма мила и легка на подъем, она явно посвятила всю себя мужу. Мистер Файн выглядит неважно, жить ему осталось несколько месяцев. Очень мало. Он был так напуган, но в итоге смог обсудить со мной возможность паллиативного лечения. Он не знал даже, что делают врачи, и боялся спросить. Мы с Дэвидом плакали в аэропорту Манчестера перед моим отлетом. Люди наверняка решили, что мы прощающаяся парочка.

Когда я приехала домой, там была Барбара, она всячески сглаживала ситуацию. Папа, чуть дыша, ловил себя за язык, чтобы не наговорить ничего обидного. Мама превратилась в ходячую ТВ-рекламу кулинарного шоу; кажется, она решила, что я была в каком-то концлагере, а не на острове с его восхитительными ароматами и новыми вкусами. Я до сих пор тоскую по запаху древесного угля в кафе «Полночь» и по жареному барашку с кедровыми орехами, которого готовил нам Андреас.

Передайте ему мой горячий привет. Я напишу снова, когда выйду на работу и сниму новую квартиру с Барбарой. Сейчас я живу у нее на диване, но каждые два дня бегаю к маме с папой. Они ведут себя образцово, даже почти не упоминают про свою чертову серебряную свадьбу. Но вот обе мои сестры стали просто невыносимыми. Я решила, что не буду рассказывать дома о выкидыше и о тюремном сроке Шейна. И не просто не рассказывать, но и самой об этом не вспоминать.

Я никогда не смогу отблагодарить Вас, Вонни, особенно за тот день в Афинах. Мечтаю и надеюсь, что Вы сумеете отыскать своих мужа и сына. Вы этого заслуживаете.

С любовью,

Фиона

Манчестер

Дорогая Вонни!

О, как же я скучаю по Вас и Айя-Анне, каждую секунду каждого дня. Как было бы здорово проснуться под этим ярким небом и провести день беззаботно, пока снова не появятся звезды. У нас тут, наверное, тоже есть звезды, но погода пасмурная, и я их почти не вижу.

Отец выглядит ужасно. Кстати, Фиона быстро нашла с ним общий язык. Разговаривала с ним так, будто знала его всю жизнь, описывала всю полезность хороших болеутоляющих. Она даже маме понравилась. Сначала мама в штыки восприняла новость, что я везу к ним девушку нееврейского происхождения, а позже с грустью встретила тот факт, что мы с Фионой просто друзья. Родители взяли с нее обещание навестить их, когда папе останется совсем недолго, и я знаю, что она это сделает. Мы плакали в аэропорту. Это символизировало конец всего – лета, Греции, дружбы, надежды.

Рад ли я вернуться домой? Ну, проще говоря, мне пришлось вернуться. Тошнит от одной мысли, что я мог бы и не поехать, если бы не Вы. Ваши проницательность и уверенность помогли мне открыть глаза. Самое ужасное, что дяди, тети и друзья семьи все нахваливают мою великолепную «интуицию», благодаря которой я «предчувствовал» беду. Интуиция, представляете, Вонни! А ведь это Вы все поняли! Но, как мы и договорились, я не стану их разубеждать.

Мои дни унылые, а скоро нужно приступать к работе в офисе. Нужно сконцентрироваться, ведь мой отец хочет обсуждать работу ежевечерне. Человек, который всем заправлял до моего прихода, разумеется, меня не выносит и вечно злится. Все спрашивает, когда же я включусь в работу. Мне так хочется рассказать ему, что я чувствую по этому поводу, но этого, конечно, нельзя. Награждение состоится на следующей неделе. Суеты и приготовлений больше, чем перед высадкой на Луну. Обязательно напишу про церемонию. Могу я рассчитывать на ответное письмо? Очень интересно, как там дела у Марии с ее уроками вождения и у людей в «Полночи» и где сейчас Томас и Эльза, уехали ли они или, может, даже сблизились, что мне казалось весьма вероятным.

Прошлой ночью мне приснилось, что Ваш сын вернулся. Приплыл прямо в гавань на моторной лодке. Ведь такое могло бы случиться, не правда ли?

С любовью,

Дэвид

– Когда нам следует вернуться в реальный мир? – спросила Эльза после нескольких дней, проведенных в блуждании по холмам и бухтам Калатриады.

– Ты имеешь в виду Айя-Анну или цивилизованный Запад? – Томас нарвал для нее полевых цветов и теперь пытался обмотать этот букет тесемочкой.

– Полагаю, Айя-Анну как нашу основную базу, – ответила Эльза.

Здесь у них была странная, полностью оторванная от мира жизнь. Они разгуливали по рынкам, брали на холмах сыр для обеда. В книжной лавке нашлось несколько книг на английском. Томас попросил гончара сделать тарелку с именем его матери.

Поскольку они и не думали провести здесь так много времени, пришлось на местном рынке купить пару новых нарядов. Томас выглядел великолепно в яркой греческой рубашке; Эльза сосватала ему пару элегантных брюк кремового цвета в отчаянной попытке заставить его отказаться от шорт, которые ему, казалось, нравились, – длиной в три четверти, со множеством карманов.

– Ореа, – одобрила Ирини, увидев приодевшегося Томаса.

– Да, действительно, он хорош, – согласилась Эльза.

– Скучаю по своим старым брюкам, – проворчал Томас.

– Ты единственный, кто по ним скучает; они были ужасны!

– Ох, Эльза, смилуйся, позволь мне снова надеть их, я же привык к ним, как к любимому одеялу. Пожалуйста, – умолял он.

– Одеяло и то было бы элегантнее, – сказала Эльза. – Эй, говорю, прямо как твоя женушка. Этому не бывать, так что носи, что нравится! – рассмеялась она.

– Давай вернемся завтра в Айя-Анну? – предложил он.

– Да, но мы ведь еще не прощаемся, можем побыть вместе оставшееся время, – утешала себя Эльза.

– Конечно можем, мы вообще никуда не спешим, – согласился Томас.

Мария и Вонни знали, что Эльза и Томас вернулись из Калатриады, потому что заметили их лодку в гавани.

– Американец выглядит очень хорошо. Он забыл про эти дурацкие брюки, – одобрительно сказала Мария.

– Да возблагодарим мы Господа за это, – благоговейно произнесла Вонни. – Всевышний помог, посодействовал, я бы сказала, руками очень смышленой молодой немки.

Вонни наблюдала, как они целуются на прощание; затем Эльза направилась к пляжу, а Томас – в город. Оба выглядели расслабленными и непринужденными друг с другом. Поездка явно удалась.

– Эй, Мария, паме, поехали. Сегодня нужно изучить много поворотов, а где лучше всего это делать, как не на площади? Мне сказали, Такис, нотариус, ждет меня у себя.

– Зачем?

– Не имею понятия. Вряд ли это вызов в суд, я не бедокурила уже лет двадцать. Но мы посмотрим.

Вонни не выдала ни единой эмоции, так что Мария и не догадывалась, что ее подруга проворочалась полночи, гадая, имеет ли сообщение адвоката какое-то отношение к Ставросу. К старшему или младшему – не важно.

Эльза сидела в «Анне-бич», вооружившись своим огромным органайзером. Впервые за несколько месяцев ей понадобились контакты в немецких СМИ. Портье принес ей пачку факсов и четыре телефонограммы. В последней сообщалось, что через две недели Дитер поедет ее искать.

Эльза спокойно порвала все факсы, не читая, и отправила в корзину для бумаг вместе с телефонограммами. Затем она зашла в бизнес-центр, где могла войти в свою электронную почту, и принялась за дело.

Ее первое письмо было Дитеру.

Я написала длинное письмо, где объясняется, почему я не вернусь. Если хочешь, Дитер, езжай в Грецию, но меня здесь уже не будет. Только зря на дорогу потратишься.

Эльза

– Энди, я не помешал? Это Томас.

– Ничуть! Мы сегодня в Седоне, в другом каньоне, здесь очень красиво, Томас.

Томас услышал, как Билл взволнованно кричит:

– Это папа?! Можно с ним поговорить?

– Конечно, Билл, он звонит поболтать с тобой. Возьми телефон и выйди, чтобы вам не мешали.

– Папа? Это правда ты?

– А кто же еще, Билл? Это правда я.

– Пап, вот бы тебе видеть это место! Здесь так классно! Цвета постоянно меняются. А с бабушкой тут все ее друзья, такие бабулечки, она называет их «девчонками». Я сказал, что они девочки в морщинах, и все засмеялись.

– Ничего себе.

– Чем ты занимался, папа?

– Ездил в маленькую деревню, крохотное местечко, действительно старинное. Однажды я и тебя туда отвезу.

– Правда, пап?

– Я не даю пустых обещаний. Мы с тобой обязательно приедем сюда в отпуск.

– Тебе было одиноко в этой маленькой деревне? – спросил Билл.

– Э-э-э… нет, не одиноко, нет…

– Значит, ты не скучаешь по нас, ничего такого? – разочарованно протянул мальчик.

– О Билл, я скучаю по тебе каждый божий день, и знаешь, что я собираюсь предпринять?

– Нет…

– Я собираюсь через десять дней вернуться домой, и мы с тобой отлично проведем время.

– Папа, это же фантастика! Надолго ты к нам?

– Насовсем, – ответил Томас.

И когда он услышал, как мальчик, который всегда будет ему сыном, кричит:

– Мама, Энди, папа возвращается домой! Через десять дней он вернется уже насовсем! – Томас почувствовал, как слезы катятся по лицу.

– Такис! Как дела?

– Хорошо, Вонни, а у тебя?

– Краем глаза слежу за Марией, чтобы та не протаранила твой офис.

– Давай спрячемся прямо в офисе, меньше риск, что попадем под колеса, – сказал он и провел ее внутрь. – Знаешь, о чем я хочу с тобой поговорить? – спросил Такис.

– Нет, не представляю.

– Догадайся.

– Есть вести о Ставросе? – нерешительно спросила она.

– Нет, вовсе нет, – удивился он.

– Что ж, тогда сам рассказывай, Такис, – поникнув, произнесла Вонни.

Такис говорил быстро:

– Это касается Николаса Яннилаки. Как ты знаешь, Николас умер на прошлой неделе.

– Бедный Николас…

Вонни слегка встревожилась. Ее ведь не могут привлечь за то, что она дала ему морфий, тем более раз доктор Лерос обо всем знал и всячески в этом содействовал.

– Он оставил тебе все.

– Но у него же ничего не было! – вылупилась на него Вонни.

– Он был вовсе не беден. Полгода назад он пришел ко мне составить завещание. Все завещано тебе. Его домик, его мебель, его сбережения…

– Ничего себе, сколько заботы! – изумилась Вонни. – Дом, мне кажется, пускай забирают его соседи. У них много детей, им нужно место. Я с ними поговорю.

– Ты не спросила про сбережения, – серьезно продолжал Такис.

– Разумеется, ведь у бедного Николаса их, считай, и не было, – ответила Вонни.

– Он оставил тебе более ста тысяч евро, – произнес Такис.

Опешив, Вонни уставилась на него:

– Этого не может быть, Такис, не было у него ничего, он жил в лачуге…

– Все было в банке, часть в акциях, часть в наличных. Мне пришлось подождать, пока все будет подсчитано, прежде чем сообщить тебе.

– Но где же он взял столько денег?

– Судя по всему, это тоже наследство.

– Но почему, ради всего святого, он не взял эти деньги и не потратил их на себя? – Она стала злиться на покойника за то, что он жил в нищете.

– О Вонни, давай не про институт семьи. Это самое странное изобретение человечества. Кто-то оскорбил кого-то в каком-то колене. Не спрашивай меня, я все равно не знаю. Но получилось так, что Николас к этим деньгам не притрагивался. А теперь все это твое.

Она промолчала.

– И это правильно, Вонни. Никто не заслуживает этого больше, чем ты. Ты ухаживала за ним так, как никто не мог.

Она сидела неподвижно, глядя перед собой.

– Что планируешь – отправишься путешествовать, вернешься в Ирландию?

Она все еще сидела в потрясенном молчании.

Такис не привык к такому поведению Вонни.

– Конечно, необязательно сразу принимать столько решений. Я организую все переводы, как только ты все обдумаешь и скажешь, как хочешь поступить с деньгами.

– Такис, кажется, я уже все обдумала. Ты как считаешь?

– Конечно. – Он сел напротив нее, лицом к окну, глядя на площадь.

– Сначала скажи мне: эта чокнутая Мария перекрыла движение транспорта или как?

– Нет, она прекрасно держится, закладывает довольно крутые повороты, но пока что все хорошо. Другие машины стараются отъехать от нее подальше, – сказал Такис, подтягивая к себе блокнот, чтобы записать инструкции.

– Я и пальцем не коснусь этих денег. Пусть лежат там, где лежали. Домик, как я и сказала, пусть возьмут соседи, но я бы хотела, чтобы они сочли, будто им его оставил лично Николас. И я хочу составить завещание…

– Очень разумно, Вонни, – тихим голосом произнес Такис.

Вообще-то, он не находил это разумным, но это не его дело.

– Я завещаю все, что имею, включая свою сувенирную лавку, свою квартиру и наследие Николаса, моему сыну Ставросу.

– Извини?

– Ты слышал меня.

– Но ты же не видела его столько лет. Он так и не приехал, несмотря на все твои мольбы.

– Ты собираешься составить для меня завещание, Такис, или мне поискать другого нотариуса?

– Подготовлю на подпись завтра в это же время. И приглашу пару человек засвидетельствовать подписание.

– Спасибо. И я полагаю, все это только между нами?

– Да, Вонни. Только между нами.

– Хорошо. Пойду спасать Айя-Анну от Марии. – Она поднялась.

Выходила пошатываясь, заметил Такис, стоя у двери и наблюдая, как к ней подбежала Мария.

– Я поняла: надо крутить руль не туда, куда думаешь! В противоположную сторону! – воскликнула она торжествующе.

– Что бы ты ни думала, Мария…

– А чего хотел Такис? – спросила она.

– Помочь мне составить завещание, – сказала Вонни.

– Я скучал по тебе, – сообщил Томас Эльзе, когда та взошла по побеленной лестнице в его квартиру.

– И я по тебе. Прощайте, ленивые деньки в Калатриаде. – Она чмокнула его в щеку и прошла в гостиную. – Как красиво, – добавила Эльза, указывая на маленькую вазочку с полевыми цветами.

– Хотел бы похвалиться, что я ходил на холмы собирать их для тебя, но на самом деле цветы принесла Вонни. Вместе с приветственной запиской для нас обоих. – Он передал ей маленькую карточку.

– Выходит, она знает?

– Мне кажется, она поняла это раньше нас, – с сожалением сказал Томас.

– Интересно, что она думает?

– Ну а ты взгляни на цвет! Это же явный знак одобрения!

– Явный; и, похоже, он также означает, что мы подписались на такую же беспорядочную и сложную жизнь, как у нее, – согласилась Эльза.

– Беспорядочную?

– Ты взгляни на нас! Слышала, что все во вселенной происходит в свое время. Но для нас все чертовски несвоевременно, тебе не кажется? Ты качнулся в одну сторону, я – в другую.

Томас потянулся к ее руке.

– Мы разберемся, – пообещал он.

– Я знаю, – с сомнением в голосе произнесла она.

– Правда, мы разберемся с этим вместе, – настаивал Томас.

– Да, вместе, – сказала Эльза уже с большей уверенностью.

Дублин

Моя дорогая Вонни!

Большое спасибо за письмо. Читая его, я затосковала по Айя-Анне. Я не зря вернулась домой, но это не значит, что мне нельзя тосковать по солнцу, лимонным деревьям и всем чудесным людям, которых я у Вас встретила.

Старшая сестра Кармель ужасна; она была нашей подругой, но, увы, всякая власть развращает… Она хочет наказать меня за то, что я надолго отлучалась из больницы, и выдумывает все больше способов это сделать. У нас с Барбарой потрясающая квартира, в субботу у нас новоселье, так что пожелайте нам удачи.

Мама и папа ведут себя примерно, про Шейна не упоминают, как если бы он стал постыдной семейной тайной, но это и к лучшему. Они решили устроить серебряную свадьбу попроще, без рассадки по именным карточкам и всей этой ерунды. Это большое облегчение. Я позвонила Дэвиду, он был немного мрачен. Я застала его в день награждения его отца. Он в ужасе оттого, что ему пришлось вернуться. Но он останется дома, пока его отец жив.

Представить только, Томас и Эльза – пара! В жизни не предположила бы их вместе, но это прекрасно!

С любовью ко всем друзьям,

Фиона

Манчестер

Дорогая Вонни!

Спасибо за рассказ обо всем, что я хотел узнать. Я очень доволен прогрессом Марии. Так и вижу, как она самостоятельно катается до Калатриады!

Рад узнать, что Томас едет домой, но как насчет их с Эльзой отношений? Они же как-нибудь разберутся?

Написать о награждении отца без эмоций для меня пока что немыслимо. Не день, а кошмар. Все было даже хуже моих ожиданий: хрупкий-хрупкий отец, до нелепости гордая мать, да еще кучка бизнесменов, поклоняющихся святому банковскому чеку.

Напишу подробно, когда немного приду в себя, но да, это было ужасно. В своей речи отец объявил, что с января следующего года я займу его место во главе компании. Все аплодировали, мне нужно было притвориться очень довольным. Но я возненавидел этот день, Вонни, и я знаю, что это просто за гранью жалости к себе, но я в свои двадцать восемь лет считаю жизнь конченой. Знаю-знаю, Вы найдете положительную сторону, которая не даст мне сорваться. Я так часто думаю о Вас и в мечтах вижу своей матерью, а Андреаса – своим отцом. Я бы никогда вас не подводил. Мне очень трудно жить в родной семье.

С любовью,

Ваш донельзя угрюмый Дэвид

Шли дни. Эльза потратила немало времени в отеле «Анна-бич», переписываясь по электронной почте.

– Кому ты, в самом деле, все время адресуешься? – спросил ее Томас.

– Изучаю рынок труда, – решительно ответила она.

– Но я думал, ты не едешь в Германию.

– Ты не поверишь, но есть и другие страны! – засмеялась она.

Все эти часы Томас провел рядом с ней, только за другим компьютером. Он был на связи с университетом. Если ему придется вернуться раньше, отдадут ли ему его комнаты в кампусе? Все надо было тщательно обдумать.

Это случилось за два дня до отбытия Томаса в Афины.

– Хочу, чтобы ты сегодня вечером заглянул к Андреасу поужинать, – сказала Эльза. – Нам надо многое обсудить.

– А разве там удобно разговаривать? – Томас задумался. – Там бывает людно.

– Я сумею устроить для нас тихий столик, – пообещала она.

В тот вечер на Эльзе было простое хлопковое платье белого цвета, а в волосах живой цветок.

– Ты выглядишь прекрасно и так нарядно. Рад, что надел свои новые шикарные брюки из Калатриады, – сказал Томас, увидев ее.

– Я купила это платье сегодня, хотела произвести впечатление. Давай возьмем такси до ресторана? Немного посорим деньгами.

Они вышли на извилистую тропинку к таверне Андреаса, показывая друг другу знакомые места и наблюдая, как над морем раскрывается уже привычное им звездное небо.

И действительно, в конце террасы их ждал тихий столик на двоих.

Их обслуживала маленькая Рина. Андреас тоже был здесь вместе с Йоргисом, Вонни и доктором Леросом. Они помахали Томасу и Эльзе. Те решили пообщаться с друзьями позже. Не раньше второго кофе.

– Хочу поговорить с тобой о моей работе, – начала Эльза.

– Я старался особо не расспрашивать.

– Почему это?

– Потому что, хоть ты и сказала, что существуют другие страны, я боялся, что тебе предложат хорошую должность в Германии. И если честно, боялся, что ты встретишься с Дитером… и… и… – Он зачастил, не давая ей и слова вставить: – Я все планировал, как скоро ты сможешь приехать ко мне, а потом я бы приехал к тебе. Не хочу потерять тебя теперь, едва обрел. Возможно, меня злит, что я рискую потерять тебя, вернувшись к Биллу…

– Я нашла работу, Томас.

– Где? – спросил он дрожащим голосом.

– Чуть ли не страшно признаться.

– Значит, Германия, – с побежденным видом прошептал он.

– Нет.

– Тогда где, Эльза? Не тяни, умоляю!

– В Лос-Анджелесе, у них там штаб-квартира, но есть офисы по всему Западному побережью. Еженедельная колонка для большого журнала, интервью, политика, заметки. У меня будет право писать что захочу. – Она с тревогой посмотрела на него, ожидая реакции.

– Где? – переспросил ошеломленный Томас.

– В Калифорнии, – занервничала Эльза. – Я поспешила? Слишком тороплю события? Понимаешь, я бы не вынесла, если бы лишилась тебя… но если ты думаешь…

Улыбка медленно расползалась по его лицу.

– О Эльза, дорогая, разве это не чудесно… – начал он.

– Мне не надо жить с тобой или что-то в этом роде, не хочу стеснять, но я думаю, мы могли бы проводить вместе так много времени… понимаешь? Да, мы знакомы всего ничего, но я уже не мыслю жизни без тебя…

Томас встал и подошел к Эльзе, поднял ее со стула, поцеловал. Присутствие других гостей его не заботило. Кто-то их сфотографировал, но им было все равно, они стояли в объятиях друг друга, словно не могли разорвать их. Потом, конечно же, к ним присоединилась компания с кухни, и зазвучали тосты. Множество тостов за счастливую пару.

– Тот парень, который вас сфотографировал, – из Германии. Видел тебя, Эльза, по телевизору, – сообщила Вонни.

Сейчас Эльзу и это не волновало.

– Он спросил, кто такой Томас, – добавила Вонни. – Я объяснила, что ты влиятельный американский академик и жених Эльзы.

– Что?! – воскликнули в один голос Томас и Эльза.

– Ну, будь на тебе, Томас, те кошмарные шорты с сотней карманов, я бы промолчала про академика. Но раз теперь ты наконец-то в приличных брюках, думаю, для Эльзы не имеет значения, продадут ли это фото немецким газетчикам.

Они, как всегда, непринужденно общались, глядя на гавань внизу. Последний паром приплыл час назад, но в таверне Андреаса не ожидали никого, прибывшего этим рейсом. Для прогулки в гору до таверны был слишком поздний час. Поэтому все были так удивлены, заметив кого-то на дороге.

Это был мужчина лет тридцати. Он явно поддерживал себя в форме, раз легко взошел сюда с чемоданом в каждой руке и рюкзаком за плечами.

– А таверна-то пользуется спросом, – восхищенно произнесла Эльза.

– Может, он прознал о долмадес, которую готовила Вонни, – с улыбкой сказал Томас.

Он все еще радовался, что Вонни назвала его женихом Эльзы, хотя и был сбит с толку тем, как все кругом ненавидели его прекрасные шорты с карманами.

– Что-то поздновато для гостей, – озадаченно сказал доктор Лерос.

– Разве что гостю очень надо, – добавил, глядя за порог, Йоргис.

Вонни встала, чтобы увидеть, кто там пришел.

– Андреас! – сдавленным голосом произнесла она. – Андреас, друг мой, это он, это правда он!

Эльза и Томас смотрели на всех поочередно, не понимая, что происходит. Андреас встал и, шатаясь, побрел ко входу, вытянув руки. Все видели, как заплетались его ноги в шнурованных ботинках.

– Адони… – прошептал он. – Адони му! Это же ты. Адони йос му. Сын мой, ты вернулся ко мне!

– Вернулся, чтобы остаться с тобой, отец! Ты примешь меня?

Мужчины обнялись, и казалось, что этим объятиям суждено длиться вечно. Затем они отстранились и в изумлении стали ощупывать лица друг друга.

– Адони му! – снова и снова повторял Андреас.

– Патэрас! – отвечал Адони. – Отец!

Затем вперед выступил Йоргис, а также Вонни и доктор Лерос. И вот уже их маленькая группа обнималась, возбужденно переговариваясь по-гречески.

Томас и Эльза очень крепко держались за руки.

– Мы никогда не забудем этой ночи, – пообещал Томас.

– Я была слишком настойчивой, слишком прямолинейной? Скажи мне, Томас.

Не успел он ответить, как к ним подошли Андреас и его сын.

– Адони, эта прекрасная молодая женщина убедила меня написать тебе, когда я сомневался, что тебе это нужно. Она сказала, что письма любят все…

Адони был высоким и красивым мужчиной с копной черных волос, которые однажды поседеют, как у его отца, пусть и очень не скоро; и теперь это случится здесь, в Айя-Анне. Эльза, которая могла без малейшей скованности читать текст перед телекамерами и миллионами зрителей, теперь лишилась дара речи. Вместо того чтобы что-то говорить, она встала и крепко, как старого друга, обняла Адони.

– Как вы красивы! – восхищенно сказал Адони девушке в белом платье и с цветком в золотых волосах.

– Эльза и Томас вместе, – поспешно добавил Андреас, чтобы не возникло недопонимания.

Адони пожал Томасу руку и сказал очень искренне:

– Вы невероятный везунчик.

– Невероятный, – согласился Томас.

Затем он встал, чтобы обратиться к друзьям. Томас смотрел прямо на Эльзу, как бы отвечая на ее вопрос, считает ли он ее слишком настойчивой.

– Хочу вам всем рассказать, что Эльза поедет со мной. Мы вместе уезжаем в Калифорнию.

– Еще один повод для праздника! – со слезами на глазах воскликнул Андреас.

Томас и Эльза снова поцеловались, затем сели, и он, обняв ее за плечи, наблюдал за торжеством в честь возвращения Адони.

Андреас, Йоргис и маленькая Рина побежали за едой и вином для блудного сына. Они были уверены, что за все годы в Чикаго ему так и не удалось нормально подкрепиться.

Вонни сидела рядом с Адони, ее глаза блестели.

– А ваш сын Ставрос? – спросил Адони.

– Живет себе где-то… – поспешно отговорилась та.

– Но почему ему не заглянуть в свое сердце и…

– Давай пока не будем, Адони, главное, что ты вернулся! Кстати, твой отец очень изменился. Он совсем другой, нежели…

– Я тоже другой теперь, Вонни.

Казалось, волна поздравлений вот-вот сметет Адони.

Вонни села между Андреасом и Йоргисом так же, как делала много раз за годы их дружбы.

– Однажды ночью и Ставрос вернется в родную гавань, – сказал Андреас.

– В точно такую же ночь, – подбодрил Вонни Йоргис.

– Да-да, наверняка, – с надеждой согласилась Вонни, глаза ее заблестели.

Все они знали, что она лишь притворяется повеселевшей. Одновременно братья сжали ее руки в своих, и улыбка Вонни превратилась в самую искреннюю.

– Конечно, однажды он вернется, – сказала она, держась за их ладони. – Сегодняшний вечер доказывает, что чудеса случаются. А без веры в такие чудеса и жизни нет.

Взволнованный доктор Лерос вышел из кухни.

– Там два музыканта с бузуки, хотят сыграть в честь возвращения Адони, – сообщил он.

– Это будет здорово! – засмеялся Адони.

И стоило музыке зазвучать в ночи, а людям в ресторане начать аплодировать в такт, Адони встал, вышел на середину террасы и затанцевал у всех на виду. Он танцевал перед толпой в сорок человек, многие из которых даже не знали, что за повод; некоторые, такие как Томас и Эльза, знали лишь часть истории, а его отец, дядя, доктор и Вонни знали всё.

Он вздымал руки, кружился, склонялся, плясал, празднуя свое возвращение в родной край.

Заморосил мелкий дождик, но никто не обращал на это внимания.

Дождь не мешал звездам сиять.

Примечания

1

Сувлаки – миниатюрные шашлыки на деревянных шпажках.

2

Покойтесь с миром (нем.).

3

Господь да упокоит их души (греч.). Здесь и далее авторская транслитерация. – Примеч. ред.

4

Пс. 22: 1 (Псалом Давида).

5

Госпожа (греч.).

6

Гимн рождественской елке; мелодия основана на мотиве старой народной песни, слова которой впервые записаны в 1550 году.

7

От ирл. sláinte! – тост за здоровье присутствующих.

8

Отрывок из поэмы Дж. Г. Байрона «Чайльд Гарольд».

9

От нем. Wunderbar – замечательный.

10

И. В. Гёте. Миньона. Перевод А. Воловика.

11

Тавли – греческие нарды.

12

Портокалада – оранжад, или апельсиновый лимонад.

13

Потин – ирландский национальный алкогольный напиток.

14

25 марта – День независимости Греции, один из важнейших государственных праздников в стране. Именно в этот воскресный день в 1821 году началось восстание, итогом которого стало освобождение страны от четырехвекового ига Османской империи.

15

Долмадес – долма по-гречески; разновидность голубцов из виноградных листьев.

16

Шон О’Кейси (1880—1964) – ирландский драматург; речь идет о его пьесе («Юнона и Павлин»; 1924), экранизированной в 1930 году Альфредом Хичкоком.

17

Из стихотворения А. Теннисона «Вкушающие лотос». Перевод К. Бальмонта.

18

Тарамасалата – закусочное блюдо греческой кухни: смесь из копченой тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока.

Content

Мейв Бинчи
Ночи дождей и звезд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания