Инес Гарланд

Камень, ножницы, бумага

Абрили и ее папе

© Inés Garland, 2009

Translation rights arranged by Agencia Literaria CBQ S.L. info@agencialiterariacbq.com

© Горбова Е.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2020

Часть первая

1

В тот день, когда я познакомилась с Кармен и Марито, сад на острове к рассвету затопило. Величавые деревья, казалось, плыли над водой, а соседские дома за рекой походили на морских чудовищ, застывших на своих длинных лапах. На цыпочках, чтобы не разбудить родителей, я вышла на террасу. Хотела успеть сбегать в сад – поиграть, пока они не увидели, что вода поднялась, ведь потопы нравились мне одной. Что касается родителей, то они сразу же тащили мебель и холодильник куда повыше и объявляли, что нам нужно возвращаться в Буэнос-Айрес. Под воду ушли пять из десяти ступеней ведущей к входной двери лестницы. Я прикинула, какой может быть глубина: точно выше колена. Самый тот уровень, чтобы порезвиться в дальней части сада, среди мандариновых и кумкватовых деревьев, куда взрослые если и наведывались, то исключительно зимой, в воскресенье под вечер, с целью набрать корзину фруктов перед отъездом в город. Я перемещалась в воде широкими шагами, размахивая руками для балансировки и задевая воду кончиками пальцев, – это мои крылья, а я – огромная птица, что вот-вот взлетит, – жидкая грязь пролезала между пальцами, а голени облепляли травинки. Там-то, на берегу большой канавы, и была Кармен. Я заметила ее издалека: она сидела верхом на толстой ветке дерева, опустив ноги в воду, как будто это ее извечное место. От ног рос силуэт еще одной девочки, точно такой же, но водной, и обе они улыбались улыбкой Чеширского кота из «Алисы в Стране чудес». Как только я подошла, девочка в воде исчезла, раздробившись на части, а та, что сидела на ветке, спрыгнула вниз. Она была выше меня. На ней были заляпанные грязью шорты и полосатая футболка, которая когда-то принадлежала мне, а ей была явно коротковата.

– Айда к моей бабушке, попросим накормить нас завтраком! – произнесла она ровно так, будто обращалась к своей старой подруге, и пошла прочь по воде, точно принцесса какая-нибудь, разрезая пространство тонкими руками-лезвиями.

Ее доверчивость соединила меня с ней невидимой нитью, и я пошла следом, ни о чем не спрашивая.

– Теперь я живу здесь, – объявила она, когда мы проходили по мостику, ведущему к дому доньи Áнхелы.

Донья Анхела была матерью наших соседей по острову и бабушкой Кармен. Вместе с четырьмя из своих восьми детей она жила в небольшом домике по ту сторону ручья, который отделял наш участок от соседского. Там я еще ни разу не была и вот теперь шла вслед за своей новой подругой по подвесному мостику, не отрывая взгляда от пляшущей по ее спине черной косы длиной ниже пояса.

– Я и мой брат будем жить у бабушки, – повторила она, обернувшись. Перехлест косы. – Ой, «я» – последняя буква в алфавите. Я хотела сказать: мой брат и я.

– С папой и с мамой?

Она провела по воздуху рукой, словно ее родители были чем-то таким, что можно стереть одним легким движением. Позже от своего папы я узнала, что мать Кармен уже давно оставила семью, убежав из дома с каким-то моряком из портового города Комодоро-Ривадавия, а отец ее работает на верфи в Эль-Тигре и детьми заниматься не может. Донья Анхела была на причале. Вода полностью покрывала и дощатый настил, и обшарпанные поручни со скамейкой. Все свое детство, выходные за выходными, я могла наблюдать одно и то же: донью Анхелу, сидящую на причале. Неподвижная, огромная, во всем черном и с растрепанными белыми волосами, нимбом стоявшими вокруг ее головы, она с раннего утра наблюдала, как река катит свои воды мимо нее. Заметив нас, она медленно пошла нам навстречу, едва приподняв подол юбки, которая распласталась по поверхности и норовила прилипнуть к ногам. В знак приветствия она наклонилась меня поцеловать. Тонюсенькая серебряная цепочка так и осталась пленницей в ложбинке между ее невообразимых размеров грудями. Зрелище это меня заворожило: нечто такое белое и мягкое, так не похожее на костистое декольте моей мамы, нечто почти неподвижное, куда мне так захотелось погрузиться, забыться в сладкой неге.

– Ну, пошли, я вам пышек напеку, – сказала донья Анхела, и мы отправились вслед за ней, как выводок цыплят.

Дом наших соседей по острову был не чем иным, как скособоченной деревянной коробкой, не опирающейся на сваи. Мой отец не раз говорил, что надо бы помочь им построить что-нибудь покрепче, но каждый год по самым разным причинам этот план откладывался до лучших времен. И вот теперь мне в первый раз представился случай понять, почему мои родители заводят эти разговоры каждый раз, когда вода в реке поднимается.

В то утро кухня доньи Анхелы являла собой затопленное помещение, едва освещенное солнечными лучами, пробивавшимися сквозь старую тряпку, которой было завешено небольшое окошко. Над носиком кипевшего на железной плите чайника поднимался столб пара, и в тиши дома эхом разносился металлический стук подпрыгивавшей на нем крышки. Вдруг откуда-то послышался раздраженный мужской голос.

– Да выключите же кто-нибудь этот чайник! – потребовал он.

Чье-то лицо выглянуло с лестничной площадки, балконом нависавшей над кухней. Глаза сфокусировались на мне. А вот мне разглядеть его во всех деталях не удалось – пробивавшегося сквозь занавешенное окошко света хватило лишь на то, чтобы высветить один глаз: мрачный и усталый.

– Мама, – продолжил он свои требования, повышая голос.

Горячая ладошка Кармен легла поверх моей руки.

– Да я только пышек девочкам напеку, Ковбой, – сказала в ответ донья Анхела, и лицо скрылось в темноте, словно по мановению волшебной палочки.

– Мука вся выйдет, – донесся до нас голос Ковбоя.

– Малыш сегодня к вечеру сходит в магазин, – ответила донья Анхела и откинула с окошка занавеску.

Солнечный свет выхватил из темноты две тощие ноги: они свешивались с лестничной площадки, пальцы на них то расходились веером, то сходились, образуя вокруг себя облачка пыли, зависавшие в воздухе. Я посмотрела наверх. И прямо над головой, как призрак, мне в первый раз предстало лицо Марито: блестящая кожа, черные как уголь глаза, нос, пухлые смешливые губы и маленький шрам, который, как я позже узнала, был оставлен нутрией, укусившей его за верхнюю губу.

– Пеструшка снесла яйцо прямо на балке, – произнес он и спрыгнул вниз, прямо ко мне, держа в протянутой руке белое гладкое яйцо.

– Ты нас всех забрызгал! – сердито закричала Кармен.

– А то вы совсем сухие были, – послышалось в ответ.

Мы с Кармен невольно посмотрели вниз – вода поднималась нам выше колен – и разом расхохотались. Кармен все еще держала меня за руку, но тут повернулась ко мне лицом, и вот так, глядя друг на друга, мы стояли и хохотали, как будто то, что сказал Марито, было самой смешной шуткой на свете, как будто во всем мире не существовало ничего, кроме нашего желания смеяться.

С того утра высокой воды прошли уже многие годы, когда гадалка сказала мне, что тот раз не был первой встречей, при которой брат с сестрой и я оказались в этом мире рядом. Наши души, сказала она, были уже знакомы и вернулись в эту жизнь, чтобы разделить мечту.

2

В один из понедельников той самой осени домой вернулась Мабель, мама Кармен и Марито. Появилась она без моряка, зато с грудным младенцем, которого произвела на свет на прошлое Рождество. Но познакомиться с ней мне так и не удалось, потому что к вечеру пятницы, когда я приехала на остров, она уже успела укатить в Комодоро-Ривадавия. Всем и каждому она объявила, что приехала повидать своих деток, правда, ей никто не поверил. А уезжая, будто бы забыв, она оставила своего грудничка. По крайней мере, именно такие пояснения давала Кармен. Сама она решила, что заботу о братишке возьмет на себя, и теперь повсюду, куда бы мы ни отправились, таскала ребенка с собой в самодельной треугольной сумке, которую донья Анхела соорудила из своего старого платья.

– Мы могли бы назвать его Маугли, – вырвалось у меня, как только я увидела малыша.

За пару дней до этого я как раз закончила читать «Книгу джунглей», и этот малыш с черными и жесткими как щетка волосенками и миндалевидными глазами живо напомнил мне картинки из прочитанной книжки.

– Его зовут Лусио, – заявила Кармен, и по выражению ее лица я поняла, что мое предложение ей ни чуточки не понравилось.

А вот играть в волчью стаю ей как раз понравилось, и несколько выходных подряд мы отправлялись в самый глухой угол сада, устраивали там себе что-то вроде логова, устланного сухими листьями, укладывали Лусио на его матерчатой переноске и описывали круги вокруг, передвигаясь на четвереньках, завывая и вылизывая его личико языками. И сами ложились на землю, защищая его своими телами, как Шер-Хан. Лусио дрыгал ручками и ножками и время от времени взвизгивал, как будто был чрезвычайно доволен нашей игрой. Однажды под вечер к нам подключился Марито: он стал вожаком стаи, и мы с ним вдвоем отправились на охоту в окрестностях логова, оставив в нем маму-Кармен с малышом.

В феврале мы с Кармен начали строить себе домик на ветвях дерева, что росло посреди острова. Однажды в воскресенье мы решили закончить строительство и заселиться – перенести туда нашу нехитрую посуду и коробку с книгами. Ковбой строго-настрого запретил нам брать Лусио в лодку, поэтому мы оставили его на причале в дощатом коробе, который сколотил Марито, а мы с Кармен положили туда матрасик. Уже темнело и все сидели по домам, кроме Марито – с пустынного причала ниже по течению он ловил рыбу. Из нашего домика на дереве причал доньи Анхелы был очень хорошо виден. Мы рассудили так: если Лусио заплачет, мы сразу же прибежим. И, пребывая в полной уверенности, что никакая опасность ему не грозит, мы переправились на остров – он был как раз напротив – и занялись постройкой нашего домика.

Позже, когда мы вспоминали события того дня и восстанавливали их для себя, ни у одной из нас не возникло и тени сомнения в том, что мы не выпускали из поля зрения Лусио больше чем на пять минут. У каждой из нас было по молотку и коробке с гвоздями. И мы приколачивали к ветвям ивы доски ровно с той концентрацией внимания, которая необходима, чтобы не попасть молотком себе по пальцу, но уж в интервалах между забитыми гвоздями мы точно поглядывали в сторону причала и видели над краем короба маленькие пяточки, когда малыш сучил ножками в воздухе. Время от времени до нас долетало его безмятежное воркование – малыш Лусио бесконечно радовался жизни и почти никогда не плакал.

То, что вода поднялась, мы осознали в тот момент, когда было уже поздно. Как если бы река задумала подняться и залить землю – внезапно и в полнейшем молчании, предательски, во что бы то ни стало вознамерившись забрать у нас Лусио. Кармен первой поняла, что случилось, и закричала. Я отвела взгляд от деревяшки, справиться с которой мне никак не удавалось, и тут же осознала, что произошло. Думаю, что я тоже вскрикнула. Кармен была уже на земле и стремглав неслась к лодке. Короб исчез.

Потом папа рассказывал, что вышел на террасу, заслышав мои крики, и что он видел, как я отвязываю концы, а Кармен, сидя в лодке, уже работает веслами, не дожидаясь, пока я залезу. Одна моя нога была на корме, но лодка вдруг резко дернулась и отошла от суши. Я закричала. Не знаю, что там из-под моих ступней ушло первым – земля или лодка, но я упала в воду с расставленными циркулем ногами и резкой болью в паху. Кармен бросила грести и на мгновенье растерялась, не зная, что делать. Я вцепилась в борт лодки, потом забралась в нее, с меня потоками лилась вода. Стоя на причале, папа пытался узнать, что там у нас происходит. Кармен плакала, а я так дрожала, что не могла выговорить ни единого слова.

– Лусио, его унесла река, – удалось выговорить Кармен. Мимо нас лапками кверху проплыла птица.

Крик Марито слышался еле-еле, и сначала нам не удавалось определить, откуда он идет. Мы посмотрели в сторону заброшенного причала, где видели его в последний раз, но причал, уже довольно плохо различимый в сгущающихся сумерках, был пуст. Оглядев берега, мы увидели Марито выше по течению. Он стоял по пояс в воде и отчаянно размахивал руками, стараясь привлечь к себе внимание.

Кармен уже снова гребла, направляя лодку к Марито, а я стояла на корме, широко, несмотря на боль, расставив ноги, чтобы лучше видеть, в надежде не пропустить плывущий по течению короб. Меня трясло крупной дрожью, а прилипшая к телу одежда, по моим ощущениям, превратилась в корку льда. В первый раз за свою жизнь я испытала отвращение к реке. Она и вправду казалась совсем другой: со стремнинами, водоворотами и явной готовностью поглотить человека целиком – так, что и следа не останется.

Подплыв к Марито, мы увидели, что он рукой показывает на противоположный берег, а там, застряв в камышах, медленно поворачивается вокруг своей оси короб, и он в данную секунду, почти освободившись из своего плена, вот-вот снова поплывет по течению. Оттуда, где мы находились, нам было не видно, в коробе Лусио или уже нет.

Кармен показала рукой на короб и изо всех сил заработала веслами. Но короб двигался быстрее. Над водой уже виднелась только одна досочка – короб тонул. Марито бежал по берегу реки, однако теперь бросился в воду и поплыл. Тут я увидела ножку. Она едва показалась над краем, но от этого движения короб тут же наклонился, и на мгновение мне показалось, что он сейчас перевернется, что на наших глазах Лусио упадет и река его проглотит. Я прыгнула в воду.

Только намного позже, после папиных объяснений, я поняла, что, доплыви я до короба, мне было бы очень трудно держаться на поверхности самой и одновременно что-то толкать, но тогда я об этом не думала. Я всего лишь старалась добраться до Лусио.

Когда до короба оставалось всего несколько гребков, я услышала команду Марито.

– Плыви к тростникам, – крикнул он. – Лусио заберу я.

В его голосе прозвучала сила, которая заставила меня повиноваться.

Глинистое дно под своими ступнями я ощутила вместе со смертельной усталостью, превратившей мои руки и ноги в неподвижный балласт. Я вцепилась в стволы тростника. Всего в нескольких метрах ниже по течению встал на дно Марито, поднимая над собой зашедшегося плачем Лусио. Потом прижал его покрепче к груди и пошел к берегу.

По центру канала к нам в шлюпке спешил мой папа, а Кармен, сложив весла в лодку, уже выпрыгивала на берег с концами в руках.

Ниже по реке всё еще можно было разглядеть край короба, всё дальше и дальше, а еще через какое-то мгновенье – уже ничего.

3

Из четырех сыновей доньи Анхелы, живших вместе с ней, я знала только двоих: Ковбоя, самого старшего, и Малыша, самого младшего. Другие двое по выходным всегда работали, занимаясь каким-то мелким бизнесом, и вообще к тому времени уже успели переехать в Корриентес.

Мужа доньи Анхелы звали Катуло, и он был уроженцем провинции Сантьяго-дель-Эстеро. Семью он оставил уже давно – когда дети были еще маленькими. Сама донья Анхела говорила, что муж ее так и не смог привыкнуть к воде и что во время большой воды 1937 года он уехал обратно в Сантьяго, не сказав ей ни слова, как будто это она была виновата в наводнении. Позже он стал присылать жене немногословные открытки – каждые два-три месяца, потом всё реже и реже, пока дело не дошло до одной, к началу Карнавала.

– Пишет из чистого занудства, вот и всё, – говорила она.

Год спустя после того как Кармен и Марито стали жить у бабушки, дедушка Катуло приехал с визитом. Это было великое событие, стать свидетелем которого мне не довелось, потому что случилось оно как раз на зимние каникулы, а я проводила их в детском лагере в горах, в Сьерра-де-ла-Вентана. Но когда я вернулась, Кармен мне рассказала обо всем, со всеми деталями.

Дедушка оказался не слишком разговорчивым, он даже и поздоровался-то не со всеми, но зато привез вкусные засахаренные орешки и пластинку с самбами провинции Сантьяго. Моя мама переписала нам музыку на кассету, чтобы мы могли ее слушать с магнитофона, который мы обычно брали с собой на выходные. Донья Анхела заявила, что этот подарок – настоящее издевательство, потому что дед прекрасно знает, что проигрывателя у нее нет. Кармен рассказывала мне, что слышала их споры на эту тему три дня подряд после его приезда и что дед говорил, что никак не мог знать, что за все эти годы они так и не купили проигрыватель. Бабушка же в ответ на это умолкала, а потом с новыми силами принималась за свое: он прекрасно знает, что на острове нет электричества, и с какой стати ей бы пришло в голову покупать проигрыватель, если в доме нет электричества. А еще Кармен сказала, что ее бабушка и дедушка целыми днями сидели в плетеных креслах позади дома, глядя на задний двор.

– Он не хочет видеть реку, потому что винит ее в своем одиночестве, – объяснила донья Анхела после того, как дед уехал.

И посмеивалась про себя, удивляясь, какие же всё-таки люди разные, потому как лично для нее река – самая лучшая компания.

– Вода в реке – она ведь течет и течет, она всегда в движении, так что всё кажется неважным, – говорила она.

И стоило только понаблюдать за ней – как она часами сидит на причале с потерянным взглядом и сложенными на коленях руками, чтобы ее словам поверить.

Думаю, детям бы очень хотелось, чтобы дед остался. «У него серые глаза, – сказал Марито, – и очень морщинистые руки. И он играет на кахоне». Марито просто влюбился в этот музыкальный инструмент. Той зимой он садился верхом на любой пень и выбивал на нем дробь, расставив ноги и раскачиваясь, как будто ему и вправду удавалось извлекать из пня звуки. Спустя несколько лет Марито вернулся из поездки в Сантьяго с самым настоящим кахоном, полученным там в подарок, и больше уже с ним не расставался, таская с собой повсюду. В те две недели, что дедушка Катуло провел на острове, донья Анхела позволяла себе и пиво, и вино, а еще дети слышали, как она хохочет по ночам, когда, по ее мнению, все спят.

Когда я увидела ее после каникул, она сильно изменилась. Эта женщина, обычно такая молчунья, вдруг сделалась разговорчивой, и глаза ее то и дело вспыхивали внутренним светом, как будто она думала о чем-то прекрасном. Ей вдруг пришло в голову засадить геранью старые консервные банки, и она даже попросила у моей мамы отросток азалии, чтобы, как она сказала, попробовать приукрасить свой сад.

Но время шло, и понемногу она снова погружалась в молчание. Через несколько месяцев она совсем умолкла и вновь усаживалась на причале смотреть, как катит свои воды река.

Папа сказал, что донья Анхела страдает «недугом ивы». Когда я стала взрослой, мне однажды объяснили, что так принято называть ту самую инертность, которая характерна для островитян: это она не дает им ни работать, ни довести до конца начатое дело, а причиной ее является их привычка бесконечно смотреть на текучую воду. Но у меня все совсем не так. Река для меня всегда была моим домом, домом Марито, моим местом в мире. Недуг ивы для меня – это недуг любви.

4

И донья Анхела, и Кармен, и Марито боготворили Ковбоя. А я его боялась. У него была совершенно особая манера смотреть на меня: неизменно свысока, словно желая сказать, что для меня в его мире нет места. Со слов Марито я знала, что Ковбой рассказывает чудесные сказки и что, когда ему становится грустно, он берется за весла и распевает в лодке печальные песни на языке, которого они не понимали. Но мне-то он не рассказал ни единой сказки, да и вообще ни разу не сказал больше двух-трех слов кряду. Но раз уж мои друзья так сильно его любили, я его тоже немножечко полюбила, а спустя годы поняла, что именно стояло за резкими перепадами его настроения и недоверчивым ко мне отношением, и в душе его оправдала.

Мама говорила, что он обиду затаил. «Обиженный и упертый», – говорила она и во всем этом винила венгерку, появившуюся на острове двадцать лет назад, когда Ковбою было всего восемнадцать. Все сходились в том, что эта венгерка – самая красивая женщина, какую только довелось увидеть местным жителям с тех самых пор, как донья Анхела рассталась со своей молодостью (хотя лично мне было совершенно невозможно представить донью Анхелу молодой, мои родители не раз упоминали ее красоту). Однажды в субботу утром венгерка причалила к пристани и сошла на берег с видом женщины-викинга, впервые ступающей на девственную землю, – так мне описывал эту сцену папа спустя много-много лет, – высокая, горделивая, с гривой золотых волос, синими глазами и почти четырьмя десятками лет за плечами, то есть в том возрасте, который, по мнению папы, и есть золотой век женщины, а по мнению мамы – золотой век этой венгерки и никого больше. Ни слова не сказав, она, слегка наклонив голову, прошла мимо доньи Анхелы и направилась прямиком под навес, где сохли тростники, – искать Ковбоя.

Никто не знал, где и когда она с ним познакомилась, но в то самое утро Ковбой сел в ее лодку и пропал на все выходные. И это повторилось на следующей неделе, и в последующие выходные, когда она за ним приплывала.

Папа говорил, что венгерка – вовсе не венгерка, а немка и что дом ее просто забит книгами, которые она давала Ковбою почитать, и вот теперь он затаил обиду. А еще он сказал, что мои друзья кончат точно так же, как и Ковбой, потому что уметь читать – это, конечно, хорошо, но читать столько, да еще имея в виду окружающую их реальность, – это значит вводить в себя яд. Мне так и не удалось добиться, чтобы он разъяснил мне эту мысль, но в этом папа и мама выказывали абсолютное согласие друг с другом. Мама поддакивала ему, делая вид, что совершенно искренне обеспокоена судьбой моих друзей, до тех пор, пока папа не шел в своих рассуждениях дальше и не заявлял, что самым худшим вариантом окажется, если венгерка читает Ковбою книги в паузах между поцелуями, потому что такая комбинация смертельна. Мама полагала, что вовсе незачем сообщать мне о вещах такого рода: на лице ее появлялось выражение неудовольствия, а глаза метали в папу испепеляющие взгляды, которые его немало забавляли. Меня же образ Ковбоя и венгерки, целующихся в постели, заваленной книгами в красных и черных кожаных переплетах, точно такими же, как те, что стояли в нашей домашней библиотеке, образ этих двоих, утопающих в аромате страниц и соли поцелуев (как-то летом я услышала от мальчика из соседней палатки, что поцелуи – соленые), наполнил смутными ощущениями той поры, что предшествует отрочеству.

– Это неправда, что Ковбой тебя не любит, Альма, – сказала мне Кармен, когда я однажды вечером решилась признаться ей, что боюсь ее дядю, – это он просто нас защищает.

Мы забрались в только что срезанный тростник. Нам нравилось там прятаться, потому что это запрещалось и было весело: словно играешь в гигантские китайские палочки, отодвигая носком выпавшие из снопов стебли, чтобы нащупать твердую землю, ничего не подавив. Мы сидели друг напротив друга, между двух снопов тростника. Свежий воздух обтекал наши тела, словно пахнувшая илом вода. Должно быть, я взглянула на Кармен с явным замешательством.

– Он говорит, что когда ты появишься здесь со своими друзьями, то поступишь точно так же, как венгерка, которая никогда не приходит к нему, когда не одна.

– Ты – моя лучшая подруга, – сказала я, – и я никогда так с тобой не поступлю.

И я перекрестила себе рот в знак того, что это клятва, и была готова заключить с Кармен союз крови, но она не захотела. Однако Ковбой оказался прав: пройдут годы, и я нарушу свою клятву. Не знаю, простила ли меня Кармен – я никогда ее об этом не спрашивала, но мне пришлось признать, что я оказалась способна на поступок, который сама считала непростительным, оказалась способна сделать нечто такое, что осуждала в других. Мне до сих пор стыдно, когда я об этом вспоминаю.

Тем вечером среди тростников я решила доказать Ковбою, что я – вовсе не такая, как венгерка. Кроме того, теперь, когда я знала о причине его ко мне неприязни, я уже его не боялась. С того самого момента каждый раз, когда венгерка проплывала мимо в шлюпке, битком набитой ее друзьями, и Ковбой закрывался в доме, я разделяла с Кармен и негодование, и печаль и чувствовала себя на той же стороне баррикады, что и Ковбой, – против венгерки и ее друзей, взирающих на нас сверху вниз.

5

Какой такой силой обладала венгерка, чтобы превращать Ковбоя, парня гордого и даже подчас свирепого, в ягненка, покорно следующего за ней всякий раз, когда у нее возникало желание за ним приехать?

Мы с Кармен снова и снова задавали себе этот вопрос, но так и не могли найти на него ответа. Однажды летом, через три года после того, как разлив реки чуть не отнял у нас Лусио, мы организовали к месту обитания венгерки экспедицию, чтобы досконально эту тему изучить. Нам нужно было увидеть их вместе, на «месте преступления», как выражалась Кармен, которая с недавнего времени зачитывалась детективами.

И вот мы садимся в лодку, а Марито разматывает свою удочку на причале доньи Анхелы.

– Куда направляетесь? – спрашивает он нас.

И наживляет на крючок червяка, отчаянно извивающегося в его пальцах.

С некоторых пор совместные игры закончились, и в наш домик на дереве Марито больше не заглядывал. Вылазки на остров посреди реки, где мы коптим на палочках над костром пойманную рыбешку и рассказываем друг другу обо всем, что случилось за неделю, больше его не привлекают.

– Вниз по реке, – отвечает Кармен.

– Не забудьте: на обратном пути придется плыть против течения.

– Да знаем мы, знаем, – отзывается она и проверяет уключины. – Всё не так страшно, – поворачивается она ко мне, – на обратном пути будем грести по очереди.

Мы пока что на месте, не отплываем. Марито на нас уже не смотрит. Его тело отклоняется назад, рука вычерчивает дугу и забрасывает грузило, слышится свист, потом – звук падения в воду где-то на середине реки, и по воде один за другим расходятся круги и постепенно исчезают. Я отвязываю конец каната. Аккуратно сворачиваю его. Хочу остаться. Хочу продолжать видеть Марито, сидеть рядом с ним и ждать, когда начнет клевать, гадая, что за рыба идет к нам и какая именно выпрыгнет из воды, попавшись на крючок. Денек как раз для рыбалки. Хватаюсь руками за растущие из воды тростники и отталкиваюсь от берега – медленно, не спеша. Мы отплываем. Удочка Марито резко идет вниз, сгибаясь почти пополам. Он резким рывком поднимает ее, и из спокойной воды выпрыгивает рыбка. Руки Марито напряженно застывают на какое-то время. Он вырос, его тело изменилось – а я и не заметила когда. Мое – тоже. С каких это пор все мои внутренности сворачиваются в тугой узел, когда я на него смотрю?

Обе мы внимательно наблюдаем за коротким поединком между рыбой и Марито, и вот он уже вытягивает в нашу сторону свой трофей. Расстояние между нами не позволяет увидеть его улыбку, но я знаю, что он улыбается. Раньше мы отплясывали вокруг свежего улова – благодарственный танец, нечто среднее между ритуальной пляской африканцев и танцем индейцев с плоскогорья Ла-Пуна. Я поднимаю над головой руки и размахиваю ими – поздравляю с добычей.

– Кажется, кефаль, – произносит Кармен и энергично гребет.

У Кармен сильные руки, а под футболкой колышутся ничем не сдерживаемые крепкие груди. А я страдаю из-за своих слишком выпуклых заостренных сосков, которые от малейшего прикосновения еще и болят. Стараюсь замаскировать их лифчиками, которые мне велики, и подозреваю, что все вокруг замечают это и смеются. Убежденность в том, что это и есть окончательные формы моего тела, заставляет меня страдать.

– Я, наверное, стану монахиней-миссионеркой, – объявляю я, когда мы проплываем мимо устья ручья.

Проходим совсем рядом с ветвями плакучей ивы, и Кармен резким движением поднимает из воды весла, кладет их в лодку и устремляет взгляд на меня. Лодка плывет по течению.

– Почему миссионеркой?

– Потому что я хочу путешествовать.

Кармен начинает смеяться.

– И будешь носить на голове покрывало?

Она знает, что я горжусь своими длинными волосами, что долго их расчесываю перед сном и что волосы – единственное в моем облике, чего мне не хотелось бы поменять.

– Монахиня, которая приходила к нам в школу, была без покрывала.

– А, ну в таком случае ты, быть может, и станешь монахиней.

Она нагибается через борт лодки, опускает руку в реку, зачерпывает воды и льет ее себе на затылок. Капли стекают по ее шее, и на футболке появляется мокрый треугольник. Кожа у Кармен шершавая и мягкая.

– Специалист по третьему миру – та монахиня.

– Чего-чего?

– Она занимается бедными в странах третьего мира.

– А я думала, что мир только один. И ты, значит, хочешь стать монашкой, чтобы отправиться в третий мир?

– Ну да.

– А где он?

– В Африке, например. Есть первый мир и третий мир. А вот второго мира нет.

Кармен взвешивает полученную информацию. Ее обычно не интересует то, что она называет бесполезными сведениями, – это те, что занимают память, которая нужна ей для других целей.

– Хочешь поехать в Африку.

Всю неделю я думала о том, как скажу Кармен о том, что решила пойти в монахини, а теперь, когда я это сделала, чувствую себя дура дурой.

Я прошу у нее весла.

Кармен ждет моего ответа, но вскоре становится ясно, что больше я ничего не скажу. Тогда она запевает:

– Ай, моряк, морячок,

Кто ж тебя плавать учил?

Это была вода реки

И морская волна.

От весел у меня горят ладони. Завтра на них будут мозоли – пузыри, заполненные жидкостью. У Марито на руках мозоли сухие. Когда я говорю «камень», а он – «бумага», он накрывает мою руку своей мозолистой ладонью.

– Я еще не знаю, точно ли я хочу стать монахиней.

Лицо Кармен расцветает улыбкой.

– А почему бы тебе не придумать другой предлог для путешествий? Поехали в Сальвадор-де-Баия, – говорит она, – о котором в песне поется.

Впереди, за ивами, виднеется крыша дома венгерки.

6

Дом венгерки стоял в самом конце канала, на узкой полоске суши, откуда ночью был виден светящийся вдали город. Напротив дома, на другом берегу, – поросшая тростником отмель, место, где в январе островитяне работали: срезали и складировали тростник, – и где летом, после заката, мы с Кармен любовались восходящей полной луной.

Вылазка наша пришлась на время цветения жимолости. Едва мы вошли в небольшой ручей, где венгерка держит свою лодку, нас тут же окутал сладкий аромат цветов. Свою лодку мы привязали к перилам малюсенького причала. В неподвижном воздухе далеко разносилось пение цикад.

Дом, поднятый на сваи и окруженный крытой галереей, казалось, плывет в знойном воздухе. Мы подошли к дому и, как могли тихо и осторожно, стали подниматься по ступенькам. Мы точно знали, что если Ковбой заметит нас, то очень разозлится.

Где какая комната, Кармен было известно, потому что с недавнего времени она ходила в этот дом убираться, зарабатывая тем самым несколько песо. Она говорила, что у венгерки в доме полно книг и есть черно-белый фотопортрет ее родителей – они там стоят на площади с голубями, но это не площадь Пласо-де-Майо – и что от нее требовалось следить, чтобы фотокарточка всегда была на одном и том же месте и перед ней стоял букет свежих цветов. Мне тоже очень хотелось попасть в дом и увидеть портрет, но Кармен ходила убираться в будние дни, так что мне, чтобы пойти вместе с ней, нужно было дождаться каникул.

Кармен подвела меня к окну венгерки. Заглянула в него сама и тут же – с круглыми от возбуждения глазами – повернулась ко мне, прижав палец к губам. И поманила меня рукой, чтобы я подошла поближе. До моего слуха донесся явно различимый стон. Желудок у меня сразу же скрутило узлом: от глаз Ковбоя и венгерки нас с Кармен отделяла всего лишь москитная сетка и легкая тень крытой галереи.

Кармен прижалась к стене и, вытянув шею, снова заглянула в окно. Я тоже прилипла к стене, но за спиной Кармен, дальше от окна. И даже шевельнуться не решалась. Она снова обернулась. Поскольку я так и пребывала в неподвижности, Кармен пригнулась, встала на четвереньки и проползла под окном, уступая мне свое место. Поднявшись на ноги с другой стороны окна, она знаками показала мне, чтобы я заглянула внутрь.

Обнаженное тело венгерки – как раз напротив окна: голова откинута назад, рот приоткрыт в какой-то странной гримасе, словно от боли. Хотя глаза у нее были закрыты, я снова прижалась к стене, чувствуя, что сердце у меня того и гляди выпрыгнет из груди. И заглянула еще раз. Ковбой был под ней и в этот момент что-то цедил сквозь зубы, а она вдруг набрала полную грудь воздуха, словно только что вынырнула из-под воды, чуть было не задохнувшись. Изголовье кровати – перед самым окном. В зеркальной дверце платяного шкафа отражается спина венгерки – широкая и снежно-белая, сужающаяся в талии, чтобы линии потом вновь раздались вширь, очерчивая безмерные ягодицы, к которым веером прилепились пальцы Ковбоя, погружаясь в мягкую плоть, как будто терзая ее. Что-то билось о стену. Этот ритмичный металлический стук звучал словно музыка, под которую двигалась венгерка, музыка, уносившая ее, казалось, очень далеко, в иной мир. Ее светлые волосы прилипли к лицу, к влажной от пота коже. И в тот момент, когда ее хриплый вопль слился с рыком Ковбоя, какое-то ранее неизведанное и болезненное ощущение родилось у меня между ног.

– Шлюха, – выдохнул Ковбой.

И он повторил это слово еще и еще раз, и с каждым разом оно звучало всё мягче, пока не превратилось в ласку. Наступила тишина. Венгерка закрыла лицо руками и упала на Ковбоя. Она плакала.

Ее рыдания мешались с голосом Ковбоя, голосом таким нежным, что мне казалось, он принадлежит кому-то другому, не тому человеку, которого я знала, и мало-помалу плач венгерки утих, и они замерли в безмолвном объятии. И вот как раз посреди этой тишины, наступившей вслед за плачем венгерки, Кармен укусил слепень. Потом-то она говорила, что всего лишь шевельнулась, чтобы отогнать его, но я тогда своими ушами слышала шлепок, которым она этого слепня прихлопнула. Венгерка тоже его услышала. И внезапно села.

– Твоя малютка-племянница и ее подружка за нами шпионят, – сказала она.

Дожидаться реакции Ковбоя мы не стали. И со всех ног припустили к лодке – так, словно за нами по пятам гнался сам дьявол.

7

Дела обстояли из рук вон плохо не столько для меня, сколько для Кармен. На следующие выходные мы не приезжали – этому воспрепятствовали какие-то папины дела, так что я не видела Ковбоя целых две недели, а этого времени оказалось достаточно, чтобы перестать панически его бояться. А вот Кармен действительно досталось. Дядя с ней не разговаривал, и она стала опасаться, что их отношения разрушены навсегда. В довершение этого несчастья донья Анхела, которая обычно хотя бы раз в пять дней готовила для внучки одно из ее любимых блюд, теперь держала ее на диете из цветной капусты и спаржи, то есть ровно тех овощей, которые Кармен не любила больше всего. Я попыталась убедить ее в том, что такая диета – не более чем совпадение, но Кармен умела распознавать, что думает ее бабушка, по неким внешним признакам. Она не считала, что Ковбой проговорился, но донья Анхела обладала отточенным чувством иерархии: если Ковбой не разговаривает с Кармен, то ей вовсе не требуется выяснять, что именно произошло, чтобы встать на сторону сына и содействовать в организации наказания.

Поздним вечером первой после моего возвращения на остров субботы мы с Кармен улеглись на причале – считать падающие звезды.

– А ты венгерку видела, когда она из дома выбежала? – спросила Кармен.

Образ обнаженного тела венгерки со скрещенными руками, резко выделяющийся на фоне проема двери, сразу всплыл в моей памяти.

– А она и вправду похожа на викингшу, – сказала я.

Какая-то рыбка во тьме плеснула хвостом.

– Венгерка разревелась вовсе не из-за того, что он обозвал ее шлюхой, – отозвалась Кармен.

– Да знаю я.

Ей, как и мне, понадобился, должно быть, не один день, чтобы прийти к такому выводу.

– Интересно, каково это – быть влюбленной? – сказала я.

И тут Кармен, у которой всегда и на все вопросы был готов ответ, взяла паузу.

– Когда ты влюблена, это значит, ты очень сильно хочешь быть с кем-то рядом, – выдала она наконец. – И это когда ты знаешь, что мир без этого человека прежним не будет.

Я подумала, что мир для меня не будет прежним без нее или без Марито, и стала размышлять: кто еще из окружающих меня людей значит для меня столько же, как они. Но в эту минуту зазвонил колокол, которым в нашем доме звали за стол.

Драка между Ковбоем и Малышом случилась на следующий день, в воскресенье, ближе к вечеру. Было очень жарко, ветер дул с севера. Утром мама сказала, что раньше при такой погоде разного рода сумасшедших сажали под замок – пусть лучше позеленеют от скуки. Вода в реке стояла низко, пахло илом, ржавчиной, наполовину сгнившими мертвыми растениями и рыбой: обычный запах для реки в ту пору, когда вода отступает, берега оголяются, ил оказывается на солнце и начинает испускать тошнотворные миазмы.

Мы с Кармен закончили строительство нашего домика на дереве где-то к полудню и пригласили Марито отметить это событие несколькими ломтями арбуза. Оттуда мы и увидели, как Ковбой выходит из катера, на котором он вернулся из Эль-Тигре, и заходит в дом. В любой другой день мы бы поняли, что домой он вернулся в ярости, но в тот момент нас отвлек Вирулана, хозяин плавучего магазина: он шел на своем катере вниз по реке и решил поприветствовать нас громким гудком.

Малыш только зашел в заросли тростника, куда он отправился нарезать материал для починки прохудившейся изгороди одного из соседей, как сразу после этого, как Малыш потом уже рассказывал Марито, разъяренный Ковбой выскочил из дома и помчался вслед за ним с явным намерением отдубасить, не оставляя ему ни единого шанса объясниться. Мы так никогда и не узнали, кто именно напел Ковбою в уши, что утром, когда он был в Эль-Тигре, венгерка приехала за Малышом и увезла его с собой. Не узнали мы и того, сотворил ли с ней Малыш хоть что-то, что стоило такой трепки, однако сам он клялся и божился, что деньги, несколько песо, она ему заплатила за работу – поднять и закрепить повалившуюся глицинию, что он и сделал, и больше ничего, даже пальцем ее не коснулся. Ковбой ему не поверил. Когда мы примчались в тростники, он уже успел повалить Малыша на землю, а сам стоял рядом, выворачивая ему руку, чтобы тот не смог вырваться, и обнюхивал его лицо и шею, как собака-ищейка.

Первой плюхой стал резкий удар по лицу. Малыш взвыл от боли. Затем Ковбой чуть отодвинулся и принялся ногами пинать его по ребрам. Тело Малыша приподнялось, а потом сжалось, и с каждым новым ударом оно выгибалось дугой и снова сворачивалось клубком. Удары производили странный, незабываемый звук. На какое-то мгновенье появилась уверенность: Ковбой брата убьет. Внезапно он остановился и стал его разглядывать, как будто размышляя, куда еще нанести удар. Малыш сел и обхватил обеими руками голову. Раньше я никогда не видела, как один человек бьет другого.

– Упала глициния, на полу лежала, – проговорил Малыш, не отводя рук от лица.

Ковбой развернулся и быстрыми шагами пошел в тростниковые заросли.

– И всё из-за какой-то дерьмовой шлюхи, – тихо, почти шепотом, произнес Малыш.

Из носа у него текла кровь. Он встал, и я подумала, что сейчас он пойдет вслед за Ковбоем, но пошел он к дому. Кармен, Марито и я как будто остолбенели. Ветер трепал тростник, стебли ударялись друг о друга.

– А зачем он его обнюхивал? – спросила я уже поздно вечером, когда мы с Кармен сидели на причале.

Кармен ничего не ответила. Ночь была очень темной и тихой, только иногда до нас долетали обрывки мелодий от маминого магнитофона.

Вдруг мы услышали глухой звук – кто-то прыгнул в лодку, а потом – металлический лязг уключин. Силуэт лодки отделился от суши, и по воде зашлепали весла.

– Кто это? – крикнула Кармен.

В ответ – тишина, только весла с шумом погружаются в воду.

– Ковбой, это ты?

– Марш по домам, поздно уже, – раздался из темноты голос Ковбоя.

Лодка пошла вниз по течению, и скрип уключин вместе с ударами весел по воде с каждой минутой становились всё тише, пока полностью не исчезли.

– Отправился к венгерке, разбираться, – проговорила Кармен. На острове напротив нас, за кронами деревьев, падали звезды. – Надеюсь, не убьет ее, а то ведь в тюрьму сядет.

Той ночью мне приснилось, что за мной гонятся какие-то мужики с ножами в руках. И еще мне приснилась Кармен, и она говорила мне, что венгерка мертва, потому что ее растерзал дядя.

8

Когда я в пятницу приехала на остров, на следующей после воскресной драки неделе, Кармен ждала меня на причале.

– А дядя уехал в Сантьяго, еще в понедельник, – с ходу объявила она мне, не дав даже сумку в дом забросить.

У доньи Анхелы было два сына, обосновавшихся в Сантьяго: Сильвио и Анхéлико. Анхелико разводил свиней и время от времени присылал такое количество колбас чоризо, что донье Анхеле приходилось часть их отдавать Вирулане, чтобы он распродал излишки через плавучую лавку. Анхелико делал колбасы вместе с целой ватагой друзей из разных провинций – все, как один, гуляки и пьянчуги, по мнению доньи Анхелы, – которые приезжали к нему один или два раза в год и жили в его доме, пока не завершали изготовление всех этих бесчисленных кровяных и копченых колбас. Проблема, как мне объяснила Кармен, заключалась в том, что за этим занятием вся компания так хорошо проводила время, что, когда кончались свиньи, принадлежащие Анхелико, они бросались рыскать по окрестностям в поисках чужих, и не раз и не два дело заканчивалось каталажкой или больницей – последствиями драк с соседями. Пару раз в год Ковбой ездил проведать братьев, но на этот раз он ни словом не обмолвился, что собирается в Сантьяго. И Кармен сочла внезапный отъезд дяди в высшей степени подозрительным.

Она обвила мне плечи рукой и перешла на шепот.

– А ты знаешь, что никто не видел, как венгерка возвращается в город?

Я занесла вещи в дом, а потом мы с ней забрались в тростниковые заросли. Там было холодно и пахло сыростью.

– Совершить идеальное преступление невероятно трудно, – сказала Кармен. – Мы должны провести расследование.

Естественность, с которой Кармен, судя по всему, допустила мысль о том, что ее дядя способен кого-нибудь убить, не привлекла моего внимания. Перед нами возникла единственная задача – расследовать это дело, разузнать, что же на самом деле произошло, и я в очередной раз ей подчинилась.

Плыть в тот же день к дому венгерки было уже поздно, так что мы решили отправиться туда назавтра, но времени мы зря не теряли: в ожидании ужина уселись в лодку и принялись фантазировать о смерти венгерки.

Кармен решила, что она была задушена.

– Рука ее свешивается с кровати, ладонью вверх; пальцы уже, скорей всего, посинели. И глаза открыты – он ведь ей даже глаза не закрыл, уходя, – вещала она монотонным голосом предсказательницы. – Однажды в Сантьяго он поймет наконец, что совершил, и вот тогда пойдет и вдрызг напьется.

Кармен полагала, что взрослые пьют алкоголь, чтобы уйти от грусти и печали, и добавляла, что сама она, если ей когда-нибудь станет грустно, пить не станет, потому что намерена погрузиться на самое дно океана печали. Слушая ее, тебе казалось, что эта самая грусть-печаль – вполне себе реальное место, как, например, дно ручья, вытекавшего из канала, до которого мы столько раз пытались донырнуть, но безуспешно.

А я, не без влияния своего недавнего кошмара, представляла себе венгерку зарезанной ножом. Мысль о ее смерти вызывала у меня какую-то странную пустоту в желудке. Разговоры о смерти щекотали нам нервы, но обе мы были совершенно уверены в одном: Ковбой раскается в содеянном.

Дома я ни словом обо всей этой истории не обмолвилась. Но у меня было предчувствие, что мама догадается, что я что-то от нее скрываю, поэтому я ее опередила: прежде чем она начала бы хоть о чем-то подозревать, я сказала, что у меня болит живот, и легла спать без ужина. Ведь если Ковбой и в самом деле убил венгерку, мама вполне может вмешаться в эту историю и лично позвонить в полицию. В постели, пока не заснула, я размышляла о том, смогу ли соврать полицейским. У меня никогда не получалось хорошо соврать. «Чем больше оправданий, тем явственней вина», – говаривала мама. А я, когда хотела что-то скрыть, грешила именно этим – массой ненужных оправданий, и меня неизменно ловили на лжи, так что я почти всегда предпочитала говорить правду.

В тот вечер на небе собирались тяжелые грозовые тучи, так что на следующий день, на который и была намечена наша вылазка к дому венгерки, дождь нам был обеспечен. Ровно в тот момент, когда за деревьями показался ее дом, у меня возникло ощущение дежавю: всё это я проживаю уже во второй раз. Только образ двоих, целующихся среди книг, заменен на гораздо более брутальную сцену. Белое тело венгерки и ее слезы стали для меня наваждением, и вот теперь, когда нос нашей лодки устремился в канал, то, что я увидела там в первый раз, смешалось для меня с ощущением смерти, и всё это сплавилось воедино.

Когда мы причалили и были уже в саду венгерки, вокруг внезапно потемнело и сильный порыв холодного ветра прошелся по кронам деревьев. Зелень сада вдруг приобрела какой-то сверхъестественный оттенок, а белые цветки на кустах жасмина засияли на фоне свинцового неба небывалой, испускающей собственный свет белизной.

Ключи от дома Кармен держала в руке. Мы вошли через кухню. Снаружи продолжал свирепствовать ветер, и из какой-то части дома доносился стук окна или ставни, бьющей о стену. Внезапно загрохотал гром – мы даже подпрыгнули от неожиданности, и дом наполнился запахами влажной земли. В следующую секунду на землю с оглушительным шумом обрушился ливень.

Постель венгерки оказалась незастелена: скомканные простыни усыпаны хвоей, занесенной ветром через открытое окно. Дверь платяного шкафа приоткрыта, в щель видно платье с розовыми цветами, соскользнувшее с плечиков вниз, на туфли и даже на пол.

Кармен закрыла окно, заглянула под кровать, сняла простыни и бросила их на стул.

– Следов крови нет, – сказала она и повесила на вешалку упавшее платье.

Мы обошли весь дом. В гостиной на боку лежала вазочка, обычно стоявшая перед фото, цветы мокли в лужице воды.

– Не так давно упала, – заявила Кармен.

Передвигаясь по дому, она всё приводила в порядок, как делала это каждый раз, когда приходила сюда убираться на неделе, а я шла за ней, пугливо прислушиваясь к каждому звуку и ощущая собственную ненужность. У отца венгерки, стоящего посреди усеянной голубями площади с плащом на руке, густые брови и коротко стриженные волосы. Его слегка откинутая назад голова и слишком маленький для такой мощной челюсти рот создали у меня впечатление о человеке, смотрящем на мир с глубоким презрением, пожалуй, даже жестоком. Мать венгерки с ее прической по моде сороковых годов, сдвинутой набок шляпкой и сведенными вместе глазками, имела вид загнанной крысы. Своим впечатлением я поделилась с Кармен.

– Внешность обманчива, – прокомментировала она.

Стоя спиной к портрету, я ощущала на нас обеих их взгляд. Внезапный удар сверху заставил меня изо всех сил вцепиться в руку Кармен.

– Ветка, наверное, на крышу упала, – сказала она.

Голос ее был спокойным, но она тоже сжала мою руку, и мы вместе обошли оставшиеся комнаты поближе друг к дружке, держась за руки. В подсобке с генератором Кармен отпустила мою руку и приложила палец к губам. У меня вырвался короткий стон. Она взглянула на меня, но ничего не сказала. И снова взяла меня за руку. Думаю, что в любой другой ситуации она бы уже попросила меня подождать ее в лодке. Терпения на мою трусость у нее явно не хватало.

Гроза уже понемногу стихала, когда мы обыскивали нижнюю часть дома – темный закуток под террасой, где обнаружили ведро без ручки и несколько пустых бутылок. Кармен велела мне оставить босоножки в доме, и теперь я чувствовала, как холодная слякоть заползает между пальцами моих ног. Капли звучно шлепали по лужам, по листьям деревьев, по деревянным доскам над нашими головами. Мир уже начал отряхиваться и сушиться, а мы все еще искали следы преступления. Что мы надеялись найти, я и понятия не имела – предполагалось, что это знает Кармен, – но очень скоро она решила, что мы должны пойти на кухню и выпить по чашке мате.

– Чтобы поразмыслить над нашими дальнейшими шагами, – пояснила она.

Письмо лежало на кухонной стойке, придавленное сахарницей. Оно было написано черными чернилами, а к его обратной стороне крепились несколько банкнот. Всё это предназначалось Кармен.

«Карменсита, оставляю тебе оплату за следующий месяц. Хорошо закрой дом и не забывай менять цветы в вазе каждую неделю. Какое-то время я не буду приезжать, но надеюсь, что ты станешь содержать дом в таком же порядке, как это делала до сих пор. С любовью» – подпись венгерки оказалась неразборчивой: отчасти из-за почерка, отчасти из-за того, что в ручке, похоже, кончились чернила.

Кармен очень внимательно разглядывала письмо.

– Очень подозрительно, – сказала она, – раньше она никогда мне ничего о моей работе не говорила.

– Правда? И что же здесь подозрительного?

– Люди не становятся щедрыми вдруг, ни с того ни с сего.

Лично мне письмо показалось самым что ни на есть обыкновенным, и я бы тут же прекратила думать о всяких странных вещах, если бы не упорство Кармен.

– Это письмо с таким же успехом мог бы написать и мой дядя, – сказала она, когда мы уже сидели в лодке и гребли веслами, направляясь домой.

9

Большую часть обратного пути мы молчали. Я раздумывала о том, сможет ли донья Анхела узнать почерк своего сына и есть ли какая-нибудь возможность показать ей письмо, не вызвав подозрений: может, показать ей только несколько строчек, чтобы лишних вопросов не возникло? Донья Анхела не слишком любопытна, но предсказать, как она отреагирует, невозможно. Она всегда боялась, что те, кто приезжает на реку по выходным, больше здесь не появятся и бросят свои дома. И так-то, говорила она, денег едва-едва на жизнь хватает, а вот чего ей точно не хватает – так это прибавления ко всем ее обычным тревогам еще и опасения того, что клиенты, как она называла приезжающих, перестанут ей платить или же решат свои дома продать, поскольку те им станут не нужны. И если мы покажем ей это письмо, она совершенно точно расстроится.

Я уже хотела поделиться своими соображениями с Кармен, когда, метров за сто от узкого мыса острова, расположенного посреди реки, какой-то катер вдруг резко рванул вперед, и на том самом месте, где он только что стоял, мы увидели голову собаки, пытавшейся плыть.

– Вот ведь сукины дети, это ж они собаку в воду вышвырнули! – выпалила Кармен и изо всех сил налегла на весла, направляя лодку к собачьей голове.

Донья Анхела как-то уже нам рассказывала о том, что кое-кто из городских избавляется от своих собак, бросая их в воду прямо посреди реки. Один из псов Вируланы появился у него так: вылез на его причал в рождественское утро еле живой от усталости – еще бы, столько проплыл – и такой худющий, что назвали его Лазарем. Но зрелище катера, спешно удирающего с того места, где над поверхностью воды виднелась черно-белая голова собаки, которой суждено было стать нашей, возмутило нас так, как мало что возмущало раньше. И любопытство по поводу того, что же случилось с венгеркой, оказалось перекрыто страстным желанием спасти собаку, которая, полностью сбитая с толку, плавала кругами, да так неуклюже, что нам тут же, пока мы были еще далеко, пришло в голову, что это щенок.

Как только мы подошли поближе, пес поплыл прямо на нас и врезался в лодку. Он хрипло тявкал и царапал древесину когтями, пытаясь перелезть через борт. Кармен бросила весла, и вдвоем нам удалось обхватить щенка и поднять его на борт. Оказавшись внутри, он слегка отряхнулся и, свернувшись, улегся на дне, едва шевеля хвостом, словно не очень хорошо представлял себе, что ему следует ощущать или как поступить. Он тихонько поскуливал, пока мы выгружали его на причал, и успокоился только тогда, когда оказался на твердой почве. Ни разу в жизни я не видела более симпатичного песика.

– Это самый красивый щенок, которого я когда-либо видел! – заявил Марито – он поспешил на причал, едва заметив наше приближение.

– Его зовут Бартоло, – объявила Кармен.

И в самом деле, это имя как будто было вписано в одно из черных пятен у него на спине: он не мог зваться по-другому. Как только Кармен дала ему имя, щенок подошел к ней и сел возле ее ноги. Она почесала его за ушком.

– Он, наверное, голодный, – сказала она, – пойдем, приготовим ему что-нибудь поесть.

Мы шли по направлению к дому, когда вдруг появился Лусио и, покачиваясь из стороны в сторону на нетвердых еще ножках, направился прямо к нам, разразившись тирадой на своем собственном языке – очереди из звуков «м» и «л», изредка перемежаемых гласными, – на языке, который приводил Кармен в совершенное отчаяние, но с помощью которого Лусио удавалось сообщить всё, что было ему нужно. Нам всем показалось, что на этот раз спич Лусио явился приветственной речью, а Бартоло отреагировал на него энергичным вилянием хвоста.

– Бар-то-ло, – медленно произнесла Кармен, не упускавшая ни единого удобного случая, чтобы показать Лусио, как надо говорить.

Лусио уставился на Кармен ровно с тем выражением, с каким он смотрел на нее каждый раз, когда она произносила слова по складам. Взглядом умным и несколько насмешливым. И вздохнул.

– Бартоло, – произнес он.

Марито расхохотался. Он-то всегда утверждал, что Лусио прекрасно умеет говорить, но не делает этого, потому что начал демонстрировать нам теорию, которую разовьет полностью, когда вырастет. Нечто, что, по мнению Марито, имеет прямую связь с истинной коммуникацией, практически равной осмосу – проникновению растворителя через полупрозрачную мембрану.

Кармен сжала Лусио в объятиях, на что он отозвался еще одной краткой речью, составленной из звуков «м» и «л», как будто бы для того, чтобы все уяснили: тот факт, что он только что совершенно четко произнес «Бартоло» – с «р» и всеми другими положенными звуками, – вовсе не означает, что он намерен говорить. Как не означает и того, что он перестанет называть ее мамой, сколько бы она ни показывала ему мамину фотографию и ни повторяла, что она сама – не его мама. Завершив свою речь, Лусио обхватил лицо Кармен своими ладошками.

– Мама, – сказал Лусио и поцеловал ее в нос.

Мы с Марито рассмеялись.

– Пошли, Бартоло, – сказала Кармен, – сдается мне, что легче научить говорить тебя, чем этого упрямца.

И мы всей гурьбой ввалились в кухню, чтобы приготовить обед нашей новоприобретенной собаке.

10

С этого самого дня Бартоло и Лусио стали неразлучны. Если нужно было найти Лусио, достаточно было позвать Бартоло и определить, откуда доносится его лай, а когда эти двое углублялись в дальнюю часть острова, нужно было дождаться, пока не увидишь, как Бартоло выпрыгивает из высокой травы, а потом пропадает в ней, как огромный заяц. А Лусио бегал за ним то туда, то сюда, потряхивая, как мачете, тростниковой палкой, срезанной для него Ковбоем.

Той зимой Марито несколько преждевременно, как казалось нам с Кармен, начал, по его собственному определению, образование Лусио, передавая ему то, чему когда-то его самого научил Ковбой. Поскольку учить мальчика читать и писать было еще рановато, он начал с уроков рыбной ловли и плавания, а чистописание запланировал на следующий год. Марито горел желанием научить братишку читать и писать. Читать Лусио книжки он начал, когда тому еще и года не исполнилось. С появлением Бартоло Марито пришлось включить в процесс обучения еще одного ученика. Рано утром все трое загружались в лодку, гребли к острову посреди реки и привязывали на мысу свое суденышко к торчащей из воды ветке затонувшего дерева. Вскоре Лусио и Бартоло уже сидели на корме и не отрывали глаз от ярко-красного поплавка, а Марито читал им вслух книжку. Вдруг поплавок начинал дергаться, и все трое приходили в движение: Бартоло громко лаял и возбужденно носился с носа на корму лодки, Лусио восторженно вскрикивал, Марито выпускал из рук книгу, которая падала ему под ноги, а лодка раскачивалась и плясала на воде, как скорлупка. При такой суматохе и гвалте на протяжении всего канала не оставалось никого, кто пребывал бы в неведении относительно того, что у Лусио клюет, и только в случае редкой удачи вся троица не оказывалась в воде.

В будние дни, когда Марито и Кармен были вынуждены ездить в город, где оба учились, Лусио оставался на попечении доньи Анхелы. По ее словам, вместе с Бартоло он проводил на причале целые дни, глядя в ту сторону, где в шесть часов вечера показывался рейсовый катер, на котором Марито и Кармен возвращались домой, – как будто, когда брата с сестрой не было рядом с ним, жизнь ставилась на паузу и запускалась вновь каждый вечер, как только они появлялись. Думаю, что именно по этой причине ни один из них не хотел жить в городе и тянул с этим до последней минуты, пока иного выхода просто не осталось.

Как-то в воскресное утро Марито пришел поговорить с моим папой. Лишь только увидев его, ровно в полдень, – вымытого и в парадных брюках, я сразу же поняла, что он пришел по какому-то важному вопросу. Папа и мама сидели на причале с аперитивом, а я прибежала домой, чтобы собрать поднос с сыром и оливками и унести его в тростники, где Кармен посвящала меня в подробности любовной истории, героями которой была парочка из ее класса.

Завидев Марито, я села рядом с родителями – послушать, о чем пойдет речь. Но он на меня даже не взглянул, как будто очень старался не потерять настроя перед разговором. Марито остановился перед моим отцом.

– Мне нужно поговорить с вами об одном деле, – сказал он.

Папа жестом пригласил его садиться. Но Марито не шевельнулся. Как встал перед ним, так и стоял – руки по швам и даже, похоже, не дышал.

– Я хочу подготовиться, чтобы поступить в Государственный технологический университет, – проговорил он.

Папа молчал.

– Я собираюсь найти работу, чтобы платить за обучение и за жилье, но пока я ее не нашел, я думал просить вас мне помочь.

Марито смотрел папе прямо в глаза и выпалил всё это разом, без единой паузы.

Папа посмотрел на маму.

– Нам нужно всё спокойно обдумать, – сказал он.

Марито не двигался – стоял где стоял.

– Для этого нужно время.

Марито не шевелился.

– Неделю на размышления.

– На следующей неделе истекает срок подачи заявлений, – произнес Марито.

– Что же ты тянул до последнего момента? – вступила мама.

– Я не тянул до последнего момента. Мой отец заверил меня, что найдет мне работу, но две недели назад он пропал.

– Как это – пропал? – сказала мама.

Папа взглянул на нее с укоризной. Все мы хорошо знали, что отец Кармен и Марито пьет и пропадать для него – дело обычное.

– Возможно, ему пришлось уехать, – еле слышным голосом проговорил Марито.

Я кивнула, чтобы подбодрить его. Папа со вздохом откинулся на спинку стула и отхлебнул из стакана джин-тоник. Кусочки льда мелодично звякнули о стекло. Мама насадила на шпажку кусочек сыра и принялась прокручивать палочку между пальцами, словно не имея никакого намерения положить его в рот. Ни один из них не смотрел на Марито.

– Я тоже смогу ему помогать – из моих карманных денег, – сказала я.

Мне показалось, что Марито собирается что-то сказать, но вместо этого взглянул на меня. Расшифровать этот взгляд мне не удалось.

– Я смотрю, вы между собой уже разговаривали на эту тему, – заметила мама.

– Нет. Альма не знала, что я собираюсь просить вас о помощи, – проговорил Марито.

Папа посмотрел на часы.

– Так, обед уже должен быть готов, – объявил он. – Сегодня вечером мы дадим тебе ответ.

Марито оставался на месте еще секунду, а потом ушел. Я побежала за ним. И догнала его раньше, чем он перешел мостик к своему дому. Он уже ступил на него, когда я коснулась его руки. Он обернулся. Солнечный свет, просеиваясь между стеблями тростника, оставлял на его лице светлые и темные полоски. Глаза у него блестели.

– Они, конечно же, согласятся. Просто дело в том, что они вечно спорят по поводу расходов, чьи деньги и всё такое, – сказала я.

Мне подумалось, что Марито вот-вот заплачет.

– У меня даже нет ничего, что я мог бы продать, – сказал он.

– Они согласятся, Марито, – повторила я.

Мои слова прозвучали не столь убедительно, как мне бы того хотелось. Он отвернулся от меня и бросился бежать.

За обедом мама с папой говорили о разных пустяках, и, когда я прямо спросила их о решении, они сказали, что должны еще подумать. Позже, когда они пили кофе в летней гостиной – комнатке с москитной сеткой вместо окон, расположенной в тени дубов, что летом всегда обеспечивало прохладу, – я услышала, что они стали обсуждать эту тему. Я уселась возле стены дома, стараясь подслушать их разговор, но до меня долетали только какие-то разрозненные обрывки – когда кто-то из них повышал голос или вдруг разом смолкали все цикады. Папа, судя по всему, склонялся к тому, чтобы дать Марито денег. Такая перспектива и его не очень радовала, но из тех фрагментов его фраз, которые мне удалось услышать, я сделала вывод, что он склоняется к такому решению. Против была мама – и знать ничего не хотела. Как и каждый раз, когда они спорили, ее голос всё повышался, а папин становился всё тише. Я так никогда и не узнала, какие именно аргументы использовал он под конец их дискуссий; мама же в конце каждого спора кричала, упрекая его во всем том нехорошем, что он ей сделал в прошлом, и это казалось еще большим преувеличением, поскольку темы дискуссий были разными.

– Но не можем же мы взять на себя заботу о нем как о собственном сыне, – заявила мама на этот раз.

Я побежала в гостиную и встала перед ними. Мне не хватало воздуха.

– Марито – настоящий гений, он столько всего знает, он запоминает всё, что читает, – сказала я. – Ни один из моих друзей не хочет учиться так сильно, как он.

Папа поставил чашку с кофе на краешек стола и как-то странно на меня взглянул.

– Он всегда помогает мне с уроками, – добавила я.

– Я знаю, Альма, – сказал он.

– Вопрос в том, о какой сумме в месяц идет речь, – сказала мама. – Мы ведь не богачи.

Прежде я никогда об этом не задумывалась, но знала, что мы гораздо богаче, чем донья Анхела и Ковбой, и даже богаче, чем Вирулана. Маме не приходилось работать, у нас был этот дом и еще квартира в Буэнос-Айресе. Я ездила в свою школу на автобусе, который предназначался только для учениц этой монастырской школы. Всё это пронеслось у меня в голове, прежде чем папа поднялся с кресла.

– Пойду помедитирую, – сказал он. Этим словом он пользовался, когда хотел сказать, что собирается вздремнуть после обеда.

– Так вы ему поможете?

– Ну… не знаю, сдюжим ли мы, – ответил папа.

– А потом перед нами явится сестренка, а еще лет через десять – братишка, – заявила мама.

– Не беги впереди паровоза, – сказал папа.

Это была любимая фраза моего дедушки, но, по мнению мамы, дедушка в жизни набил себе немало шишек ровно потому, что не умел предвидеть, что ждет его впереди. Но на этот раз она просто пожала плечами.

– Делай что хочешь. Ясно, что со мной в такого рода делах не считаются, – сказала она. – Как будто эти деньги – твои, – добавила она совсем тихо, почти шепотом.

И пошла за папой в спальню. Спор дошел до той точки, до которой, по-видимому, доходили все дискуссии по поводу денег между папой и мамой.

11

В тот вечер, уже собираясь уезжать, мы увидели Марито: с сумкой в руках он стоял на своем причале. На нем была белая отглаженная рубашка и синие брюки, купленные в начале года для школьной церемонии награждения.

– Что это ты там делаешь? – крикнула я с причала на причал.

Ответ я и так знала, но, прозвучав, он как будто выкачал из меня весь воздух.

– Жду рейсовый.

Из дома послышался мамин голос: она звала папу, чтобы он помог ей что-то там отсоединить от генератора.

– А на что он тебе? – удивился папа. – Дуй к нам, мы тебя подвезем.

Марито не шевельнулся. Со стороны Сан-Антонио доносился рокот мотора рейсового катера, совершающего разворот, чтобы войти в канал.

– Присмотри-ка за нашей посудиной, мне нужно помочь маме, – сказал мне папа.

Мне хотелось помчаться на другой причал, чтобы уговорить Марито поехать с нами, но я полезла в катер.

– Ну, давай, иди к нам, сыграем в лыжные гонки, – сказала я.

Рейсовый подошел к первому причалу на острове напротив. Я завязала страховочный узел на борту нашего катера, чтобы его борт не бился о причал, вылезла и побежала на причал доньи Анхелы.

Пробегая по мостику, я увидела Лусио и Бартоло, они тоже неслись к причалу. Когда я на нем оказалась, Лусио уже обнимал ручонками ноги Марито и просил его не уезжать.

– А если и я обниму твои колени, ты поедешь с нами? – спросила я.

Марито наклонился и поднял Лусио на руки.

– Мне нужно ехать, чертенок. А ты – за бабушкой присмотри, хорошо? – сказал он и, спуская его на землю, на мгновенье молча посмотрел мне в глаза. – Просто сумасшедшая, – сказал он, подхватил сумку и пошел за мной к нашему причалу.

Папа пристраивал на катере корзину с гортензиями.

– Марито поедет с нами, – объявила я. Мне бы хотелось еще что-нибудь добавить, но я не очень хорошо соображала, что именно. Раньше, когда Марито нужно было поехать в город, в школу, ему достаточно было прибежать на наш причал и забраться в катер. Я могла бы напомнить ему об этом, но решила, что это лишнее.

– Конечно, к чему тебе рейсовый? – сказал папа.

– Гляди-ка, какой ты сегодня элегантный, – сказала мама, появившись на причале с торшером в руке: ему требовался ремонт.

– Дайте мне, – сказал Марито и взял у нее из рук лампу.

У мамы в руках остался кое-как смотанный ею в моток электрический провод от торшера, и она так и держала его, словно не зная, что с ним делать. Марито поставил торшер на причале, взял у нее моток, размотал провод, потом очень быстро вновь его смотал, достал из кармана резинку и закрепил ею свой моток, чтобы не распустился. Потом перенес торшер в катер. Между катером и причалом он двигался каким-то особенным образом, который я и описать-то не могу, но те самые перемещения, которые всех нас вынуждали балансировать, не могли вывести его из равновесия, словно под ногами у него всегда и везде была твердая земля.

Мы забрались в катер, а он отвязал конец и сел последним. Я оставила ему место рядом с собой, во втором ряду, но он прошел на корму и сел там на короб с мотором. Я подняла на него взгляд, думая сделать ему знак пересесть вперед, но лица его не увидела: он повернулся назад, прощаясь с Лусио.

Когда мы были маленькими, то не раз возвращались в город вместе. Забирались в закуток между передними сиденьями и кормой катера, хватались за канат и играли в лыжников: Марито изображал чемпиона по слалому. Когда нос катера разрезал волну, поднятую большими судами, нас осыпало брызгами, и тогда Марито задирал вверх ногу или вцеплялся в канат зубами, одновременно судорожно стискивая себя руками. Представление всегда заканчивалось одинаково: он изобретал какую-нибудь особо забавную скрюченную позу и бросал на меня отчаянный взгляд, как будто не знал, как распутать собственные конечности. И я просто умирала со смеху. Как только мы обогнули острый конец острова, я еще раз попросила его пересесть ко мне.

– Да, сядь лучше с Альмой – сегодня как-то слишком оживленно. Там сзади ты весь вымокнешь, – сказал папа.

И Марито пересел ко мне: его рука возле моей, а ноги наши вытянуты рядком вдоль борта. Папа прибавил скорости. Ветер стал выдувать из наших глаз слезы, они выкатывались из глазниц, сбегали по замерзшим лицам назад, скрываясь в волосах, забираясь в уши. Теплая рука Марито касалась моей; его ботинки рядом с моими кроссовками, перепачканными в грязи, сверкали – так не к месту, такие правильные. На его затылке – чудный хохолок: по словам доньи Анхелы, это знак того, что после этого мальчика в семье снова родится мальчик.

– Ты с нами до клуба или высадить тебя на причале у вахты? – спросил папа, перекрикивая работающий мотор.

– Как вам будет удобнее, – ответил Марито.

Вахта в пяти минутах от клуба. Папа остановился возле ее причала.

– Так вы ему поможете? – спросила я, когда Марито поднимался на причал.

– Не волнуйся, – отозвался Марито. – Папа нашел мне работу.

– В следующие выходные еще поговорим, – сказал папа. – Но в любом случае ты можешь на нас рассчитывать.

– Какую-нибудь помощь мы тебе обязательно окажем, – сказала мама, и благожелательность в ее голосе встревожила меня гораздо больше, чем жесткость, сквозившая в нем после обеда.

Марито кивнул. Это известие уже несколько запоздало.

– Удачи тебе с работой! – прокричала я.

И смотрела ему вслед с абсурдным ощущением, что он повернулся ко мне спиной навсегда.

12

Каждый месяц после исчезновения венгерки Ковбой приносил Кармен по письму, текст которого был почти идентичен тому, которое мы нашли когда-то под сахарницей. Скрепкой к письму прикреплялись деньги – месячная плата за уборку дома, а еще была неизменная приписка, специально подчеркнутая, с просьбой не забывать о цветах возле отцовской фотокарточки. Я мучилась вопросом: с какой стати она выставила фото обоих родителей, а потом требует ставить цветы только отцу? Но вместе с тем я очень хорошо понимала, что венгерке не хочется украшать цветами сеньору с такой крысиной мордочкой.

– Может, она ей вовсе и не мать, – высказала я как-то раз предположение, когда мы шли на веслах к дому венгерки, чтобы поставить в вазочку возле портрета свежесрезанную гортензию.

– Да ее это мать, ее, – сказала Кармен. – Мужчины с таким выражением лица больше одного раза не женятся.

И не было никакой возможности добиться от нее ответа: какое же тогда выражение лица у мужчин, которые женятся больше одного раза? Не удавалось мне также понять, где это она могла насмотреться на мужчин в таком количестве, чтобы прийти к подобным обобщениям.

Время от времени Кармен возвращалась к своей гипотезе о совершенном преступлении. Ей неизменно казалось подозрительным, что письма от венгерки доставляет ей дядя, а сама она на острове так ни разу и не появилась. Когда на Кармен накатывал очередной приступ подозрительности, мы снова ехали в дом венгерки – искать улики, которые мы наверняка просто пропустили при нашем предыдущем визите. Кармен доставляло удовольствие нарядиться в венгеркино платье с розами и усесться в таком виде на кровать – она верила в то, что зеркало платяного шкафа, отразив ее в этом платье, передаст ей некий образ из прошлого. Лично меня сама мысль, что зеркальная поверхность отразит нечто, отличное от того, что окружает нас в данный момент, приводила в ужас, и во время этих сеансов я садилась к стеночке на пол и старалась не смотреть ни на Кармен, ни на зеркало. Выгнутая дугой спина венгерки, как и ее взгляд, неустанно с тех пор меня преследовали. Солнце просачивалось сквозь тростниковые жалюзи, падая узкими полосками на противоположную стену, а за окном время от времени слышался шелест крылышек колибри, строившей себе гнездо под навесом террасы.

А потом наступила пора резки тростника, и подозрения Кармен на какое-то время пропали, а если и не пропали, то она, по крайней мере, забывала о них упоминать. В эту пору ее единственной заботой стало красоваться перед островитянами под тем предлогом, что она оказывает помощь. Она попыталась добиться разрешения залезть в воду с мачете в руках и работать на равных с мужчинами, но поскольку этого ей не позволили, то она была вынуждена изобрести какой-нибудь другой способ помочь резчикам.

Островитяне резали тростник на отмели в устье реки, как раз напротив дома венгерки – на противоположной стороне канала. Когда я была маленькой, то несколько раз ходила вместе с папой к работникам – мы приносили им терере[1] или холодного пива. Я хорошо помнила их оголенные до пояса тела и руки, усеянные раздувшимися от высосанной крови комарами; мутный пот, который затекал им в глаза, когда они разгибались, чтобы взять у меня из рук напиток; запах алкоголя от Малыша, его остекленевший взгляд. Сейчас этот образ меня самой, шагающей между ними сквозь тучи комаров, – такой беленькой, чистенькой, с видом принцессы, дары приносящей, и неизбежной для десятилетнего ребенка снисходительностью в силу его возраста и исполняемой роли – вызывает у меня смутное чувство стыда.

По самым разным причинам воспоминания о том январе, проведенном с Кармен, большого удовольствия мне не доставляют. Мне только что исполнилось четырнадцать, а Кармен было уже пятнадцать. Мое тело пока не претерпело никаких существенных изменений, а вот она изменилась очень заметно, даже двигаться стала иначе, словно то, что ее фигура обрела округлости, повлияло на ее походку. А занимались мы тогда вот чем: собирали переносной холодильник с напитками и отправлялись на веслах к устью реки – поить работников. Когда мы были уже на месте, Кармен передавала мне весла, а сама устраивалась на корме с холодильником в ногах, из которого и раздавала напитки. Она подавала их с таким видом, словно стояла за стойкой бара: смеялась, перекидывала волосы из стороны в сторону, вытягивалась вперед, вручая стакан, щеголяя своими смуглыми и блестящими от пота ногами и ничем не стесненными грудями под блузкой. Я замечала, какие полные желания взгляды бросают на нее мужчины, какое однонаправленное, вослед ей, течение порождает она среди них, всего лишь двигаясь вперед. А я ощущала себя какой-то невидимкой, к тому же глубоко несчастной.

Вместе с Марито они начали ходить на вечеринки в местечке на ручье Феликарио, на которые меня папа с мамой не отпускали. Возвращались брат с сестрой уже утром в воскресенье восьмичасовым рейсовым катером, часто после бессонной ночи, и я была вынуждена выслушивать рассказы о последних завоеваниях Марито. Если верить словам Кармен, то в него были влюблены все, абсолютно все девчонки. Мои единственные друзья обставляли меня по всем фронтам.

Всю неделю, от выходных до выходных, у себя в дневнике я рисовала портреты Марито. Рисовала, потом стирала, потом вновь рисовала, пока мне наконец не приходилось со злости эти листы выдирать, потому что портрет не выходил у меня таким, каким мне хотелось его видеть. А те изображения, которые мне всё-таки удавались, я вклеивала в дневник. Каждую ночь я разглядывала фотку, на которой он стоял в обнимку с Ковбоем, вытянув по направлению к камере руку с рыбой дорадо, занимавшей весь передний план – только она и оказалась в фокусе. Тем не менее нечеткое лицо Марито было последним, что я видела, засыпая, и это делало меня счастливой. На острове же я очень хорошо понимала, что никак не могу бегать за ним по пятам, как собачонка, а кроме того, была совершенно уверена, что все точно обо всем догадаются, если я позволю себе смотреть на него в чьем бы то ни было присутствии. Но когда его не было рядом, я места себе не находила. Ходила туда-сюда: от своего дома к дому доньи Анхелы, усаживалась на их причале, потом переходила на наш. И снова перебиралась на их причал. Если мы с Кармен куда-нибудь отправлялись, то я только и думала, как бы поскорей вернуться. Если он шел рыбачить, то я устраивалась где-нибудь и смотрела на него издалека. Понимала ли Кармен, что со мной происходит, я не знала. Иногда, чтобы самой себя помучить, я внушала себе, что она прекрасно знает о моих чувствах и что не заговаривает со мной об этом только по одной причине: чтобы не пришлось сказать мне, что всё это просто ужасная глупость, потому что брат никогда не обратит на меня внимания.

Той зимой я тоже начала ходить на вечеринки. Мама отвела меня к портнихе, и та сшила для меня длинную юбку из синей шерстяной ткани, а одна из маминых подруг дала мне поносить свою трикотажную блузку с рукавчиками типа фонарик.

Едва войдя в дом, где проводилась вечеринка, прямо у дверей я наткнулась на трех парней – как раз из тех, что лишали сна моих подруг. Все втроем они сидели в одном кресле у самого входа, словно ожидая от каждой из приходящих девочек приветственного реверанса (или так, по крайней мере, подумала тогда я, ничего не ведающая о чужих метаниях и сомнениях). Первому из них, блондину с гладкой челкой, закрывавшей ему один глаз, я наступила на ногу; со вторым поздоровалась стремительным и неловким поцелуем – взаимным касанием скул – и перешла к третьему, молясь про себя о том, чтобы больше никто пока что передо мной не появлялся. Оглядевшись, я поняла, что ни на ком из девочек нет ничего, хотя бы отдаленно напоминающего мой наряд. Я казалась средневековой принцессой, оказавшейся на балу приверженцев культуры хиппи. Тогда я подошла к столу, на котором были разложены сэндвичи, и принялась закусывать. И уже приканчивала второй, когда вдруг поняла, что девушки здесь не едят, что они выстроились в ожидании вдоль стенок и делают вид, будто не замечают, что парни, которые как раз едят, рассматривают их, подбирая себе пару для танцев. Так что я отошла от стола и встала к стене в ряд своих школьных подруг – ждать. Говорить с ними, прикидываясь, что не понимаю, что меня оценивают, я не могла. Я следила за мальчиками, которые в какой-то момент вдруг, будто повинуясь безмолвному приказу, все разом двинулись в нашу сторону. Одна за другой мои подруги уходили танцевать. Место у стеночки, которое несколько минут назад было так густонаселено, постепенно пустело, и я чувствовала, что стена за мной вырастает, как гигантский экран, на который проецируется моя одинокая фигура, чтобы все до одного ее видели. Я заметила, что немногие девочки, которые всё еще оставались у стены, понемногу покидают свои места и уходят по коридору в глубину квартиры. А те мои одноклассницы, которых выбрали, танцевали, болтали со своими партнерами по танцу, смеялись. Я стояла очень прямо, с головой наверняка чуть откинутой назад – в позе, которую годы спустя обнаружила на своих фотографиях того времени и которая призвана была сообщить, что меня совершенно не трогает, что со мной происходит. Настал момент, и я тоже пошла по коридору. В небольшой комнате с розочками на стенах и кованой бронзовой кроватью, заваленной снятыми пиджаками и брошенными сумками, наименее везучие девочки моего класса делились впечатлениями. Остаться там мне не захотелось. С высоко поднятой головой и узлом в желудке я пошла обратно в гостиную, пересекла ее по диагонали, лавируя среди танцующих, и вышла на балкон. Некоторые парочки целовались в дальнем, наиболее темном, углу. На полу перемещались тени и силуэты из гостиной, которая в этот момент практически полностью погрузилась во тьму. Я вернулась на свое место у стены. Как в некоем черном театре, танцевальная площадка наполнилась белыми фосфоресцирующими рубашками; улыбки тех, кто танцевал, казалось, повисли в воздухе. Блондинчик с прямой челкой прошел мимо меня в обнимку с одной из моих одноклассниц. На мгновенье он остановил на мне свой взгляд, а потом прикрыл рот рукой, скрывая смешок, но я его очень хорошо слышала. А затем сказал что-то своей девушке, моей приятельнице. Они уже отошли, когда она обернулась, взглянула на меня и расхохоталась. В своей средневековой блузке, с белым бюстгальтером под ней, ничем не заполненным, я зависла в воздухе, как диковинная кукла-марионетка. Закрыв лицо руками, я снова вышла в коридор. Возвращаться в гостиную не хотелось, тем более – в ту комнату или на балкон. Единственное, о чем я могла думать, – так это о своем желании немедленно оказаться как можно дальше от этого места, оказаться рядом с Кармен. И о том, что придется ждать еще целую неделю, пока мы сможем поехать на остров.

Когда за мной приехала мама, я сказала ей, что больше никогда в жизни не пойду на подобную вечеринку.

– Я хочу ходить на танцы в Феликарию, – сказала я ей.

– Не смеши, – сказала она в ответ. – Что ты собираешься делать на этих танцульках для бедняков?

Я сказала ей, что меня совершенно не волнует, что это танцы для бедных.

– Но их-то волнует, – возразила она.

– Да тебе-то откуда знать? – выпалила я и отвернулась от нее, чтобы она не увидела моих слез.

13

Зимой река становится серой. И вовсе не только вода меняет свой цвет и теряет тот красноватый оттенок, который есть у нее летом. Облетевшие ивы и дубы, тополя, ликвидамбары и даже казуарины сливаются с лентой реки, и пейзаж меняется: всё вокруг такое монотонное, притихшее. В зимние месяцы в нашем доме всё становилось влажным. По пятницам, когда мы входили в дом, нас встречал пронизывающий до костей холод, а простыни в наших постелях по ночам казались такими сырыми, как будто бы они успели повисеть во дворе и на них пала холодная как лед роса. А вот в доме доньи Анхелы было по-прежнему тепло, потому что плита на кухне топилась дровами, и, несмотря на то что маме очень не нравился тот сладковатый запах, которым у меня пропитывались одежда и волосы в доме моих друзей, я с удовольствием проводила там зимние вечера. Кармен кидала в угол тюфяки и подушки, я приносила с собой выпрошенный у мамы на время магнитофон, и мы слушали музыку, строили планы нашего блестящего будущего, как выражалась перед моей мамой Кармен, или обсуждали ее одноклассников и моих одноклассниц.

Кармен мои подруги по колледжу не нравились. Как-то мне пришла в голову мысль, что она, наверное, к ним ревнует, но дело было совсем не в этом. То, что я ей рассказывала, сформировало у нее твердое убеждение: школа, в которой учатся только девочки, – это гадючье гнездо.

– Они, должно быть, только и ждут, как бы тебе, Альмита, глаза выцарапать, – говорила она не раз.

А я – я пыталась защищать их, но без излишнего энтузиазма: на обвинения Кармен я приводила тезис, что они на самом деле прилагали усилия, чтобы утешить меня после провала на вечеринке.

– Ах, ну да, драгоценное утешение, – отвечала Кармен. – Они, стало быть, говорят тебе, что просто умоляют своих принцев пригласить тебя на танец, а те всё равно не хотят, и это ты принимаешь за утешение? Да они просто кинжал в ране поворачивают. Как же, будут они уговаривать своих ухажеров пригласить тебя танцевать! Да если хоть один из них пригласит тебя и откроет эту жемчужину, ни одной из них танцевать-то больше никогда уже не придется…

А потом, когда мы с ней уединялись в низкой комнатке наверху, она передразнивала их, танцуя в обнимку со шваброй. Блондина с прямыми волосами она окрестила чубчиком, и он стал одним из самых любимых ее персонажей. Кармен застывала, пригнувшись, чтобы не удариться головой, и принималась целовать черенок швабры, перемежая поцелуи вздохами.

– Чубчик, дорогой ты мой, скажи, не таи, кто на свете всех милее, всех румяней и белее? – вопрошала она, а потом сама и отвечала, изменив голос: – Альма, с круглой попкой, Альма всех милее, всех румяней и белее!

И отстраняла от себя, с выражением ужаса на лице, швабру, и вздымала руку ко лбу, словно вот-вот лишится чувств, как дама с камелиями.

– Что такое? Что ж такое ты говоришь? – выдавливала она из себя сквозь вздохи, опираясь о стенку, чтобы не упасть, и вдруг резко разворачивалась, уже с совершенно другим выражением на лице.

– Убей ее, – взывала она, – и принеси мне ее глаза цвета меда и ее сердце, завернутое вот в этот платок.

Иногда до нас доносился смех доньи Анхелы, которая пекла нам на кухне пышки, или раскаты хохота Малыша и Марито, чинивших рыболовные снасти на полу кухни.

Конечно, я понимала, что Кармен перегибает палку, но ее вера в меня в ту долгую зиму оказала мне серьезную поддержку. Весной, в начале сентября, ко мне пришли мои первые месячные.

В один из первых весенних вечеров мы с Кармен разожгли костер на полянке в самом центре срединного острова и уселись возле него спина к спине, предварительно закутавшись в пледы – каждая в свой. Нам так гораздо больше нравилось разговаривать. Спиной я ощущала модуляции голоса Кармен и тепло ее тела, опиравшегося о мое, а глаза мои при этом смотрели на воды реки, струящиеся под ветвями прибрежных ив. Я уже решила, что этим вечером обязательно расскажу ей о своих чувствах к Марито, но теперь, когда для моего признания настал самый подходящий момент, я ощущала что-то вроде вины, оттого что так долго держала это в секрете, и не знала, с чего начать.

– А не случалось ли с тобой чего-то такого, о чем ты мне решила не рассказывать? – спросила я.

Это была довольно идиотская манера начинать разговор, но я, наверное, подумала, что если мне удастся добиться того, чтобы она призналась мне в каком-нибудь своем грешке, похожем на мой, то мне и самой будет гораздо легче ей обо всем рассказать.

– Чего-то какого?

– Не знаю. Какого угодно. Такого, о чем ты не хотела мне рассказывать.

Повисла долгая пауза. Я чувствовала, как она плотнее заворачивается в плед. На охваченных огнем поленьях сменялись замысловатые узоры.

Ничто из моего недавнего прошлого не могло бы подготовить меня к тому, о чем мне в тот день рассказала Кармен. Я попыталась вспомнить свои впечатления прошедшей субботы и ее лицо на следующее утро, в воскресенье. Перед моими глазами возник ее облик: вот она приехала с вечеринки на восьмичасовом катере, в зеленом платье, волосы приглажены, как всегда, когда она делала себе прическу. Ни единой детали, которая могла бы привлечь к себе мое внимание. И в то воскресенье, и в эту, уже почти прошедшую, субботу я была рядом с подругой, но никакой перемены в ней не заметила. И теперь слушала ее с жадностью, не упуская не единого слова, но при этом вспоминала ее на прошлых выходных. Вот мы с ней болтаем о своем в нашей низкой комнатке, вот мы в лодке, идем на веслах в Виборас, вот в часы сиесты поедаем последние мандарины, утащенные из соседских садов на другом острове. Не особенно задумываясь на эту тему, я как-то невольно полагала, что после того, как девушка первый раз с кем-то переспит, в ее облике что-то меняется, остается некая отметина, какое-то такое весьма заметное отличие от той, какой она была раньше, и что это никак не могло ускользнуть от внимания так хорошо ее знавшей подруги. Не могу в точности вспомнить те слова, которыми она описала свою первую ночь с мужчиной. Знаю только, что в детали она не вдавалась и что я о них и не спросила. Она говорила, и в моем сознании складывались какие-то образы, но смутные, бесформенные, словно обрывки сна, а ее эмоции проникали в меня со спины вместе с вибрацией ее голоса. И я чувствовала, что вместе с ней, через нее я проживаю что-то огромное, что-то такое, о чем невозможно рассказать. Целых десять лет я проучилась в католической школе. И последние три из них тема девственности оттягивала на себя всё больше и больше времени на уроках по катехизису. В моей голове роилось огромное количество связанных с этой темой мыслей: что у меня есть нечто, чего вожделеет любой мужчина, нечто, чего они будут добиваться любой ценой, нечто, что я обязана беречь и охранять изо всех сил. Что парни, с которыми я уже знакома, и те, с которыми познакомлюсь позже, не могут себя контролировать, что это часть их натуры – добиваться моего падения. А не допустить своего падения – ответственность женщины: предотвращать, а не исправлять, «избегать случая», как говаривала сестра Франциска, «крепить добродетель». Существовал целый набор очень важных методов, которые передавались от одной из нас к другой перед первой вечеринкой, и бесконечное количество советов, которые я слышала уже много раз: не допускать, чтобы парень обнял тебя за талию обеими руками. Прием, который призван был этому воспрепятствовать, так называемый рычаг, заключался в следующем: нужно было отталкивать обеими руками плечи того нахала, который выходил за рамки приличий, чтобы дать ему понять, что ничего ему от тебя не обломится, и чтобы научить его себя вести. Еще не следовало позволять парню слишком долго шептать тебе на ушко, потому что мужские губы возле твоего уха – огромная опасность. Танцуя медленный танец, ноги нужно расставить, но на острый угол, чтобы парень не смог поставить свою ногу между твоими. Переспать с кем-то до замужества – смертный грех. До этого вечера я полагала, что неослабный интерес моих одноклассниц к этим темам просто смешон, что я выше этого. Мои мечты, связанные с Марито, никогда не заходили дальше поцелуя, но свою скромность я вовсе не связывала с влиянием монашек, а искренне верила, что тема эта меня просто не интересует. Но то, что мне говорила Кармен, выходило слишком далеко за пределы того, что я обо всем этом думала раньше; рассказ ее вызывал те же беспокойные образы, что и венгерка, затрагивал некие струны, будя смутные чувства, о которых я до тех пор не хотела раздумывать. Внезапно мысль о том, что моя подруга совершила смертный грех, обрела неожиданную значимость. То, о чем она рассказывала, было прекрасно, но я уже ощущала некую тревожность, которая всё ширилась по мере того, как она говорила. От земли поднимался холодный туман. И наряду с моим удивлением и завистью в душе моей росла какая-то необъяснимая тоска. Много времени спустя я поняла, что в тот вечер, когда я слушала рассказ о плотской любви Кармен, секс для меня неразрывным образом оказался связан с наказанием.

14

То изменение, которое я ожидала увидеть, проявилось несколько позже и оказалось таким существенным, что даже мои родители не преминули поинтересоваться у меня, что же такое с Кармен происходит и отчего она теперь совсем на себя непохожа. Моя подруга влюбилась так, как на моей памяти не влюблялся никто и никогда. В сравнении с мелкими интрижками моих одноклассниц, любовь Кармен была похожа на шторм, на стихию, которая подняла и несла ее перед собой, преобразив в настоящую богиню греческой мифологии – дикую и могущественную и даже несколько устрашающую. С каждыми выходными она казалась мне всё более светоносной, сильной и решительной. Ничто не могло ее устрашить, она чувствовала в себе силы переплыть бескрайнюю Парана-де-лас-Пальмас, чтобы добраться до дома Эмиля, который жил в Дурасно. «Эмиль, Эмиль, Эмиль», – она столько раз повторяла это имя, что даже мне стало казаться, что я в него влюбилась, не будучи с ним знакома. Виделись они редко, потому что он работал на фабрике в Эль-Тигре, а по выходным ему приходилось помогать отцу на острове, но через месяц Кармен стала ездить к нему по субботам. Он был сыном поляка, уроженца провинции Мисионес, и полячки, переехавшей в Аргентину вместе с родителями, спасаясь от мировой войны. У него было множество братьев и сестер с совершенно невозможными именами – Кармен записывала их на бумажку вместе со странными носовыми гласными, которые произносились совсем не так, как наши. В произнесении этих звуков Кармен тренировалась при каждом удобном случае, проявляя при этом усердие, которое никогда не было ей свойственно, когда речь заходила о школе. Я твердила ей, что она сошла с ума, но эта ее страсть оказалась заразной: в скором времени я и сама была готова на всё что угодно, лишь бы провести вместе с ней хоть одну субботу в домике в Дурасно.

Все мои прежние представления о том, что есть любовь, теряли всякий смысл перед той страстью, что охватила Кармен. То, что происходило с ней, было столь же ощутимо, как кора дерева под пальцами, как сама земля. Это заставляло ее приходить в отчаяние от ярости, когда Ковбой отказывался отвезти ее в Дурасно, выжимало слезы из ее глаз, когда мы сидели вечерами на причале и считали падающие звезды. Это было чем-то материальным, чем-то, что могло бы стать наказанием, которым пугали нас монашки, если бы не являлось порождением счастья, которое, казалось, сочилось из каждой поры кожи моей подруги, когда она возвращалась после проведенной с Эмилем субботы или когда сходила на пристань с борта рейсового катера, вернувшись домой после вечеринки, где она с ним танцевала. Блеск ее глаз, комбинация нежности и жестокости в выражении ее лица оказывались настолько экстраординарными, что одного взгляда на нее хватало, чтобы у меня оборвалось сердце.

На фото, которое она привезла месяц спустя, мы увидели белокурого юношу с золотистой кожей, смотрящего прямо в объектив. Его голубые глаза с улыбкой обожания остановились прямо на Кармен, в чьих руках был фотоаппарат. Он сидел за столом, накрытом скатертью в красно-белую клетку, а перед ним стояла тарелка супа.

– Это журек, – пояснила Кармен. – Суп из ржаной закваски с колбасой и крутым яйцом. Ну как, классная у меня фотка получилась?

И когда на моем лице появилась гримаса – кислая ржаная закваска не имела для меня никакой притягательности, – она заверила меня, что если бы я журек попробовала, то больше никогда в жизни не захотела бы питаться ничем иным. Вот в какие крайности стала впадать моя подруга. По словам Кармен, мама Эмиля была лучшей в мире поварихой, а по сравнению с ее колбасами, что коптятся над можжевельником в глиняной печке, сложенной руками ее сыновей, чоризо из Сантьяго – не более чем безвкусный корм для свиней. Этот комментарий, бестактно вырвавшийся у Кармен за обедом, стоил ей нескольких дней диеты на цветной капусте, на которую ее посадила донья Анхела. Однако ей всё было нипочем. Она говорила, что в силах вынести любое наказание, лишь бы рядом был Эмиль. Я упрашивала ее не бросаться такими словами, которые совершенно невольно вызывали у меня мысли о гневе Господнем. И в то же самое время мне хотелось чувствовать, как она, светиться, как она; а еще – больше всего на свете – мне хотелось, чтобы у нас с Марито было так же, как у нее с Эмилем.

В том декабре наш сосед с острова напротив решил устроить по поводу своего пятидесятилетия пышный прием. Уже с прошлых выходных в нашем конце канала царило великое оживление. Донья Анхела припомнила праздники, которые эти соседи устраивали по случаю дней рождения своих детей, и сделала вывод, что те на мелочи не размениваются. Малыш и Ковбой переплыли канал с целью предложить себя в качестве рабочей силы, и их наняли, да еще и за очень неплохие деньги. Даже Марито чуть было не получил работу, хотя потом как-то не сложилось. Мои родители приглашение на праздник получили по почте – открытку с написанным золотыми буквами текстом, которую Кармен выпросила у них в виде сувенира и спрятала в одну из обувных коробок, оклеенных коричневой оберточной бумагой, где она хранила рисунки Лусио, почтовые открытки, которые посылала ей я, когда уезжала на каникулы, разные фразы, записанные на листочках, письма венгерки и все входные билеты на танцы в Феликарии, где она и познакомилась с Эмилем. В другой такой же коробке у нее хранились банки из-под колы и пива, пробки и самые разные подаренные ей безделушки. И когда донья Анхела обзывала ее сорокой, Кармен приводила в свое оправдание весьма внятный аргумент:

– Вот стану старушкой, повешу всё это на стенку, сяду и буду любоваться на коллаж своей жизни, – говорила она. И продолжала собирать и хранить в коробках то, что Марито обозначил как «мнемотехнический мусор».

В праздничную субботу, несмотря на жару, которая началась тремя днями раньше, с самого раннего утра в саду юбиляра начались работы. На свежепостриженном газоне расставили группами столы и стулья, в углу под тополями соорудили беседку из светлого дерева, окруженную выросшими, как по волшебству, жасминовыми кустами, будто бы эта беседка стояла тут испокон веков, а ближе к реке поставили садовые скамейки и металлические столики. Несколько мужчин, прибывших к полудню на рейсовом катере, всю вторую половину дня занимались устройством в саду освещения. С нашего причала соседский сад выглядел людским муравейником, работники которого монтировали сцену, которая, как нам начинало казаться, создавалась специально для нас.

На закате немного посвежело, и сосед приплыл к нашему берегу на своей лодке, чтобы забрать к себе Ковбоя, который должен был помогать причаливать, высаживаться и ставить потом на якорь в укромном местечке возле срединного острова лодки и катера прибывавших гостей. Малыш там был уже с самого утра, выполняя поручения типа подай-принеси.

После захода солнца мама, облаченная в легкую юбку лавандового цвета и цветастую блузку, и папа в своем светлом пиджаке и элегантных брюках сели в лодку и переплыли канал. У меня была задумка пригласить Кармен и Марито полюбоваться восходом луны в устье реки, но потом мы все втроем решили, что не хотим пропустить зрелище съезжающихся на праздник гостей. Чуть ниже по течению, усевшись на стул, устроилась на своем причале и донья Анхела, рядом с ней примостился Лусио, а возле него – Бартоло с торчащими вверх ушами, весьма внимательно следящий за разворачивающимся представлением.

Электрические лампочки подсвечивали деревья, и, по мере того как становилось всё темнее, сад на другой стороне канала всё больше походил на театральную сцену. Гости сбивались в кружки, которые медленно перемещались между столами, а их голоса и смех долетали до нас урывками, с дуновением ветерка, как веселые фрагменты некой пьесы. К восьми прибыл большой арендованный теплоход с основной массой приглашенных и музыкантами: целым камерным оркестром, который устроился в беседке и принялся настраивать инструменты.

Мы с Кармен и Марито приготовили свой собственный пикник и поставили себе стол прямо на причале. Солнце зашло. Когда над кронами деревьев дальнего берега показалась луна, по поверхности воды до нас добежал голос флейты – чистый и сладостный, как сама ночь. Кармен нашла мою руку и сжала ее, а я с трудом подавила желание взять за руку Марито. Я слышала, как он неожиданно глубоко вздохнул – с первыми звуками флейты.

Никто из нас троих, пока звучала музыка, не произнес ни звука. С началом каждого нового произведения мы переглядывались, ошарашенные, и глаза моих друзей сверкали в лунном свете от переживаемых чувств. В полночь погасли все огни, и кто-то начал шествие через сад с огромным тортом в руках. Над рекой зазвучала деньрожденная песенка гостей, заглушая обычные ночные звуки. Горящие свечки на торте выхватывали из темноты дрожащие в колеблющемся свете лица, а потом, через мгновение, их освещала уже только луна.

Через какое-то время после того, как начались танцы, Кармен в шезлонге уснула, а я спустилась по лестнице к реке и окунула ноги в воду. Ночное течение ласково щекотало мне лодыжки. До моих ушей издалека, с другой стороны канала, доносилась танцевальная музыка, а здесь, рядом со мной, звучала другая – плеск воды об опоры причала.

Марито сошел по ступенькам и сел рядом со мной, тоже опустив ноги в воду. И вдруг мне показалось, что лягушки в нашем саду поют просто оглушительно, а музыка и смех с другой стороны канала ушли далеко-далеко. Было жарко. Я приподняла волосы. Марито опустил руку в воду, а потом положил эту прохладную мокрую руку мне на затылок. Я склонила голову на грудь и закрыла глаза. Почувствовала, что футболка прилипла к спине. И боялась, что в темноте раздаются громкие удары моего сердца.

– Жарко, – сказал он.

– Почему бы нам не искупаться? – осмелилась предложить я.

Когда мы были маленькими, мы часто это проделывали, но вот уже скоро два года, как по ночам мы уже не купаемся. Я попросила его закрыть глаза, пока я буду раздеваться, и он прикрыл лицо руками. Штаны и футболку я оставила на ступеньке. Прыгнула в воду, позволила течению оттащить себя на какое-то расстояние, а потом схватилась за трос швартова, висящий над водой. Лебедка с жалобным скрипом повернулась, трос подался и спустился до самой воды. Потом я ушла под воду с головой. Единственное, что я могла там услышать, – так это жужжание в собственных ушах. Как Марито снимал брюки, я не видела. Внезапно он появился рядом со мной – я почувствовала его прикосновение, когда он схватился за тот же трос, но чуть ниже по течению. Я развернулась – лицом к нему. Течение не было сильным, но я его чувствовала: вот вода обнимает меня, а потом течет своей дорогой – к Марито. И я знала: если отпущу трос, меня тут же прибьет к его телу, но делать этого не собиралась. Это он приблизился ко мне, перебирая руками трос, чтобы пойти против течения. Выглядел он очень серьезным, и мне не сразу удалось понять выражение его лица: смотрел он на меня так, как будто меня боится. И я почувствовала, что он вот-вот меня поцелует, и стала думать, а что сделаю я, если так и будет. Он продолжал смотреть на меня. Я задрожала. Через какое-то время, которое показалось мне вечностью, Марито приблизился еще немного. Очень медленно, как будто опасаясь меня испугать, он протянул руку и коснулся моего лица.

Я не слышала мотора катера своих родителей, пока они не оказались совсем рядом. Тут я дернула за трос, чтобы добраться до причала раньше них, и даже не успела застегнуть молнию на брюках, когда папа крикнул мне, чтобы я крепила концы.

Марито к этому моменту уже исчез. Я решила, что он, наверное, позволил течению отнести себя к их причалу. Намного позже, когда Кармен уже ушла, а мы с родителями закрыли за собой дверь, он пришел забрать свою одежду. Я видела его из окна своей комнаты. В лунном свете движения его напоминали кошачьи. Никогда еще в жизни я не чувствовала себя такой счастливой.

15

Проснулась я около полудня – с мыслью о Марито, словно с того момента, как мы оба были в воде, не прошло и секунды. Вскочила и быстренько оделась. С ощущением, что не смогу дышать, если сейчас же не увижу его. Пробегая через мостик, услышала смех Лусио, болтающего ножками в воде, и голос Кармен.

– Бей ножками, бей, – повторяла Кармен. Бартоло поддерживал ее громким лаем.

Марито с ними на причале не было. Я заглянула в кухню доньи Анхелы и позвала его. Но в доме не было никого.

– А где Марито? – спросила я Кармен самым нейтральным тоном, на который в тот момент была способна.

– Да он как встал, так сразу и говорит, что нужно съездить в Сантьяго, дядьев проведать, – сказала Кармен. – Уехал на утреннем катере.

Я опустилась на скамейку. Ноги отказывались меня держать. Уж не знаю, что там было у меня на лице написано, но Кармен, не сводя с меня глаз, принялась ощупывать свои карманы.

– Да что это с вами? – проговорила она. – Он тебе записку оставил.

Записка была внутри одного из конвертов венгерки. На нем было напечатано имя Кармен, а под ним печатными буквами Марито написал «Альме».

Я направилась к тростникам. За моей спиной раздался голос Кармен, она посылала Лусио спросить о чем-то у доньи Анхелы, а потом пошла за мной.

– Что это ему приспичило тебе писать? – спросила Кармен, приближаясь.

– Я хочу прочесть это одна, – сказала я.

Она сразу же остановилась.

– А, ну ладно, секрет, значит, – сказала она, и я подумала, что сейчас она уйдет, но Кармен осталась стоять – прямо передо мной.

Трясущимися руками я открыла конверт. Листок был сложен вчетверо и приклеился к уголку конверта. Я дернула и оторвала его. «Нам лучше забыть о том, что было прошлой ночью», – вот что было там написано. Только это. Без подписи.

На глаза навернулись слезы. Как я забуду о самом прекрасном, что когда-либо случалось в моей жизни? Я снова перечитала этот текст, посмотрела на оборотную сторону листка, заглянула внутрь конверта.

– Уехал, – сказала я сама себе.

– Да я ж тебе уже сказала, что он уехал, – отозвалась Кармен. – Может, ты всё-таки скажешь, что с тобой происходит?

Я засунула записку в карман брюк.

Кармен фыркнула и, обиженно взглянув на меня в последний раз, повернулась спиной.

– Поеду в дом венгерки, – сказала она.

– Погоди, – сказала я. – Я с тобой.

Мы сели в лодку, Кармен отшвартовалась и взялась за весла. Я села на корме. Мы плыли, а у меня по лицу текли слезы, и я ничего не могла с этим поделать; записка в кармане тянула вниз каменной глыбой. Время от времени Кармен глубоко вздыхала, но ничего не говорила. Я прекрасно понимала, что она ждет, что, будь ее воля, она бы меня утопила, лишь бы я заговорила; ее вздохи и взгляды были куда страшнее, чем любые расспросы.

– Камень, ножницы, бумага, – сказала она. – Если проиграешь – всё мне расскажешь.

Кармен сложила весла, и лодку развернуло, как будто наше суденышко было несогласно с направлением движения. Каждая из нас спрятала правую руку за спину.

– Камень, ножницы, бумага!

Мы смотрели друг другу в глаза, пока складывали в нужную фигуру пальцы за спиной. Каждый раз, когда мы играли в эту игру, у меня было ощущение, что я смогу угадать, что выберет Кармен. Что, если я должным образом сосредоточусь, то смогу представить себе, какую фигуру складывают пальцы Кармен, как будто бы мой мозг обладал способностью совершить прыжок во времени и увидеть сжатый кулак, раскрытую ладошку или два пальца, расставленных буквой V, раньше, чем она покажет. На этот раз я без всяких колебаний выбрала для себя камень – без уверенности в том, что хочу выиграть.

Рука Кармен изображала бумагу. С торжествующим возгласом она накрыла своей ладонью мой кулак.

– Давай выкладывай!

Лодка поворачивалась вокруг своей оси, так что Кармен спустила весла на воду и развернула ее в нужном направлении. Теперь, после своей победы, она довольно улыбалась и больше на меня не давила.

– А ты разве ничего не замечала? – спросила я, когда мы уже почти подплыли к дому венгерки.

– В смысле?

– В смысле насчет меня.

– Насчет тебя?

– Меня и Марито.

Кармен в очередной раз глубоко вздохнула.

– Давай же, детка, рассказывай, в конце-то концов.

Я умолкла. Нос лодки резко ударился о берег. Кармен втащила весла и спрыгнула с концом в руках, чтобы привязать лодку.

– Выходишь? – поинтересовалась она.

Я была не в силах шевельнуться, слезы вновь полились из глаз. Кармен присела на корточки и протянула ко мне руку.

– Не хочешь – не говори, – сказала она, – но только не плачь. Видеть не могу, когда кто-то плачет.

Я взялась за ее руку и посмотрела ей в глаза, не двигаясь с места. Ее шершавая ладошка слегка сжала мою. И тогда я ей сказала.

– Я влюблена в Марито, – выпалила я, и после того, как эти слова прозвучали, мне показалось, что рассказать Кармен обо всем – это то единственное, что я еще могу сделать.

Мы уселись под шелковицей, и я беспорядочно начала вываливать на нее всё, что мелькало у меня в голове. Самые разные воспоминания появлялись внезапно и с совершенно удивительной четкостью, и я в первый раз осознала, что вся моя жизнь с самого детства наполнена моментами, прожитыми вместе с Марито. По мере того как я говорила, мое желание быть рядом с ним росло и росло; мне не хватало воздуха. Кармен слушала меня молча, покусывая стебелек какой-то травинки.

Я ей рассказала о своих рисунках, о том, как долго тянулись будни, о счастье, которое наполняло меня каждый раз, когда в пятницу вечером наш катер повторял изгиб канала, приближаясь к острову, и я уже могла разглядеть ее брата на причале; о радости, от которой я дрожала, как натянутая струна, о том, как мне хотелось смеяться только оттого, что я его вижу, о моем смущении и страхе, что он обо всем догадается. Говорила о тоске, сжимавшей мое сердце, если его не было, об уверенности в том, что тогда для меня не оставалось ничего во всем мире. Говорила о его глазах, о шраме на губе, о его смехе, о манере двигаться, когда он ловил рыбу с причала. Кармен легла лицом вниз, потом повернулась лицом вверх, потом снова вниз. Каждые несколько минут она срывала травинку. Не двигаться она не умела.

– Я думаю, что он тоже… – начала я, но брови Кармен поползли вверх, и я не решилась докончить фразу. – Ночью в реке он меня почти поцеловал.

С канала послышался размеренный звук плоскодонки.

Кармен перевернулась вниз лицом. Выплюнула травинку.

– Он тебе никогда об этом ничего не говорил? – спросила я.

– Да он скорее язык себе откусит, чем будет со мной на такие темы говорить.

– А что ты сама об этом думаешь?

Больше всего на свете мне бы хотелось, чтобы она сказала, что Марито любит меня, но этого она не сказала.

– У Эмиля в комнате на стене висит постер с одним изречением Марии Кюри: «Нужно иметь настойчивость, а главное – уверенность в себе». Кюри – полячка.

– И?

– И это было бы слишком просто, если бы вы двое друг в друга влюбились, – изрекла она, поднялась и вышла из-под ветвей шелковицы, отряхивая брюки. – Ты со мной в дом пойдешь?

Насколько я ее знала, это означало конец разговора.

– Почему это было бы слишком просто? – спросила я.

– Потому что тогда начался бы полный бедлам. Пошли?

Кармен явно считала эту тему закрытой. Я снова спросила ее почему, но она мне не ответила. И пошла к дому, на ходу пожимая плечами.

– Как-нибудь в другой раз, – сказала она. – Мне еще нужно об этом подумать.

Она могла думать столько, сколько ей влезет. Но я-то вовсе не чувствовала себя в силах ждать Марито до конца жизни.

– А тебе что, как-то мешает, что я влюблена в Марито? – сказала я.

Она повернулась ко мне.

– Ты что, с ума сошла? Ты – моя подруга, которую я люблю больше всего на свете, – сказала она.

Прошло уже довольно много времени с тех пор, как я последний раз была в доме венгерки. Возможно, ровно потому, что я знала, что в доме уже давно никто не живет, он показался мне заброшенным. Малыш закупал материалы, чтобы его покрасить, и уже даже начал очищать от старой краски балюстраду на террасе, но не это придавало дому сиротский вид, или, по крайней мере, мне так не показалось. Трава вокруг была слишком высокой, перерос и жасмин с торца дома, откуда до нас волнами доходил его сладкий запах, пока мы шли через сад. Дорожка от причала до дома была усыпана иголками казуарин, а сам причал покосился: одна из опор подломилась и была перевязана проволокой. Поднимаясь по ступеням, я погружалась в глубокую грусть. Может статься, что начиная с сегодняшнего дня вся моя жизнь, жизнь без Марито, такой и будет: с тяжким грузом на сердце.

– Давай не будем входить, – предложила я, но Кармен считала нужным поменять цветы в вазочке и обещала мне, что зайдем мы всего на минутку.

Едва она открыла дверь, в нос нам ударила тошнотворная вонь.

Кармен остановилась посреди гостиной и испуганно посмотрела на меня.

– Что это за запах? – спросила она.

Тростниковые жалюзи в гостиной были опущены, и в комнате было нежарко, но вонища стояла такая, что находиться внутри было невыносимо.

– Сколько времени ты сюда не приходила? – спросила я.

Не слишком много. Она была здесь с Эмилем меньше недели назад: цветы поменяла и дом проветрила.

– Это что-то новенькое, – сказала она.

Мы обошли весь дом, ничего не заметив, и уже хотели признать свое поражение, когда у Кармен появилась мысль еще раз зайти в спальню и заглянуть в платяной шкаф.

В шкафу на упавшем цветастом платье лежала мертвая кошка. Трупики двух малюсеньких котят застыли у сосков матери. Белые слепые черви проделали дыру возле хвоста животного, и в неярком свете, просеянном сквозь тростниковые жалюзи, так активно занимались трупом, что создавалось впечатление, что кошка шевелится, словно задними лапами она всё еще пытается защитить котят.

– Поищи где-нибудь газеты и принеси из кухни мешок, – сказала Кармен.

Но я потеряла всякую способность двигаться.

– Ну давай же, неси мешок. Нам нужно вынести отсюда дохлую кошку, – скомандовала Кармен.

На этот раз я послушалась.

Я держала мешок раскрытым, пока Кармен доставала из шкафа и опускала в него мертвую кошку с котятами. Глаза я закрыла, но с закрытыми глазами запах показался еще отвратительнее, и я снова их открыла. И стала смотреть в лицо Кармен. Оно было очень серьезным. Кармен завязала верх мешка узлом и положила его на пол. Платье оказалось заляпанным пятнами крови, местами к нему прилипли какие-то струпья и ползали растревоженные черви. Позывы к рвоте мешались у меня с острым желанием заплакать. Я могла бы поклясться в том, что тогда мне хотелось плакать из-за платья, и я почувствовала себя полной дурой. Коричневые пятна по палевого цвета розам были пятнами засохшей крови от кошачьих родов, насколько я могла понять; и эта смерть здесь, в темноте платяного шкафа, в покинутом доме, дала мне понять, что жизнь может перевернуться – внезапно, вдруг. Никогда до этого я не чувствовала, что жизнь может оборваться посреди того, что, казалось, не имеет ничего общего со смертью.

16

Несколько первых выходных после отъезда Марито я ехала на остров, дрожа от нетерпения, уверенная в том, что уж в эту-то пятницу обязательно его увижу. Но спустя три недели, когда Кармен сказала, что от него пришло письмо и в нем он сообщил, что еще на какое-то время задержится на Севере, намереваясь там попутешествовать, никакого желания ехать на остров я уже не испытывала.

Это было несчастное время. Без Марито я чувствовала себя совершенно потерянной, как будто всё то хорошее, к чему я стремилась, стало недостижимым. А еще в этом месяце я нарушила клятву, данную моей подруге семь лет назад.

Приближался мой день рождения, и маме с папой пришла в голову мысль, что отличным способом добиться того, чтобы мальчики прекратили меня игнорировать на вечеринках, будет пригласить их к нам на остров на барбекю. Главный аргумент состоял в том, что если эти молокососы, как называл их папа, не приглашают меня на танец, так это только потому, что они меня просто не знают. А раз так, нужно заставить их со мной познакомиться, и наш остров – наилучшее место для того, чтобы они увидели меня в привычной обстановке.

Реализация этого плана производила довольно сильное впечатление: папа нанял речной трамвай, который должен был доставить к нам два десятка приглашенных, в дальнем конце сада были сколочены два длинных деревянных стола, а Малыш по просьбе родителей с самого утра возился с двумя барашками, которые жарились во дворе на расположенных крестом железных жаровнях. Мы с Кармен всё утро готовили салаты и украшали их цветами и листьями: по словам Кармен, мой день рожденья – банкет, а банкеты всегда такие. Маме пришлось вмешаться и выставить кое-какие ограничения: к полудню мы наполнили столы таким количеством цветов, что гостям трудно было бы за ними разместиться. Однако выглядели они столь пышно, а Кармен была так горда нашей работой, что я попросила маму сделать несколько фотографий. Я до сих пор храню их: целая коллекция снимков, на которых мы с Кармен застыли в самых экстравагантных позах, чокаясь пустыми бокалами за разукрашенными цветочными композициями столами.

Незадолго до прибытия гостей мы вымылись в реке – с шампунем и пахнувшим розами мылом, купленным Кармен специально для этого случая. Когда послышался звук мотора речного трамвая, входившего в канал, Кармен побежала домой переодеться, а я, уже одетая, отправилась на причал встречать своих гостей.

Я так нервничала, что у меня дрожали губы, – и я отдала бы что угодно, лишь бы Кармен в тот момент стояла рядом со мной. Первой на причал ступила Люсила Аткинс, одна из заводил нашего класса и к тому же – первая красавица. Люсила не была мне подругой, однако дружить с ней хотела каждая. Ее брат – тот самый «чубчик», которого изображала в наших играх Кармен. Быть принятой братом и сестрой было для нас своеобразной Меккой: вечеринки в их доме, по словам моих одноклассниц, оказывались самыми веселыми. И хотя я никогда там не бывала, втайне умирала от желания быть приглашенной на их вечеринку. У Люсилы были гладкие белокурые волосы до талии, вздернутый носик и кукольное личико. Обычно она носила юбки с воланами и рубашки в цветочек, которые привозил ей отец из Соединенных Штатов. Но в тот день на ней были джинсы-клеш, туфли на платформе и одна из ее рубашек в мелкий цветочек, и стоило ей появиться на причале, как я сразу же поняла, насколько простецки, без изюминки, одета я сама – в прямых брючках и хлопковой футболке. Вслед за ней появился Антонио – мальчик, который нравился Люсиле. Каждый понедельник мои одноклассницы с нетерпением ожидали ее появления, чтобы во всех подробностях узнать, как разворачиваются их отношения, – то, что обещало стать лучшей любовной интрижкой года, но по каким-то неведомым нам причинам Антонио никак не решался, и эти его колебания затрагивали весь наш класс. Остальные гости один за другим выходили на причал, каждый вручал мне подарок, и все они, казалось, были просто счастливы оказаться на острове. Мама отвела мальчикам комнату, а девочкам – две, и весь дом наполнился гвалтом и визгом, пока мы переодевались для купания, а потом в купальниках и плавках снова выходили на причал. Мальчишки бегом, головой вниз, бросались в воду, брызгались на девочек, усевшихся на ступеньках, перекрикивались, подзуживали друг друга. Кое-кто из девчонок тоже отважился залезть в реку, а остальные смотрели на такую перспективу с опаской, но все дружно восхищались островом, моим островом, и первый раз в жизни я почувствовала, что могу стать своей в некой компании.

Появления Кармен я не заметила. Я как раз вылезала из воды, и какой-то мальчишка, уже не помню, кто именно, держал меня за ногу, не давая подняться по ступенькам. Люсила возвышалась над перилами. Она стояла, завернувшись в розовое полотенце, и расчесывала волосы.

– Это к тебе, Альма, – сказала она и скорчила странную гримаску – насмешливую.

Кармен ее не видела, но все, кто был в воде и на ступеньках, с живейшим любопытством принялись искать то, над чем потешается Люсила. Кармен стояла в дальнем конце причала и ждала. Оделась она так, как одевалась на танцы в Феликарии, и выглядела так непохоже на всех других, такой смешной в своем нарядном платье, с прической и накрашенными розовой помадой губами, что я почувствовала, что весь мир вокруг меня летит вверх тормашками. Кто-то засмеялся.

– А, Кармен, привет, – сказала я, вернее, даже прокричала, приветствуя ее поднятой вверх рукой.

Есть события, которые совершаются в одно мгновенье, но занимают во времени очень большое пространство, как будто снятые на камеру в замедленном режиме. Мой голос прозвучал визгливо, как-то лицемерно, и его тон дал понять всем окружающим, что появление Кармен оказалось для меня неожиданным, как будто она явилась без приглашения. Мое приветствие подразумевало, что меня с ней мало что связывает. А брать свои слова назад было уже поздно. Кармен тоже их слышала.

– Пойду взгляну, не нужна ли твоей маме помощь, – проговорила она, развернулась на сто восемьдесят градусов и ушла.

Я выскочила из воды и взбежала по ступенькам, но она уже скрылась в доме, а я, в потоках воды, осталась на улице, среди тех, кто до того момента никогда не был мне другом и стал свидетелем моего предательства, даже не будучи способен понять, что я натворила.

«Она – моя лучшая подруга», – хотела сказать я, но слова застряли у меня в горле.

Я побежала вслед за Кармен. За моей спиной слышался смех Люсилы.

– Вы видели, видели это платье? – произнесла она; дружный хохот подвел черту под этим комментарием.

Кармен была на кухне, резала хлеб и складывала его ломти на блюдо.

– Почему ты не выходишь? – спросила я.

– Мне и здесь хорошо, – ответила она и продолжила резать хлеб.

– А мы решили искупаться до обеда.

– Да, я заметила, – сказала она.

– Да оставь ты этот хлеб. Можно просто положить его на стол и пусть каждый режет себе сам, – сказала я.

Она повернулась ко мне спиной и вышла через заднюю дверь с полным блюдом хлеба.

Я пошла за ней.

– Не хочешь искупаться?

Она мне ничего не ответила. Я увидела, что она ставит блюдо на стол, и застыла в ожидании ее следующего движения.

– Лучше я пойду домой, – сказала она.

Люсила, обвязанная по талии розовым полотенцем, вышла к нам из-за угла дома.

– А обед уже готов? – прозвучал ее голос.

– Это – Кармен, – «моя лучшая подруга», – хотела я продолжить, но и на этот раз не смогла выговорить эти слова.

Люсила подошла поздороваться, но Кармен кивнула, повернулась к ней спиной и принялась поправлять цветы.

Стали появляться и остальные гости, они столпились вокруг стола, галдя и смеясь. Пришел папа и сказал, что обед готов, и это известие было встречено всеобщим ликованием и радостным свистом.

Кармен удалялась по направлению к своему дому.

– Обед готов, Кармен! – закричала я.

Она подняла руку.

– Сейчас приду, – сказала она.

Я знала, что она не вернется.

17

Дни после моего дня рождения были поистине ужасны. Даже комментарии моих одноклассниц о празднике на острове не могли отвлечь от захлестнувшего меня презрения к себе самой. Я вела воображаемые разговоры со своей подругой: просила у нее прощения, а она в конце концов сжимала меня в объятиях. Однако при этом я точно знала, что ничто уже не будет таким, как раньше, и утром, когда я просыпалась, сцена на причале вновь накрывала меня с головой, как некий кошмар, выбраться из которого, сбежав в реальность, мне не суждено до конца жизни. В школе всё постепенно возвращалось на круги своя, и к пятнице, когда девочки начали обсуждать свои планы на выходные, я вновь почувствовала себя вне класса, как будто бы мой день рождения был не более чем краткой передышкой, которая погрузила меня в еще большее, чем когда-либо прежде, одиночество.

В субботу, когда я появилась на острове, Кармен там не было, и донья Анхела сказала мне, что она предупредила: пробудет у Эмиля все выходные. Без нее и без Марито день для меня превратился в нечто вяло текущее и пустое. В воскресенье стало еще хуже, когда часов в десять утра плавучий магазин Вируланы остановился возле причала доньи Анхелы и они все, включая Бартоло, загрузились на суденышко, чтобы отправиться на прогулку. Я подошла к перилам, чтобы поздороваться с ними, но единственным, кто ответил на мое приветствие и помахал мне ручкой на прощание, был Лусио. Фигура доньи Анхелы, огромная и неподвижная, удалявшаяся от меня вниз по реке на корме барки, наполнила меня неизбывной печалью, как будто спиной ко мне она расположилась намеренно, желая дать понять, что я для них не существую. Я стояла и смотрела на них до тех пор, пока они не исчезли за поворотом на Десагуадеро.

Потом я уселась разглядывать водовороты, которые образуются вокруг опор причала, и облачка тины, собирающиеся и исчезающие под водой. Вода в реке стояла высоко, была чистой, погода была замечательной, стоял один из тех блистательных дней, таких совершенных, что моя тоска не находила ни одного укромного уголка, в котором можно было бы укрыться. Ближе к полудню родители предложили мне прокатиться с ними на катере. Я не хотела. Всё утро я просидела на ступеньках причала, и горло мое болело от с трудом сдерживаемых рыданий. У меня возникло стойкое ощущение, что всё, что до этого момента было для меня важным, исчезло навсегда.

После обеда, когда родители ушли отдыхать, я пересекла мостик, ведущий к дому доньи Анхелы. У меня не было никаких ясных представлений относительно того, что именно я собираюсь делать, но вдруг я уже оказалась в затихшем доме, сидя на скамеечке возле дровяной плиты. От нагретого металла конфорок шло тепло, в луче света, проникавшего в форточку, плясали пылинки. И вот там-то у меня наконец полились слезы.

Мысль подняться наверх, туда, где комната Марито, пришла так внезапно, что я даже подпрыгнула. Мне еще ни разу не приходилось бывать в этой части дома. Из комнаты напротив, где играли мы с Кармен, виднелись только тростниковые жалюзи, и Кармен уже давно меня предупредила, что Ковбой запретил нам туда заходить. Но я знала, что кровать Марито стоит именно там, и в тот момент единственным моим желанием было увидеть его комнату и найти в его вещах частицу его самого.

Не то чтобы у меня была какая-то предвзятая идея или я ожидала найти что-то конкретное, но я оказалась совершенно не готова увидеть то, что увидела.

Свет, льющийся сквозь маленькое окошко, освещал книги, книги и еще раз книги: сложенные вдоль стен, посреди комнаты, небольшими стопками, но в некоторых местах эти стопки доходили почти до потолка; книги, казалось, заполнили собой всё. Кто-то, используя поставленные друг на друга кирпичи и положенные сверху доски и фанеру, соорудил стеллажи, и полки этой импровизированной библиотеки были полностью заполнены книжками. Кое-где фанера прогибалась под тяжестью своей ноши, и книги заваливались или были просто сложены друг на друга. До меня не сразу дошло, что стеллажи этой библиотеки отчасти образуют перегородки, разделяющие всё пространство на три маленькие каморки – метра два на два. Вход в каждую из них был закрыт тростниковой занавеской, прикрепленной к потолку.

Я заглянула в одну из них. Всю противоположную стенку, единственную настоящую, не сложенную из книг, – она была наружной стеной дома – занимала картина. На ней была изображена обнаженная женщина: она лежит, откинувшись назад и широко расставив ноги. Ее промежность, изображенная красными и оранжевыми мазками, как будто светилась изнутри. Довольно скоро я узнала в ней венгерку – и ее распущенные волосы, и тот самый взгляд, который я видела через окно, когда они с Ковбоем занимались любовью. Она лежит на цветастых подушках, а всё пространство вокруг нее заполнено растущими растениями. Между их листьями видны птички и рыбки, а сама она держит в руке книгу в обложке синего цвета, палец заложен между страниц, как будто она вот-вот вернется к чтению. Резким движением я опустила занавеску. То, что я делала в этом доме, было очень плохо. Я представила себе ярость, которая могла бы обуять Ковбоя, застань он меня здесь в роли шпионки, и меня сразу же пронзило острое желание сбежать. Однако любопытство оказалось сильнее страха. Я прислушалась к звукам, доносящимся снаружи. Кроме верещания полдневных цикад, других звуков слышно не было – ни тарахтенья мотора, ни человеческого голоса: ничто не указывало на то, что обитатели дома где-то близко. Я пожалела, что Бартоло тоже уехал вместе с ними. Мне следовало быть очень-очень осторожной.

В другой комнатушке две стенки были образованы книжными стеллажами, а еще две были капитальными – угол дома. В этом углу на полу лежал матрас, накрытый самодельным покрывалом с вытканными яркими цветами. Возле края постели из книг была сложена прикроватная тумбочка. К одной из настоящих стен крепилось огромное количество фотографий, вырезок из журналов и листочки с какими-то надписями. Я прилегла на матрас и зарылась лицом в подушку, ища запах Марито. Сердце мое чуть не выпрыгивало из груди.

Не знаю, сколько времени я так пролежала – уткнувшись в подушку и чутко прислушиваясь к доносящимся с улицы звукам. Понятия не имею, о чем я думала, прежде чем повернулась, села и начала изучать стены и книги. Знаю только, что я чувствовала себя счастливой и одновременно страшно испуганной и что на какое-то время забыла обо всем, что произошло. К стене крепились фотокарточки, одна – с Марито: он в плаще, в руках тетрадки, перевязанные ремешком, на других снимках он рядом с какими-то мужчинами, судя по их сходству с Ковбоем и Малышом, его дядями. Снимки сделаны на фоне пейзажа, очень отличного от нашего острова: всё выглядело сухим, приземистым, с какими-то корявыми деревьями. Мой взгляд задержался на одной выцветшей фотокарточке, сделанной «Поляроидом», на которой он, сидя на подлокотнике обшарпанного кресла, обнимает рукой плечи какого-то мужчины, – отца, наверное, подумала я: худого унылого человека, чьи руки вцепились в коленки, как в спасательный круг. Марито пытается улыбаться, глядя в объектив, но глаза у него грустные-прегрустные. Были там фотокарточки и Кармен, и Лусио; я как раз разглядывала снимок с Мабель и каким-то мужчиной в одежде матроса, стоящими перед статуей морского волка на бульваре Рамбла в Мар-дель-Плата, когда внезапно услышала приближающееся стрекотание мотора. Я подбежала к окну в комнате Ковбоя и выглянула наружу. Я ведь не догадалась заранее продумать пути отхода: куда бежать, если я их сейчас увижу, и от страха у меня в желудке как будто образовалось безвоздушное пространство. Какой-то катер красного цвета прошел мимо, ближе к противоположному берегу, и стал удаляться вверх по реке. Я прикинула, что если я увижу, как они подплывают, то у меня еще будет время сбежать вниз по лестнице и ускользнуть через заросли алоказии, растущей в полуметре от входа. Очень может быть, что они меня не заметят, поскольку будут заняты, сходя на берег. Я вернулась в комнату Марито и села на его постель. На стене было огромное количество морских пейзажей, вырезанных из журналов, поле с подсолнухами, вставленная в картонную рамочку фотокарточка с островитянами, занятыми резкой тростника: на краю мыса – Марито, ему лет десять-двенадцать, руки тощие, ребра чуть ли не рвут кожу, в поднятых вверх руках – мачете, словно на войне. Закрывая один угол этого снимка, пришпилен листочек со стихотворением Мигеля Эрнандеса «Руки». Но так как тем единственным, что я искала, была частица Марито и замечать то, чего я не искала, я была совершенно неспособна, стихи прошли мимо меня практически бесследно. Истинный масштаб этих стихов я осознала только через несколько лет, когда оглянулась назад, и разные вещи и события соединились для меня, словно бусины в колье. Но в тот день в его комнате, отчаянно стремясь обнаружить в его вещах хоть что-нибудь, что рассказало бы мне о его чувствах ко мне, я оказалась неспособна увидеть то, что говорило не обо мне, увидеть то, что с такой трепетной горячностью говорило о нем.

На тумбочке лежали четыре книги, одна из них, раскрытая, была повернута страницами вниз, как будто Марито уехал в Сантьяго, не думая о том, что там задержится. Это были «Проклятием заклейменные» Франца Фанона. Когда я хотела положить книжку на место, из нее выпорхнула фотокарточка. На ней была я. У меня задрожали руки. На снимке я сижу на нашем причале, несколько не в фокусе – меня едва видно; тот, кто снимал, сделал это, скорее всего, с причала доньи Анхелы. И я решила, что это Марито; если бы снимала Кармен, она бы мне показала. На обратной стороне карточки энергичным, с наклоном, почерком Марито написаны неизвестные мне стихи: «Я люблю в тебе невозможное / Но никоим образом – отчаянье. Назым Хикмет».

Я читала эти слова – еще и еще раз: люблю в тебе, люблю в тебе, люблю в тебе. Марито написал, что меня любит. Смысл стихотворных строчек развеялся, казалось, перед фактом этого открытия. Я вложила фотокарточку в книгу, между страниц, и еще раз обвела взглядом вокруг себя.

Потом я жалела, что не осталась там до тех пор, пока мое любопытство не было бы удовлетворено в полной мере, но в тот день, спускаясь по лестнице, я думала только о том, что для меня не всё еще потеряно. Мной овладело совершенно абсурдное счастье. Марито любит меня. Когда-нибудь он вернется. Я буду его ждать.

James Taylor

Our Town

You’ve Got a Friend

Long Ago and Far Away

Steamroller

Crosby, Stills, Nash & Young

Ohio

Déjà Vu

America

A Horse with No Name

I Need You

Goodbye

All My Life

Look at Me Now

Bread

Make It with You

Baby I’m A Want You

Everything I Own

Lost Without Your Love

Violeta Parra

Gracias a la Vida

Volver a los Diecisiete

Rin del Angelito

Cuecas Punteadas

Luis Alberto Spinetta (El Flaco)

Perdonado (Niño Condenado)

Las Golondrinas de Plaza de Mayo

Los Libros de la Buena Memoria

Canción Para los Días de la Vida

La Máquina de Hacer Pájaros

Bubulina

Cómo Mata el Viento Norte

No Puedo Verme Más

Por Probar el Vino y el Agua Salada

Ah, Te Vi Entre las Luces

Los Olimareños

Cielo del 69

Los dos Gallos

Cantando por el Mundo

Junto al Jagüey

Cantar Opinando

Часть вторая

1

Прошло больше года, прежде чем я вновь увиделась с Кармен и Марито. Этот год я помню как-то смутно, словно прожила его в преддверии чего-то, в своеобразном чистилище, ожидая неких сигналов, какого-то толчка, который вернул бы меня к жизни. В определенный момент я приняла решение пропустить год, не ходить в пятый класс[2], но родители мне не позволили. Так что в школу я ходила и на уроках спала, положив голову на сложенные на парте руки и накрывшись сверху, как палаткой, своей синей сумкой. Преподаватели в основном даже и не пытались меня будить, потому что мои оценки, несмотря ни на что, были неплохими. Из дома я почти не выходила. И хотя я по-прежнему ездила с родителями на остров, выходные без Кармен и Марито сделались нескончаемо длинными и скучными. Как-то среди недели на острове появилась Мабель и забрала Лусио, и с тех пор донья Анхела стала еще молчаливее, чем обычно. В ту зиму я ее иногда навещала. Садилась на скамейку, стоящую в кухне у стеночки, и смотрела, как она стряпает. Бартоло укладывал мне на колени голову, замирал и смотрел на меня. Я чувствовала его влажное дыхание на своей ноге, тяжесть его головы, преданный собачий взгляд на своем лице. И мне казалось, что пес вот-вот завоет от горя. Я знала, что Кармен практически всё время проводит в доме семьи Эмиля. А Марито жил с отцом: он учился в Технологическом университете и одновременно работал на верфи. Для себя я решила, что больше никогда его не увижу, но каждый раз, когда наш катер закладывал вираж, чтобы войти в канал, кишки у меня сворачивались в тугой узел и я напрягала зрение: не сидит ли он на причале, глядя на реку, как бесчисленное количество раз прежде. Как будто бы я разделилась, и одна половина меня продолжила мечтать, несмотря ни на что. Я написала два письма Кармен. Ни на одно из них она не ответила.

В марте этого года случился военный переворот. Уже намного позже, совсем в другой период своей жизни, пытаясь восстановить в памяти начало диктатуры, я была вынуждена признать, что в течение многих месяцев никаких отличий между правлением нового и прежнего правительства для меня не было. 24 марта телевизор в нашем доме работал почти весь день, но родители не очень-то высказывались по поводу происходящего. Но один комментарий я всё же запомнила: «Но ведь кто-то должен был навести порядок». Я даже и не осознавала, что папа и мама жили до этого в страхе. И, с их точки зрения, военная хунта должна была навести в стране порядок, а потом – назначить выборы. У меня же в те времена никаких политических воззрений не было. В моей школе политики касались крайне редко, и мое первое личное знакомство с деятельностью нового правительства состоялось ровно в тот момент, когда наша учительница физкультуры – маленькая и отзывчивая женщина, которую я очень любила, – была обвинена в подрывной деятельности и уволена. Нам, конечно же, никто об этом официально не сообщал, а новость эту донесла до нас Люсила Аткинс, и все мы сразу почувствовали, что обвинение очень серьезное, хотя и не очень хорошо понимали, в чем его суть.

– Тебе нужно быть крайне осторожной: следи в школе за тем, что говоришь, – сказал мне папа. – Всё это слишком сложно. Ни во что не вмешивайся.

И всё. А я хотела только одного – закончить пятый класс и чтобы моя жизнь изменилась. И тогда вернулся Марито.

Однажды в субботу, в самом конце осени, папа заложил вираж, чтобы войти в канал, и я увидела на причале Марито: он ловил рыбу. Вот так, вдруг, без каких бы то ни было предупреждений. Я мечтала об этом больше года, но не запаслась подушкой безопасности перед нахлынувшим на меня в тот момент ужасом. Вот он наконец здесь, а я понятия не имею, как взгляну ему в глаза, как он на меня посмотрит, узнаем ли мы друг друга: не в буквальном смысле этого слова, а в другом – узнаем ли мы друг друга в той любви, которая была у нас раньше, сто лет назад. Внезапно я испугалась его – как можно испугаться незнакомца, и в то же время меня распирала такая радость, что стало трудно дышать. Меня просто парализовало на том месте, где я стояла, – на корме катера. И в то же самое время в своем воображении я кидалась в воду, чтобы вплавь броситься к нему. Он издалека помахал нам рукой и стал выбирать из воды снасть. И пока катер подруливал к причалу, Марито уже пересек мостик, оказался в нашем саду, прошел под сенью казуарин, и вот он уже выходит из-под деревьев, приближаясь к залитому солнцем причалу. И казалось, что он появился сразу, вдруг, весь залитый солнцем: вот он идет ко мне – легко и свободно, руки опущены по бокам, лицо цветет мне навстречу широкой улыбкой. Я что-то крикнула ему, не сходя с катера – что сказала, не помню, – и взялась передавать ему сумки, едва осмеливаясь при этом поднять на него глаза. Как только катер был прикреплен к швартову, я смогла наконец поздороваться. И обняла его. Мама с папой были тут же, но мне не хотелось размыкать это объятие – никогда. Это он отошел назад. В глазах у меня стояли слезы, и я поспешила занести сумки в дом, чтобы никто их не увидел. Войдя в дом, я поняла, что мне просто необходимо уйти в свою комнату, чтобы восстановить дыхание. Я слышала, как он разгружает наши вещи и ставит их на крыльцо, слышала, как рассказывает папе, что с учебой всё хорошо и что Ковбой построил для него сарайчик в дальнем углу участка, и теперь там у него ремонтная мастерская. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь листву деревьев, плясали на полу, прыгали по кровати, у меня по лицу, а я слушала снаружи долетавший голос – он стал ниже, чем был раньше, как-то загустел – и не могла сдвинуться с места.

– Может, ты и магнитофон мне починишь? – сказала мама. – Он уже несколько месяцев не работает.

Он согласился, сказал, что если она хочет, то он может заняться им прямо сегодня. Мама ответила, что принесет его попозже. Я по-прежнему сидела на кровати.

И просидела долго. Видела, как он прошел через наш сад, возвращаясь к себе. Мама с папой приготовили себе по рюмочке и вынесли на причал плетеные кресла. Больше всего мне хотелось, чтобы он за мной пришел, но я знала, что этого не будет. И появилось ощущение, что все выходные так и пройдут: он на своем острове, а я – на своем, словно проток, разделявший два участка, стал океаном. И тогда мне пришло в голову самой отнести ему магнитофон.

Я увидела его еще до того, как моя нога ступила на подвесной мостик. Он расхаживал туда и сюда и моих шагов не слышал. И вдруг, словно меня в сердце что-то ударило, я поняла: он здесь ровно потому, что тоже не может решиться перейти через мост. Наконец он меня заметил. Марито не нравилось, если лицо выдавало его чувства, и он утверждал, что никогда не краснеет. Как он плачет, я видела всего один раз – спустя несколько недель, когда у него на глазах перевернулась лодка Ковбоя. Но в тот момент, когда он увидел меня на мосту, могу поклясться – кровь бросилась ему в лицо. Что до меня, то стук моего сердца разносился, казалось, далеко по округе.

Я протянула ему магнитофон.

– Ты принесла мне магнитофон? – сказал он.

Все те слова, которые я на протяжении целого года хотела ему сказать, собрались вместе и комом застряли в горле – я была способна лишь смотреть на него, выставив перед собой магнитофон, как щит или подношение. Он взял его из моих рук.

– Тяжелый, – сказал он.

Мы так и стояли друг напротив друга, и я не могла придумать, что же мне делать со своими руками, испытывая невыносимое желание начать строить рожи или выкинуть что-нибудь клоунское – что угодно, лишь бы не стоять перед ним столбом.

– Покажи мне свою мастерскую, – пришло мне наконец в голову.

И мы пошли в глубь острова, почти касаясь друг друга. Я чувствовала его тело, его теплую руку. Единственным различимым моим слухом звуком был шелест наших шагов по упавшим листьям.

– Так ты снова будешь здесь жить? – спросила я.

– Нет. Но я стану приезжать на выходные. На верфи я больше не работаю.

Мастерская оказалась сколоченным из фанеры сарайчиком в задней части участка доньи Анхелы. Дверь поддалась не сразу, но потом открылась. Внутри – земляной пол. У стены стоит топчан, застеленный затканным цветами покрывалом, уже знакомым мне по комнатке Марито; в углу разместился сундук, привезенный им из Сантьяго-дель-Эстеро, а на нем – книги. Возле противоположной стены – стол из толстой пластмассы на металлических ножках, несколько кривоватый, а над ним – пробковая доска с инструментами.

– Теперь ты, наверное, сможешь обслуживать даже жителей Буэнос-Айреса.

Он уже успел положить магнитофон на стол и принялся поправлять висящие на доске инструменты, чтобы они в точности совпадали с их нарисованными на пробке силуэтами. Деревья за окном покачивались, перемежая пятна света и тени, и мысли мои тоже скакали с одного на другое в тщетных попытках решить, что же делать дальше: я могу сесть на топчан, задать ему какой-нибудь вопрос об инструментах или о его поездке в Сантьяго. Не отрываясь я смотрела на магнитофон на рабочем столе, как будто надеясь найти в нем источник вдохновения, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Сесть не хочешь? – спросил он, и я присела на краешек кровати, словно это был приказ.

Он развернул стул, чтобы мы оказались друг к другу лицом, сел, уперев локти в колени и слегка наклонившись вперед, и почесал голову, что делал всегда, когда нервничал. Возможно, именно поэтому я успокоилась.

– Что у вас с Кармен случилось? – внезапно проговорил он.

Вопрос оказался для меня неожиданным.

– Когда-нибудь я тебе расскажу, – соврала я.

И мысленно вознесла благодарность Кармен за то, что она, судя по всему, ничего ему не рассказывала.

– Она замуж собирается, – сказал он.

Говорить о Кармен оказалось для меня нелегко. Я не чувствовала себя вправе узнавать о ней что бы то ни было, высказывать суждения о ее жизни.

– Я очень по ней скучаю, – произнесла я и чуть было не добавила, что написала ей два письма, но удержалась: если бы я начала говорить о Кармен, то рассказала бы ему всё. Но я точно знала, что в этом случае Марито непременно решит, что то, что я сделала, непростительно.

Мне никогда до тех пор не хотелось так сильно быть рядом с кем-то и точно знать, о чем этот человек думает. Мы с ним не слишком много разговаривали, раньше нам хватало просто быть рядом. Но в тот момент у меня неожиданно появилось осознание себя самой, которого раньше не было, и я внимательно к нему прислушивалась, ожидая сигнала, который направит меня в нужную сторону. Подумала было спросить его, почему он уехал так, как уехал, – внезапно, неожиданно, но этого тоже было нельзя. Прошло больше года. Может, он уже начисто забыл о нашем сближении в воде? Может быть и другое: это для него ничего не значит.

– Они с Эмилем ездят по деревням. Учат детей, помогают людям.

Он сказал «людям», и на какой-то миг, вот странность, я ощутила, что сама я принадлежу к другому миру, миру тех, кто этими «людьми» не является.

– Как это здорово – заниматься такими делами, – сказала я, и тут же в моей памяти встал образ Кармен, наливающей пиво, когда мы вместе с ней раздавали напитки в пору резки тростника.

На стопке книг я заметила открытку с фотографией расходящейся надвое дороги. Я взяла ее и перевернула. На обороте неровными печатными буквами было написано «Счастливого Рождества!» и стояла подпись двоюродного брата Марито, Ронки. О Ронке он упоминал не раз. И когда возвращался из Сантьяго, всегда рассказывал об их совместных проделках и не раз делился планами: куда они вместе поедут и какие большие дела провернут, когда вырастут.

– Как поживает Ронка? – поинтересовалась я.

Он медлил с ответом, явно подбирая слова.

– Он умер.

Есть события, которые словами смягчить невозможно. Теперь я словно вижу саму себя в тот день: вот я сижу на топчане с открыткой в руках и ощущением, что внезапно она стала весить целую тонну, и понятия не имею, что мне делать с ней и с тем, что только что сказал Марито. Ну что я могла ему сказать? Я снова прочла слова «Счастливого Рождества» и взглянула на развилку дорог. Прошла, наверное, всего лишь секунда, прежде чем я прекратила это занятие, встала и обняла его, но сейчас мне кажется, что прошел целый век. Он не противился моему объятию – прямой, как палка, а тело – словно из дерева.

– Что случилось? – спросила я.

– Он умер от Шагаса.

Тогда я в первый раз услышала это слово, и мне стало стыдно, что я не знаю его значения. Должно быть, это читалось по моему лицу.

– Это болезнь такая, болезнь бедняков, – пояснил он.

Я ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал, и я снова вернулась на топчан и взяла в руки открытку, потому что не знала, что еще могу сделать.

Колокол, звоном которого мама сообщала о том, что пора к столу, взорвал тишину.

– Не хочешь пойти к нам пообедать? – сказала я.

Он отрицательно покачал головой.

– Бедняжка, – сказала я.

Это было самое ужасное слово, которое я могла произнести в тот момент, и мне захотелось расплакаться только оттого, что я его произнесла; оттого, что я такая неловкая; оттого, что не могу ничего поделать – Марито вернулся, но теперь мне кажется, что он от меня еще дальше, чем прежде.

– Мне нужно идти, – сказала я. – Приду после обеда?

Он поднялся со стула, и мы оказались лицом друг к другу. Я чувствовала, что никогда в жизни больше не смогу сдвинуться с места, если он будет так стоять. Мы смотрели друг другу в глаза, и мне стало казаться, что его тело, а потом и лицо исчезли; остались только глаза, и меня затянуло в его взгляд – глубоко, в какой-то безграничный космос. И я почувствовала, что с ним происходит то же самое, как будто мы нашли друг друга в глубине взгляда и теперь нам не нужны никакие слова. Не знаю, кто из нас сделал шаг вперед – он или я. Но вдруг я уже трогала кончиками пальцев шрам на его губе. Нащупала маленькую впадинку у края губы. А потом – не знаю, когда началось это потом, – мы уже целовались.

2

Болезнь Шагаса, или трипаносомоз человека, – это паразитарное заболевание, вызываемое простейшими организмами, жгутиконосцами Trypanosoma cruzi, размножающимися в клетках хозяина в результате бинарного деления, многократно повторяющегося и прогрессирующего.

Заражение происходит путем укуса кровососущего насекомого, триатомового клопа, называемого также «поцелуйный клоп».

Тело поцелуйного клопа делится на три части: голова, грудь и брюшко. Голова вытянутая, у большинства видов конусообразная. На ней расположены два больших, шарообразной формы, глаза, два малых глаза и два усика, являющиеся органами чувств. На нижней стороне грудного отдела закреплены длинные и тонкие лапки. Большая часть брюшной части сверху накрыта крыльями. На свободной от крыльев части брюшка, по краям, имеются светлые крапины. Они являются характерным признаком, позволяющим идентифицировать поцелуйного клопа.

Насекомое в основном прячется в щелях полов и стен глинобитных сельских домов, в крытых соломой кровлях, а также за мебелью и другими предметами. В жилых помещениях присутствие поцелуйного клопа довольно легко обнаружить по испражнениям желтовато-бурого и черного цвета, они хорошо заметны на стенах и по внешнему виду напоминают капли туши.

Лежа в постели, я читала перед сном. Потом опустила раскрытую книгу себе на грудь и перевела взгляд на стены своей комнаты, белые и гладкие; мягкий свет китайского бумажного абажура придавал им легкий оранжевый оттенок. Из родительской спальни до меня доносились звуки телевизора, а из окна – непрестанный шелест уличного движения. В квартире сверху кто-то ходил на каблуках прямо над моей головой – туда-сюда, туда-сюда. Мне захотелось пить, я пошла в кухню. Где-то в темной глубине тихонько урчал холодильник, свет уличных фонарей выхватывал из темноты чистый стол и сушилку для посуды возле покрытой кафельной плиткой стены. К этому часу консьерж уже, наверное, забрал мешок с мусором, который мама обычно оставляла на лестнице с черного хода. Каждый раз, когда мама замечает в кухне таракана, она звонит домоуправу и закатывает форменный скандал. На следующий день приходит человек с рюкзаком, и вся квартира наполняется слабым, однако неприятным запахом, который, судя по всему, маму только успокаивает. Я попыталась представить себе дом размером с нашу кухню, такой, о котором мне рассказывал Марито: дом с глинобитными, в трещинах, стенами, дом, крытый соломой, в которой полно гнезд затаившихся поцелуйных клопов. Я вернулась в свою комнату со стаканом воды и забралась в кровать. Марито рассказывал мне о ночах в Сантьяго, о лесных шорохах и тишине, от которой звенит в ушах. Он говорил о том, как ночует там: вместе с двоюродными братьями, на составленных рядом, связанных веревкой топчанах, чтобы все поместились. И как жарким летом они вытаскивают топчаны наружу, под деревья, – там чуть прохладнее. Рассказывал и о том, как порой среди ночи слышно, как дядя с тетей занимаются любовью. Жаркими или теплыми ночами, когда люди ложатся спать и гасят свет, поцелуйные клопы выходят из своих убежищ. Если они оказываются на потолке или высоко на стенах, то они падают вниз с негромким стуком, похожим на звук капели.

Телевизора в соседней комнате уже не слышно, но вот в квартире за стеной кто-то поставил классическую музыку. Для моих родителей ранчо было чем-то живописным – они бы использовали именно этот эпитет. И теперь мне приходит в голову мысль, что разница между этим их восприятием и тем знанием, которым обладал Марито, некоторым образом дает представление о расстоянии, что мне еще предстоит пройти, чтобы начать его понимать.

В следующие выходные, взявшись рассуждать о Шагасе, я страшно собой гордилась. Марито при свете керосиновой лампы ремонтировал старый блендер, который он привез из Сантьяго, а я сидела на топчане и вещала с видом эксперта, весьма неравнодушного к своей теме.

– Чего я совсем не понимаю, так это как такое может быть, что люди не замечают, что они больны, – выдала я очередную тираду. – Если болезнь увеличивает размер твоего сердца уж не знаю, во сколько раз, то ты же никак не можешь чувствовать себя хорошо.

Марито продолжал заниматься блендером. С тех пор как я завела этот разговор, он не произнес ни слова.

– Как они могут продолжать работать? Крестьяне в поле или рабочие на стройке… – я сделала паузу, вновь ожидая, что он что-то скажет. – В книге написано, что заболевание протекает бессимптомно, но я никак не могу понять, как оно может быть бессимптомным. Мне кажется, что им не следует выполнять тяжелую работу.

Я и сама ощутила, что только что сморозила глупость: люди, о которых шла речь, не могли выбирать себе работу, и мой комментарий должен был бы вызвать протест, но Марито, никогда не пропускавший мои ляпы такого рода, молчал. Спина у него блестела от пота; он разобрал весь блендер до последнего винтика и теперь сосредоточил всё свое внимание на какой-то детальке, которая, без сомнения, и стала причиной неисправности. Я подумала спросить его, заплывал ли глаз у его кузена после укуса клопа, если, конечно, он был тогда рядом и мог это видеть. Мне хотелось знать, понимали ли они, что мальчик может умереть. Но эти воспоминания, должно быть, для него слишком болезненны. Наверное, оттого он и молчит.

– Чего я совсем не знала, так это что болезнь Шагаса – одна из основных причин детской смертности, – сказала я, вновь пытаясь вовлечь его в разговор.

Он развернулся на стуле и уставился на меня, как будто раздумывая, стоит ли вообще со мной разговаривать.

– Ты ничего не понимаешь, – произнес он.

Опять, опять это вечное «ты ничего не понимаешь», это мое неведение, которое он сбрасывал на мою голову, как ком земли.

– Чего я не понимаю?

– В твоем мире такого не бывает. Мой брат умер потому, что его укусил клоп, который живет на потолке их ранчо. – Он замер с винтиком в руке, словно не знал, куда его вкрутить. – А те, кто мог бы сделать хоть что-нибудь, чтобы этого не случалось, занимаются статистикой и пишут идиотские книжки о детской смертности. – Он вновь развернулся спиной ко мне и выбрал другой винтик.

Я попыталась осмыслить его слова, но меня в очередной раз гораздо больше озаботило то, что он повернулся ко мне спиной, что он вновь на меня рассердился, что я даже не могу встать и обнять его. Я чувствовала, что моя обида нелепа, а еще – что всё это какое-то страшное недоразумение.

– Ты помнишь Лусио, когда он был совсем маленьким? – спросил Марито.

Конечно я помнила.

– А теперь подумай, что бы ты чувствовала, если бы знала, что риск, что он умрет от огромного количества дурацких причин, существует каждый день: из-за какого-нибудь жучка в доме или потому, что сами не знаем, как за ним ухаживать. Если бы мы, например, не знали, что летом грудничкам нужно давать много воды, что без нее они могут погибнуть от обезвоживания. Что-то в этом роде.

Я сразу же вспомнила о том, как поднялась в реке вода и Лусио чуть было у нас не утонул.

– Даже не знаю, что бы мы делали, если бы он тогда утонул!

Марито положил то, что держал в руке, и больше не двигался. Его тень плясала на пробковой доске, и плоские силуэты инструментов, которыми он работал, трепетали рядом с ним.

– И вот так – каждый день, постоянно. Никто ничего не понимает. Читают о детской смертности, но не думают о собственных мертвых детях. В этом-то и проблема. То, что случается, происходит как будто бы не с тобой, а с другими.

Он сказал это так, словно говорил не со мной. Я встала, подошла, обняла его со спины. Просто не могла придумать, что мне еще сделать. Не могла понять, за что он на меня так сердится. Я ведь ничего плохого ему не сделала.

– За что ты на меня сердишься? – спросила я.

Вдруг распахнулась дверь, и в мастерскую вошел Ковбой. И замер на пороге, глядя на нас такими глазами, будто наткнулся на своего злейшего врага.

– Иди к себе, домой, – сказал он, обращаясь ко мне.

Я уже успела отстраниться от Марито, а он – вскочить на ноги, так что оба мы стояли перед Ковбоем, который кивком указывал мне на дверь. Я взглянула на Марито, но он не отрывал глаз от своего дяди.

– Тебе – какое дело? – сказал он.

– Ей здесь делать нечего.

И тогда Марито перевел взгляд на меня. О чем он думает, понять было невозможно, но он положил руку мне на спину и легонько подтолкнул к выходу.

У Ковбоя в руках были какие-то бумаги, и, прежде чем я вышла, он принялся трясти ими перед носом Марито.

– В какое еще дерьмо ты лезешь?

Я вышла из мастерской и остановилась, невидимая во тьме. Мне были слышны их голоса, голос Ковбоя – исполненный негодования.

Марито что-то ответил, но слишком тихо: я расслышала только отдельные слова, не сложившиеся для меня в нечто целое.

– И при этом снюхался с соседской девчонкой, – произнес Ковбой. – Ты что, не понимаешь, что одно с другим не вяжется?

Марито не ответил.

Тут я почувствовала, что замерзаю. Зубы начали выстукивать дробь, а роса пропитывала одежду и волосы.

Голос Ковбоя зазвучал просительно.

– Завязывай с этим, чертенок, – проговорил он. – Я о том же и твоей сестренке уже сказал. Вы еще дети. Не лезьте в эти дела.

– Я не ребенок, – возразил Марито.

Когда они оба вышли из мастерской, я спряталась в зарослях алоказии. И видела, как они прошли мимо меня – в нескольких метрах, видела их лица и шеи, освещенные керосиновой лампой.

– Кончай женихаться с этой девицей, – сказал Ковбой.

Они удалялись от меня по направлению к дому, но, прежде чем они полностью исчезли в темноте, мне удалось расслышать кое-что еще.

– Это не для тебя, – сказал Ковбой.

3

На следующий день вернулась венгерка. Я стояла на причале с кружкой кофе. Не могла решиться перейти мостик, оказаться на участке доньи Анхелы и искать там Марито, так что ждала на причале: не покажется ли он там, не придет ли сюда, за мной? И еще и еще раз прокручивала в голове то, что произошло накануне. Задавалась вопросом: как мы можем быть вместе, где мы будем видеться, если Ковбой не хочет, чтобы мы встречались. То я пребывала в уверенности, что мы преодолеем любые препятствия, то приходила в отчаяние от мысли, что нам никогда не быть вместе.

На соседнем причале спиной ко мне Ковбой пил мате и распутывал рыболовные снасти. Я видела, как он резко обернулся к началу канала, а через секунду послышалось тарахтенье мотора. Это был катер венгерки. Ковбой снова занялся снастями, но тело его явно напряглось: я знала, что ему хочется повернуться, что он всего лишь притворяется, что распутывает снасти.

Венгерка прошла мимо острова, ни с кем не поздоровавшись. Она стояла у руля, слегка расставив ноги и глядя прямо перед собой. Рядом с ней был мужчина. Одной рукой он обнимал ее талию, в другой была сигара. Издалека он напоминал отца венгерки – с той фотокарточки, с голубями. Что-то такое в линии волос или в очертаниях подбородка, а может, то, как он стоял. Он мне не понравился. Когда катер был уже далеко, Ковбой поднялся и пошел к дому. Вскоре с дальнего конца их участка послышался звук электропилы. Снасти остались лежать на скамейке, и солнечные лучи сеялись сквозь спутанные нити, образуя как бы светящееся облако.

Марито вышел около одиннадцати. К этому времени Малыш уже уплыл на рейсовом катере, а мои родители – на своем, в магазин, за продуктами. Звук электропилы не смолкал всё утро, и время от времени было слышно, как падают ветви деревьев, одна за другой, как будто Ковбой вознамерился убрать всю растительность на задах, превратив землю в голую пустыню.

– Видела венгерку? – произнес Марито, садясь рядом.

Он посмотрел в сторону нашего дома и нежно коснулся моей руки.

– Папы с мамой нет, – сказала я. – Да, видела.

– Она вышла замуж, за офицера, – сказал Марито.

Эту новость им принес Вирулана, еще месяц назад, но Ковбой верить ей не хотел. И так разъярился, что пришлось ему руки скрутить. История Ковбоя и венгерки была мне известна – по рассказам папы и кое-каким репликам Кармен, но раньше никто не говорил со мной об этой истории так, как Марито тем утром. В течение многих лет Ковбой, кроме их свиданий по выходным, ездил к ней в Буэнос-Айрес. Оттуда он неизменно возвращался со старым кожаным чемоданом, битком набитым книгами. И прочитывал всё. Сейчас, говорит Марито, книги вокруг него уже образовали что-то вроде крепости: он сложил из них перегородки, разделив комнату на части. Я не стала ему говорить, что сама это видела.

– Всё детство он читал нам книги, – сказал Марито. – Садился вечером после ужина на кухне и начинал читать. Иногда целые поэмы по памяти. Кармен уходила спать, а я боролся со сном до последнего, часто там и засыпал, на скамейке в кухне.

По словам Марито, Ковбой давно мог бы уехать в Буэнос-Айрес и найти там какую только пожелает работу, но у него не получалось жить вдали от острова. «Вдали от реки», – говорил он. В 62-м году он переехал-таки в город, в квартиру, которую сняла для него венгерка, и нашел работу.

– Где-то у нас лежит одна его фотокарточка, где он в костюме и при галстуке, – самое странное, что ты могла бы увидеть за всю свою жизнь, – сказал Марито. – И что ты думаешь? Он и месяца не продержался. И после этого она его бросила. Это был первый раз, когда она его бросила.

Я сказала ему, что мы с Кармен как-то раз застали их, когда они занимались любовью.

– Она – самое лучшее и самое худшее, что есть в жизни дяди, – сказал Марито.

Позже я много раз обдумывала эту фразу. Как это может стоять рядом? Если кто-то делает нас счастливыми, а потом мы испытываем величайшие страдания, которые приносит тот же человек, как подвести итог, как сформулировать окончательное суждение о том, кто, сперва вознеся нас на небеса, потом свергает в ад? Ведь жизнь продолжается, и нет никакой возможности узнать, как бы оно было, если бы мы открыли другие двери, если бы мы не влюбились в того, в кого влюбились? В тот день я подумала: а скажет ли когда-нибудь Марито что-то подобное обо мне? И не задается ли он сейчас тем же самым вопросом? Вспоминая эти мысли сегодня, я вижу, что они в полной мере показывают, насколько бесполезны и абсурдны наши размышления о будущем. Я схватила его руку.

– Хочу быть самым лучшим, что будет в твоей жизни.

Он переплел свои пальцы с моими.

Мне очень хотелось спросить, в какие такие дела он замешан и почему его дядя сказал, что эти дела не позволяют ему со мной встречаться, но совсем не хотелось давать понять, что я их подслушивала.

Ковбой вышел на берег со стопкой поленьев в руках. Шел, отклонившись назад, поленья наполовину закрывали ему лицо. Он спустился в лодку, привязанную возле берега, и сгрузил поклажу на корму. И так несколько раз подряд. Лодка всё больше оседала под тяжестью груза, и когда над водой осталась только узкая полоска борта, он отвязал канат, забрался в лодку – в небольшое пространство, оставленное посередине, и взялся за весла. Нас он видел, но ничего не сказал.

Марито встал и спустился по ступеням, к воде.

– Груза у тебя что-то перебор, дядя, – крикнул он.

Ковбой ничего не ответил и пошел на веслах вниз по реке.

– Куда он? – спросила я.

Марито, судя по всему, не знал, что предпринять. Он то поднимался на пару ступенек, то снова спускался, не отрывая глаз от дяди.

– Если пройдет рейсовый, то потопит его. Он с ума сошел, – сказал он.

Ковбой удалялся. Над сложенными поленьями едва виднелся краешек его кепки, весла по бокам и узкая полоска лодки над водой.

Марито стукнул кулаком по перилам, взбежал по ступеням, по-прежнему не выпуская из виду дядю, и помчался вслед за ним по берегу. А я – за ним.

– Оставайся дома, – крикнул он мне, заметив, что я перебегаю мостик.

Я не послушалась.

За участком доньи Анхелы река делала изгиб, и на этом пятачке стоял заброшенный дом, собственность рыбацкого клуба. То, что когда-то было садом, теперь изобиловало острыми сучьями и торчащими пнями, буйная растительность сильно затрудняла сквозной проход, к тому же местами было топко. Между стволами деревьев мы видели идущую вниз по реке лодку. Туфли мои проваливались в топкую грязь, а намокшие штанины липли к щиколоткам. Марито двигался широкими шагами. Границей участка служила канава, он ее перепрыгнул. Как только ее перескочила я, мы услышали шум двигателя прогулочного теплохода. Марито ринулся к берегу.

– Черт возьми, – воскликнул он и прыгнул в воду.

Пошел вперед, до пояса, снял с себя свитер и начал крутить его над головой.

– Сбавь ход, – кричал он.

Я побежала по берегу дальше, к разрушенному причалу всего в нескольких метрах от нас, и запрыгала на нем, размахивая руками. Мужчина в рубке теплохода, в синем кителе и фуражке лодку, похоже, не заметил. Марито продолжал кричать. Теплоход прошел мимо. На корме, за столиком с напитками, сидели две женщины. На их лицах, обращенных к солнцу, большие темные очки. Одна из них заметила Марито и, кажется, что-то крикнула мужчине. Я точно знаю, что он нас увидел. Посмотрел на Марито, потом перевел взгляд на меня. И не замедлил хода. Когда он прошел мимо лодки, кильватерная струя – огромная волна – ударила ее в борт и перевернула.

Ковбой упал в воду. Веревки развязались, поленья попадали в воду, на мгновенье погрузились в нее, а потом всплыли и принялись кружить на поверхности вокруг перевернувшейся лодки. Только после этого мужчина замедлил ход. Женщины на корме поднялись и смотрели на нас. Ковбой вынырнул на поверхность, положил руки поверх перевернутой лодки. И так и остался не двигаясь. Лодка тихо плыла по течению: дном кверху, в окружении поленьев и с вцепившимся в нее Ковбоем, а две женщины и мужчина созерцали эту сцену, словно смотрели кино. Марито вылез из воды и побежал по берегу, догоняя дядю. Я помчалась за ним. Мужчина что-то крикнул, и одна из женщин бросила вниз спасательный круг, который остался привязан к корме и поплыл вслед за судном, в кильватере, – совершенно бесполезный спасательный круг, которого Ковбой, судя по всему, даже не заметил.

Дальней границей этого участка оказалась речушка – слишком широкая, чтобы перебраться через нее вброд. Перед этой преградой мы с Марито остановились.

Теплоход заглушил двигатель, но двигался по течению вперед, а мужчина, судя по всему, не знал, на что решиться.

– Сдай назад, сукин ты сын, – закричал Марито.

Ковбой не двигался, прижавшись лицом к лодке.

Вот так все мы и ждали, не зная, что делать, пока на реке не появился на своей плавучей лавке Вирулана и не поспешил к месту аварии, насколько это позволял малосильный моторчик. Он подошел к лодке и выключил двигатель. Именно он вывел Ковбоя из ступора, и вдвоем с Вируланой им удалось перевернуть лодку обратно и даже выловить несколько поленьев. Остальные уплывали дальше, вниз по течению, вместе с оранжевым спасательным кругом, женщинами и мужчиной в фуражке.

4

Добиться того, чтобы родители разрешили мне возвращаться из школы домой на автобусе, стало для меня настоящей победой. Вот уже год, как я шла после уроков через все десять кварталов до остановки на улице Майпу с новым ощущением свободы, словно это было начало новой жизни, гораздо лучшей, чем та, которой я жила до тех пор. Время от времени Люсила Аткинс, жившая недалеко от нас, предлагала меня подвезти. Почти всегда я отказывалась, но в тот день, спустя несколько месяцев после возвращения Марито, ее приглашение я приняла – хотела поскорее попасть домой. У меня остался незаконченным рисунок, пейзаж с изображением острова, и я сгорала от желания закрыться у себя в комнате и продолжить работу.

Шел дождь. Я вышла из школы под зонтиком Люсилы, которая как раз рассказывала мне о своей ссоре с Антонио, случившейся уж не помню по какому поводу. Ее брат Федерико уже приехал за ней и махал нам из машины рукой. В нескольких метрах от его авто, в красной куртке с капюшоном, прямо под дождем стоял Марито.

Он поднял в знак приветствия руку и улыбнулся мне. Я встала как вкопанная, не зная, что мне делать. Переводила взгляд с Люсилы на Марито и не могла решиться пойти к нему, как будто мое тело получало противоположные приказы, а в конце концов меня сковала неподвижность. Никогда еще мои два мира не оказывались лицом к лицу – так явственно сопоставлены и противопоставлены. Я подошла к Марито и обняла его. Люсила и Федерико, оба под зонтами, смотрели на меня так, словно я рехнулась.

Я взяла Марито за руку и подвела к ним.

– Это Марито, – сказала я.

Федерико протянул ему руку, а Люсила, секунду поколебавшись, в знак приветствия расцеловала в обе щеки.

– Он за мной.

Мне было немного стыдно, как будто я вдруг осталась голой перед глазами двух опасных противников. Федерико попрощался, кивнув.

– Поехали, – сказал он сестре.

У меня возникло ощущение, что они поторопились сесть в машину, чтобы начать перемывать мне кости. Не знаю, подумала ли я об этом в тот момент или задним числом, когда уже случилось то, что случилось. Должна сказать, что иногда мне кажется, будто время для меня не существует, будто в какой-то определенный момент я получаю способность смутно предчувствовать то, что обретет четкие очертания позже, словно бы нечто из будущего просачивается в мое настоящее.

– Это твои друзья? – спросил Марито, пока мы шагали по направлению к улице Майпу, чтобы сесть там на автобус.

– Нет, – сказала я. – Она моя одноклассница, но не подруга. А он – тот самый «чубчик», которого изображала Кармен, когда я расстраивалась, что меня никто не приглашает танцевать, помнишь?

Марито остановился и обнял меня. Мы поцеловались.

– Да ты вся промокла, – сказал он, снял куртку, и мы оба спрятались под нее, как под зонтик.

И продолжили целоваться. Дождевые капли стучали о наш импровизированный зонтик, а мимо нас по улице с тихим шорохом, как огромные ящеры, проезжали машины.

Через час мы сидели за столиком в «Ла-Хиральде» на улице Коррьентес. Я позвонила домой и соврала. Сказала, что я в гостях у своей новой подруги, придумала ей имя, чтобы маме некуда было позвонить. И под предлогом, что матери моей подруги срочно понадобился телефон, я повесила трубку раньше, чем она успела спросить меня о чем-нибудь еще. Какая-то женщина с очень короткой стрижкой, прислонившись к стенке, задумчиво курила, не сводя с меня глаз. Я поняла, что мысленно она надо мной потешается. Марито выбрал столик возле окна, и я, вернувшись, села напротив него. На улице Коррьентес было полно народу. Люди бежали под дождем, сталкивались, толпились под эркерами, прячась от дождя. Яркие автобусы сменяли друг друга в свете театральных афиш, вокруг стоял гвалт, какая-то мешанина из громких голосов, криков, гудков автомобилей и музыки, доносившейся бог знает откуда. Я никогда не была в таком шумном, таком полном самых разнообразных людей месте. И поняла, что Марито привел меня за руку в самое сердце города, лишь малая часть которого была мне известна.

Мы заказали какао с хворостом и взялись за руки, переплетя пальцы.

– Ты что, раньше никогда не бывала на Коррьентес? – спросил Марито, когда нам принесли заказ.

Несколько раз я ходила с мамой в кинотеатр «Лос-Анджелес», но это было несколько лет назад, и к тому же мы наверняка не проводили на этой улице больше времени, чем могло потребоваться, чтобы сесть в такси. Зато Марито никогда не был в кинотеатре «Лос-Анджелес».

– Ну как же так, как ты можешь не знать Коррьентес? – удивлялся он.

Я пожала плечами.

– Ты как будто иностранка в собственной стране.

Толстуха в зеленом свитере, слишком облегающем ее телеса, подошла к нашему столику спросить сигарету. И пока Марито нащупывал в кармане рубашки пачку, вызывающе склонилась над ним. Раньше я никогда не видела, чтобы он курил. Она прикурила и выдохнула поверх нас струю дыма, не отводя взгляда от Марито. От нее разило табаком. И пошла прочь, важно, как кошка, раскачивая своим огромным задом в мокрых, облепивших его джинсах.

– Какое хамло, – сказала я.

– Почему? – откликнулся Марито. – Далеко не у всех есть деньги, чтобы купить что хочется.

В очередной раз он обвинил меня в том, что я нахожусь в пузыре. Стал говорить, что многие люди живут вовсе не той жизнью, к которой я привыкла. Я прекрасно об этом знала, монашки в школе постоянно напоминали, что нам следует неустанно благодарить Бога за то, что мы родились в состоятельных семьях, и при этом с первого класса вдалбливали в нас, что легче верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому попасть в царство Божие. Слова Марито вновь дали мне понять, что я не принадлежу к его миру, как будто бы он и толстуха находились по одну сторону некой стены, а я – по другую. Сейчас мне кажется, что именно в тот вечер было положено начало длинному разговору, который мы с ним будем вести еще долго, некому диалогу, в ходе которого я неизменно буду чувствовать, что он меня осуждает.

Мы провели в «Ла-Хиральде», как мне показалось, не более двух часов. Марито всё время поглядывал в окно, его взгляд перемещался от меня к входной двери, а потом обегал один за другим столики в кафе. Раньше, на острове, я всегда видела его либо сосредоточенным на рыбалке, либо погруженным в наши разговоры, со взглядом пытливым и спокойным и той свободой в движениях, которой я так восхищалась. Я не узнавала того Марито, что видела перед собой, – рассеянного, раздраженного. Казалось, он был обеспокоен всем, что нас окружало, всеми людьми, что входили и выходили из «Ла-Хиральды».

Спустя какое-то время он проводил меня до автобуса. Расставаясь, мы не поцеловались. Через заднее окно автобуса я видела его на остановке – в красной куртке, на тонких ногах, с напряженным, неузнаваемым лицом. Он взмахнул на прощанье рукой, я ответила ему тем же, а потом прижалась губами к холодному стеклу. Я почувствовала такое счастье, когда он пришел встретить меня после школы, а теперь не знала, что мне о нас думать. По улице от одного укрытия к другому бежали пешеходы без зонтиков. На остановках в автобус садились мужчины и женщины с мокрыми, прилипшими к головам волосами, их влажные свитера пахли сыростью. И я задавалась вопросом: есть ли у них что-то на ужин этим вечером, ждет ли их дома сухая и теплая постель, ждет ли их кто-то, кто обнимет и подарит ощущение, что жить на этом свете стоит? У меня появилось такое чувство, что в каком-то смысле я увидела их впервые.

5

Звонок Федерико в тот четверг застал меня врасплох. Он звонил, чтобы пригласить в пятницу на вечеринку в Сан-Исидро. Мне не хотелось туда идти, но в то же время его приглашение мне польстило. И вот я услышала свой голос, ответивший согласием, как будто я была всё такой же, как два года назад, той, что стояла на вечеринке у стеночки, страстно желая, чтобы Федерико или кто-нибудь из его друзей подошел и повел ее танцевать.

Он заехал за мной на машине своего отца. На заднем сиденье расположились Люсила с Антонио, и всю дорогу Федерико и Антонио проспорили, обсуждая отказ Федерико от учебы в Соединенных Штатах, предложенной ему отцом.

– Послал же Господь краюху хлеба беззубому! – заявил Антонио.

Федерико тут же обвинил его в том, что он завидует. Не желает он учиться, ему уже до смерти надоели и те понукания, которыми его принуждали закончить среднюю школу. А его дядя гребет денежки лопатой на серебряных рудниках и уже пригласил племянника работать с ним вместе.

– Для этого вовсе не обязательно учиться. Нужно просто, чтобы здесь кое-что имелось, – и Федерико коснулся пальцем лба.

Антонио не уступал. Зарабатывать деньги таким способом для него – всё равно что выиграть в казино, и это незаконно.

– Да какая разница – законно, незаконно! – сказал в ответ Федерико. – Это единственное, чем можно заняться, чтобы заработать бабла в этой стране.

И спросили меня, что собираюсь изучать я.

– Филологию, – ответила я.

– Философию и филологию, – поправил Федерико.

– Нет, филологию. Это факультет называется «Философия и филология», но в принципе это две разные специальности.

– И чем тебе один такой «Фил» понравился больше другого? – продолжил Федерико.

И расхохотался, словно только что подарил миру свою лучшую шутку.

Ехал он быстро. После Акассусо стал проезжать перекрестки на красный свет. О своем согласии пойти на вечеринку я пожалела сразу же, как повесила телефонную трубку, но тут я немедленно захотела, чтобы вечер закончился как можно скорее.

Вечеринка проходила в доме над рекой. Широкое окно смотрело прямо на обрывистый берег, а еще дальше, на реке, виднелись огоньки бакенов и плоскодонок. Народу было много. Гости с бокалами вина в руках собирались кружками, сидели в креслах, некоторые болтали на террасе, за окном. Громко играла музыка, а в столовой, отделенной от гостиной сдвижными дверями, виднелся огромный стол, уставленный блюдами с холодными закусками, булочками самых разных сортов и размеров и соусами, чтобы каждый мог приготовить себе сэндвич по вкусу. На длинном узком столе возле стены выстроились в ряд бутылки с вином и ведерки со льдом, из которых торчали горлышки пивных бутылок. Хозяйкой дома оказалась бледная худышка с ярким макияжем, она вместе с Антонио училась на юридическом факультете. Она подошла к нам под руку с неким парнем, который, здороваясь, положил мне на затылок руку.

– Вот это вечеринка так вечеринка! – изрекла Люсила, делая себе сэндвич. – Наши в сравнении с этой просто детсадовский утренник.

И правда, все здесь были гораздо старше нас, и, хоть я и перестала ходить на вечеринки, которые устраивали мои одноклассницы, я могла отметить, что эта, похоже, была самой раскованной, самой свободной из тех, что я помнила. Федерико подал мне бокал вина, и я взяла его. Никогда раньше спиртного на вечеринках я не пробовала.

Когда я прикончила свой бокал, голоса вокруг зазвучали еще громче. Возле библиотеки – книжных стеллажей с переплетенными в кожу томами и семейными фотопортретами в серебряных рамочках – несколько пар начали танцевать.

Антонио предложил пойти танцевать и нам, а Федерико снова наполнил мой бокал. Больше пить я не хотела. И по пути к библиотеке оставила бокал на какой-то полочке. В первый раз я была на вечеринке не одна, а с пригласившим меня парнем, но думать получалось только о Марито. Никогда в жизни я не скучала по нему так сильно. И танцевала нехотя, пытаясь скрыть свое нежелание, но улыбаться Федерико, когда он приближался ко мне и разводил передо мной руки, у меня не получалось – я была не в силах ему подыграть. Рядом с нами Антонио и Люсила выписывали изящные па, подражая Джону Траволте, его вытянутой вверх руке, и, смеясь, показывали на нас пальцем. Я выпила еще вина, надеясь расслабиться, почувствовать себя свободнее, стать как они. Федерико не сводил с меня глаз, и я представляла себе, что он наверняка думает, какая я скучная и что меня совершенно заслуженно больше никто и никогда танцевать не пригласит.

– Давай-ка выйдем, прогуляемся по саду, – неожиданно предложил он.

Нехотя я пошла за ним. Ощущала я себя очень неустойчиво, как будто земля у меня под ногами ходила ходуном. Голова отяжелела. Когда Федерико взял меня за руку, чтобы провести сквозь толпу танцующих пар, я хотела вырвать ладонь, но у меня не получилось. Он довел меня до края обрыва и сел там, прислонившись к стволу ликвидамбара, освещенного огнями снизу. Листва пропускала свет, отблескивающий красным. Федерико потянул меня за руку вниз, и я почувствовала, что неуклюже падаю на землю рядом с ним. Он завел руку мне за спину и стал привлекать к себе.

– Нет, – произнесла я.

– Что – нет? – спросил он.

И продолжил. Я попыталась встать на ноги, но он меня не пустил.

– Что – нет? – повторил он и попытался меня поцеловать.

Изо рта у него пахло вином, а лицо вблизи показалось мне неприятным, как будто тени внезапно превратили его в безжизненную маску. Я отстранилась, он опять приблизился. Я изо всех сил дернулась, и на этот раз у меня получилось: мне удалось подняться на ноги.

– Это ты мне говоришь нет? – проговорил он.

Я побежала к дому. Что делать, я не знала, хотела уйти оттуда, но не могла придумать как. Он побежал за мной.

В гостиной было полно народу. Свет не горел, и импровизированную танцплощадку освещали только голубоватые отблески. Люсила и Антонио танцевали, тесно прижавшись друг к другу, и целовались. Я дошла до них и остановилась, не зная, что сказать. Потом подошел Федерико.

– Поеду, отвезу домой вот эту, – почти прокричал он.

Люсила и Антонио остановились и удивленно уставились на нас.

– Похоже, твоей подружке по душе только оборванцы, – пояснил Федерико.

Мне так хотелось как-то ему ответить, оскорбить его. Но я молча пошла за ним. Все мои силы были направлены только на то, чтобы не развалиться на части. Садиться с ним в машину я не хотела, но попадать в подобную ситуацию мне еще не приходилось. Денег на такси у меня не было, я никого не знала. Звонить родителям – это не выход.

Ехали мы в полном молчании. Я время от времени смотрела на профиль Федерико: крепко сжатые челюсти и взгляд прямо перед собой. Улицы были пустынными, а за темными окнами, с завистью представляла я себе, спокойно спят в своих постелях люди. Я старалась не шевелиться, не издавать ни единого звука, словно в моих силах было исчезнуть и не появляться в салоне машины до той секунды, когда она остановится возле моего дома. Когда мы доехали до проспекта Либертадор, Федерико утопил педаль газа в пол. На углу улицы Беккар нас остановил патруль. Нас осветили мощным фонарем и заставили выйти из машины. Они кричали. Один из полицейских толкнул Федерико на дверцу машины, другой сделал то же самое со мной. Приказали положить руки на крышу. Стоявший за моей спиной полицейский придавил меня собой к корпусу машины. И я почувствовала, как его руки трогают меня, спускаются по спине до талии, ползут на бедра, потом ниже, по ногам, и снова наверх. Он трогал меня не пальцами – всей пятерней. Федерико говорил что-то о своем отце – тот занимал должность в Министерстве экономики, – а полицейский засунул мне свою руку между ног, она была горячей. Боковым зрением я увидела его лицо – он улыбался.

– Ты уже мокрая, шлюшка? – зашептал он мне на ухо.

Он прижимал меня к машине. Поверх нее я видела Федерико – его опущенную голову, светлые волосы, руки на крыше.

– Подожди, – крикнул он, – дай мне позвонить моему старику.

– Какому такому старику? – бросил ему в ответ полицейский. – У него нет документов, и он еще хочет позвонить папочке, – обратился он к тому, что держал меня.

У меня документы с собой как раз были, но полицейские сказали, что отвезут нас в участок для проверки. Я попыталась поднять голову, но полицейский с силой толкнул ее обратно, ударив меня лбом о машину.

– Не двигайся, – сказал он.

У меня дрожали ноги, сильно тошнило. По проспекту проезжали автомобили. Я видела нас как бы со стороны, будто я еду в одном из них. Задержанная парочка: ведь что-то такое мы должны были совершить, чтобы с нами так обращались, чтобы держали лицом к стене, с расставленными ногами, в мигающем красном свете маячка патрульной машины, с опущенными головами, рядом – лица полицейских. Никто не остановился спросить. Никто не захотел вмешиваться.

Не знаю, откуда появился третий полицейский. Он, наверное, стоял где-то там с самого начала, но я его не видела. У него в руке была рация, и прерывающийся голос в ней говорил что-то, чего я не разобрала.

– Пустите их, – сказал третий полицейский. – Нам нужно двигать на улицу Ла-Лусила.

Полицейский, что стоял сзади, взял меня за шею и поднял мне голову.

И они уехали.

6

Никогда бы раньше я не подумала, что однажды в жизни мне так сильно захочется, чтобы мама проснулась и вышла спросить, понравилась ли мне вечеринка. Я остановилась у нее под дверью, но на меня вдруг снова накатила тошнота. И вот теперь я сижу на крышке унитаза, ощущая во рту кислый привкус, и прислушиваюсь к каждому шороху. Вряд ли я смогла бы рассказать маме обо всем, что случилось, но я представила себе, как она в своем розовом халатике открывает дверь, как от нее слабо веет тем особым ароматом, которым всегда пахнет только что вставшая с постели мама, и подумала, что это как раз то, что сейчас мне нужно больше всего на свете. Я почистила зубы, встала под душ. И разревелась в потоке горячей воды, струившейся у меня по лицу, по всему телу, воды, которая меня и очищала, и помогала согреться. В постели я тоже плакала. Три часа ночи, в квартире темно и тихо. Когда я засыпала, уже запели первые птицы.

Спустя несколько часов я проснулась от шума дождя. Услышала, что мама готовит завтрак, но вставать мне не хотелось. Раз идет дождь, на остров мы не поедем, и вдруг мне стало казаться, что мне совершенно незачем вставать, что я могла бы остаться в постели навсегда: носом в стенку, жизнь – пустота. Кроме всего прочего, я была уверена, что больше никогда не смогу посмотреть в глаза Марито, что прошлая ночь отрезала меня от него, оставила на мне следы, скрыть которые нет никакой возможности.

Мама постучалась ко мне около полудня, чтобы пригласить пойти с ними в ресторан пообедать. Я сказала, что есть мне не хочется и что я, наверное, лучше останусь дома. И задумалась о том, что единственный человек, кому я бы могла рассказать обо всем, что со мной случилось, – Кармен. Она бы придумала, как сделать так, чтобы всё не казалось таким ужасным, – у нее всегда получалось. И вдруг я поняла: то, что я ее потеряла, это самая большая утрата в моей жизни. Когда папа с мамой вернулись из ресторана, я сидела перед телевизором, и они наперебой стали рассказывать мне о том, что встретили в ресторане одну свою старинную знакомую, с которой несколько лет не виделись. Выглядели очень довольными и воодушевленными этой случайной встречей с подругой. Они ничего не заметили. Так я узнала, что кое-что мы носим внутри, что это невозможно увидеть глазами и что именно в этом заключена суть истинного одиночества – молчать и ни в ком не находить утешения и даже не пытаться его искать, как будто умолчание – единственный способ обращения с тем, что причиняет наибольшую боль.

Я так никому никогда и не рассказала о том, что случилось той ночью. В следующие выходные были моменты, когда меня так и подмывало поговорить об этом с Марито, но я боялась. Не могла я сказать ему, что пошла куда-то с Федерико, а тем более что не смогла ничего сказать в ответ, когда его оскорбили. Всё, что я сделала, казалось мне непростительным, и я была вполне уверена, что он сурово меня осудит. Он, похоже, что-то почувствовал, потому что несколько раз сказал, что я какая-то странная, а вечером в субботу извинился за то, как вел себя со мной в «Ла-Хиральде». Сказал, что порой начинает сердиться, не слишком понимая почему, и что он хорошо знает, что я вовсе не такая, как те, кому плевать на других. Я его слушала, и мне хотелось плакать, но облечь свои чувства в слова я не могла. Мне хотелось сказать, что наш спор в «Ла-Хиральде» не имеет никакого отношения к моему состоянию, но вскоре я уже и в этом не была столь уверена. Сцены, пережитые вечером пятницы, так и мелькали у меня в голове, сменяя друг друга, и каждый раз, когда Марито ласково меня касался или целовал, я чувствовала, что недостойна его, что я его обманула. Всё вокруг стало серым, было холодно, но небо оставалось ярко-голубым; воздух казался хрустальным – таким хрупким и прозрачным, словно вот-вот расколется.

Ковбоя на острове не было. Марито сказал, что он, наверное, отправился в окрестности Дурасно, на заброшенную лесопилку – пожить там немного в палатке. Он далеко не в первый раз так пропадал. А донью Анхелу совсем не волновало, что мы вместе. Днем в субботу я помогала ей тушить чечевицу, а потом там же, в кухне, мы втроем обедали. Бартоло устроился под столом, положив голову мне на туфли. И я подумала, что только он один понимает всё, что со мной происходит, и что ему вовсе не нужно никаких объяснений, чтобы быть со мной – вот так, без всяких условий. Вот ему да, ему я могла бы рассказать обо всем.

Вечером, когда я вернулась домой, папа с мамой ждали меня в гостиной.

– Не кажется ли тебе, что ты проводишь слишком много времени с этим парнем? – спросил папа.

– С каким парнем? – сказала я.

– С Марито, Альма, – вступила мама. – Вы ведь уже не дети, и Кармен тоже.

Казалось, что она сейчас продолжит, но она перевела взгляд на папу, словно ей понадобилась помощь, чтобы найти нужные слова.

– Нам не кажется, что тебе полезно проводить с ним столько времени, – сказал папа.

– Почему? – спросила я.

Я подошла к камину и поправила кочергой поленья. Из огня вылетел целый сноп искр. Стоя к ним спиной мне было легче собраться с силами, чтобы ответить, но ни один из них не произнес ни слова. До меня донеслось звяканье кубиков льда в папином стакане с виски.

– Марито – мой лучший друг, – сказала я.

Мама заерзала в кресле. В такого рода разговорах она обычно говорила немного и только поглядывала на папу. Но я всегда чувствовала, что за его словами стоит она, как некий чревовещатель, как будто они заранее отрепетировали то, что собирались мне сказать.

– Вы с Марито очень разные, – произнес папа.

– Я так не думаю, – сказала я. – У Марито со мной гораздо больше общего, чем у всех парней Буэнос-Айреса.

Мама глубоко вздохнула.

– Кроме того, я не понимаю, почему вас так беспокоит, что у меня есть друг, – добавила я. – Чего вы хотите? Чтобы я всю жизнь прожила одна?

Я прекрасно знала, что это хороший аргумент. Мое одиночество их беспокоило, и как-то раз я слышала, как они говорили о том, что, возможно, наша привычка проводить каждые выходные на острове плохо на мне сказывается. Мне, быть может, следовало бы приглашать на остров кого-то из подруг, говорили они, а то я вечно вожусь только с соседскими ребятами, а времена теперь изменились.

– Подруг у меня нет, – добавила я.

Сказав это, я вдруг осознала, что это чистая правда. Моими единственными настоящими друзьями были только Кармен и Марито.

– Возможно, тебе нужно что-то с этим сделать, – сказала мама.

«Что-то с этим сделать» – как будто ты можешь выбрать, кого тебе любить.

– Мне и так хорошо, – сказала я. И внезапно почувствовала себя совсем одинокой.

– Если мы с тобой об этом говорим, то только потому, что желаем тебе добра, – сказал папа.

Я нагнулась к камину и бросила в огонь еще одно полено. И снова во все стороны полетели искры.

– Не волнуйтесь, – сказала я.

Мне бы очень хотелось поговорить с ними обо всем, что со мной происходит, но я знала, что они меня не поймут.

– У печки в коридоре керосин кончается, – сказала я.

И пошла за канистрой с керосином в кладовку, прежде чем они успели сказать мне еще хоть слово.

7

Раньше у меня не было никакой необходимости лгать родителям, но начиная с того дня я поняла, что мне не приходится рассчитывать на одобрение с их стороны моих отношений с Марито, и жизнь моя распалась на куски: я стала жить в обособленных друг от друга боксах. С одной стороны – школа и связанные с учебой дела, с другой – выходные на острове с Марито, а с третьей, тоже отдельной, – мои встречи с ним в городе. Наши свидания в Буэнос-Айресе оборачивались трудностями, были напряженными. Иногда он ждал меня возле школы или же мы встречались еще где-нибудь, и, несмотря на радость от самой встречи, у нас всё равно выходила ссора из-за какой-нибудь нелепости. Вечер в «Ла-Хиральде», казалось, повторялся вновь и вновь: я чувствовала себя осуждаемой, отодвинутой в сторону; Марито говорил мне, что я никак не соприкасаюсь с реальной жизнью, и намекал на то, что он-то, напротив, с ней контактирует, что он занимается важными делами, рискуя собой ради высокой цели, а потом, когда я просила его рассказать мне об этих делах, он отвечал, что лучше об этом не рассказывать, и я снова оставалась по другую сторону стены. Множество раз приходила мне в голову мысль, что и мои родители, и Ковбой правы, что наши миры не могут соединиться, но мне было достаточно в очередной раз приехать на остров и заметить на причале Марито, чтобы все мои сомнения развеялись. На острове к нам неизменно возвращалась та манера общения, к которой мы привыкли с детства. Казалось, что любую нестыковку, любое наше разногласие можно разрешить игрой в «камень, ножницы, бумагу», что наши руки, скрытые на мгновение, способны разрешить любой спор, сложившись в одну из фигур. Мы болтали о тысяче самых разных вещей, планировали путешествия, отправлялись на веслах по мелким протокам и жгли костры на необитаемом срединном острове. Хохотали до колик в животе. И нравились друг другу. Наши поцелуи, притяжение наших тел обладали силой, стиравшей все различия. Марито начал учить меня игре на гитаре, и мы вдвоем сочиняли стихи – для песен и не только; он снабжал меня книгами, через него я узнала Мигеля Эрнандеса, Лорку и Назыма Хикмета. В школе девочки слушали Джеймса Тейлора, Кросби, Стиллса, Нэша и Янга, «Америку» и Дэвида Гейтса[3]. Марито познакомил меня с музыкой Спинетты, Чарли Гарсии, Виолеты Парра и «Лос-Олимареньос»[4]. Он привлекал мое внимание к словам песен и говорил мне о той реальности, которую в те минуты называл «нашей». А я в те же минуты лгала ему, чтобы не чувствовать одиночества. Я не решалась сказать ему, что для меня не существовало иной «нашей» реальности, отличной от наших с ним дней на острове, наших поцелуев, холодного и сырого воздуха его мастерской, пеших прогулок вдоль берега, металлического запаха липкой грязи, его лица, его губ и его тела, а также тех его секретов, о которых он не хотел мне рассказывать. Однако рядом с ним я чувствовала себя несколько потерянной: сбитой с толку или с курса. Я даже теряла уверенность в том, что действительно хочу поступить на филологический факультет. Я хотела писать, хотела путешествовать и знакомиться с разными людьми, чувствовать себя менее одинокой, хотела, чтобы он любил меня и чтобы мы были вместе, но ощутить себя частью чего бы то ни было я не могла. Все остальные вокруг меня к чему-то принадлежали: к некой группе, с кем-то разделяли определенный образ мыслей, имели партнеров, совместную собственность; я же была одна. И ото всех я что-то прятала, потому что была не чем иным, как кучей не стыкующихся друг с другом фрагментов, и куда бы я ни попадала, у меня было такое чувство, будто я там есть и одновременно меня там нет. И лишь в одном месте я чувствовала себя целой и цельной – на острове. И поскольку там со мной был Марито, я знала, что он – тот единственный человек, который знает меня цельной, такой, какой я была, когда мне еще не нужно было лгать.

8

Сестра Франциска вела в нашем колледже занятия по катехизису. Она была тучной, с круглым лицом и толстым носом с прожилками, который ярко краснел, как только она начинала сердиться. Начиная с начальной школы каждый год она рассказывала нам историю Адама и Евы. Она просто зациклилась на первородном грехе. Понятно, что по мере того, как мы взрослели и переходили из класса в класс, ей приходилось несколько видоизменять изложение этой истории, но она не уставала вбивать нам в головы одно: как Господь создал древо добра и зла и установил запрет Адаму и Еве вкушать плоды сего древа; как змей ввел во искушение Еву, а Ева – Адама, соблазнив попробовать яблоко с запретного древа. Когда мы были во втором классе, сестра Франциска повесила на школьную доску репродукцию картины, где были изображены Адам и Ева в тот самый момент, когда Бог изгоняет их из рая. До сих пор помню впечатление, которое произвел на меня вид этих двоих с опущенными головами, прикрывающихся ладошками, потому что им вдруг стало стыдно разгуливать голыми. Они оглядываются на Бога, а Он, разгневанный, указует на них перстом, и они в страхе бегут от Него, ужасаясь всем тем карам, которые падут отныне на их головы и заставят страдать в наказание за то, что они согрешили.

Как-то раз я спросила: а почему же Господь, точно зная, что они согрешат, позволил им это сделать? Мне этот разгневанный Бог совсем не нравился. То, что он сделал, казалось мне чрезвычайно жестоким. Я представляла себе, как он прячется где-то в кустах, готовясь выскочить со своим указующим перстом и притвориться, что разочарован обманутым доверием, хотя прекрасно, с самого первого мгновения, знал, что всё это плохо кончится. Уже в средней школе я не удержалась и сделала на этот счет комментарий, который стоил мне постоянной, на веки вечные, ненависти сестры Франциски.

– Мне кажется, что это садизмом попахивает, – проговорила я очень тихо, но она меня услышала.

Я подумала, что сейчас она начнет креститься. Нос ее сделался похожим на красный фонарь.

– Бог создал нас по своему образу и подобию. И чтобы мы были подобны Ему, он был вынужден дать нам свободную волю, – произнесла она сдавленным голосом.

– А откуда в таком случае нам известно, что он не может избрать зло? – сказала я.

Сестра Франциска бросила на меня взгляд, словно на самого дьявола. Было очевидно, что мысль о том, что Бог мог бы предпочесть зло, даже на самом безопасном отдалении не мелькала в ее мозгу.

Звонок на перемену явился ее спасением.

– Позже мы обязательно еще к этому вернемся, – сказала она и, похоже, собиралась еще что-то добавить, но вместо этого спешно собрала свои бумаги и вышла из класса, прижав их к груди.

– Они тебя закопают, – предрекла Люсила Аткинс.

Собравшиеся вокруг нас девочки, похоже, разделяли ее мнение.

На следующий день сестра Франциска отозвала меня в сторонку.

– Всю ночь я молилась о том, чтобы Господь одарил тебя благодатью веры, – сказала она. – Через разум к Богу не придешь.

Хуже всего было то, что я и сама не знала, когда именно начала испытывать сомнения в том, что Бог добр и милосерден. И я чувствовала, что в некотором смысле она права, что попытки понять такого рода вещи – ужасный изъян, который не позволит мне стать счастливой.

Мы с Марито довольно часто обсуждали религию, и много раз в этот мой последний школьный год я приходила на уроки катехизиса, держа в рукаве высказанные им аргументы, многие из которых происходили из романа «Демиан» Германа Гессе – книги, которую он читал мне вслух и которая меня полностью заворожила. Идеи, почерпнутые из этой книги, поддерживали меня в состоянии нескончаемой войны с сестрой Франциской.

Однажды вечером, без всяких предупреждений, сестра Франциска послала моим родителям записку.

«Альма сходит с истинного пути веры», – сообщала записка. «Всячески рекомендую поговорить с ней в этот трудный момент ее христианской жизни».

Мама зачитала мне эту записку в машине в пятницу вечером. Они приехали, чтобы встретить меня после уроков и отправиться на остров. Подобного рода разговоры явно не входили в перечень моих желаний, но мне пришлось, сидя на заднем сиденье, рассказать им о своих дискуссиях с сестрой Франциской. Папа смотрел на меня в зеркало заднего вида, а мама, крайне рассерженная, то и дело оборачивалась, а потом снова устремляла взгляд прямо перед собой и качала головой из стороны в сторону.

– Тебе бы лучше почитать святого Фому Аквинского, – сказал папа. – Будет куда полезнее, чем молитвы сестры Франциски.

Мама чуть не испепелила его взглядом.

– Не вижу здесь абсолютно ничего, что могло бы тебя позабавить, – сказала она.

В заднем стекле машины быстро мелькали кроны деревьев, и я легла на сиденье, чтобы их видеть.

– Два сумасшедших сбежали на мотоцикле из сумасшедшего дома, – начала я анекдот. – Один говорит: «Как быстро бегут деревья». А другой ему отвечает: «Да, как вернусь, стану деревом».

– И кто только забивает тебе голову подобной ерундой? – спросила мама.

– Что ты имеешь в виду? Анекдот о сумасшедших?

Мама обернулась ко мне – сердитая.

– Дурочкой-то не прикидывайся, – сказала она.

То, что многие из моих сомнений подпитывались в разговорах с Марито, было правдой, но мое противостояние с сестрой Франциской возникло раньше, и меня взбесило, что мама не считает меня способной думать своей головой.

– Мне кажется, что милосердный Боженька с занятий по катехизису – замечательный повод умыть руки и ничего не делать для того, чтобы в нашем мире стало больше справедливости, – сказала я.

Это были слова Марито, но я была с ними совершенно согласна. В любом случае, стоило мне их произнести, как я в этом сразу же и раскаялась. Мы остановились на красный свет, и папа тоже обернулся, чтобы посмотреть на меня.

– С кем ты на эти темы разговариваешь? – спросил он.

Стоявшая за нами машина забибикала, требуя, чтобы мы тронулись.

– Зеленый, – сказала мама. – Ответь отцу.

Мы проезжали под сетью светящихся проводов, теряющихся в ветвях платанов.

– Ни с кем, – ответила я.

– Ни с кем, – повторила мама. – А с каких это пор ты полагаешь, что мир наполнен несправедливостью?

Она произнесла это так, словно речь шла о какой-то в высшей степени странной идее, и впервые я подумала, как же прав был Марито, когда говорил, что единственное, что нам важно, – наше собственное счастье.

– Вот так они и начинают, – сказала мама, обращаясь к папе, как будто я не лежала на заднем сиденье их машины. – Сначала они хотят изменить мир, а кончается всё тем, что подкладывают людям бомбы под кровати.

Я села.

– Не стоит так заострять, – сказал папа, но еще раз взглянул на меня в зеркало и спросил – и он тоже, – кто забивает мне голову такими идеями.

– Не эта ли ваша учительница по физкультуре, а? – спросила мама.

На светофоре рядом с нами остановился «фалькон». Мужчина, сидевший у заднего окошка, параллельно со мной, смотрел прямо перед собой, но вдруг повернулся ко мне. И было что-то такое в его взгляде, в жестких линиях рта, что пронзило меня ужасом. Я заметила, что он что-то сказал, и тот, кто сидел за рулем, тоже посмотрел на меня. И оба расхохотались. Я отодвинулась от окна.

– Я задала тебе вопрос, – сказала мама.

Мы стояли в пробке, и я не могла отвести взгляда от тех двоих, в соседней машине, как будто что-то в них меня и завораживало, и одновременно вызывало отвращение. Тот, что был за рулем, опустил стекло, вытащил сигнальный маячок, как у полицейских машин, и поставил его на крышу. Свет в нем не горел, но через секунду зажегся, и резкий звук сирены заставил соседние машины потесниться, пропуская «фалькон» вперед. Мужчина на заднем сиденье высунул в открытое окошко руку и положил ладонь на дверцу. Рука была розовая и маленькая, почти женская.

– Какие неприятные типы, – сказал папа.

– Это полицейские? – спросила я.

– Э-э-э… наверное, – пробормотал он, поворачивая на улицу Майпу, что спускается прямо к реке.

Никто больше ничего не говорил, пока мы не добрались до клуба, как будто мужчины из «фалькона» обладали той силой, что заставила нас замолчать.

– И не мечтай, что тебе удастся избежать продолжения этого неприятного разговора, – предупредила мама, пока мы выгружали вещи из багажника.

– Ты ничего не понимаешь, – сказала я в ответ и побежала вниз, к причалу.

Вода была высокой, и я стала готовить конец, пока папа причаливал катер.

На острове они обычно были спокойны. И очень может статься, что забудут продолжить свой допрос.

9

– Все ездят в Майами, – повторяла мама.

Не проходило и дня, когда бы она ни была исполнена решимости убедить папу в необходимости отправиться в путешествие, совершать которое он не хотел.

– Если мы не поедем прямо сейчас, то не поедем уже никогда, – добавляла она, как будто бы Майами вот-вот исчезнет с поверхности земли или конец света наступит раньше, чем они попадут в этот «рай для покупателя», как говорил ей папа.

Она защищалась, говоря, что это не только ради покупок, что он вообще никогда никуда не хочет ехать, не хочет доставить ей удовольствие, готов до конца жизни шататься по одним и тем же местам и сойти в могилу, так и не повидав мир. Послушать ее, так наша жизнь вдруг лишилась всякого смысла; папа, по ее словам, в качестве оправдания всегда ссылается на меня, но я уже достаточно взрослая, чтобы остаться дома одной на несколько дней, ничего со мной не случится.

Вот в этом я с ней была полностью согласна. Перспектива остаться одной на какое-то время вызывала у меня такое воодушевление, что мне приходилось его скрывать. Если бы мама догадалась, то могла бы передумать, раз уже мне так хочется остаться на какое-то время без них. Им так и не удалось вытянуть из меня ни одного слова в ходе нашего разговора на острове в тот день, когда была получена записка от сестры Франциски. Но они внимательно прислушивались ко всем моим телефонным разговорам и следили за моими выходами из дома, так что я не на шутку опасалась, что в один прекрасный момент они обнаружат, что мы с Марито видимся и в Буэнос-Айресе. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы я могла пригласить Марито домой, быть с ним в городе хоть раз не за столиком в кафе между нами, показать ему свой мир, свою комнату, свои вещи.

«Капля камень точит», – сказал папа маме в тот вечер, когда появился дома с билетами в руках. Мне кажется, я никогда не видела маму счастливее, чем в дни накануне этого путешествия, когда она составляла разные списки и звонила своим подругам, чтобы поделиться новостью: да, она тоже едет знакомиться с Майами, – и записывала адреса, и говорила со мной о Майами так, словно собиралась отправиться в будущее, в мир настоящий, а не такой, как наш, с множеством препон и препятствий.

Я вместе с ними поехала на такси в аэропорт, провожать, и послушно кивала в ответ на все рекомендации и указания, которыми они меня осыпали, прежде чем исчезнуть из поля моего зрения за спинами сотрудников таможни и паспортного контроля. Папа хотел сделать вид, что его насильно влекут к чему-то такому, что его вовсе не интересует, но он тоже выглядел счастливым. Он запасся перечнем интересных для него мест, не совпадающим с маминым, о чем не преминул сообщить; на тот случай, если на пляже найдется какая-нибудь грудастая девица, заметил он за обедом накануне отъезда, подмигнув мне одним глазом.

В первый раз в жизни у меня впереди была целая неделя без родителей, и, открыв дверь квартиры, я почувствовала, что вдруг выросла, что я – полновластная хозяйка своего времени, что могу делать всё, что захочу. Я завела музыку и прошлась, подтанцовывая, по всей квартире, поглядывая на свое отражение в оконных стеклах. Открыла холодильник, убедилась, что мама набила его как следует, и размечталась о часах, которые я проведу с Марито, – наконец-то только вдвоем, без зовущего к обеду звона колокольчика, который прерывал бы наши встречи, без необходимости притворяться, без чего бы то ни было, что могло бы встать между нами. Никогда еще не была я такой счастливой.

Марито пришел в четыре часа. Принес мне букет маргариток. Выглядел довольным. Мы приготовили себе мате; чайник для мате я купила специально, заранее, и спрятала его в своей комнате, чтобы мама не увидела. И всё утро старалась его состарить, молясь про себя, чтобы Марито не заметил, что он совсем новый. На острове мы всегда пили мате, и я говорила ему, что пью его и в городе.

– Чайник – новый, – заметил он, как только я дала ему чайник в руки, чтобы он насыпал заварку.

– Старый у меня разбился, – сказала я, почувствовав себя полной дурой из-за того, что так и не нашла в себе мужества сказать ему, что предпочитаю кофе.

Пачка с мате тоже была нетронутой.

– Мате пьют в компании, а я всегда одна.

В общем, что-то от правды в моей выдумке было. Но ничто в мире не значило для меня в тот момент больше, чем само его присутствие рядом со мной. У нас впереди был еще весь день и даже целая неделя, если мы пожелаем, потому что я уже решила пригласить его остаться, что вообще-то было равнозначно предложению поиграть в папу и маму.

– Для волчьей стаи нам не хватает Лусио, – сказала я.

– Бедняга Лусио, воспитанный парой сумасшедших, – ответил Марито.

Мне было приятно, что он так сказал, мне было приятно знать, что для него и Кармен, и я равным образом были двумя сумасшедшими мамашами.

Сама себе я всегда говорила, что вовсе не думала переспать с Марито, когда пригласила его к себе. Как-то раз мы с ним говорили об этом, но решили подождать, ну, или я решила подождать, а его это, казалось, вполне устроило. Я боялась, что если займусь с ним любовью, то он потом плохо обо мне подумает, боялась, что что-то может пойти не так, даже несмотря на то, что сама этого хочу, и вообще, кто знает, чем это может закончиться. А он сказал мне, что когда я буду готова, мы с ним это почувствуем. Что-то в этом роде. Думаю, еще он сказал, что нам некуда спешить. И когда я пригласила его к себе, зная, что родителей не будет дома, вообще-то я могла бы сообразить, что такой хорошей возможностью грех не воспользоваться. Эта недосказанность стояла между нами, но я не находила для этого ни слов, ни даже образов, и поэтому мы вели себя друг с другом с неестественной вежливостью, будто стояли на сцене перед полным зрительным залом, разыгрывая какую-то пьесу.

Мы сделали себе из подушек в гостиной что-то вроде большого гнезда и забрались в него смотреть по телику идиотский фильм под названием «Субботы супердействия». Разок поцеловались. Я отодвинулась и сделала вид, что смотрю кино. У меня в голове мелькнула та фраза, которую произносили мама и сестра Франциска, когда они говорили о сексе (хотя мама о сексе не говорила никогда, за исключением высказываний о чьей-то нежелательной беременности или критики в адрес некой девушки моего возраста, которой, по ее мнению, была предоставлена излишняя свобода). «Нужно не давать случая», – говорили они, превращая секс в нечто такое, что следовало держать под замком, бог знает где. И вот она я, посреди того самого случая во всей его красе, бесстыдно открываю дверь нараспашку самому страшному греху всего несколько часов спустя после того, как мама уехала в Майами, полностью мне доверившись. Эта мысль ракетой пролетела в моем мозгу и исчезла, и я еще теснее прижалась к Марито и поцеловала его. Нам не нужно было ни о чем говорить, ему ни о чем не пришлось меня спрашивать. Я расстегнула ему рубашку, чтобы коснуться его кожи, но касаний руками мне оказалось недостаточно, и я позволила себя раздеть, потому что хотела почувствовать его всем своим телом, обхватить его ногами, чтобы он мог ласкать меня всю целиком. Я совершала падение. Тело мое раскрывалось и теряло все границы, оно ныло, словно необъятная пустошь, которая внезапно в нем открылась и заполнить которую мог только Марито. Свой первый оргазм я испытала, широко распахнув глаза от удивления и вцепившись в его взгляд, чтобы знать, что не распадаюсь на части. Потом я плакала у него на груди, а он целовал мои волосы, мое лицо, слизывал мои слезы, смотрел на меня так, как никогда раньше. Но меня как будто рывком вернули обратно в этот мир, и я уже без всяких слов знала, что случившееся между нами связало нас навсегда.

Когда через три часа он сказал, что ему нужно выйти поговорить по телефону, я почувствовала, что душа у меня уходит в пятки. Ведь мы заснули, а когда проснулись, за окном уже было темно. Его лицо, слабо освещенное молчаливым экраном телевизора, выглядело очень серьезным.

– Звони отсюда, – предложила я.

– Отсюда не могу, но я быстро сбегаю до телефонной будки и вернусь.

Он не позволил мне пойти вместе с ним и не захотел поесть.

– Сейчас вернусь, – сказал он.

Уходя, он поцеловал меня. Поцеловал глаза, потом губы, обхватив мое лицо руками, и улыбнулся мне, прежде чем лифт закрылся. И снизу позвонил мне на домофон.

– Я люблю тебя, – услышала я в трубке домофона.

10

Первые часы я провела у телефона, время от времени поднимая трубку, чтобы проверить, есть ли гудок. Может, при разговоре по телефону, для чего он и вышел, ему сообщили какую-то плохую новость, и он обязательно мне об этом скажет, это всего лишь вопрос времени. Несколько раз я выходила на балкон. Уже третий день шел дождь, на улице было пусто, и светофор на перекрестке переключался с одного сигнала на другой ни для кого, машин не было; попеременно загорающиеся цвета отражались на мокрой мостовой. В три часа ночи мимо пробежал какой-то мужчина, потом – ничего.

Три раза я спускалась на улицу. Мне вдруг начинало казаться, что Марито идет ко мне, и я выбегала ему навстречу, чтобы видеть, как он приближается, или же чтобы заставить его прийти, как будто бы он мог не вернуться, останься я наверху, а мое присутствие внизу могло притянуть его, как магнитом. В один из этих походов в голову мне пришла мысль дойти до телефонной будки на улице Санта-Фе – может, он всё еще там?

Предположение, что Марито в течение двух часов говорит по телефону, было идеей совершенно абсурдной, но я так долго ее лелеяла, что мне и это стало казаться возможным. Но я не пошла. Было что-то такое в этих молчаливо мигающих светофорах, что заставляло мое сердце сжиматься. Угол моего дома внезапно стал враждебным, даже угрожающим. Сирена полицейской машины так меня напугала, что я снова вошла в подъезд и стояла там, глядя через окно на пустую улицу, пока меня не пронзила мысль о том, что если Марито мне позвонит, то трубку снять будет некому. От невозможности находиться в двух местах одновременно я расплакалась. Возможные объяснения граничили с бесконечностью.

Телефонный звонок я услышала, выходя из лифта, и вбежала в квартиру ровно в ту секунду, когда он умолк. До самого рассвета я ждала повторного звонка. Когда с улицы послышались первые утренние звуки, я уснула в кресле как была: обняв колени руками и в слезах.

11

Прошлой ночью я не заметила пятно крови на одной из подушек, но, когда на следующее утро я проснулась, при солнечном свете оно просто бросалось в глаза. По краям пятно уже потемнело, но в центре было еще влажным, ярким и блестело, как драгоценный камень. Увидев его, я снова заплакала. Была ли эта гнетущая тоска платой, которую мне придется заплатить за то, что мы с Марито занимались любовью?

Все девочки, которые переспали со своими парнями, плохо кончали. Это говорили все, это же говорила мне мама. «Они теряют к тебе уважение», – заявляла Люсила Аткинс, сто раз сразившаяся со своим Антонио: он хотел физической близости, а она – сохранить девственность до самого брака. Люсилу об этом предупредила ее мама: каждый мужчина неизменно желает с тобой переспать, но потом он тебя бросит. По их словам, единственный способ удержать при себе мужчину – это выйти за него замуж, а единственный способ выйти за него замуж – это не спать с ним до того, как выйдешь замуж. Мне очень хотелось быть с Марито всегда, но о браке я думала совсем иначе. Единственная девочка в моем классе, которая спала со своим молодым человеком, была совсем другой, непохожей на нас. Он ее вовсе не бросил, напротив, они всё время были вместе: летом они ездили на каникулы вместе с ее родителями, а выходные проводили в их загородном доме, и там им позволялось спать вместе. Моя мама так возмущалась, что дым стоял коромыслом, а мать Люсилы даже запретила дочке приглашать эту девочку в гости. После общей встречи всех наших родителей мама заявила мне, что родители этой девочки очень-очень странные и что бедняжка плохо кончит. Это мне показалось совсем некрасивым – думать, что кто-то плохо кончит, к тому же предсказание звучало как-то туманно, но мне никогда не приходило в голову попросить маму высказаться яснее. Что это значит – плохо кончить?

Холодная вода лилась на пятно, окрашивалась красным, стекала в слив, исчезала в трубах. «Кровь – водица», подумалось мне. В трубку домофона Марито сказал вчера, что меня любит. Зачем ему понадобилось говорить мне о любви, если он собирался меня бросить? Кровь не отстирывалась. Я намыливала пятно туалетным мылом, терла его щеткой; окаем пятна – темная полоска в форме лотоса – казался несмываемым.

12

Следующие дни стали одной нескончаемой пыткой. Каждый раз, когда звонил телефон, я бросалась к нему в полной уверенности, что это Марито, а в те долгие часы, когда телефон молчал, не отрывала от него взгляда, словно это могло заставить его зазвонить. Телефонные разговоры с мамой и папой сделались для меня совершенно невыносимыми. Из страха, что они заподозрят неладное, я сочиняла какие-то сказочные выдумки и изображала такую неправдоподобную увлеченность школьными делами, что лично мне всё это показалось бы гораздо более подозрительным, чем любое молчание. Но они в Майами были так счастливы, что ни о чем не догадывались, и, вот ведь парадокс, именно это заставляло меня чувствовать себя покинутой, как будто бы, несмотря ни на что, в глубине души я надеялась, что они почувствуют, что всё очень плохо, и приедут меня утешить.

Я не могла усидеть на месте, на уроках не удавалось сосредоточиться ни на чем, слезы наворачивались на глаза где угодно, в самом неподходящем месте, а в животе я носила тугой узел – ощущение, которое не отпускало меня целыми днями. И бесконечно вела сама с собой разговоры, в которых все мои страхи по поводу того, что я сделала, боролись со страхами о том, что с Марито случилось что-то очень плохое. Несколько раз я звонила его отцу, но к телефону никто не подходил.

Я полностью оторвалась от реальности и занималась тем, что восстанавливала каждое мгновенье, пережитое нами вместе: каждый поцелуй, каждое слово, каждый взгляд. Убеждала себя в том, что он меня любит, просто что-то мешает ему позвонить мне, а в следующую секунду уже вспоминала всё то, о чем мне говорили в школе. В дополнение ко всем этим мучениям мне взбрело в голову, что я беременна, и, каждый раз садясь на унитаз, я разглядывала свои трусы, стремясь высмотреть какой-нибудь указывающий на это признак, и ощупывала свое тело, пытаясь понять, нет ли в нем изменений. Мне казалось, что улицы просто кишат беременными женщинами, разными объявлениями, магазинами одежды для беременных, которые в действительности были не чем иным, как некими посланиями мне, совпадениями, которые только подтверждали мое состояние.

Наконец я поняла, что схожу с ума, и решила найти его и потребовать объяснений.

В среду днем после уроков я села на электричку до Эль-Тигре, а потом отправилась к дому его отца. Я проходила квартал за кварталом, отделявшие вокзал от этого дома, и во мне росла уверенность, что там я увижу Марито. Ведь может же так оказаться, что он просто был очень занят или же болеет. Может, он звонил мне в ту ночь, пока я ждала внизу, а поскольку я не ответила, то он на меня обиделся. А может – и эта возможность мучила меня больше всего – он понял, что не любит меня, и теперь раздумывает, как бы мне об этом сказать.

После почти целой недели дождей наконец показалось солнышко, и во дворах сохло белье. Район, в котором жил Марито, был совсем непохож на мой. Мне казалось, что из окон за мной подглядывают. Я заметила несколько лиц, мелькнувших за занавесками, а одна женщина, которая развешивала у себя во дворе покрывало в синюю клетку, проводила меня долгим взглядом: так и застыла с поднятыми руками и серьезным лицом. Я уже прошла, но всё еще чувствовала у себя на спине ее взгляд. Из-за заборов, сопровождая меня, доносился лай собак. Какой-то огромный пес бросился к калитке и с размаху припечатался к проволочной сетке, отделявшей его от улицы. Я шла в обнимку с портфелем. И совсем не была уверена в том, что найду нужный дом, хотя заранее отыскала его на карте этого района и выписала адрес и маршрут от станции на листок. Бумажка эта была зажата у меня в руке, уже совсем смятая от того, что я постоянно разворачивала и сворачивала ее в попытке выучить дорогу наизусть. Прежде чем отправиться в путь, я позвонила, но мне снова никто не ответил. И тут вдруг до меня дошло – очень может быть, что в доме никого нет. И ехать сюда было полным безумием.

Дом, где жил Марито, стоял в центре квартала. За дверью из скрещенных металлических прутьев, когда-то белой, начинался коридор, который шел вдоль боковой стены здания. Краска на ней облупилась и наполовину облетела, вдоль стены стояли горшки с засохшей геранью, и всё это придавало дому какой-то заброшенный вид. Я нажала на кнопку электрического звонка, что был сбоку от решетчатой двери, но никакого звука внутри не услышала. Я ждала довольно долго, потом три раза постучала. Никто не вышел. Тогда я толкнула дверь, и она неожиданно распахнулась с громким стуком. На полу в коридоре лежали сухие листья, в швах между плитками зеленел мох. Я остановилась перед дверью по боковой стене в самом конце коридора и постучала. Недалеко от двери было окно. Я заглянула. Внутри было темно, но я разглядела еще одну дверь, открытую, и свет. Почти вне поля моего зрения, за той дверью, с потолка на проводе свешивалась горящая электрическая лампочка. Я постучала в окно. Секундой позже на фоне этого света появилась мужская фигура. Мужчина был очень худым и, казалось, плохо держался на ногах. Он так и стоял, глядя в мою сторону, но как будто не замечая. Поскольку он стоял против света, его глаз я не видела, но не увидеть меня он никак не мог. Его худоба, узкие плечи и тот понурый вид, которым отличалась вся его фигура, напомнили мне о человеке с фотокарточки в комнате Марито. И точно так же, как тогда, с фотографией, я поняла, что это его отец. Я помахала ему рукой.

– Я – подруга Марито, – сказала я, не будучи вполне уверена, что он меня слушает.

Он, слегка покачиваясь, пошел по направлению ко мне, и через какое-то время, которое показалось мне вечностью, открыл окно и отошел на шаг назад.

– Марито дома? – спросила я дрожащим голосом.

Он очень медленно, словно для него это было очень тяжело, поднял руку к лицу и как будто отмахнулся от чего-то.

– Вы – его отец. Или нет?

– Да, – сказал он.

Где-то хлопнула дверь, он повернул голову на шум, а потом принялся показывать мне жестами, чтобы я уходила. Тряс передо мной руками, опустив ладони вниз, как будто старался испугать курицу.

В освещенном проеме дальней двери показалась еще одна мужская фигура.

– А ты что здесь делаешь? – вопросил Ковбой, подходя к открытому окну.

Увидев его, я на какое-то мгновение испытала невообразимое облегчение, как будто бы всё сразу должно уладиться, раз он здесь. Но сразу же сердце мое сжалось от страха намного более сильного, чем тот, что мучил меня до сих пор. Ковбой не уезжает с острова. Чтобы он оказался здесь, должно было случиться что-то очень нехорошее.

– Я не знаю, где Марито, – сказала я.

– Мы тоже, – произнес его отец, и мне показалось, что сейчас он скажет что-то еще, но Ковбой перевел на него взгляд и тот потупился, уставившись на свои ботинки.

– Он уехал в Сантьяго, – сказал Ковбой.

Отец Марито поднял голову и посмотрел на него так, будто для него самого только что услышанное тоже явилось новостью. Но тогда я этого не поняла, только намного позже, спустя долгое время. В тот же момент мне показалось, что всё встало на свои места. Марито уехал точно так же, как сделал это на следующее утро после нашего прикосновения в реке. На глазах у меня выступили слезы, я почувствовала себя круглой дурочкой и очень одинокой; мне даже показалось, что Ковбой улыбается.

– А когда он вернется? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Ковбой.

Отец Марито закрыл окно и из-за стекла снова стал делать мне знаки, чтобы я уходила. Ковбой повернулся спиной и исчез за той же дверью, откуда и появился. Никогда и никого в жизни не ненавидела я так сильно.

13

Я вышла на улицу и встала столбом, как будто для меня в этом мире больше ничего не оставалось. Солнце уже скрылось за домами, и от земли тянуло сыростью и холодом. Холод я почувствовала ногами – лодыжки как будто обхватило ледяной рукой. За оградой из сетки-рабицы, границей соседнего участка с крохотным садиком, стоял парень приблизительно моего возраста, уставившись на меня неподвижным взглядом. Он вцепился в ограду, его пальцы с обкусанными ногтями побелели от усилий, которые он прикладывал, чтобы держаться за проволоку.

– Привет, – сказал он, прижавшись к сетке лицом с такой силой, что плоть, нарезанная ромбами, вылезала наружу, как сырое тесто.

Тут я поняла, что передо мной – умственно отсталый. Мне захотелось оттолкнуть его лицо, чтобы он прекратил на меня глазеть. Я кинулась прочь, бежала, потом остановилась отдохнуть, присев у входа в какой-то дом в нескольких кварталах оттуда. Возвращаться домой у меня не было никакого желания – хотелось лечь на травке и лежать. То, что мы с Марито совершили, – грех, и теперь мне предстоит за него расплачиваться. Всё то, что мне годами говорили в школе, мелькало у меня в мозгу. Высказывания моих подруг и моей мамы, все те фразы, над которыми смеялась Кармен. Они крутились и крутились в моей голове, но не могли полностью заглушить то, что скрывалось глубже: тоску, которая не имела с этими мыслями ничего общего, острую боль, как будто бы из меня вырвали кусок, и теперь там, где раньше было мое тело, зияет дыра. Когда я поднялась, уже стемнело. Вокруг было спокойно, только изредка слышался собачий лай, фырканье двигателя и доносившийся откуда-то из темноты звук сирены.

Я пошла на станцию, сосредоточив все свои чувства на успокаивающем мерном звуке собственных шагов. Никто не знал, что я здесь. Родители очень далеко. Подруг у меня больше не было. Я потеряла Кармен, а теперь и Марито меня оставил. Станция «Карупá» освещалась плохо, а люди на перроне, казалось, были полностью погружены в свои дела. И мне подумалось, что никому ни до кого нет дела, что я могла бы прямо сейчас упасть замертво, и никто не обратил бы на это внимания. Я купила билет и села на скамейку ждать электричку. Не успела я устроиться, как этот слабоумный, сосед Марито, уселся на другой конец скамейки и снова на меня уставился. Я сделала вид, что его не заметила.

– Это вранье, что Марито уехал в Сантьяго, – произнес он и стал двигаться ко мне по скамейке, пересаживаясь всё ближе и ближе.

Он смотрел по сторонам и даже заглянул под скамейку, как будто кто-то мог там спрятаться.

– Его кед – у меня. Я спрятал его в шкаф, чтобы мама не увидела. И я буду заботиться о его кеде, потому что друзья всегда заботятся друг о друге и друг друга любят.

И еще раз посмотрел под скамейку.

Раздался гудок, и слабоумный уставился на приближающийся поезд, как будто внезапно позабыл обо всем остальном и теперь внимательно следит за парадом-алле на цирковой арене. Я не стала пытаться его понять. Он внушал мне такой ужас, что воздух вокруг меня как будто высосало и воцарился вакуум. Как только электричка остановилась, я бросилась к открывающимся дверям и быстро вошла в вагон. И единственное, о чем я была способна думать, – так это о том, чтобы – ну пожалуйста! – этот дебил не стал бы меня преследовать.

14

Звонок разбудил меня в три часа ночи. Я уснула на диване в гостиной перед включенным телевизором, укрывшись своим детским одеяльцем. На какой-то миг подумалось, что звонок мне приснился, но он прозвонил еще раз. Это был домофон, и звонил он настойчиво. Марито. Я побежала в кухню.

– Альма? – раздался в трубке женский голос.

– А кто это?

– Кармен.

Кармен. В три часа ночи, после двух лет, в течение которых мы не виделись, но сердце у меня в груди подпрыгнуло от радости. Я открыла ей входную дверь в подъезд и вышла на лестничную площадку встречать. Лифт поднимался, я считала этаж за этажом, и сердце мое колотилось всё сильнее и сильнее, пока от этого молота внутри не заболела грудь. Я думала, что едва Кармен откроет дверь, я брошусь к ней, обниму, расцелую, и все, что с нами случилось, станет неважным. Но когда открылся лифт, единственное, что я смогла почувствовать, – так это страх: необъяснимый, пригвоздивший меня к полу, как будто она переложила на меня свой груз, – страх такой силы, о существовании которого я даже и не подозревала.

Она вошла в квартиру сразу же, раньше, чем я, и только после того, как я закрыла дверь, обняла меня. Объятие получилось сухим, таким непохожим на объятия нашего детства и отрочества, что я чуть было там же не разрыдалась.

Но как-то инстинктивно я поняла, что сейчас все эмоции лучше подавить.

– Мне нужно побыть здесь несколько дней, – сказала она. – Пожалуйста, позволь мне у тебя пожить.

Родители возвращались уже завтра, но я ей об этом не сказала. Там видно будет, что-нибудь придумаю, чтобы они согласились ее приютить. Вечером я ничего не ела и вдруг почувствовала, что очень голодна. Кармен пошла со мной на кухню и села к столу, положив на него руки. Я спросила ее про Эмиля. Она ответила, что он у друзей, и замолчала. Возвращаясь к этой сцене сегодня, я безумно хочу, чтобы всё сложилось по-другому. Она, должно быть, хотела всё мне рассказать. И точно знаю, что меня подмывало рассказать ей обо всём, что со мной случилось, рассказать, что мне хотелось, чтобы всё у нас было как раньше, когда мы садились спиной друг к другу на срединном острове и говорили, говорили, пока не находили решение любой проблемы. Но когда-то я предала ее и стыдилась этого, и, вместо того чтобы сказать ей о своих чувствах или попросить прощения, старательно делала вид, что ничего такого не было. И эти старания поглощали меня настолько, что вести себя естественно у меня не получалось.

– Мне нужно помыться и поспать. Я очень устала, – сказала Кармен.

Я отвела ее в ванную, захватив по дороге из шкафа в коридоре чистое полотенце, открыла кран с горячей водой. Всё это мы делали молча, как будто бы та стена, которая столько раз стояла между мной и Марито, сейчас выросла между нами. Я, наверное, думала, что мы еще наговоримся, что это естественно, ведь нам нужно время – вновь привыкнуть друг к другу. Мне было семнадцать лет: как могла я не верить в то, что впереди у нас – вся жизнь?

В любом случае, как мне теперь вспоминается, я обдумывала разные способы вновь сблизиться с моей подругой, пока грела рис в кухне, прислушиваясь к шуму воды, доносящемуся из ванной. Испытанное мной в первый момент счастье ушло и уступило место какой-то неловкости, необходимости двигаться в собственном доме так, будто я оказалась на театральной сцене, позабыв слова своей роли. На меня давила какая-то тяжесть, легким не хватало воздуха. Я принялась за рис, не переставая следить за звуками в ванной. Вот Кармен закрыла кран, теперь, наверное, вытирается, вот уже оделась, сейчас придет.

Когда я поняла, что она не идет, то сама пошла за ней. Она спала – свернувшись в кровати калачиком, как ребенок, спиной к двери, с включенным светом. Раньше, когда нам случалось спать вместе, я всегда жаловалась, что мне мало места. Кармен была из тех, кто раскидывается на всю постель, и от нее ожидалось, что она скорее положит поверх меня ноги или бросит поперек моего лица руку, чем уступит хоть сантиметр своей территории. Еще совсем недавно сама мысль о том, чтобы спать с ней в одной постели, как мы спали в детстве, напомнила бы мне о наших секретах, голосах в темноте, теплоте ее тела, но теперь и это пошло прахом. Что же с ней случилось, что она пережила с тех пор, как мы виделись в последний раз? Я перестала думать о своем предательстве. Что бы с ней ни происходило, она так изменилась, что мне было трудно ее узнать.

Я легла рядом и выключила свет. Придвинулась, чтобы вдыхать запах ее волос. Теплота ее спящего тела успокаивала, и я постепенно, подчиняясь ритму ее дыхания, погрузилась в сон.

Ее крик разбудил меня едва ли через час после того, как мы уснули. Она сидела в постели с широко распахнутыми глазами и изменившимся лицом. Когда я тоже села, она посмотрела на меня, словно не узнавая. Ее сотрясала дрожь.

– Ты не знаешь, – сказала она.

Я обняла ее. В первый раз в жизни я чувствовала себя более взрослой, чем она, и более сильной. И спросила у нее, о чем я не знаю. Она мне не ответила.

– Марито уехал в Сантьяго? – спросила я.

Она отрицательно покачала головой, и я ждала, что она скажет что-то еще, но она поднялась и сказала, что пойдет в кухню за стаканом воды. Я направилась за ней. Через окна гостиной в квартиру проникал сумеречный свет рассвета.

– Где он? – спросила я с порога кухни.

Кармен, склонившись перед открытым холодильником, искала в нем бутылку с водой, а когда выпрямилась, я увидела то, чего не заметила раньше. Она была беременна.

Во мне как будто образовалась пустота, и я села. Где же Марито? Почему она здесь, в моем доме, беременная? Почему спала, скрючившись? Почему она кричала? Но я ни о чем ее не спросила. С какой-то ошеломляющей ясностью я вдруг осознала, что чем бы ни было то, чего я не знала, оно для меня чрезмерно. Я обняла ее и поздравила с ребенком, а еще спросила, когда она его ждет. Но мне было трудно смотреть ей в глаза. Я до ужаса боялась, что она расскажет мне о том, о чем всего секунду назад я так хотела знать.

15

Мама вышла первой. В тележке она везла три чемодана и две сумки, настолько набитые, что не закрывались. За ней показался папа – еще с двумя чемоданами и целой горой курток, несмотря на то что в Майами холодно не бывает, а в Буэнос-Айресе зима уже кончалась. Оба решили, что я плачу оттого, что очень по ним скучала, и по дороге домой смеялись, перебивая друг друга и чуть ли не хором посвящая меня в детали своего чудесного путешествия. Для любого стороннего наблюдателя мы были счастливой семьей: никто не мог знать, что мне отчаянно хотелось крикнуть им, чтобы они замолчали, что я не могла выносить их радости и одновременно – хотела погрузиться в нее, стать ее частью, оставить всё остальное за пределами салона машины.

– Цены, – говорила мама, то и дело повторяя это слово, будто жизнь могла измениться только оттого, что я буду знать, что в Майами всё можно купить за полцены. Она вознамерилась ознакомить меня с полным списком одежды, которую купила, и не уставала повторять, что все, абсолютно все вещи, которые она купила себе, были восьмого размера и что под конец ей уже и примерять ничего не приходилось, такими идеальными были размеры. Что она купила для меня, говорить она не собиралась, пока я не увижу все эти вещи своими собственными глазами. И во мне любопытство и желание увидеть новую одежду начали смешиваться с последними днями, и это оказалось так просто – хоп, и я еду в машине с родителями, мы болтаем о Майами, о распродажах, пляжах и ресторанах, о кораблях на причалах Ки-Бискейна. Это было именно то, что всегда успокаивало мою маму, именно то, что, как хорошо знал папа, делало ее счастливой, то, что заполняло нашу жизнь.

Им не очень понравилось, что Кармен живет у нас. Они поинтересовались, почему она не нашла другого места, где остановиться, но ответов на эти вопросы у меня не было, и мне пришлось предложить им поставить себя на мое место. Разве вы смогли бы ей отказать? Она беременна, она попросила ее приютить.

– Но у нее же есть семья, – возразила мама. – Или что – муж ее бросил?

– И на сколько она думает у нас остаться? – спросил папа.

Я не смогла ответить и на этот вопрос.

Разговор несколько подпортил им настроение, но мы уже почти приехали, и, как мне кажется, они всё же решили сохранить счастливый настрой возвращения домой.

– Это наверняка всего на пару дней, – сказал папа маме, погладив ее по коленке, и она, вздохнув, принялась расспрашивать меня о школе. Я не стала говорить им, что не ходила в школу. Они бы решили, что в этом виновата Кармен, в то время как она была совсем ни при чем. Объяснить им что-либо было совершенно невозможно. Мы больше не жили в едином для нас троих мире.

16

Сумки и чемоданы открыты и разбросаны по всей гостиной. Вещи – брюки, рубашки, пиджаки с отливом, туфли, сапоги, проигрыватель, фен для волос профессиональный – из тех, что используют в парикмахерских, наборы для ухода за лицом и макияжа, целая гора пластинок, журналов, крем для обуви, семь упаковок двухслойной туалетной бумаги – «этожекакбудтошелкомподтираешьсяАльма», – коробки с зерновыми хлопьями на завтрак занимают собой всё пространство, даже кресла и стулья. Мама пробирается между беспорядочными нагромождениями покупок, поднимает то одно, то другое, называет нам цену вещи в долларах, потом переводит ее в песо: «Нет, ты можешь поверить?» – говорит она еще и еще раз, повторяя одно и то же без конца, но ни на кого при этом не смотрит, словно обращается к себе самой. Она в таком возбуждении, что, кажется, совсем забыла о Кармен. А Кармен стоит у притолоки двери, что ведет в коридор, бледная и очень серьезная, хотя и она тоже, похоже, загипнотизирована этими трофеями. Папа улыбается, устроившись на подлокотнике кресла, и очень старается не уронить на пол пирамиду из колготок и галстуков, которые мама бросает ему на колени. Иногда я заражаюсь маминым энтузиазмом и опять чувствую себя маленькой девочкой, которую привели в магазин игрушек выбрать себе подарок на день рождения, но в то же время чувствую и некую неловкость, которую мне трудно определить.

– Тебе придется освободить место в шкафу, – говорит мама. – Можешь отдать свои старые вещи.

– И кто наведет порядок в этом сумасшедшем доме? – вопрошает папа.

И тут передо мной возникает образ Марито: вот он на причале распутывает спутанный провод на мамином торшере, а потом – аккуратный моток провода у него в руках. Я смотрю Кармен в глаза. И не могу расшифровать ее взгляда. Спустя годы, когда я стану вспоминать эту сцену, я буду хотеть лишь одного: чтобы она увидела тогда в моих глазах смущение, которое теперь я и сама уже не могу опознать.

17

Окно моей комнаты выходит в крошечный внутренний дворик. С раннего детства мне нравилось стоять у окна и смотреть на освещенные окна напротив. Мне нравилось придумывать жизнь других людей, угадывать мысли сеньоры с седьмого этажа, которая моет посуду или режет зелень за окном своей кухни, и мужчины, который входит в свой дом, ослабляя узел галстука после рабочего дня и сворачивая его в сторону вместо приветствия; мальчишки на пятом этаже перед теликом в гостиной; этой ненормальной с шестого, которая расхаживает по дому с партитурой в руке, ее шелковые халаты и опущенные по утрам жалюзи; низкорослого мужчину, который каждую среду в пять часов играет с ней дуэтом на пианино. И я представляла, что, пока они живут своей жизнью, не подозревая, что я за ними подглядываю, есть еще люди, погоняющие под синим небом своих быков, есть японки, попивающие чай, сидя на своих татами, есть бушмены, бегущие по пустыне, есть эскимосы, называющие снег десятками имен в зависимости от его мягкости.

На один из моих первых дней рождения мне подарили книжку с картинками, посвященную детям мира, и с тех пор у меня появилась привычка думать о них: о маленьких голландках в остроконечных шляпах, о девочках с Гавайских островов в юбках из соломы и цветочных гирляндах, о негритятах в разноцветных ожерельях. Мир моего детства был населен людьми в национальных костюмах, но я тогда об этом не думала. Мне просто нравилась сама идея одновременности, возможности всех жизней. Не думала я и о несчастьях. В моем детстве дети всего мира улыбались – как на картинках в той книжке.

Но я никогда бы не могла себе представить, что, пока мои мама с папой раскладывали купленное в Майами, некий «фалькон» остановился возле угла дома отца Марито и стал ждать; что соседи, подглядывавшие за сидящими в машине из окон, даже и вообразить не решались, что они там делают; что никто не знал, кого они ждут, вплоть до той самой минуты, пока Ковбой не вышел на улицу.

Один сосед потом рассказывал, что Ковбой, даже не взглянув в сторону этого стоящего на углу «фалькона», направился к станции, что «фалькон» медленно тронулся с места и поехал за ним, пока не поравнялся. Пулеметная очередь, выпущенная из заднего окошка машины, рассекла его тело. «Фалькон» прибавил газу, а тело Ковбоя осталось лежать на тротуаре.

В тот вечер, когда приехали родители, Кармен попросила меня дойти вместе с ней до телефонной будки. Звонить по домашнему телефону она не захотела – «так же, как Марито», подумала я, – и я не стала настаивать. Пошла с ней, осталась рядом с кабиной, вздрогнула, когда она закричала, услышав новость. Она взглянула на меня полными слез глазами и прижалась к стеклу лбом. Я тоже, не отводя от нее взгляда, прижала лоб к стеклу, на уровне ее лица, и заплакала вместе с ней, даже не зная, почему она плачет, а стекло постепенно туманилось от тепла нашей кожи.

18

Знаю, что мои родители предпочли бы не ходить на бдение у гроба Ковбоя. Особенно мама – она, похоже, старалась найти в репертуаре должного поведения наилучшую для себя реакцию в сложившихся обстоятельствах, но сдалась: гибель Ковбоя не нашла сколько-нибудь сильного отклика в ее душе, и это бдение лишалось для нее всякого смысла. К тому же свидетелем ее чувств стала Кармен. Меня же, как наваждение, преследовал образ Ковбоя, лежащего на тротуаре. Слова Кармен о том, что случилось, создали картину: ее рассказ словно сопровождался для меня фильмом, и теперь эта картина возвращалась ко мне еще и еще раз. Ковбой на тротуаре. Он, кто не смог ужиться в Буэнос-Айресе даже во имя любви, умер на тротуаре – вдали и от реки, и от тростников, и от запаха ила. Кармен плакала, сидя на моей кровати, а я не могла думать ни о чем другом.

Бдение проходило в Эль-Тигре. Кармен сказала, что поедет своим ходом, что сначала ей нужно кое-что сделать, и вышла из машины в Сан-Фернандо. Плакала она не переставая с того самого момента, как узнала о смерти дяди. Мне захотелось выскочить из машины и догнать ее, но я этого не сделала. Позже я бесконечно винила себя в том, что позволила ей уйти. Но тогда я никоим образом не могла знать, что в то мгновенье вижу ее в последний раз в жизни.

Я собиралась опустить стекло и окликнуть ее, чтобы спросить, сообщил ли кто-нибудь Марито о смерти Ковбоя. На один миг меня осчастливила мысль о том, что он должен будет вернуться на похороны, но я сразу же почувствовала себя виноватой. И принялась думать о том, как он будет страдать, о том, как далеко Сантьяго, о том, что его, конечно же, не успеют оповестить вовремя. А если Марито не приедет до погребения Ковбоя, то не сможет с ним проститься. И потом до конца жизни будет, наверное, думать, что дядя может в любой момент появиться, что он вот-вот его увидит, что тот просто уехал, что он – это тот, кто идет по улице на несколько метров впереди тебя, тот, кто ждет электричку на перроне за пару вагонов от тебя, тот, кто только что свернул за угол. Вот о чем думала я в тот день, не зная, что время вновь сместилось, – ровно для того, чтобы я смогла предвидеть то, что будет происходить со мной, а не с Марито. Слезы наворачивались на глаза буквально от всего, но я старалась плакать беззвучно: мне не хотелось ни вопросов, ни утешения родителей. Но в то же самое время во мне было сильно желание всё им рассказать, чтобы они стали уверять меня, что всё будет хорошо, а еще затем, чтобы у меня появилась возможность им доверять.

Комната, в которой было устроено бдение, находилась в конце коридора, выложенного заляпанной плиткой, и с рядом алюминиевых стульев вдоль стены – с красными сиденьями из искусственной кожи. Почти все они были в порезах, словно кто-то искромсал их ножом, и из этих порезов, как из раскрытых ран, вылезал покусанный и грязный поролон. Уже от входной двери слышались рыдания, но, когда мы вошли в комнату, понять, кто именно плакал, я не смогла. Донья Анхела сидела у изголовья гроба со сложенными на коленях руками и плотно сжатым ртом. Позади нее – Катуло, ее муж, и Малыш. Мне еще ни разу не приходилось видеть Малыша в костюме. Они походили на старинный фотопортрет: все трое – в неестественных позах, Катуло – ниже доньи Анхелы, его рука лежит у нее на плече, на лице застыло смирение, несмотря на суровость позы. Глаза Малыша опухли.

Мои родители подошли к ним, поздоровались. Папа ничего больше не говорил, а мама сказала: «Примите мои глубочайшие соболезнования». А я немного от них отстала: мне хотелось, чтобы донья Анхела обняла меня, чтобы она заметила, что я плакала, заметила, что мне очень тяжело, чтобы она поняла, что я люблю ее и что ее горе и горе Кармен заставляет меня страдать.

Но в тот момент плакать я уже не могла и была уверена, что она подумает, что мне всё равно, что меня, как и мою маму, смерть Ковбоя совершенно не трогает. И я не знала, куда мне деться. Я избегала смотреть на Ковбоя – но и гроб, и его тело в темном костюме притягивали меня как магнит – и старания не смотреть туда требовали от меня напряжения всех моих сил. Однако людей становилось всё больше, и, чтобы увидеть его, теперь мне пришлось бы снова подойти, а я вместо этого уже успела отойти подальше. Гроб то появлялся, то исчезал из поля моего зрения, и я его и видела, и не видела одновременно, как будто не могла настроить фокус. Прямо передо мной встал какой-то толстый мужчина в пиджаке, от которого пахло прогорклым маслом. Теперь перед собой я не видела совсем ничего и принялась смотреть по сторонам, разглядывая людей, которых я не знала. В одном из углов я обнаружила того, кто плакал: это была женщина с костлявыми плечами и слишком маленькой для такого тела головой.

– Он их даже не заметил, – говорил какой-то мужчина слева от меня. – Его расстреляли из заднего окошка.

– И чем же таким он занимался? – спросил другой.

– Ничем, а чем, по-твоему, он занимался? Это из-за его племянника. Марито.

Его имя – вдруг, как удар под дых. Слова этого мужчины – полная бессмыслица. Как же это могло быть, чтобы Марито сделал хоть что-то дурное Ковбою? Я обернулась, чтобы сказать ему об этом. Мужчина оказался низеньким, крепко сбитым и посмотрел на меня так, как никто и никогда не смотрел. Я ничего не сказала. Они оба стали пробираться в другую сторону.

– А я думаю, что это всё – из-за девчонки с острова. Оно всегда так кончается, – говорил один из них, пока они пробирались в другой угол комнаты, еще к какому-то человеку, который подзывал их рукой.

Гул в комнате рос и рос, а воздух, казалось, затвердел, и мы как будто оказались заперты в коробке. Кармен не появлялась. Я пообещала сама себе, что обязательно перескажу ей слова этого мужика, и только тут вдруг поняла, что мы же с ней ни о чем не поговорили. Два дня мы прожили бок о бок и как-то умудрились ни о чем друг другу не рассказать. И эта мысль расстроила меня еще больше. Мама делала мне призывные знаки из другого угла комнаты, но я притворилась, что не замечаю. Я не хотела уходить. Людской водоворот мало-помалу куда-то меня сдвигал, и внезапно я оказалась как раз возле гроба, так что никакой возможности избегать его и дальше у меня не осталось. Ковбой лежал в черном костюме, при галстуке, с напомаженными бриолином волосами. Я едва его узнала. Он совсем не был похож на того Ковбоя, которого я боялась, Ковбоя с острова, того, кто полдня нагружал свою лодку поленьями, того, кто дубасил Малыша. И вот мне захотелось, от всего сердца захотелось увидеть его еще раз, пусть разъяренного, такого, как когда он гнал нас с Кармен от дома венгерки, и даже такого, как когда он говорил Марито, чтобы тот больше со мной не водился, – все что угодно, но только бы он не умирал.

Тот мужчина, что лежал в гробу, стал больше похож на своего отца, стал меньше, смиреннее, а мне хотелось видеть здоровенного мужика из моего детства, героя рассказов Кармен, того, кто, как я когда-то воображала, читает толстые книги на широкой кровати, одновременно занимаясь любовью с венгеркой. Картина с венгеркой, лежащей на огромных цветастых подушках в окружении разнообразных растений и с распахнутой взорам промежностью, возникла в моей памяти ровно за мгновенье до того, как она сама вошла в комнату. Как только она появилась, наступила тишина, и все расступились, открывая ей проход к гробу. Красное море.

Я никогда раньше не видела, чтобы кто-нибудь так рыдал. Она бросилась на тело, обхватила лицо покойника обеими руками и принялась целовать. Целовала его в лоб, в глаза, в губы, гладила его по лицу, отстранялась на секунду, чтобы взглянуть на него, и вновь целовала, глотала свои слезы и сопли, отирала от слез его лицо руками, а потом снова лила на него слезы. Все застыли. Донья Анхела молча заплакала, прикрыв глаза. А венгерка принялась ласкать тело Ковбоя и ласкала его так, словно не могла добиться, чего хотела; он был мертв, но все выглядело так, будто она собирается лечь в гроб вместе с ним и заняться любовью точно так же, как в тот день, когда мы их за этим занятием и застали.

Думаю, что, если бы Малыш не обхватил ее обеими руками, она бы в конце концов совокупилась с ним прямо в гробу. Она старалась вырваться, но Малыш ее не пускал. Тогда она заревела, завыла, как запертый в клетку зверь. Донья Анхела плакала. Плакала беззвучно: слезы просто текли у нее по лицу, по шее, собирались ручейками на груди, бежали по цепочке с крестиком, превращались в пятно на платье. Комната начала медленно поворачиваться. Я поискала взглядом папу с мамой, но не увидела их. Мне не хватало воздуха. Я почувствовала, что задыхаюсь, и вышла в коридор. Венгерка продолжала выть.

Я села на один из поставленных в ряд стульев и опустила голову к коленям, чтобы прийти в себя. Должно быть, я просидела так гораздо дольше, чем запомнила, потому что не услышала, как мимо прошла венгерка. Ее крики и заставили меня очнуться. Она стояла посреди коридора и кричала на стоящего перед ней мужчину, в котором я узнала ее мужа. Узнала не потому, что хорошо разглядела его в тот раз, когда они мимо нас проплывали, а по сходству с ее собственным отцом, которое еще тогда привлекло мое внимание. Он крепко сжимал ее запястья, чтобы она его не била, и пытался ее обнять. Но она освободилась от него – одним рывком.

– Не трогай меня, – крикнула она ему, выбегая на улицу.

Он посмотрел в сторону комнаты и увидел меня. Глаза у него были голубые, очень светлые, и странное выражение лица – как будто нестерпимая боль превратила его в маску. Он постоял секунду, а потом широкими шагами пошел к выходу, оглаживая на себе пиджак обеими руками: вокруг всего туловища и по бокам.

19

Идея осенила меня на следующий после бдения у гроба день, на первой большой перемене. Если я свалю с уроков в середине дня, то смогу съездить к отцу Марито и вернуться к концу уроков. Родители собирались забрать меня из школы, чтобы сразу ехать на остров, но сама мысль о том, что мне предстоит провести с ними все выходные, не поговорив сначала с отцом Марито, казалась мне полным кошмаром. Мне нужно было узнать, что именно произошло с Марито и где он сейчас, а еще я должна была придумать, как сообщить ему, что его дядя умер. Иногда обмануть самого себя необходимо, чтобы действовать. Если бы я признала то, что мне на самом деле хотелось знать, очень могло статься, что страх просто-напросто парализовал бы меня.

Я выскользнула из школы, смешавшись с толпой девочек, которые отправились на обед домой, но на первом же углу отделилась от группы и побежала в сторону проспекта. Я даже не знала толком, какой автобус мне подходит, но довольно скоро увидела один с названием «Эль-Тигре» на лобовом стекле. Он был почти пустой.

Улицы в том районе, где жил Марито, показались мне совсем не такими, как в первый раз. Солнце заливало тротуары, а музыка и голоса из включенных приемников наполняли улицу звуками. Какой-то мужчина с рубанком в руках работал возле дома. Золотистая стружка слетала на землю, острый и сладкий запах древесины расплывался вокруг. Он улыбнулся мне, а собачка, что крутилась возле него, завиляла хвостом.

Нужно быть слепой, чтобы настаивать на своем, да еще носиться с тем червем тоски, что разъедал меня изнутри. Мне нужно перестать думать о смерти Ковбоя, нужно оставить мысли о том, что с Марито случилось что-то скверное. Он, конечно же, уже вернулся из Сантьяго. Он сам откроет мне дверь своего дома и очень удивится. Но сама неожиданность от того, что он вдруг увидит меня, откроет ему глаза, и он поймет, что меня любит. Как там говорится? У сердца есть резоны, которым не внемлет разум? Он открывает дверь, и я его обнимаю. Вот какую картинку настойчиво прокручивала я у себя в голове еще и еще раз, пока шла по улице к его дому. Объятие. Его тело и мое. Еще и еще раз. Обшарпанный коридор снизил градус ожиданий. Не касаясь звонка, я толкнула входную дверь из прутьев, которая снова ударила в стенку, и прямиком направилась к окну. Внутри было темно. Я стукнула разок в стекло и сразу же принялась стучать в дверь. У меня за спиной, в доме на соседнем участке, послышался шорох, а еще через минуту тот же дебил уже смотрел на меня из-за низкой стены, отделявшей коридор от соседского сада.

– Он тебе не откроет, – сказал парень.

Я снова принялась стучать в дверь.

– Он тебе не откроет, потому что в штаны наложил от страха, – проговорил дебил и засмеялся – как-то в нос, гнусаво.

Я постучала в стекло и заглянула в окно. Дверь, через которую он выходил ко мне в прошлый раз, была закрыта.

– Я друг Марито! – крикнула я.

– Я тоже, – сказал слабоумный. – У меня его кед.

– Замолчи.

– Я не умею молчать.

Мне захотелось его ударить.

– Пожалуйста, откройте, – крикнула я.

И еще раз изо всех сил стукнула в дверь и тут вдруг почувствовала, что она подалась. Дверь не была заперта на ключ.

– Ты не можешь войти в дом, если он не твой, – сказал дебил.

Я его проигнорировала. Дверь, видневшаяся через окно, вела в кухню. Там было холодно. Голая лампочка под потолком освещала испещренные пятнами стены, заваленную грязными тарелками раковину, несколько стульев, один – со сломанной спинкой. На деревянном столе, который когда-то был красного цвета, – надкушенный батон, крошки, пузатая бутыль с красным вином в оплетке и початый стакан вина. Запах плесени и вонь от грязной посуды были невыносимы.

Темный коридор уходил вглубь. Я пошла вперед, в полной темноте, но вдруг меня остановил раздавшийся где-то скрип открываемой двери.

– Карменсита, – послышался мужской голос, – а я уж думал, что тебя тоже забрали.

Я попятилась, наткнулась на стол. Тощая фигура отца Марито выступила из темноты и появилась в кухне. Шатаясь, он подошел ко мне. От него разило алкоголем. Он рухнул на стул и оперся локтями о столешницу.

– Я подумал, что это дочка моя, – произнес он и кивнул на бутыль. – Хочешь?

В голове у меня мелькнуло: если соглашусь, это вызовет доверие.

– Стаканы там, наверху, – сказал он.

Я открыла дверцу шкафчика над раковиной и взяла оттуда стакан.

Он встал и попытался поднять бутыль, но налить мне вина у него не получилось – пришлось снова опуститься на стул.

– Налей себе сама, – предложил он.

Я налила и сделала глоток. Вино оказалось терпким.

И вот теперь, когда я сидела в этой кухне, прямо перед ним, у меня не было ни малейшего представления, с чего же начать спрашивать о Марито. Я-то думала завести с ним разговор с вопроса, сообщил ли кто-нибудь Марито о том, что Ковбой погиб, но слова застряли у меня в горле. Что значили его слова, когда он обознался, приняв меня за Кармен? И возникло ощущение: я так и просижу здесь весь день молча, с тяжелым камнем в груди, не позволяющим даже вздохнуть.

– Так значит, ты и есть принцесса моего сына.

– Соседский парень прячет у себя в шкафу кед Марито, – сказала я почти одновременно с ним.

Как будто кто-то другой, не я, произнес эти слова.

Отец Марито опустил голову на руки.

– Он хороший мальчик, – пробормотал он.

Я решила, что он говорит о Марито. Меня уже трясло. Дрожь родилась где-то в желудке и, казалось, расходится внутри меня во все стороны.

– А что я мог сделать? – сказал он и взглянул на меня, как будто ждал моего ответа. – Ничего. И никто нам не помог. При том бардаке, который они тут устроили, кто бы прибежал на помощь? Подняли меня с постели…

Мне хотелось спросить, кто поднял его с постели, но голос мой вновь не захотел повиноваться.

Он провел рукой по волосам, зачесывая их назад, и одним глотком опустошил стакан.

– Когда прибежал Марито, они меня уже отделывали так, чтобы мало не показалось. Те, что оставались снаружи, его схватили, а те, что дубасили меня внутри, бросили и переключились на него – «кто, кто, кто же это был?», вопрошал мой собственный голос у меня голове, не находя выхода наружу. – Знаешь, о чем я тогда думал? Думал, что для нас, для таких, как я, это малость полегче, ведь мы уже и так знаем, что такое хорошая порка. Мы-то твердый орешек. А есть такие, кто не выдерживает. Смотри, – сказал он и задрал рубаху.

Грудь и спина были необычного цвета. Огромные синяки, в гамме от желто-коричневого до фиолетового, сливались и опоясывали его тело. Он повернулся на стуле, чтобы мне было лучше видно. Кое-где темнели корки засохшей крови.

– Кто? – выдавила я наконец.

И не узнала собственный голос. Отец Марито посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрел Марито, когда я задавала ему глупые вопросы.

– Налей мне вина.

Вино выплеснулось из горлышка и попало на стол.

– Извините, – сказала я; никакой тряпки не было видно, а он показывал жестом, что уже достаточно.

– Хватит, садись, – велел он, сделал огромный глоток вина и с громким стуком поставил стакан на стол. – Мне они ни одного ребра не сломали. А вот ему – сломали. Собаки бешеные. Я слышал хруст костей. Они его к стулу привязали. Один из этих скотов оторвал провод от лампы в гостиной.

Он положил руки на стол, они дрожали. Я подалась вперед – хотела взять его руки в свои, но он убрал их, и я так и осталась, склонившись, как в реверансе. Его стакан оказался между моими руками, и он сделал какой-то театральный жест, беря его: задранная вверх кривая, словно моя конечность – стена, отделившая его от стакана. Я выпрямилась. Его рука, державшая стакан, тряслась, и он поддержал ее другой. Сжав стакан обеими ладонями, не отрывал от него взгляда.

– Его мочили. Один его мочил, а другой – с электропроводом. При одном из прыжков у стула сломалась спинка, и его привязали к другому, вот этому. Было непохоже, что он живой. Что ему кричали – совсем непонятно. Я им говорил. Пьяным я тогда не был.

И продолжал смотреть на вино. Мне было необходимо коснуться его. И было необходимо, чтобы он коснулся меня. Он был рядом, полметра между нами, но приблизиться я не могла. Чем больше мне хотелось к нему приблизиться, тем больше твердело мое тело, как будто бы воздух вокруг превратился в камень, а я оказалась внутри, замурованная в нем. Я бы что угодно отдала, только бы он взглянул на меня. Только бы не слышать его слов, и чтобы он смотрел на меня. А он не отводил глаз от стакана. Мне до смерти хотелось пить. Но встать за стаканом воды оказалось столь же невозможным, как и коснуться отца Марито.

– Вошел один из тех, кто был снаружи, злой. И стал кричать на тех, что внутри.

Он поставил стакан, отодвинул его на другой конец стола и лег на освобожденное место. Головой набок, лицом к стене, прямо в лужицу пролитого мной вина.

– Марито уже и головы не поднимал, – сказал он; голос звучал с противоположной от меня стороны.

И я, как будто на лету хватая мелькнувшую мысль, вытянула руку и наконец положила ее на спину, между его острых лопаток, поверх зеленой шерстяной ткани жилетки.

– Когда они поняли, что он ничего уже не скажет, они потащили его в машину. А кед снялся, когда его волокли по коридору.

20

Понятия не имею, каким образом мне в тот день удалось вернуться в школу. Мою голову как будто бы засунули в полиэтиленовый пакет. Я не могла дышать, судорожно открывала и закрывала рот, а полиэтилен уже около рта, около носа, и всё ближе, плотнее, и вот воздуха уже совсем нет. Образы того, о чем рассказал мне отец Марито, возвращаются снова и снова. И это нескончаемо, неудержимо – как язык, что без конца трогает ранку во рту.

До школы я добралась на два часа позже, чем закончились уроки. Когда я вошла, вахтерша у входа в школу принялась на меня кричать. Тут же прибежали две монахини, одна из них схватила меня за руку.

– Где ты была, куда задевалась? – кричала она и трясла меня за руку, как будто объяснения запечатаны у меня внутри и ей под силу их из меня вытрясти.

Вахтерша сказала, что теперь не знает, как найти моих родителей. Она позвонила нам домой, но дома их нет.

– Ну как ты только могла, как ты могла так с ними поступить? – повторяла она, обращаясь ко мне вновь и вновь и с таким выражением на лице, что вот-вот расплачется.

Вахтершей у нас была худенькая женщина с огромными зубами и глазами навыкате. Она с легкостью приходила во взвинченное состояние и имела привычку крутиться вокруг нас у входа в школу. Своим видом она напоминала испуганную курицу, но сердце у нее было добрым, и она и в самом деле ощущала личную ответственность за наш приход в школу и уход из нее. Если бы я не находилась в ступоре, то непременно почувствовала бы свою вину в том, что довела ее до такого состояния. Но в тот момент никакой возможности подумать об этом у меня не было.

– Идут, они уже идут сюда! – послышался голос одной из монахинь, которая отходила ответить на телефонный звонок, а теперь бежала к нам из канцелярской комнаты. – Они позвонили из телефонной будки. Твоя мама рыдает, как сумасшедшая.

– И как же ей с ума-то не сойти, – сказала вахтерша и гневно на меня взглянула.

Совершенно абсурдное чувство облегчения охватило меня, когда в дверях появились мои родители. У мамы – опухшие от слез глаза, а у папы – какой-то потерянный вид. Никогда еще я не видела их настолько испуганными. Мы обнялись и заплакали все втроем. О причине моих слез они и не подозревали, но мне было всё равно. Мы были все вместе, и единственное, чего они хотели, – это защитить меня. А я – мне больше некуда было деться.

21

Машина у моих родителей была загружена, и не прошло и двух часов, как наш катер уже закладывал вираж, чтобы войти в канал. С последней поездки на остров прошло всего три недели, а казалось – целая вечность. Я бы что угодно отдала, лишь бы еще издалека разглядеть на причале донью Анхелу. Но причал был пуст. Вода в реке поднялась – вода пепельного цвета зимы, всё никак не желавшей отступать. Голые ивы и жухлая трава придавали острову какой-то сиротский вид.

Мама возмущалась, что Малыш не открыл к нашему приезду дом и не разжег камин.

– Я же оставила для него в магазине телефонограмму, – сказала она. – И еще до нашего отъезда говорила, что в эти выходные мы вернемся.

Папа напомнил ей о смерти Ковбоя.

– Бедняги, – добавил он.

– Надеюсь, что вода не поднимется еще выше, – сказала мама. – Ты узнавал, шторм не прогнозировали?

И завязалась дискуссия по поводу метеослужбы, которая для мамы была чем-то вроде религии, а для папы – досужими выдумками. Я попросила разрешения сходить к дому доньи Анхелы. Всё, что происходило вокруг, казалось мне жизнью на другой планете, на которую я смотрела издалека. Даже собственное тело казалось мне чужим – оно двигалось само по себе, не по моей воле, – а голос мой звучал, когда я не испытывала ни малейшего желания говорить. Как будто я мертва, только никто этого не замечает.

– Если вода еще поднимется, у них затопит дом, – сказал папа.

Но я уже на лестнице. Все эти разговоры и сцены, без конца, с незначительными вариациями. Они создают у нас иллюзию надежности, в которой мы так нуждаемся. Если ничего не меняется – мы в безопасности.

Мы не были в безопасности.

Я сочинила им сказку о невинной прогулке, о путанице в расписании, и они мне поверили и были со мной мягки, потому что видели, как я рыдала. Тогда я подумала, что это потому, что моя ложь оказалась столь искусной, но теперь-то я знаю, что причиной тому был характер того, что я скрывала. Точно так же, как я, ни о чем не спросившая Кармен, они просто не хотели знать. И даже не знали о том, что не хотят знать. Так было проще. Но у них не было никакого, в том числе и самого отдаленного, представления о том, что тогда происходило. Как же могли мы быть вне опасности?

22

Когда я подошла к дому доньи Анхелы, встречать меня не вышел никто, даже Бартоло. Дверь была закрыта, не слышно ни звука. Я подумала, что они, наверное, остались в Буэнос-Айресе, и направилась к мастерской Марито. Инструменты висели на своем месте, а у стены по-прежнему стоял топчан, застеленный покрывалом с цветами. Сердце сжалось у меня в груди, входить я не стала. Предательство вещей: они всё там же, будто бы ничего не случилось.

Я уже собиралась ступить на мостик, когда мне показалось, что я что-то слышу, как будто бы стоны. Звуки снова привели меня к дверям дома доньи Анхелы. Я прижалась ухом к дощатому полотну и чуть было не упала, отпрянув от двери, содрогнувшейся от мощного толчка изнутри. Лай Бартоло, который было невозможно не узнать, меня успокоил. Сначала я тихонько стала говорить ему что-то из-за закрытой двери, но он так оглушительно лаял и подвывал, что я решила проверить, закрыта ли дверь на ключ. Я хорошо знала, что вламываться в чужой дом нехорошо, но мне было просто необходимо обнять Бартоло.

В кухне царил холод. Занавеска на окошке не пропускала лучей вечернего солнца, а при давно остывшей плите казалось, что в доме еще более сыро, чем обычно. Бартоло с радостным лаем прыгал вокруг меня. Я села на пол – обнять его за шею. А он принялся облизывать мне лицо, шею, замерзшие руки. И я начала говорить, рассказывать ему всё то, чего не могла рассказать больше никому. От того, о чем я говорила, я снова расплакалась, а он облизывал мне мокрое лицо и время от времени подвывал, как будто бы всё понимая.

Потом я решила подняться наверх. Не могу сказать, зачем я это сделала, но, едва я туда заглянула, как мне показалось, что там пронесся какой-то ураган, навсегда изменив пространство, где раньше были комнаты Ковбоя и Марито. Уложенные друг на друга кирпичи оставались на месте, хотя кое-где эти пирамиды и развалились, а вот доски, ранее служившие книжными полками, беспорядочно валялись на полу: как упали, под самыми разными углами. И ни одной книги. Куски толстой фанеры оставались единственным напоминанием о библиотеке, которую я здесь когда-то видела. Без сложенных из книг перегородок все три комнатки слились в одно пространство, и казалось уже совершенно невозможным, что когда-то в этой сырой пустоте, разбавляемой лишь колоннами из кирпичей, кусками фанеры и свалившихся досок, помещались целых три комнатки. Картина с венгеркой тоже пропала. На стене, которая раньше была стеной комнаты Марито, оставалась только одна фотокарточка в рамочке из картона: островитяне рубят тростник. И среди них Марито с тонкими руками и поднятым мачете. Я сняла фото, поцеловала его и так и осталась сидеть с карточкой в руках. Марито подарил мне чувство, что мы с ним – одно целое, что мы с ним – гораздо больше того, что мы есть. То, что с ним сделали, меня опустошило. Он и я были одним человеком. Кто же я теперь?

Звуки обеденного колокола заставили меня подняться. Было тяжело оставлять Бартоло в пустом доме – после того как я перешла мостик и поднялась по ступенькам на террасу нашего дома, его отчаянный визг еще долго разносился в холодной ночи. Увидев маму с папой на террасе, я подумала, что сейчас они начнут мне выговаривать, но они были заняты другим: их беспокоило зарево где-то возле старого рыбацкого клуба.

– Слишком маленькое, вряд ли пожар, – рассуждал папа. – В любом случае при такой высокой влажности, как сейчас, маловероятно, что он распространиться.

Мама казалась менее уверенной в таком прогнозе, но ее в первую очередь беспокоил подъем уровня воды.

– Надо было нам остаться в Буэнос-Айресе, – сказала она, и меня пронзило ощущение, что для всех нас остров вдруг стал местом враждебным.

23

Пока не стемнело, папа решил сплавать к рыбацкому клубу и проверить, что там горит.

Вода пока еще не затопила участок, на котором стоял клуб – он был расположен на пару метров выше нашего, – но расходившиеся от катера волны с шумом перекатывались через настил причала. Остатки огромного костра дымились на пятачке, до которого вода пока не добралась.

– Ну и чудеса, – сказал папа.

Но я уже знала, что это. И как будто бы знала с самого начала, будто бы даже ожидала эту уверенность, пронзившую меня, как только мы высадились на берег и с краю огромного кострища я заметила кусок обложки «Од изначальным вещам» Пабло Неруды. Через считаные часы пепел всех тех книг, которые читал Ковбой в дни своей любви к венгерке, тех, что читали в детстве мои друзья, тех, что вслух цитировал мне Марито, закрутится в водоворотах вышедшей из берегов реки. Обгоревший картон, обрывки бумаги, серый пепел будут сходиться и расходиться, поворачиваться, а потом тонуть, пока не осядут на дно. Со временем и вспомнить-то об этих книгах будет некому, и никто и не узнает, что когда-то они здесь были.

В тот вечер я несколько раз выходила смотреть на зарево. К трем часам ночи свет от костра почти совсем исчез, и над островом черным покрывалом нависло беззвездное небо. Та ночь стала для меня самой тихой и самой темной. Казалось, что даже деревья исчезли. Помню, что я пролежала в постели без сна до рассвета, что не могла заснуть, что как будто ждала чего-то, не имея ни малейшего понятия о том, чего именно. Уснула я, когда рассветные сумерки стали просачиваться сквозь тростниковые жалюзи и вырисовывать на стене полоски. И я даже не услышала плеска воды, что всю ночь поднималась и к утру затопила наш сад.

Эпилог

Октябрь 2007 года

Наши предки научили нас тому, что чествование памяти —

это одновременно празднование нашего завтра…

Память – это не поворот лица и сердца к прошлому,

не бесплодное воспоминание об улыбках или слезах.

Память – это один из семи вожатых сердца человека,

помогающих ему пройти свой путь. Остальные шесть это:

правда, совесть, последовательность, честность, уважение

к себе самому и к другому и – любовь.

Субкоманданте Маркос

Рейсовый теплоход под ярко-голубым небом пересекает простор реки Парана-де-лас-Пальмас. Солнце сверкает на поверхности воды, и зайчики от этих бликов пляшут на потолке, на лакированной палубе, на лицах и волосах моих попутчиков. Вокруг царит оживление, некое праздничное, но в то же время сдержанное настроение, как будто давление нагнеталось слишком долго и теперь мы не вполне хорошо представляем себе, каким будет взрыв. Сердце мое колотится, и я уверена, что большинство пассажиров чувствуют то же, что и я. Я уже узнала кое-кого из братьев и сестер Эмиля, один из них тоже меня узнал, несмотря на тридцать лет, прошедших с тех пор, как меня сфотографировали и появились те самые снимки, которые он, судя по всему, видел. Я сижу на носу судна и замечаю, что каждый, на кого падает мой взгляд, погружен в свои мысли: оглушающее стрекотание двигателя – подаренная нам передышка в беспокойных беседах, начатых на речном вокзале, в представлениях одних другим, в бесплодных попытках в двух словах рассказать о себе – кто мы и почему мы здесь.

Еще один рейсовый теплоход придет другим маршрутом. Он уже, наверное, миновал причал возле нашего дома и теперь, скорее всего, идет по Сан-Антонио к Парама-де-лас-Пальмас. Встреча назначена в доме родителей Эмиля.

Я стараюсь не думать о грустном, стараюсь быть веселой. Всё для меня смешалось. Над головой пролетает выстроившаяся клином птичья стая. Летят куда-то – вместе, как и мы. Когда тот, кто летит во главе клина, устанет, его место займет кто-то другой, и вот так – по очереди возглавляя строй, ободряя друг друга, меняясь местами, они и достигнут цели. Опуская глаза с неба на землю, я встречаюсь взглядом с голубыми глазами старшего брата Эмиля. Я не знаю, что именно он наговорил на компакт-диск. А он не знает, что рассказала я. Все вместе мы создаем историю Кармен и Эмиля, чтобы познакомить с ними Ариэля.

Молодой человек спускается по ступенькам и направляется к нам, сгрудившимся на причале, не решающимся на следующий шаг. Сердце обрывается у меня в груди. Ко мне приближается Марито – вот его раскрепощенное тело, руки по бокам, лицо цветет открытой улыбкой. На глаза наворачиваются слезы. «Это не Марито, а Ариэль, – говорю я себе, – сын Кармен и Эмиля». Когда он подходит, всё встает на свои места. Он с нами здоровается – персонально с каждым. Каждый из нас, из тех людей, что здесь собрались, привез с собой свою историю, чтобы поведать ее остальным.

– Альма? – говорит он.

Я едва успеваю кивнуть в ответ. Мы обнимаемся. Говорить я не могу.

В доме, на столе, поверхность которого уже полностью покрыта фотографиями и подарками собравшихся, есть и обувная коробка, оклеенная коричневой оберточной бумагой. «Мнемотехнический мусор» – гласит этикетка, слова на которой выведены решительным почерком моей подруги. Составные части для коллажа Кармен прекрасно сохранились: почтовые открытки, которые посылала ей я, когда уезжала на каникулы, записки венгерки, рисунки и письма Лусио. Стопка входных билетов на танцы в Феликарии, на которые она ходила с Эмилем, перевязанная резиночкой. Написанное золотыми буквами приглашение на день рождения нашего соседа – он отмечался в тот день, когда я впервые заподозрила, что Марито, быть может, в меня влюблен. Вот теперь я действительно не могу сдержать слез. Подходит Лусио и сзади обнимает меня.

– Эй, – говорит он мне. – В мире есть столько дорог, которые вообще не пересекаются. Ты ведь могла с ними никогда и не встретиться.

Я чувствую вокруг себя его сильные руки. Он прав. Я хочу чествовать жизнь. Хочу чествовать то, что любовь между Кармен, Марито и мной существовала. Хочу чествовать то, что мы нашли Ариэля.

Донья Анхела сидит на причале. Руки сложены поверх набалдашника трости, выточенной для нее Лусио. Я опускаюсь перед ней на колени. И обнимаю ее. Зарываюсь в ее мягкую теплую грудь, прижимаясь мокрой щекой к цепочке с крестиком. Потом сажусь рядом и кладу свою руку поверх ее руки. Тепло моей ладони поверх тепла ее руки. Рука у доньи Анхелы шершавая, как у Кармен. Сжимаю ее пальцами, как будто держу в руке камень.

– Мы нашли его, – говорит она.

Мы нашли его. Камень разбил ножницы.

Последняя диктатура Аргентины

24 марта 1976 года – день, когда в Аргентине закончилась демократия и случился государственный переворот. К власти пришли военные во главе с главнокомандующим армией генералом-лейтенантом Хорхе Рафаэлем Виделой. В одночасье страна оказалась под гнетом жесткого диктаторского режима. Действующего президента Аргентины Исабель Перон арестовали, ее пост занял Хорхе Видела.

Новый режим начался с радикального ограничения прав и свобод. Запретили свободный выезд за границу, в стране ввели военные трибуналы и смертную казнь с шестнадцати лет. Однако новая власть столкнулась с решительным сопротивлением со стороны части общества.

Особый интерес у хунты вызывала молодежь – инакомыслящая, свободолюбивая и жаждущая справедливости. Многие молодые люди состояли в политических организациях и принимали участие в протестных акциях. Военные считали, что с аргентинской молодежью церемониться не стоит.

Поскольку, как говорил Видела, «изменчивое, неверное аргентинское общество не восприняло бы массовых расстрелов», неповиновение подавляли с помощью тайных похищений и убийств противников. Хунта стала вести «грязную войну» против молодежи.

Люди начали пропадать – и больше их никто никогда не видел. В течение восьми лет молодых людей похищали на улицах, в барах, кинотеатрах, забирали из квартир. Их подвергали пыткам в разбросанных по всей стране тайных тюрьмах, а затем убивали или выбрасывали в море с военных самолетов во время так называемых «полетов смерти»: узников под воздействием наркотических препаратов грузили в самолеты и сбрасывали, часто еще живыми, в Атлантику. О них не сообщали родным, их дела не попадали в суды, их тела почти никогда не находили – они просто исчезали.

Так режим сеял среди людей страх и избегал лишних вопросов: по мнению Виделы, если не было тела и признания факта убийства, не было и разговоров о том, кто убил человека и почему.

Самым жестоким и знаковым событием, связанным с похищениями, пытками и убийствами без суда и следствия аргентинскими военными, стала «Ночь карандашей». Десять подростков из города Ла-Плата устроили митинг, чтобы добиться возвращения льготы на студенческий проездной билет. В ночь с 16 на 17 сентября 1976 года за ними пришли. В дома ребят ворвались люди в армейской форме без знаков отличий. Их избивали на месте, набрасывали мешки на голову и увозили. Живыми вернулись только четверо, от шестерых не осталось даже тел.

Национальная комиссия по вопросам исчезнувших лиц (CONADEP), созданная после падения диктатуры аргентинских генералов, насчитала около 30 тысяч жертв «Процесса реорганизации». По статистике CONADEP, 42% «исчезнувших» были в возрасте от 16 до 25 лет.

Некоторые из похищенных женщин были беременны – для них обустраивали подпольные роддома, в которых им позволяли родить ребенка. У этих детей не было ни имен, ни свидетельств о рождении. Роды проходили в полной тайне. Иногда мать видела ребенка всего несколько минут, иногда – всего пару часов. Но чаще матери не видели ребенка вообще: они рожали привязанными к кровати, с мешком на голове, а новорожденного тут же забирали. После родов женщин убивали, а их детей нередко отдавали на усыновление в семьи военных для так называемого «перевоспитания».

30 апреля 1977 года на центральной площади Буэнос-Айреса собрались матери пропавших без вести людей. Поскольку в стране действовал запрет на собрания в публичных местах, женщины разбились на пары и стали медленно гулять по площади.

С тех пор такие встречи проходили каждый четверг и участников становилось всё больше. Со временем, чтобы узнавать друг друга, матери начали надевать на голову белые платки. Объединенные общим горем, они создали организацию «Матери площади Майо», а затем «Бабушки площади Майо», которые занимались поиском именно пропавших внуков и внучек.

Женщины распределяли между собой задачи: находили родственников украденных детей, собирали фото и искали информацию об их возможном местонахождении. Эту деятельность приходилось вести подпольно, чтобы не привлечь внимание властей. Эти организации вели свою деятельность не один десяток лет и из около пятисот украденных детей Аргентины нашли на сегодняшний день сто тридцать.

Сотни детей выросли под другими именами и фамилиями, считая своими родителями тех, кто был виновниками смерти их отцов и матерей. Поиски пропавших ведутся до сих пор: люди, которые подозревают, что могли вырасти в чужой семье, делают анализ ДНК и в некоторых случаях находят родную семью даже спустя десятки лет.

Военная хунта пала в 1983 году. В стране прошли свободные выборы, и новый президент подписал указ о расследовании преступлений военной диктатуры. В 1985 году аргентинский суд приговорил Хорхе Виделу к пожизненному заключению за нарушения прав человека в годы его правления. Он умер в тюрьме в 2013 году.

24 марта – день переворота 1976 года – отмечается в Аргентине как Национальный день памяти правды и закона.

Об авторе Инéс Гарланд

Пока Инес Гарланд писала роман «Камень, ножницы, бумага», она успела поработать учителем физкультуры, официанткой, няней, горничной, сотрудником на ресепшен в ночном клубе и продюсером на телевидении. Со временем она сосредоточила свои усилия на работе, связанной с созданием текстов: редактор в журнале «Метрополис» и сотрудник-фрилансер в нескольких изданиях. Писала личные биографии, книги на заказ и сценарии.

После того как ее произведения несколько лет пролежали в ящике письменного стола, она решила показать их публике. Когда в 1997 году один из ее рассказов получил премию на литературном конкурсе, для нее самой это оказалось большим сюрпризом. В 2003 году другой ее рассказ получил первую премию на всеамериканском конкурсе малых форм, который проводил Фонд Эйвон, и был опубликован в сборнике «Сказки света и тени», составителем и автором предисловия к которому стала Анхелика Городишер, а издание было реализовано Фондом Эйвон. В этом же году она вошла в тройку финалистов конкурса «Планета» с романом, который она позже переписала. В 2006 году этот роман вышел в издательстве «Альфагуара» под названием «Король кентавров». Сборник рассказов «Совершенная королева», получивший премию Национального фонда искусств в 2005, вышел в свет в 2008 году, также в издательстве «Альфагуара». В настоящее время, не оставляя писательской деятельности, она занимается переводами, координирует работу литературных мастерских и является инструктором в «Открытом потоке» – фонде, занимающемся разработкой комплекса психокорпоральных техник с целью способствовать всестороннему развитию человека.

Примечания

1

Терере – национальный напиток парагвайцев, готовится из сушеных молотых листьев и молодых веток падуба парагвайского на холодной воде со льдом. – Здесь и далее – примеч. перев.

2

Пятый год обучения в средней школе в Аргентине; этот этап образования длится пять или шесть лет (из них первые три – обязательны), соответствует возрасту обучающихся 13–18 лет.

3

Джеймс Вернон Тейлор (род. 1948) – фолк- и рок-музыкант, автор-исполнитель, пятикратный лауреат премии Грэмми (США); Кросби, Стиллс, Нэш и Янг – рок-квартет: Дэвид Кросби, Стивен Стиллс, Грэм Нэш и Нил Янг, первый альбом датируется 1969 г. (США); «Америка» – фолк-рок-трио, первый альбом был записан в 1971 г. (Великобритания); Дэвид Эшворт Гейтс (род. 1940) – американский певец, композитор, музыкант и продюсер, фронтмен и солист группы Bread (США).

4

Луис Альберто Спинетта (род. 1950) – аргентинский рок-музыкант, певец, поэт и композитор, в 1969 г. вышел первый альбом группы «Альмендра» с его участием, в 1970 г. группа распалась, Спинетта выступал соло; Карлос Альберто Гарсия Морено Ланге (род. 1951), сценическое имя – Чарли Гарсия, рок-музыкант, мультиинструменталист, композитор, продюсер, один из самых известных аргентинских рок-музыкантов; Виолетта дель Кармен Парра Сандоваль (1917–1967) – чилийская певица, поэтесса, художница и фольклорист, основательница движения «Новая песня»; «Лос-Олимареньос» – уругвайский музыкальный дуэт, созданный Пепе Герра и Браулио Лопесом в 1962 г., группа завоевала международное признание в 1960–1970-е годы.

Content

Инес Гарланд
Камень, ножницы, бумага

Часть первая

Часть вторая

Эпилог Октябрь 2007 года

Последняя диктатура Аргентины

Об авторе Инéс Гарланд

Примечания