Томас Моррис

Убийство на вокзале. Сенсационная история раскрытия одного из самых сложных дел 19 века

Respectus. Путешествие к современной медицине

Томас Моррис

медицинский журналист,

автор бестселлера «Безумная медицина»

The Dublin Railway Murder: The sensational true story of a Victorian murder mystery by Thomas Morris

Copyright © Thomas Morris, 2021

This edition published by arrangement with PEW Literary Agency Limited and Synopsis Literary Agency

В оформлении обложки использованы элементы дизайна:

Kolonko / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Примечание автора

В ноябре 1856 года жители Дублина были потрясены известием о жестоком убийстве на Бродстонском вокзале – преступлении, не имевшем аналогов в новейшей истории ирландской столицы. Последовавшее за этим полицейское расследование оказалось самым сложным и запутанным из всех, когда-либо проводившихся дублинскими детективами, а его многочисленные повороты поразили воображение общественности. Прошло семь месяцев, прежде чем главный подозреваемый был арестован, что вылилось в сенсационный судебный процесс, за которым с нетерпением следили читатели газет по обе стороны Ирландского моря.

Убийство в Бродстоне, как его стали называть, было особенно громким преступлением в эпоху, когда их так любили посмаковать. Имена как жертвы, так и убийцы оказались у всех на слуху, а итог судебного разбирательства прогремел на всю страну. Столь большой интерес общественности привел к тому, что газеты соревновались в освещении даже самого незначительного события в расследовании и отправляли репортеров стенографировать каждое судебное заседание. По этим записям можно восстановить многое из произошедшего, однако еще большую ценность представляют собой сохранившиеся правительственные документы по этому делу. Досье 160-летней давности, хранящееся в Национальном архиве Ирландии, содержит более трехсот страниц полицейских допросов, протоколов и служебных записок, переписку между детективами, министрами и адвокатами, и даже письма главного подозреваемого, написанные им из тюремной камеры. В итоге получилась необычайно полная картина расследования убийства в Викторианскую эпоху, включающая многие детали, которые в то время намеренно скрывались от общественности.

В этой книге использованы все вышеперечисленные источники, а также материалы из брошюры, опубликованной в 1858 году в частном порядке френологом [1] Фредериком Бриджесом, который в течение нескольких недель подробно опрашивал главного подозреваемого. Все события, описанные на последующих страницах, воссозданы на основе показаний свидетелей и других данных, полученных из первых рук. Все персонажи, названные по именам, – реальные люди, а биографические подробности, даже самые незначительные, – подлинные. В том числе и диалоги (за двумя важными исключениями). В стенограммах полицейских допросов и судебных заседаний вопросы, задаваемые детективами или адвокатами, обычно опускаются, и я реконструировал их на основе полученных ответов. В одном или двух случаях я позволил себе построить беседу на основе изначально записанных на бумаге показаний, однако в каждом случае использовал подлинные слова собеседников.

Список персонажей

ДОЛЖНОСТНЫЕ ЛИЦА И СОТРУДНИКИ ЗАПАДНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ MIDLAND GREAT WESTERN RAILWAY

Джордж Литтл, бухгалтер-кассир

Фрэнсис Литтл, его мать

Кейт Мортон, его сестра

Уильям Чемберлен, помощник Джорджа Литтла

Уильям Макколи, носильщик денег

Томас Мур, посыльный

Энн Ганнинг, экономка

Бернард Ганнинг, заместитель кладовщика

Кэтрин Кэмпбелл, их служанка

Патрик Хэнбери, начальник станции

Миссис Хэнбери, супруга начальника станции

Мэри Митчелл, их служанка

Джон Эннис, председатель совета директоров

Генри Бозир, управляющий компании

Перси Ньюджент, один из директоров компании

Томас Беннетт, помощник Генри Бозира

Джозеф Кэбри, главный инженер

Патрик Моан, руководитель инженерного отдела

Уолтер Кирван, адвокат компании

Джозеф Голдсмит, помощник адвоката

Генри Торнтон, помощник адвоката

Майкл Лински, помощник адвоката

Мистер Кирни, помощник адвоката

Ричард Рассел, старший ревизор

Джон Джолли, ревизор

Роберт Фэйр, ревизор

Исаак Кристиан, ревизор, также исполняющий обязанности кассира

Джордж Бернс, ревизор

Джон Лэнди, ревизор

Джеймс Келли, ревизор

Арчибальд Мур, начальник отдела переводов

Джон Генри Мур, его сын, бывший ревизор

Джордж Грин, сотрудник отдела переводов

Джеймс Мейджи, сотрудник отдела переводов

Генри Осборн, кладовщик

Уильям Миллар, помощник кладовщика

Джеймс Брофи, мастер вагонного цеха

Томас О̕Бирн, мастер малярного цеха

Джеймс Споллин, маляр

Мэри Споллин, его жена

Джеймс, Джозеф, Люси и Джордж Споллин, их дети

Суперинтендант Ходженс, железнодорожная полиция

Сержант Коллинз, железнодорожная полиция

СОТРУДНИКИ СТОЛИЧНОЙ ПОЛИЦИИ ДУБЛИНА

Джон Мор О̕Ферралл, комиссар

Полковник Джордж Браун, комиссар

Август Гай, суперинтендант, отдел С

Джозеф Финнамор, суперинтендант, отдел G

Детектив-инспектор Дэниел Райан

Детектив-сержант Крейвен

Детектив-сержант Мерфи

Детектив-констебль Джеймс Мирес

Детектив-констебль Джеймс Доннелли

Джон Уорд, сержант, отдел С

Абрахам Хобсон, констебль, отдел С

Джозеф О̕Доннелл, полицейский судья

Фрэнк Торп Портер, полицейский судья

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ И СУДЕБНЫЕ ЧИНЫ

Эдвард Хорсман, генеральный секретарь по делам Ирландии

Подполковник Томас Эскью Ларком, заместитель генерального секретаря

Джон Фицджеральд, Генеральный прокурор Ирландии

Джонатан Кристиан, заместитель генерального прокурора Ирландии

Томас Кеммис, королевский адвокат от Лейнстера

Уильям Кеммис, королевский адвокат от Дублина

Джон Эллиотт Хайндман, коронер Дублина

Томас Ланглуа Лефрой, лорд главный судья Ирландии

Джеймс Генри Монахан, главный судья гражданского суда

Джеральд Фицгиббон, барристер обвинения

Абрахам Брюстер, барристер обвинения

Джон Эдье Курран, барристер защиты

Уильям Сидни, барристер защиты

Чарльз Фицджеральд, адвокат Споллина

Доктор Баркер, врач

Доктор Венсли Дженнингс, врач

Джордж Портер, хирург

Доктор Томас Грейс Гейган, профессор криминалистики

Патрик и Кэтрин Каллен, «подозреваемые из Стоунибаттера»

Джон Халлиган, слуга, донесший на них в полицию

Фредерик Бриджес, френолог

Ханна Бриджес, его жена

Мистер Томас, владелец паба Auld Lang Syne

Часть 1

Убийство

1

Четверг, 13 ноября 1856 года

На всякий случай: под «станцией» подразумевается вся территория в Бродстоне, районе Дублина, принадлежащая железнодорожной компании, в то время как Бродстонский вокзал – это главное здание станции с платформами, билетными кассами, кабинетами служащих и даже апартаментами для постоянного проживания.

Почтовый поезд должен был отправиться из Голуэя ровно в полночь, однако в очередной раз задерживалась доставка из главного почтового управления. Локомотив Midland Great Western спокойно стоял у платформы, где, выдыхая клубы пара в прохладный ноябрьский воздух, в открытой кабине беседовали машинист и пожарный. Мистер Уэйнрайт, начальник станции, нетерпеливо расхаживал по платформе. Отправление ночного поезда было последней и самой важной его обязанностью, и он был возмущен тем, что не может уйти домой. К сожалению, задержки уже никого не удивляли. Почта Голуэя была печально известна своей неэффективностью, и городские власти публично отчитывали почтмейстера за его лень, но без какого-либо заметного результата.

Через несколько минут после того, как часы пробили полночь, почтовая тележка наконец с грохотом въехала на станцию. Пока мешки затаскивали в товарный вагон без окон, мистер Уэйнрайт дважды проверил замки прочного металлического сейфа, доверенного ему вечером кассиром станции. Убедившись, что они надежно заперты, он передал его охраннику. Ключей от этого сейфа было всего два: один – на цепочке, звеневшей в его кармане, другой – в головном офисе компании в Дублине. В сейфе хранилась выручка за день, полученная в кассе, – более 100 фунтов стерлингов в золоте и серебре, что в 5–6 раз превышало средний годовой заработок обычного фермера. Охранник выписал квитанцию и спрятал сейф с деньгами в угол тормозного вагона, последнего в составе.

Погрузка была завершена, пришла пора отправляться в путь. Охранник вышел на платформу, бегло осмотрел товарный вагон и дал сигнал свистком, а затем приветливо кивнул мистеру Уэйнрайту, и, когда его вагон проезжал мимо, запрыгнул в него. Пять с половиной часов до Дублина охранник ехал в небольшом деревянном вагончике, в стенах которого были проделаны отверстия, чтобы он мог наблюдать за остальным составом. В вагоне имелась печка, топившаяся углем, однако она не справлялась с ледяным североатлантическим ветром, нещадно хлеставшим в незастекленные окна. Открывавшийся пейзаж также не компенсировал дискомфорт. В это время суток далекие горы графства Клэр были окутаны мраком, а в заливе Голуэй виднелся лишь ровный свет маяка на острове Маттон, расположенном в миле от берега.

Линия Голуэй – Дублин пересекала Ирландию в восточном направлении от побережья до побережья, от Северной Атлантики до Ирландского моря, однако большую часть своего пути общей протяженностью 125 миль железная дорога проходила по самой унылой местности, которую только мог предложить знаменитый своей красотой остров. Железная дорога была проложена главным образом через обширные болота, покрывающие центральные районы страны, – равнинную и безликую пустошь, состоящую из торфа и стоячей воды. Изредка поезд выныривал из этой безжизненной пустыни на зеленые фермерские угодья, однако ни о какой сельской идиллии не могло быть и речи. То, что когда-то было роскошным пастбищем, теперь заросло чертополохом; овес и ячмень, выращенные прошлым летом, гнили на полях, захлебнувшись полынью и амброзией. Хуже же всего было то, что эти плодородные сельскохозяйственные земли были заброшены. Можно было проехать несколько миль, не встретив ни одного работающего на полях человека; повсюду стояли оставленные дома без крыш и окон, чьи двери давно были сорваны с петель и использованы в качестве топлива.

Локомотив несся сквозь ночь со скоростью 20 миль в час, и охранник не без основания радовался тому, что убогий пейзаж остается вне его поля зрения. Десятилетие назад, в середине 1840-х годов, эти поля были эпицентром Великого голода – новая вирусная болезнь уничтожила урожай картофеля и оставила бесчисленное множество людей в нищете. Каждый пустующий дом был напоминанием о съехавшей или погибшей семье. Многие, не имея возможности платить за аренду, были выселены местным землевладельцем и теперь жили в убогих глинобитных хижинах на болоте, а их дети бегали босиком по склизкой грязи. Другие уезжали, чтобы попытать счастья в трущобах Дублина, или присоединялись к массовому переселению в Америку. За несколько лет миллион человек эмигрировал, а еще миллион скончался от голода и болезней. Четверть населения Ирландии погибла или была изгнана с ее берегов в результате величайшей катастрофы, которую когда-либо знал остров.

Мало где шрамы этого бедствия проявились так явно, как в Атенри, второй из пятнадцати остановок на линии. В одном из туристических путеводителей город, считающийся старейшим в графстве Голуэй, даже был назван «вершиной человеческой беды». На месте развалин величественных аристократических домов и старинных монастырей выросли жалкие лачуги – проявление ужасной нищеты современной Ирландии, уживающееся с излишествами ее прошлого.

Баллинасло, Атлон, Моат – большие или маленькие, в ранние часы эти места были практически неотличимы друг от друга: добротное здание станции и небольшой пятачок платформы, освещенный масляными фонарями. По мере того как почтовый поезд продолжал свое величественное движение на восток, багажный вагон становился все тяжелее, а груда сейфов с деньгами в вагоне охранника – все больше. В Муллингаре, через 3 часа пути, его ждала целая стопка переносных сейфов, и ему пришлось несколько раз переходить с платформы в вагон, чтобы уложить их.

Покидая город, железная дорога шла вдоль русла Королевского канала, 90-мильного водного пути, с огромными затратами построенного между Дублином и Лимериком за полвека до этого. При основании компании Midland Great Western в 1845 году ее руководители приобрели канал, намереваясь засыпать его и проложить по его трупу железную дорогу, однако приговор смягчили: железная дорога была проложена рядом с каналом в надежде на то, что водный путь принесет желанный дополнительный доход. На деле это оказалось проявлением глупого оптимизма. Пассажирский трафик по каналу сократился в 5 раз практически за ночь, а баржи, перевозившие коров и торф, стали еще большей редкостью. На протяжении пятидесяти с лишним миль между Маллингаром и Дублином канал и железная дорога шли параллельно: новичок бок о бок с отслужившим свое кузеном.

Киллукан, Энфилд, Килкок, Мейноут – каждые 20 минут очередной город или деревня прерывали движение поезда через унылые участки, как описал их один из приезжих писателей, Алленского болота – четверть миллиона акров грязно-серого торфа. Словно желая позаботиться о том, чтобы уставшим пассажирам не грозил сон, поезд загрохотал. Линия Голуэй – Дублин на протяжении большей части своего пути проходила по идеальной прямой, однако на подходе к столице делала несколько экстравагантных поворотов. Охранника трясло, а содержимое касс железнодорожной компании – на тот момент уже несколько сотен фунтов – звенело, словно мешок с бубнами. В деревне Лукан он принял последний, двадцать восьмой сейф с выручкой – Дублин был уже совсем рядом. Состав выехал из длинной выемки [2] Клонсилла и замедлил ход, проезжая мимо парка Феникс и зоологического сада в миле к югу. Недавно зоопарк обзавелся парой львов, и в ясную ночь иногда слышался отдаленный рев одного из доходных гвоздей программы.

Было почти полшестого утра, когда почтовый поезд наконец-то въехал под внушительную стеклянную крышу Бродстонского вокзала.

Рабочий день охранника близился к концу. Оставалось только проконтролировать, как носильщики разгружают мешки с почтой, сдать сейфы с деньгами начальнику станции мистеру Хэнбери, а затем начать свой утомительный путь домой.

За пределами освещенной газом станции большая часть Дублина еще спала. Несколько сонных подмастерьев снимали ставни с фасадов своих магазинов. То тут, то там проходил полицейский, высматривая мелких преступников, которыми столица кишела после голодных лет. Было чуть больше восьми утра, когда Джордж Литтл, кассир железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company, вышел из дома № 58 по Ватерлоо-роуд и направился на работу на Бродстонский вокзал. Джордж жил в элегантном домике на широкой улице в южной части Дублина. Двухэтажный, с подвалом, он был ненамного больше некоторых рабочих хибар в менее благополучных районах города, однако высокие потолки и затейливое окно над входной дверью свидетельствовали о том, что это жилье предназначено для людей более высокого класса. Каждый дом был отделен от дороги большим палисадником, а сзади – еще большим. Несмотря на удаленность от центра города, это было привлекательное место для жизни. Среди соседей мистера Литтла числились судьи и банкиры, хирурги и государственные служащие – одни из самых успешных профессионалов города.

Несмотря на такое благополучное окружение, Джордж Литтл был далеко не богат. Он делил дом со своей сестрой Кейт, их престарелой матерью и тетей, у которой было слабое здоровье. Отец Джорджа, преуспевающий адвокат, внезапно умер, когда Джорджу было 15 лет. Его мать Фрэнсис овдовела в возрасте 32 лет, имея на руках четверых детей и ни единого источника дохода. Она самоотверженно решила, что их скромные сбережения должны пойти на образование старшего сына. Джордж несколько лет проучился в Тринити-колледже, однако был вынужден уйти оттуда, когда их средства закончились, так и не получив диплома. Лишившись надежды выучиться на какую-либо профессию, он стал клерком и в одиночку содержал семью на свою скудную зарплату до тех пор, пока его младший брат Джеймс не стал достаточно взрослым, чтобы сделать свой вклад.

По крайней мере, так было задумано. Кейт вышла замуж за врача и переехала за сорок миль в деревню, но уже через несколько недель вернулась в Дублин вдовой – ее муж скоропостижно скончался от лихорадки. Младшая сестра Фанни встретила англичанина и поселилась с ним в Чешире. А брат Джорджа Джеймс, инженер, объявил о своей эмиграции в Канаду. Это решение было вполне объяснимо, поскольку в Ирландии, все еще переживавшей последствия Великого голода, перспективы трудоустройства были невелики. Только вот для остальных членов семьи, рассчитывавших на его помощь в облегчении тяжелого финансового положения, это был серьезный удар. Джорджу Литтлу на тот момент было 42 года, он не был женат и являлся единственным кормильцем семьи из четырех человек: его самого и трех неимущих вдов.

Подобная ответственность тяготила его, и он нашел утешение в религии. Воспитанный протестантом Ирландской церкви, в 30 лет он вступил в евангелическую секту «Исключительные братья» – нонконформистскую группу, недавно основанную в городе. Суровый подход Братства к личной морали наложил свой отпечаток: он был набожен, сдержан и обладал сильным чувством личного долга. Один из коллег назвал его человеком мрачного склада ума, но это было явным преувеличением; он не был пессимистом, хоть и относился к жизни с напряженной серьезностью, не оставлявшей места для легкомыслия. У Джорджа было мало близких друзей, но его любили. Он был тихим, вежливым и приветливым человеком, который избегал конфликтов.

В 1850-х годах дом Литтлов на Ватерлоо-роуд находился на самой окраине города, где современная застройка южного Дублина заканчивалась и уступала место лесам и полям. Кабинет Джорджа был расположен на севере, в трех милях от дома, и на работу он добирался за 45 минут пешком через центр города. Его путь пролегал через Гранд-канал и георгианское великолепие Сант-Стивенс-Грин – шестьюдесятью годами ранее здесь проводились публичные казни, а теперь это был самый большой и красивый сквер в Европе. Оттуда он повернул на север и прошел мимо Дублинского замка, который тогда и на протяжении последних семи веков был резиденцией и символом британской власти в Ирландии. По дороге он думал о предстоящем дне. Он часто задерживался на работе, однако накануне были сданы недельные отчеты, и он не видел причин, по которым не мог быть дома к ужину.

В сумке лежал бумажный пакет с несколькими кусочками хлеба с маслом на обед; сестра предложила сделать ему бутерброд с курицей, но он сказал ей, что ничего существенного ему не нужно.

«Я вернусь пораньше», – сказал он, выходя из дома.

Перейдя по мосту через реку Лиффи, Джордж скорчил гримасу и прижал к лицу носовой платок. Вонь неочищенных сточных вод была просто невыносимой. Под мостом, стоя по колено в реке, группа рабочих выгребала на баржу мерзкую смесь грязи и человеческих испражнений. Несчастным жителям Темпл-Бара приходилось мириться с этим ужасным запахом 8 часов в сутки, однако после многомесячных дебатов члены муниципального совета так и не смогли прийти к решению этой проблемы.

Джордж поспешил прочь от этого дурмана и очутился посреди рыночного гама Кейпл-стрит с ее великолепным многообразием зонтичных мастеров, ломбардов, галантерейщиков и торговцев семенами. Эти предприятия и расположенные поблизости продуктовые рынки привлекали самых проворных дублинских «строкеров» – профессиональных карманников, чьему таланту к «исчезновению» часов или кошельков позавидовал бы любой фокусник.

По мере удаления Джорджа Литтла от центра города ему начинали попадаться улицы уже другого рода. Магазины уступали место большим зданиям учреждений, в которых сидели адвокаты, врачи и заключенные. Это была густонаселенная часть мегаполиса, однако мало кто из жителей называл ее своим домом; более того, почти никто не жил здесь по своей воле. Люди могли попасть сюда, потому что были больны и нуждались в лечении в одной из трех больниц на Брунсвик-стрит, или потому, что были нищими и попадали в работный дом на Конститушен-хилл, или же потому, что их признали сумасшедшими и поместили в Ричмондский приют для умалишенных. Многие из тех, мимо кого Джордж проходил каждое утро, были здесь путешественниками, направлявшимися в Голуэй, Белфаст или Лондон и, возможно, остановившимися в одной из гостиниц, появившихся для обслуживания проезжих.

Этот район, Бродстон, был воротами Дублина в западную Ирландию. Королевский канал заканчивался здесь широкой гаванью, куда баржи уже почти полвека привозили товары, скот и людей. По каналу все еще ходило несколько судов, однако для большинства людей название «Бродстон» теперь стойко ассоциировалось с железной дорогой. В конце концов, не имело смысла тратить 4 шиллинга на неудобное 8-часовое путешествие на лодке со смешным названием до Маллингара, когда поезд преодолевал эти 52 мили в 4 раза быстрее, а проезд стоил всего на 6 пенсов больше.

Директора железнодорожной компании Midland Great Western хотели, чтобы их новая штаб-квартира выглядела впечатляюще, и архитектор, безусловно, справился с поставленной задачей. Бродстонский вокзал был построен на самом высоком месте в окрестностях, так что при подъеме на холм Конституции мощный гранитный фасад вокзала вырисовывался на горизонте, полностью доминируя над окружающей средой. Это было двухэтажное здание, своими пропорциями и дымовыми трубами напоминавшее величественный городской дом эпохи Регентства. Однако первым, на что обращали внимание посетители, был колоссальный дверной проем по центру здания, над которым возвышалось каменное лицо с безучастным выражением – вход, достойный какого-нибудь древнего памятника. После наступления темноты можно было представить, как тяжелые двойные двери медленно распахиваются, чтобы впустить освещенную факелами процессию священников. Для путешественников, опасающихся железнодорожного транспорта, высоких скоростей и несчастных случаев со смертельным исходом, о которых так часто писали газеты, монументальный вид Бродстонского вокзала служил некоторым успокоением.

День выдался на редкость холодным, однако Джордж, переходя по понтонному мосту через канал на привокзальную площадь, уже не замечал этого. Последние пассажиры утреннего поезда как раз покидали вокзал. Внутри располагался билетный зал – гулкий каменный атриум, который своими дорическими колоннами и массивными притолоками напоминал нечто среднее между греческим храмом и египетской усыпальницей. Кованая железная галерея опоясывала помещение на уровне второго этажа, а сверху, сквозь стеклянный купол, установленный в крыше, проникал дневной свет. Джордж пересек зал и прошел через второй дверной проем, ведущий к платформам, но вместо того, чтобы повернуть направо к поездам, поднялся по вычурной железной лестнице на второй этаж. В этой части здания располагалась так называемая Дирекция, в которой размещались кабинеты и работал административный персонал железнодорожной компании Midland Great Western.

Джордж Литтл получил должность сотрудника отдела переводов в 1853 году, через 3 года после открытия станции. В компании существовала жесткая иерархия, и обычный работник медленно и с большим трудом продвигался по служебной лестнице. Начальство, однако, вскоре обратило внимание на хладнокровное трудолюбие Джорджа и оценило его придирчивый, даже педантичный подход к работе. За полгода до этого, в мае 1856 года, он стал бухгалтером-кассиром, обойдя 60 других кандидатов. Эта должность не отличалась каким-то высоким статусом, однако была сопряжена с серьезной ответственностью. Еженедельно через его кабинет проходили тысячи фунтов стерлингов наличными, что составляло большую часть доходов компании. Назначение Джорджа было знаком того, что начальство ему безоговорочно доверяло.

На верхней площадке лестницы Джордж повернул направо, дошел до конца коридора и открыл последнюю дверь справа. Кабинет кассира занимал угол здания. Несмотря на свой небольшой размер, он хорошо проветривался и освещался благодаря окнам по обе стороны. В нескольких метрах от двери находилась массивная деревянная стойка с перилами, как в крупных банках, разделявшая помещение на две части. В середине стойки на уровне плеч находился небольшой проем, через который можно было передать деньги или документы, а под этим проемом – дверца по типу калитки, через которую можно было попасть в личное святилище кассира. Ее установили недавно; когда Джордж вступил в эту должность шестью месяцами ранее, уровень безопасности был настолько слабым, что любой посторонний человек мог запросто войти и набрать себе денег, которые кучами лежали на столе. Потребовались определенные усилия, чтобы убедить директоров компании в неприемлемости такой ситуации, и в конце концов они сдались – пригласили плотника из мастерских, расположенных внизу, чтобы он соорудил защитный экран, который теперь предотвращал нежелательные вторжения.

Джордж прошел в конец помещения и сел за свой письменный стол, стоящий напротив двери. Он был пуст, так как по неизменной привычке, покидая вечером кабинет, он освобождал его от каждого атома мусора. За столом находился сейф, вмонтированный в стену, и окно, выходившее на покатое пространство из стекла и железа – массивную скатную крышу, нависавшую над вокзальными платформами. Из-за близости к поездам в комнате редко царила тишина, даже когда ни на одной из платформ не было локомотива. Под стеклянным козырьком витали и отдавались эхом голоса, а также звучала нескончаемая какофония колоколов, что звонили за 10 минут до отправления поезда и в момент отправления. Звон другого колокола означал, что до прибытия поезда оставалось 10 минут, а повторный – что он подошел к платформе. Этот нескончаемый шум поначалу раздражал Джорджа, однако вскоре он научился не обращать на него внимания.

Справа стоял деревянный комод с бухгалтерскими книгами и канцелярскими принадлежностями, а из большого створчатого окна открывался лучший вид в здании – картина, достойная Брейгеля. На переднем плане грузового двора [3] толпились люди и скот, чьи фигуры меркли на фоне мрачного здания работного дома Северного Дублина. За ним виднелось открытое зеленое пространство Феникс-парка, более дикие участки равнин Килдэра и стройная линия волнистых холмов. Напротив этого окна в небольшом камине горел огонь, а рядом стояли высокий табурет и пюпитр, которые обычно занимал его помощник Уильям Чемберлен. Другой мебели, кроме грубой циновки на полу, не было, а голые стены придавали кабинету атмосферу монастырской строгости.

Уильям явился в 10 утра, через час после своего начальника. Это был 18-летний парень, пришедший в компанию в июле прошлого года. Несмотря на то что обязанности клерка сводились в основном к выполнению рутинных административных задач, таких как копирование цифр в официальные бухгалтерские книги, ему часто доверяли довольно крупные суммы наличности. Поначалу Джордж присматривался к своему новому подчиненному в поисках любых признаков того, что он может поддаться искушению, однако вскоре пришел к выводу, что тот надежен и честен.

В обязанности Джорджа Литтла как кассира входили подсчет и учет каждого пенни, полученного в кассах на линии Дублин – Голуэй, а также денег за проезд на судах Королевского канала.

Каждую неделю он должен был представлять отчетность на проверку директорам компании, а по четвергам – готовить еженедельные ведомости на выдачу зарплаты сотне с лишним сотрудников, работавших на Бродстонском вокзале. Дважды в неделю он посещал банк, чтобы сдать выручку, проверить баланс на счетах компании и передать бухгалтерам полученную информацию. Объем работы существенно менялся, поскольку количество поступающей в офис наличности полностью зависело от объема перевозок по железной дороге. Не все пассажиры были людьми: большую часть доходов в течение года компания получала от перевозки скота, и до Джорджа часто доносилось мычание коров, выгружаемых на платформу под окном его кабинета.

Надежды кассира на спокойный четверг были разрушены приходом Уильяма Макколи, одного из носильщиков станции. Каждый день Макколи через определенные промежутки времени приносил в кабинет тяжелые сейфы с деньгами и забирал их после того, как они были опустошены. В тот день, поставив плетеную корзину с первой партией сейфов, он, словно извиняясь, пробормотал, что их оказалось больше чем обычно, и объяснил, что все дело в ярмарке в Маллингаре – в последние 2 дня пассажиров было необычайно много. Ежегодная животноводческая ярмарка в Муллингаре, расположенном в пятидесяти милях к западу от Дублина, была крупнейшей в Ирландии и привлекала фермеров, занимающихся разведением овец и крупного рогатого скота, со всей страны. В последние годы она также стала важным местом для продажи лошадей, и ведущие торговцы из Англии теперь преодолевали сотни миль, чтобы попасть на нее, платя за лучших скакунов до 200 фунтов стерлингов.

Когда Джордж Литтл помог Макколи сложить сейфы с деньгами у стены, он со вздохом признал, что, скорее всего, задержится на работе до непривычно позднего времени. Джордж не был обязан работать позже 5 часов вечера, но ему не нравилось оставлять работу незавершенной. Его предшественник на посту кассира, человек по фамилии Ньюджент, не был столь щепетилен, и его бухгалтерия зачастую велась беспорядочно, а потому мистер Литтл был твердо намерен никогда не доводить свою отчетность до подобного состояния, хотя из-за этого ему и приходилось частенько задерживаться.

Джордж положил на стол первый из полученных за день сейфов и открыл его ключом со своей цепочки. Это был ящик размером с докторскую сумку, сделанный из листового железа. Внутри находилось много банкнот и монет, а также служебная записка, в которой было указано, сколько денег в сейфе, какие билеты куплены и на какой станции. Теперь его задача состояла в том, чтобы проверить, совпадают ли фактические суммы наличных с данными в документах, записать поступления в бухгалтерскую книгу, а затем передать документы в бухгалтерию, расположенную внизу, чтобы у них были дубликаты отчетов о выручке за день.

Это в теории. Но на практике все было гораздо сложнее. Компании действительно принадлежала большая часть денег из каждого сейфа, но не все. Пассажиры, садившиеся в поезд на станциях линии Midland Great Western, часто выезжали за пределы Дублина: они могли купить сквозной билет до Белфаста, Уиклоу или даже до Лондона. В этом случае часть стоимости проезда передавалась другой железной дороге или фирме, обслуживающей регулярные паромы через Ирландское море. Эту часть выручки, так называемые избыточные деньги, необходимо было складывать в отдельную стопку и учитывать отдельно, а затем упаковывать и маркировать с указанием названия компании, которая должна была их получить, – это требовало немалых усилий. Пакеты с излишками денег отправлялись в лондонский банк, однако порой они неделями копились в кабинете, в результате чего образовывалась внушительная сумма.

Через час напряженной работы стол Джорджа Литтла был завален кипами денег, чеков и бумаг. Случайному наблюдателю эта картина могла показаться хаотичной, но, если бы его спросили, кассир мог бы точно объяснить, что находится в каждой стопке, откуда взялась каждая бумажка и куда должна была в итоге попасть. Он методично обрабатывал каждый сейф с деньгами. Отсортировав деньги и квитанции, он делал записи в своей бухгалтерской книге, после чего раскладывал купюры по пачкам, а монеты заворачивал в бумажные гильзы, сортируя их по номиналу. Пустой переносной сейф помещался на полку из красного дерева под большим окном справа от него. Время от времени он просил Уильяма отнести какой-нибудь документ вниз, в бухгалтерию, однако подобные заминки в работе были редкостью, и в течение нескольких часов они продолжали работать в тишине.

Где-то в середине дня тишину внезапно нарушил незваный гость – неряшливо одетый мужчина неопределенного возраста с кожаным ранцем. Мистер Литтл подошел к стойке, чтобы разобраться. Мужчина достал из ранца коробку с очками и принялся увлеченно, хотя и бессвязно, расхваливать свой товар – ему удалось вести этот монолог почти без перерыва в течение четверти часа. Джордж попросил торговца уйти, но это не помогло остановить его словоблудие. В отчаянии он согласился примерить несколько пар очков. Театрально щурясь в них, он заявил, что они не так хороши, как его собственные, и твердо сказал, что не будет ничего покупать. В итоге разочарованный торговец был вынужден удалиться. Джордж и Уильям, обрадовавшись его уходу, посмеялись над прилипчивым посетителем, и Уильям предположил, что он мог быть евреем.

– Да, я думаю, ты прав, Уильям, – сказал мистер Литтл.

Прошел еще час, прежде чем Макколи вернулся в кабинет, чтобы забрать последнюю партию пустых сейфов, которые нужно было вернуть на свои станции к пятичасовому поезду. Уильям оставил их для него, аккуратно сложив на стойке. Увидев, что кассир сгорбился над своей работой, Макколи решил не мешать ему и тихо закрыл дверь перед уходом. Через 20 минут вошел еще один посетитель. Прошло какое-то время, прежде чем Джордж Литтл, оторвавшись от бухгалтерских книг, заметил его у стойки и поспешил узнать, что ему нужно. Оказалось, что это был Уильям Таф, местный строитель, который иногда заглядывал к Джорджу в надежде обналичить чек. Джордж охотно согласился: у него на столе лежали купюры и монеты на сотни фунтов стерлингов, так что никаких проблем с этим не было. Он выдал ему наличными 104 фунта, 5 шиллингов и 3 пенса, подписал чек и выписал квитанцию.

Когда Мистер Таф ушел, Уильям Чемберлен, взглянув на часы, увидел, что было уже пять вечера. Он отложил работу, надел пальто и достал шляпу с полки под окном. Пожелав начальнику доброго вечера, он протиснулся через проем и вышел. Клерки и менеджеры по всему зданию делали то же самое, однако у кассира оставалось много работы. Пройдя за помощником к двери кабинета, он закрыл ее. Это был последний раз, когда Джорджа Литтла видели в живых.

Джордж часто уходил последним, но ему не нравилось оставаться одному в окружении огромного количества денег.

За 10 дней до этого он был поражен внезапным вторжением грубого вида незнакомца в грязной куртке с веревкой в руках, но оказалось, что этот человек просто искал главного инженера, мистера Кэбри, и свернул не туда в лабиринте коридоров. Однако данный инцидент сильно потряс кассира. Он решил, что впредь будет запираться на ключ, когда будет работать один, но с тревогой обнаружил, что его дверь не закрывается изнутри. Так как в кассу можно было попасть из билетного зала, это делало ее легкой мишенью для потенциального грабителя. По настоянию Джорджа дверь была переделана таким образом, чтобы он мог закрыться в кабинете и находиться в относительной безопасности.

Наступала ночь, работы все еще было много. По расчетам Джорджа, на все про все должно было уйти 3–4 часа. Он вернулся к своему столу и сел среди кучи монет и пачек банкнот – целое состояние для большинства дублинцев, более 1500 фунтов стерлингов наличными. Из других помещений здания доносились голоса и другие звуки: очевидно, он был не единственным сотрудником, работавшим допоздна. Поезда будут ходить еще некоторое время, и под огромной стеклянной крышей за его спиной все еще разносились эхом крики носильщиков и паровозные гудки. Джордж поправил калильную сетку газовой лампы [4] на столе перед собой и взял в руки ручку. Он сказал своей сестре Кейт, что не задержится, однако она знала, что его работа часто бывает непредсказуемой. Она бы не стала беспокоиться.

За железнодорожными офисами присматривала экономка Энн Ганнинг, жившая с мужем и детьми в подвальной квартире. Каждый вечер она обходила здание, чтобы отключить газовое освещение и проверить, достаточно ли хорошо горничная Кэтрин Кэмпбелл вымыла полы и очистила камины. В четверть седьмого она начинала обход с первого этажа. На лестничной площадке Энн встретила клерка из юридического отдела, мистера Торнтона, который неожиданно – и нехотя – вернулся на работу. Он ужинал дома с женой, когда его вызвали в офис, чтобы скопировать какой-то важный документ, который нужно было доставить в парламент следующим утром.

Миссис Ганнинг поднялась по черной лестнице на второй этаж. Здание было погружено во мрак, однако, свернув в длинный коридор, она заметила пятно света на стене напротив кабинета кассира. Подойдя ближе, она поняла, что причина тому – задержавшийся сотрудник. Миссис Ганнинг была в дружеских отношениях с мистером Литтлом и привыкла видеть его на работе спустя долгое время после ухода всех остальных. Она повернула ручку его двери, но та оказалась заперта. Обычно на этот шум кассир кричал: «Еще не ушел!», однако в этот раз никакой реакции изнутри не последовало. Полагая, что мистер Литтл не желает, чтобы его беспокоили, она оставила его, зажгла свечу и продолжила вечерний обход.

Далекий звон, за которым вскоре последовала громоподобная музыка паровых поршней, дал ей знать, что поезд на Голуэй, отправляющийся в 19:30 – последний за день, – уже в пути. Кассы были закрыты, носильщики и другие работники спешили домой к своим семьям. Платформы постепенно погружались во мрак: освещавшие их лампы гасли одна за другой. Горели лишь три, освещавшие небольшую часть платформы прибытия рядом с Дирекцией. Экономка прошла мимо открытой двери кабинета, где Кэтрин, также жившая в этом здании, разводила огонь. Вспомнив, что ящик для угля в ее собственной спальне пуст, миссис Ганнинг отправилась его пополнить. Закончив работу, она вернулась в подвал, чтобы провести вечер с детьми.

В 9 утра в дверь к Ганнингам постучали. Это был другой клерк из юридического отдела, мистер Лински, который извиняющимся голосом попросил лампу, так как ему нужно кое-что принести из кабинета адвоката на верхнем этаже. Подобные вторжения были обычным делом для человека, живущего на оживленной железнодорожной станции, и миссис Ганнинг не возражала. Как оказалось, самая серьезная неприятность того дня была еще впереди.

По закону железнодорожная компания была обязана предоставлять один поезд в день для тех, кто не мог позволить себе обычную поездку, и цена за билет на него составляла всего пенни за милю.

Таким образом, от Голуэя до Дублина можно было проехать всего за 10 шиллингов и 6 пенсов, однако уровень комфорта полностью соответствовал стоимости. Парламентский поезд, как его называли, состоял исключительно из вагонов третьего класса с жесткими деревянными сиденьями и часто был до ужаса переполнен. Поезд прибывал в Бродстон в полдесятого вечера, и вспыльчивые пассажиры, много часов просидевшие в непроветриваемых и неотапливаемых купе, с шумом высыпали на платформу. После этого начиналась унизительная беготня в поисках одного из немногих свободных экипажей, стоявших у вокзала, в то время как из поезда выгружали чемоданы и сундуки, которые затем – за неимением носильщиков – перетаскивались по темной платформе.

В тот четверг вечерний парламентский поезд опоздал на полчаса. Задержка была особенно нежелательна для начальника станции Патрика Хэнбери, который с полшестого утра лично контролировал каждое прибытие и отправление: будь то люди, товары или скот. Если бы ему повезло, он смог бы поспать 6 часов до утреннего почтового поезда, однако он не мог даже думать об этом, пока последний пассажир не покинет станцию. Наконец вокзал затих, и измученный начальник станции смог выполнить свое последнее задание. Взяв в руки большую связку ключей, он прошел по обеим платформам и запер залы ожидания, отдельные туалеты для пассажиров первого, второго и третьего классов, а также комнату носильщиков. Направляясь к манящему теплу Дирекции, мистер Хэнбери прошел мимо ночного сторожа Джона Кинга. Несколько газовых фонарей еще горели в служебных помещениях наверху, но скоро и они должны были потухнуть, оставив хранителя Бродстонского вокзала в одиночестве.

Генри Бозир, управляющий компании Midland Great Western Railway, сидел в своем просторном кабинете на первом этаже Дирекции. Был полдень пятницы, и он уже начал подумывать об обеде, когда в дверях появился Беннетт, его помощник, чтобы сообщить, что что-то не так. Каждую пятницу утром мистер Бозир подписывал несколько чеков, которые затем отправлялись в кассу и добавлялись к стопке денег, которые следовало отнести в банк во второй половине дня. В этот раз Беннетт отнес чеки наверх, но, к своему удивлению, обнаружил, что кабинет заперт и мистера Литтла нигде нет. Управляющий согласился с тем, что это странно, и послал одного из младших сотрудников, юношу по фамилии Мейджи, разузнать о кассире у него дома на юге Дублина, в трех милях от станции.

Вскоре ситуация стала еще более загадочной. Через полчаса в дверь постучал помощник управляющего и сообщил, что его желает видеть какая-то дама. Принятая им женщина, миссис Мортон, была лет тридцати, элегантно одета и говорила очень грамотно, что указывало на ее привилегированное происхождение. Она выглядела встревоженной и нервно вертелась, объясняя, что является сестрой Джорджа Литтла, кассира. Бозир хорошо знал его: Джордж пришел в компанию в качестве его личного помощника три года назад, и управляющий быстро оценил его спокойную целеустремленность и бесхитростную, непритязательную манеру поведения. Кейт Мортон сообщила, что накануне вечером ее брат не вернулся домой. Она очень переживала и боялась, что он серьезно заболел или на него напали по пути домой.

Ответ мистера Бозира оказался совсем не таким, как она ожидала. Он заволновался и заговорил о том, чтобы вызвать полицию, словно предполагал, будто Джордж мог скрыться с недельной выручкой. Кейт была оскорблена подобными подозрениями в адрес ее брата и попросила мистера Бозира не предпринимать подобных действий. Вскоре она ушла, сказав, что намерена проверить, не остался ли Джордж на ночь у родственника, живущего неподалеку. Кейт попросила его ничего не делать до ее возвращения, однако управляющий решил, что лучше сразу навести справки. Служащие железной дороги нередко опаздывали на работу после ночной попойки или азартных игр, но он достаточно хорошо знал Джорджа Литтла, чтобы быть уверенным, что подобное не в его стиле. И уж совсем немыслимо, чтобы такой добросовестный человек намеренно уходил на ночь из дома, не поставив в известность семью.

Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, мистер Бозир обнаружил Уильяма Чемберлена, бездельничающего в коридоре у кабинета кассира. На вопрос, почему он не работает, клерк ответил, что кабинет заперт; он попросил экономку впустить его, но она сказала, что единственный ключ находится у мистера Литтла. Бозир дернул за ручку, чтобы убедиться, что дверь заперта, и, наклонившись, заглянул в замочную скважину. Смотреть между тем было не на что: металлическая крышка с другой стороны двери полностью закрывала обзор.

Ужасные мысли пронеслись в голове мистера Бозира. Возможно, Джордж перенес инсульт или сердечный приступ и сидел, скорчившись, за своим столом в нескольких метрах от него, мертвый или умирающий. Но если он был еще жив, им требовалось сделать все возможное, чтобы помочь ему – нельзя было терять ни минуты. Только мистер Бозир решил, что придется ломать дверь, как из кабинета напротив появился посыльный Томас Мур. Управляющий велел ему сбегать вниз, в каретную мастерскую, и попросить мистера Брофи, мастера, чтобы тот срочно прислал на второй этаж плотника, который помог бы им проникнуть в кабинет. Мальчик внимательно выслушал его, а затем сказал мистеру Бозиру, что знает, как попасть в кабинет мистера Литтла. На черной лестнице было окно, через которое можно выбраться на крышу вокзала, а уже оттуда можно без труда попасть в кабинет через одно из боковых окон. Управляющий согласился с этим планом, но при условии, что он сначала вызовет плотника.

Через несколько минут Бозир и Уильям услышали шум с другой стороны запертой двери. Томасу удалось выбраться на крышу, однако никак не получалось открыть окно снаружи. Он кричал, что ему не хватает сил поднять тяжелую створку. Вскоре на помощь пришел мускулистый Джеймс Брофи с инструментами. Строитель и столяр по профессии, Брофи без труда забрался на крышу и уже через мгновение оказался у окна кабинета мистера Литтла. Жалюзи были опущены, и единственная новость, которую он мог передать небольшой толпе, с тревогой ожидавшей в коридоре, заключалась в том, что газовая лампа все еще горела.

В это время вернулся с обеда руководитель инженерного отдела Патрик Моан. Он был удивлен, что в коридоре у кабинета кассира стоит так много людей. Не успел он спросить, в чем дело, как мистер Бозир дал ему указание:

– Моан, беги к врачу. Тут что-то не так.

Моан поспешил выполнить поручение, а управляющий компании крикнул Брофи, чтобы тот как можно быстрее и любыми способами проник в помещение. Брофи попробовал открыть окно, но у него не вышло. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что ему мешает гвоздь, наспех вбитый в нижнюю створку. Одного сильного рывка оказалось достаточно, чтобы выбить его, и вскоре с другой стороны двери послышался протестующий визг деформированной оконной рамы. Брофи легко забрался внутрь, а затем издал непроизвольный крик ужаса.

– Он здесь, лежит мертвый! – закричал он. – А ключа в двери нет.

– Быстро! – сказал мистер Бозир. – Ломайте дверь!

С нарастающим чувством паники те, кто находился в коридоре, а их было уже пять или шесть человек, пытались выбить дверь. Брофи в это время атаковал замок стамеской. Когда тот наконец поддался, Бозир во главе группы вошел в кабинет кассира. Брофи посмотрел на него и, не говоря ни слова, повернул голову в сторону окна, через которое вошел. Бозир проследил за его взглядом: газовая лампа, еще горевшая среди бела дня, стол с аккуратной стопкой бумаг и монет, а за ним на полу – неподвижная человеческая фигура.

Джордж Литтл лежал на спине, упираясь правой щекой в доски пола, со стеклянным взглядом. Его шея была изуродована зияющей раной, а вокруг была кровь, много крови, больше, чем Генри Бозир когда-либо видел.

2

Пятница, 14 ноября

Тем, кто сделал это ужасное открытие, показалось, что Джордж Литтл покончил с собой. Дверь в его кабинет была заперта, по всей видимости, изнутри; окна заколочены, жалюзи опущены. Ничто не указывало на присутствие постороннего, не было никаких признаков взлома или борьбы. На столе кассира был безупречный порядок, словно он только что расставил все необходимое для работы. Единственным признаком того, что что-то не так, было небольшое пятно крови на бюваре. Судя по положению тела Джорджа, он сидел в кресле, когда перерезал себе горло. На столе лежал канцелярский нож, а на полу рядом с его рукой – полотенце, заляпанное кровью, как будто в последние секунды жизни он предпринимал отчаянную попытку исправить свою ошибку.

Созерцая эту ужасную картину, Генри Бозир вдруг осознал, что позади него столпились прочие сотрудники вокзала. Оглянувшись, он заметил, что в комнату вошел помощник Джорджа Литтла, Уильям. Инстинктивно мистер Бозир отодвинулся в сторону, чтобы загородить юноше обзор, взял его за локоть и мягко направил в коридор, стараясь оградить Уильяма от этой страшной сцены. Затем он вернулся в толпу, чтобы взять ситуацию в свои руки.

По крайней мере, за врачом он уже послал. Очевидно, что кассир был мертв уже несколько часов, но нужно было получить свидетельство о смерти и экспертное заключение о его травмах. Следующим приоритетом была охрана денег, которые лежали кучами по всему кабинету. Мистер Бозир попросил Арчибальда Мура, работавшего в кабинете напротив, собрать и пересчитать деньги, а затем убрать их в сейф за столом Джорджа Литтла. Сейф был открыт, ключ находился внутри. Мур справился с заданием, но его поведение выдавало его истинное душевное состояние. Его руки тряслись, когда он перебирал кипы банкнот и чеков, и он старательно избегал смотреть в угол, где лежало изуродованное тело его друга и коллеги.

Мистер Бозир помогал Джеймсу Брофи с поисками пропавшего ключа от двери. На столе его не оказалось, а в ящиках нашлись только маленький перочинный нож и ножницы. Брофи также безуспешно проверил большой деревянный комод. Исчезновение ключа казалось необъяснимым, пока одному из них не пришло в голову, что он мог быть в кармане у мистера Литтла. На этом поиски были прекращены, поскольку мистер Бозир распорядился, чтобы никто не прикасался к телу до тех пор, пока его не осмотрит врач.

Найти врача между тем оказалось непросто. Патрик Моан послал мальчишку за доктором Келли, чья клиника находилась в нескольких минутах ходьбы от Фибсборо-роуд, но тот быстро вернулся, сказав, что доктора нет на месте. Один из носильщиков порекомендовал доктора Холмса на Дорсет-стрит, но и тот оказался недоступен. Тогда Моан попробовал обратиться к доктору ОРейли на Доминик-стрит. Там никто не открыл, а в аптеке на Кейпл-стрит парнишка за прилавком сказал, что доктор пошел обходить пациентов. Так как других вариантов поблизости не было, Моан решил бежать назад на станцию за дальнейшими распоряжениями. Не успел он отойти далеко, как столкнулся с Майклом Лински из адвокатской конторы.

– Моан, вы слышали? – сказал Лински. – Бедняга Литтл мертв, у него перерезано горло.

– Боже мой!

Полагая, что время для оказания медицинской помощи прошло, Моан прекратил бежать и прошел остаток пути до станции обычным шагом. Его возвращение не вызвало особого энтузиазма. Главный инженер Джозеф Кэбри спросил его, когда прибудет врач, и обругал Моана, узнав, что тот не нашел специалиста. Тогда клерк снова вышел на улицу, на этот раз в сопровождении Беннета из секретариата. Они запрыгнули в экипаж и отправились на поиски врача в северной части Дублина, посетив еще четыре места, прежде чем им удалось застать кого-то дома – это был врач общей практики по фамилии Баркер, который сразу же согласился поехать с ними.

Когда они добрались до Бродстонского вокзала, было чуть больше двух часов дня, и на станции царила суматоха. Весть о смерти на территории станции быстро разнеслась по всем отделам компании, и десятки железнодорожников, движимые скорее болезненным любопытством, чем сочувствием к покойному коллеге, воспользовались обеденным перерывом, чтобы поглазеть на происходящее. Моан и доктор Баркер пробились через толпу на лестницу и стали искать мистера Бозира. В конце концов они обнаружили управляющего компании в конце коридора на другой стороне лестничной площадки, куда он, очевидно, удалился в поисках уединения. Он был занят беседой с двумя мужчинами лет сорока, одетыми, как и он, в сюртуки. Судя по всему, это были какие-то профессиональные работники, возможно, юристы или банкиры, и хотя доктору Баркеру не было слышно их беседы, шок и страдание на их лицах говорили сами за себя. Мистер Бозир попрощался с каждым из них, сочувственно пожав руку, и подошел поприветствовать доктора.

Он сообщил, что это были два друга Джорджа Литтла. Узнав от Кейт о его исчезновении, они сразу же приехали на станцию, остановившись лишь для того, чтобы заехать за знакомым врачом на случай, если кассир приболел. Мистер Бозир едва успел перехватить их на пороге залитой кровью конторы, чтобы помешать им увидеть зрелище, которое они вряд ли смогли бы забыть. Он рассказал им о предполагаемом самоубийстве кассира, сообщив ровно столько неприятных подробностей, сколько посчитал нужным для того, чтобы быть с ними полностью честным. Доктор все еще находился в кабинете, осматривая тело, а двое других уже направлялись в дом Литтлов на Ватерлоо-роуд, вызвавшись сообщить новость матери и сестре Джорджа.

Мистер Бозир провел доктора Баркера в кабинет кассира. Многие из наблюдавших вдруг вспомнили о своих неотложных делах в других местах, поняв по хмурому выражению лица управляющего компании, что их присутствие нежелательно. Мур собрал все наличные деньги, запер их в сейф и теперь собирал в пачку чеки и квитанции. Доктор Баркер проскочил через калитку и бесстрастно осмотрел помещение. На первый взгляд, в комнате царил порядок: стол был освобожден от бумаг и убран. Только вот в открытое окно задувал холодный ветер, а на коврике под столом расплылось огромное и уродливое пятно. По краям кровь высохла до грязно-коричневого цвета, однако местами была ярче и еще слегка влажной, словно лужа недавно пролитого вина. В центре этого засохшего озера лежал на спине мертвый мужчина, правая рука которого была подложена под спину, а левая – вытянута вперед, словно он к чему-то тянулся.

Еще один человек склонился над телом, внимательно осматривая его. Доктор Баркер узнал в нем доктора Венсли Дженнингса, одного из молодых врачей, практиковавших в этом районе. Доктор Дженнингс осторожно приподнял одно из плеч мертвеца, чтобы лучше рассмотреть лицо.

– Горло перерезано, – сказал он, подавившись словами.

С лица доктора Дженнингса исчезла вся краска. Он выглядел глубоко потрясенным. Немного придя в себя, он объяснил своему коллеге, что является родственником Джорджа Литтла и приехал на станцию, думая, что кассир заболел. Он никак не ожидал обнаружить своего родственника мертвым, тем более при таких ужасных обстоятельствах. Пробормотав извинения, доктор Дженнингс удалился, оставив доктора Баркера для проведения собственного обследования.

Врач понимал, что его присутствие было формальностью. Он мог подписать свидетельство о смерти только в том случае, если кассир умер от естественных причин, а в этой смерти, очевидно, не было ничего естественного. Он сразу увидел, что рана на шее Джорджа Литтла была достаточно большой, чтобы убить любого в считанные минуты. Тем не менее приличия нужно было соблюсти, поэтому он, как полагается, достал стетоскоп и в мрачной тишине в течение минуты слушал грудь покойника, прежде чем констатировать, что жизнь в нем действительно угасла. С неохотной помощью Арчибальда Мура он вернул тело в исходное положение. Закончив осмотр, врач вернулся в коридор, где его ждал мистер Бозир, и озвучил свое заключение:

– Боюсь, я не скажу вам чего-то нового. У него перерезано горло, и я подозреваю, что это сделал он сам. Разумеется, необходимо провести коронерский суд. Вам лучше связаться с полицией на Фредерик-стрит и послать кого-нибудь за коронером.

Мистер Бозир вызвал Моана, который ждал неподалеку, и велел ему отвезти доктора Баркера домой в экипаже, а затем отправиться в полицейский участок и сообщить о случившемся.

Суд! Это была плохая новость, но мистер Бозир ожидал ее. Коронерский суд подразумевал публичные слушания на территории железной дороги, журналистов и много нежелательной огласки. Тем не менее была пятница, вторая половина дня. Если ему удастся убедить коронера собрать присяжных прямо сейчас, то они смогут рассмотреть дело до выходных. Вердикт, несомненно, будет простым: кассир покончил с собой в результате временного помешательства. Самоубийство все еще носило оттенок чего-то противозаконного, и на практике присяжные обычно оправдывали погибшего, тем самым избавляя семью от страданий из-за сомнений в его психическом состоянии [5]. Если повезет, рассуждал мистер Бозир, они смогут покончить с этим делом до того, как о нем узнают газеты.

Но ему не повезло. Через несколько часов дублинская газета Evening Freeman опубликовала короткую, но сенсационную заметку:

«СУИЦИД  ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО  КАССИРА

Мы с сожалением вынуждены констатировать, что мистер Литтл, кассир железной дороги Midland Great Western (Ирландия), покончил жизнь самоубийством сегодня в своем кабинете на Бродстонском вокзале, перерезав себе горло бритвой. В час, когда наличные деньги забирали, чтобы сдать их в банк, уполномоченный сотрудник обнаружил, что дверь кабинета кассира заперта; когда дверь была взломана, несчастный джентльмен был найден мертвым. Его горло было буквально перерезано от края до края. Причина этого страшного самоубийства, разумеется, пока не известна, хотя в связи с участившимися в последнее время случаями хищения денег на железной дороге на этот счет возникают различные предположения».

У газеты наверняка был информатор непосредственно на станции, поскольку эта заметка была напечатана еще до того, как коронер или полиция посетили участок. Причем, как намекает Evening Freeman, не только непосредственные обстоятельства смерти Джорджа наводили на мысль о самоубийстве.

Что подразумевалось под фразой «в связи с участившимися в последнее время случаями хищения денег на железной дороге»? Предыдущее десятилетие ознаменовалось эпидемией корпоративного мошенничества, а 1856 год стал золотым веком аферистов. В феврале этого года на Хэмпстедской пустоши в Лондоне был найден мертвым известный ирландский финансист Джон Сэдлир. Он принял цианид, и вскоре выяснилось, что его долги превысили в общей сложности миллион фунтов стерлингов. Для финансирования ряда необдуманных спекуляций он присвоил себе средства многочисленных компаний, с которыми был связан. Будучи председателем правления Королевской шведской железнодорожной компании, он подделал тысячи сертификатов акций; кроме того, у него образовался колоссальный овердрафт в Акционерном банке Типперэри – семейном предприятии, основанном его дедом. Неизбежный крах банка вызвал национальный скандал в Ирландии, поскольку многие его жертвы были представителями сельского рабочего класса, пережившими Великий голод и теперь потерявшими все во второй раз.

Между тем не только начальство занималось махинациями с бухгалтерией. Всего за две недели до смерти Джорджа Литтла клерк лондонской компании Crystal Palace Company был осужден за подлог и приговорен к ссылке в Австралию.

За два с небольшим года Уильям Робсон выманил у своих работодателей более 30 тысяч фунтов стерлингов, использовав эти деньги для финансирования экстравагантного образа жизни, включавшего скачки, изысканную одежду и вино, а также проживание двух любовниц в двух весьма роскошных апартаментах. До того как Робсон начал свою преступную деятельность, он работал в компании Great Northern Railway Company, где по странному стечению обстоятельств трудился и другой мошенник – еще более бессовестный, чем он сам.

Леопольд Редпат работал в бухгалтерии Great Northern Railway Company, отвечая за учет акционеров компании и количество принадлежащих им акций. Вскоре после назначения он начал подделывать документы, создавать несуществующие акции и продавать их с выгодой для себя. Благодаря этому позже он приобрел солидный дом рядом с Риджентс-парком и загородное поместье в Суррее с собственным озером для рыбалки и более чем десятком слуг. В отличие от беспутного Робсона, Редпат выглядел столпом общества, щедрым меценатом и попечителем нескольких благотворительных организаций. Некоторые резонно удивлялись, как чиновник среднего звена железнодорожной компании может позволить себе жить в подобном стиле, однако учтивый Редпат дал понять, что он заработал состояние на спекуляциях в Сити. На самом же деле он присвоил себе более 250 тысяч фунтов стерлингов, что сегодня эквивалентно примерно 27 миллионам фунтов стерлингов.

Что особенно важно, новость о гигантской афере Леопольда Редпата появилась в тот же день, когда было обнаружено тело Джорджа Литтла. Узнав о предполагаемом самоубийстве кассира, читатели пятничной газеты Evening Freeman увидели на следующей странице репортаж под заголовком «Серьезные махинации в Great Northern Railway Company». Три самых громких случая мошенничества в корпоративной истории произошли один за другим, и все они были совершены лицами, тесно связанными с железными дорогами. Теперь же Джордж Литтл, сотрудник железнодорожной компании, которому регулярно доверяли тысячи фунтов стерлингов наличными, был найден мертвым. Запросто можно было предположить – что многие и сделали, – что его поймали за руку и он решил покончить с жизнью, чтобы не разгребать последствия.

Но были и причины сомневаться в версии о самоубийстве. Где, например, находился ключ от его кабинета? Если он заперся, как казалось вначале, то ключ должен был находиться где-то в помещении, однако при тщательном обыске найти его не удалось. Что касается раны на горле, то она, очевидно, была нанесена каким-то ужасающе острым лезвием, однако рядом с телом были найдены лишь тупые ножницы, маленький канцелярский нож и еще более маленький перочинный. Могло ли что-то из этого быть орудием его убийства? Эти вопросы предстояло рассмотреть присяжным, прежде чем вынести вердикт.

Был поздний вечер, когда Джон Эллиотт Хайндман, коронер города Дублина, в сопровождении своего помощника прибыл на Бродстонский вокзал.

Как и большинство коронеров того времени, он был выборным должностным лицом и не обладал особыми знаниями в области медицины или юриспруденции; для работы необходимо было лишь являться мужчиной, владеть собственностью и иметь доход более 50 фунтов стерлингов в год.

Мистер Хайндман был архетипической фигурой истеблишмента, бывшим верховным шерифом Дублина и главой местной масонской ложи. Кроме того, он был одним из последних и крупнейших рабовладельцев Ирландии, наследником семейного состояния, построенного на неоплачиваемом труде нескольких поколений чернокожих африканцев. Седовласый мужчина лет шестидесяти, мистер Хайндман был известен своими отточенными манерами и энергичной работоспособностью, хотя и не забывал заботиться и о своих собственных интересах.

Мистер Бозир встретился с коронером внизу, в большом зале. Они часто виделись, однако никогда прежде – при столь мрачных обстоятельствах. Мистер Бозир вкратце рассказал о событиях, произошедших в тот день, а затем повел мистера Хайндмана осматривать кабинет кассира. Сплетни, разносившиеся по городу, словно передаваемая по воздуху зараза, донесли весть о смерти до обоих берегов Лиффи, и любопытные посетители стали прибывать, надеясь увидеть труп. Впрочем, осуществить планы им было не суждено, так как вход в коридор преграждал крупный и недружелюбный полицейский. Заметив коронера, констебль отошел в сторону, прикоснувшись к шлему в знак приветствия, когда тот проходил мимо него.

Еще трое офицеров работали в комнате, тщательно осматривая тело, мебель, пол и окна. Большая часть этой кропотливой работы была совершенно бессмысленной, так как шансы узнать что-то новое или полезное теперь были невелики.

За 5 часов, прошедших с момента обнаружения тела, небольшая армия посетителей перевернула кабинет вверх дном.

Каждый движимый предмет был поднят, убран или унесен, каждый шкаф и ящик опустошен как минимум тремя парами рук. Циновка на полу была измазана грязью, сажей и опилками, которые натаскали из мастерских внизу – неразборчивая смесь старых и новых следов от обуви. Если на месте смерти Джорджа Литтла и были какие-то криминалистические зацепки, то они уже давно исчезли. При обыске одежды кассира было найдено несколько личных вещей, однако ни одна из них не оказалась примечательной. Констебли формально изучали старую и довольно кривую кочергу, которую один из них нашел возле камина. При виде вошедшего коронера они прервали свой разговор, и старший офицер провел его по комнате. Помощник коронера делал записи, а его начальник внимательно слушал рассказ полицейского. Говорить тут, равно как и осматривать, было особо нечего.

Мистер Хайндман простоял рядом с телом Джорджа Литтла дольше всех, резко вдохнув, когда увидел мерзкий разрез, рассекавший горло от края до края. По его просьбе констебли перевернули труп, и с громким «спасибо» он вернулся в коридор к ожидавшему его Генри Бозиру. Секретарь уже высказал свое пожелание о скорейшем проведении коронерского суда и решил повторить просьбу, однако коронер прервал его. «Об этом не может быть и речи», – сказал он. Для того чтобы собрать присяжных, нужно послать полицейских на поиски двенадцати местных жителей с хорошей репутацией и потребовать, чтобы они бросили все дела и прибыли на станцию. Вряд ли это было разумно в столь поздний час; в любом случае уже почти стемнело, а дневной свет необходим присяжным, чтобы как следует осмотреть тело [6].

Мистер Хайндман понимал, что скорость была крайне важна не в последнюю очередь потому, что останки Джорджа Литтла можно было перенести или подготовить к захоронению только после окончания коронерского суда. Следующим днем была суббота, и коронер должен был провести свои слушания в течение сорока восьми часов после получения извещения о скоропостижной смерти, однако в воскресенье проводить какие-либо судебные заседания запрещено. Поэтому решение было простым: коронерский суд должен был состояться на следующий день, в полдень. Мистер Хайндман уже составил мысленный список задач, который теперь с некоторой срочностью передавал своему помощнику. Ему нужно было узнать имена всех, кто заходил в кабинет кассира в последний день, когда его видели живым; всех, кто жил в этом здании или приходил туда на ночь; всех, кто присутствовал при взломе двери и обнаружении тела. Если они располагали какой-либо полезной информацией, то под страхом уголовного преследования должны быть вызваны для дачи показаний. Коронеру также потребовались два хирурга для проведения профессионального вскрытия трупа и определения причины смерти. Затем, разумеется, необходимо было найти присяжных и достаточно просторную комнату, чтобы вместить всех желающих. Помощник записал все эти требования и поспешил приступить к работе. Ночь предстояла долгая.

3

Суббота, 15 ноября

Обозначив, что коронерский суд состоится в субботу в полдень, коронер упустил из виду одно важное обстоятельство. На железнодорожном вокзале есть власть, которая выше даже Ее Величества Королевы, власть более святая, чем Священное Писание, и более капризная, чем погода. Эта высшая инстанция – железнодорожное расписание, документ, который одновременно является предсказанием и обещанием, предположением и откровенной ложью. Расписание управляет Бродстонским вокзалом с произволом тирана, диктуя действия своих подданных и сбивая их планы.

Именно оно отложило момент торжества правосудия, поскольку за несколько минут до полудня первый экспресс дня, отправившийся в 08:50 из Атлона, прибыл на платформу. Двери вагонов распахнулись еще до того, как он с визгом остановился, и пассажиры сгрудились на платформе, нетерпеливо ожидая возможности заняться своими субботними делами в столице. В билетном зале они столкнулись с разношерстной толпой полицейских, офисных служащих, рабочих и, чуть поодаль, группой людей в траурных одеяниях. Последними были участники коронерского суда, ожидавшие допуска в помещение на первом этаже, где должно было состояться слушание. Шум и неразбериха продолжались еще несколько минут после открытия дверей, и, чтобы заседание прошло достойно, мистер Хайндман подождал, пока стихнет последнее эхо.

Импровизированный суд, на котором он председательствовал, организовали в конференц-зале – самом большом из всех, что были в распоряжении на Бродстонском вокзале. В отличие от остальных помещений, открытых для общественности, там были дорогие ковры и высокие потолки, а также деревянная отделка. В этом зале еженедельно проходили совещания директоров компании, а также выступали крупные инвесторы и представители власти.

Мистер Хайндман не привык к столь роскошному интерьеру. В Дублине еще не было специально построенного коронерского суда; при получении сообщения о скоропостижной смерти тело обычно отвозили в ближайший паб и укладывали в ожидании коронерского суда, который проводился в тот же день. Благодаря недавним изменениям в законодательстве владельцы пабов не имели на этот счет права голоса: они были обязаны закрыть свое заведение до окончания заседания или согласиться на крупный штраф в размере сорока шиллингов. Они не получали никакой компенсации за упущенную выгоду, хотя временное присутствие трупа в помещении могло нанести ущерб их бизнесу на несколько дней или недель вперед.

Такие слушания по очевидным причинам часто носят неформальный характер, и, учитывая степень интереса к этому делу, было удачей, что на станции имелось помещение, столь хорошо подходящее для этой цели. Коронер расположился перед окнами в дальнем конце комнаты за тяжелым дубовым столом, который обычно занимал центральную часть помещения. Вдоль одной из боковых стен были расставлены стулья, на которых могли разместиться двенадцать присяжных. В передней части зала, ближе к коронеру и лицом к нему, сидел Джон Эннис, председатель совета директоров Midland Great Western Railway, в сопровождении шести директоров компании и ряда других официальных лиц, включая мистера Бозира. Позади них находились несколько родственников Джорджа Литтла мужского пола – его мать и сестра остались дома. В зале было всего несколько десятков стульев, поэтому большинство зрителей стояли. На небольшом свободном пространстве рядом с дверью расположилась компания из полицейских констеблей и детективов: констебли в уставных шлемах и застегнутых на все пуговицы синих мундирах, детективы – в штатском.

После приведения присяжных к присяге мистер Хайндман произнес короткую мрачную речь, в которой объяснил цель дневного заседания и подчеркнул серьезность решения, которое предстоит принять. Первая и самая важная задача присяжных была наименее приятной. Принципиальным для самой природы коронерского суда было то, что он проводился super visum corporis – юридическая фраза, как пояснил коронер, означающая «после осмотра тела». Прежде чем выслушать какие-либо показания, они должны были сами увидеть мистера Литтла, а потому двенадцать человек сопроводили мистера Хайндмана наверх, чтобы выполнить эту обязанность.

Задвигались стулья, и полицейские, стоявшие у дверей, посторонились, чтобы пропустить присяжных. Импровизированная процессия с мистером Хайндманом и его секретарем, шедшим сзади, прошла через кассовый зал и поднялась по парадной лестнице в кабинет кассира. Их визит был кратким: хотя осмотр тела и требовался по закону, эта процедура быстро превращалась в пустой ритуал, пережиток средневековой практики. Присяжные мало что узнавали из осмотра окровавленного трупа, кроме того, что человек мертв, а определение причины смерти уже не входило в их компетенцию. Эта задача возлагалась на медицинских экспертов – хирурга и врача, которые уже стояли в коридоре и ждали, когда их оставят в покое, чтобы они могли приступить к вскрытию трупа. Одним из них был Венсли Дженнингс, оправившийся от пережитого накануне шока и, к общему удивлению, вызвавшийся помочь в проведении вскрытия тела своего двоюродного брата.

В конференц-зале раздавался нестройный гул, похожий на шум скучающих прихожан на похоронах, затянувшихся из-за позднего прихода священника. Все замолчали, когда двери распахнулись. Зашел коронер, и те, кому посчастливилось сидеть, встали, пока он и присяжные возвращались на свои места. Мистер Хайндман попросил вызвать первого свидетеля.

Генри Бозир прошел к небольшому столу, служившему свидетельской трибуной, и принес присягу. В викторианской Ирландии коронерский суд не имел ничего общего с сегодняшней официальной процедурой: хотя семье погибшего (и подозреваемому, если таковой имелся) разрешалось иметь юридическое представительство, в данном случае в зале не было ни барристеров, ни каких-либо других адвокатов. Свидетелей допрашивал коронер, однако присяжным и даже представителям общественности разрешалось в любой момент высказаться. В полномочия присяжных входил также вызов свидетеля на допрос, если они хотели получить разъяснения, или вернуться к какому-то вопросу, если появлялись новые доказательства.

Мистера Бозира попросили подтвердить, что он, прежде всего, знает Джорджа Литтла. Он рассказал, что кассир начал работать на станции тремя годами ранее и занимал эту должность с марта предыдущего года. Затем коронер перешел к, казалось бы, очевидной линии вопросов.

– Мистер Бозир, как часто мистер Литтл представлял свои счета для проверки?

– Его кассовый отчет представлялся директорам каждую среду. В прошлую среду он был предоставлен им в обычном порядке.

– А была ли у вас или ваших коллег привычка проводить какую-то проверку того, что цифры, которые он вам назвал, соответствуют полученным им деньгам?

– Да. Несколькими неделями ранее наличность в его кассе была проверена директорами, которые с этой целью заходили в его кабинет, и они не обнаружили несоответствий. На самом деле, наличность в кассе проверялась вплоть до вечера предыдущего воскресенья или утра понедельника.

– С тех пор прошло пять дней. Насколько вам известно, все ли в порядке со счетами за эту неделю?

– Большая сумма денег, найденная в его кабинете вчера вечером, была пересчитана и, насколько я могу сейчас судить, оказалась в значительной степени верной.

Коронер сделал паузу прежде чем задать вопрос, к которому он так долго готовился.

– Мистер Бозир, вы, наверное, знаете, что в последние месяцы ряд компаний стал жертвами жадности своих сотрудников. Указывает ли что-либо на то, что в данном случае имело место хищение?

– Я не знаю ни о каком хищении.

Этот ответ, как хорошо знал мистер Хайндман, был далеко не исчерпывающим. Когда компанию обманывают, начальство зачастую узнает об этом последним. Так, всего за два месяца до того, как стало известно о гигантских махинациях Леопольда Редпата, председатель и директора Great Northern Railway получили от ревизоров компании благодушную записку, в которой выражалось «полное одобрение» годовой отчетности «с нашим обычным заключением о ее правильности». Пропала четверть миллиона фунтов стерлингов, но они об этом даже не догадывались: Редпат был слишком хитер, чтобы его нечестность отразилась в балансовом отчете.

Способов сокрытия правонарушений в бухгалтерском учете было множество, но один из самых простых – документальное оформление погашения задолженности, которая еще не была оплачена. Коронер решил продолжить допрос.

– Для чиновника, занимающего должность мистера Литтла, было бы совершенно обычным иногда принимать вексель, письменную гарантию будущего платежа, вместо наличных денег, не так ли?

– Да, конечно.

– Включал ли он такие векселя в свои еженедельные счета или ждал, пока долг не будет погашен?

– Не включал, сэр. Он постоянно авансировал деньги по долговым распискам и не писал о них в отчете, пока стороны окончательно не рассчитаются.

Мистер Хайндман собирался продолжить копать в этом направлении, но следующий вопрос замер на его губах. В конце комнаты возникла суматоха: дверь с силой распахнулась, и из толпы полицейских, загораживающих коронеру обзор, вышел доктор Дженнингс. Доктор, заикаясь, извинился и, не дожидаясь ответа, перевернул слушание с ног на голову:

– Нет никаких сомнений, что он был убит, сэр. Его голова покрыта ранами.

В газетном отчете для описания этого момента использовали одно лишь слово – «сенсация», что позволило исчерпывающе описать вздохи, и крики удивления, и страдания, последовавшие за неожиданным вмешательством врача. Коронер подождал, пока шок утихнет, и только после этого ответил:

– Спасибо, доктор Дженнингс. Это оправдывает то, что вчера я отказался от проведения слушаний. Тогда я не был уверен в том, что речь идет о самоубийстве, и очень сожалел, что не смог удовлетворить просьбу о немедленном проведении коронерского суда.

Сэр Перси Ньюджент, бывший член парламента и один из директоров компании, встал и заискивающе заметил, что мистер Хайндман действовал очень благоразумно.

Поскольку новая информация могла изменить исход слушаний, коронер предложил присяжным осмотреть тело во второй раз. Они снова поднялись по лестнице в роковой кабинет, где их ждало страшное зрелище. Если в первый раз смотреть на труп было не так просто, то теперь, всего двадцать минут спустя, он предстал перед ними в еще более ужасающем виде. Труп подняли с пола, положили на стол и сняли с него одежду. Санитары смыли кровь с головы и побрили волосы, тем самым словно лишив тело остатков человеческой личности.

Теперь было отчетливо видно, что голова практически отрезана от тела. Бледное лицо, представшее перед присяжными, казалось скорее животным, нежели человеческим – причудливым анатомическим образцом, а не останками друга, любимого брата и сына.

Когда скальп был обнажен, стало ясно, что рана на горле – не единственное повреждение. И спереди, и сзади голова Джорджа Литтла была синюшной от кровоподтеков, а там, где должен был находиться гладкий свод черепа, виднелась глубокая вмятина. Он был жестоко избит, его череп раздробили многочисленные удары сокрушительной силы.

По другую сторону деревянной стойки молодой хирург по имени Джордж Портер открыл сумку с инструментами и стал ждать, когда уйдут присяжные. Как только последний из них покинул помещение, он закрыл дверь, взял нож и хирургический зонд и с мрачным намерением шагнул к телу.

В зале заседаний атмосфера изменилась. Напряжение витало в воздухе, возникло ощущение, что скоро последуют новые откровения. Управляющий компании не покинул свидетельскую трибуну, и, когда коронер вновь занял свое место, опрос продолжился. Отныне обстоятельства требовали иного подхода.

– Мистер Бозир, сколько денег было в кассе?

– После обнаружения тела там было более одной тысячи ста фунтов стерлингов.

– А когда вы в последний раз видели мистера Литтла?

– Мне кажется, я не видел его около восьми или десяти дней.

– А почему на столе мистера Литтла было так много денег?

– Во вторник и среду в Муллингаре проходила ярмарка, потому объем выручки и вырос: в один день она составила более восьмисот фунтов, а на следующий – более шестисот.

По просьбе коронера он объяснил все тонкости работы мистера Литтла: как к нему попадали деньги, что он с ними делал и куда они потом отправлялись.

– Мистер Бозир, вы говорите об очень больших суммах. Сколько людей на этой станции знают, что мистер Литтл регулярно оперирует такими суммами?

– Среди большинства служащих было известно, что он ежедневно получает выручку со всех станций на линии. Возможно, об этом знали и некоторые носильщики.

– А как бы вы описали характер мистера Литтла?

– Покойный был тихим, приветливым, непритязательным и самым безгрешным созданием на свете.

– Ссорился ли он с кем-нибудь здесь, на станции?

– Насколько мне известно, у него не было никаких разногласий ни со служащими или носильщиками на станции, ни с кем-либо другим.

– Были ли у него враги: те, кто мог желать ему зла?

– Мне неизвестно, чтобы кто-то питал к нему неприязнь.

Затем мистер Бозир рассказал о событиях предыдущего дня, начиная с внезапного визита сестры Джорджа и заканчивая прибытием коронера. Присяжные попросили рассказать подробнее о мерах безопасности. Управляющий компании поведал о неожиданном посетителе, чье появление поздно вечером, когда Джордж пересчитывал золото, так напугало кассира, и о том, как он обезопасил себя от подобного. Также он рассказал о скрупулезности мистера Литтла и его привычке оставаться на работе после того, как все клерки уйдут домой.

В голову коронеру пришла последняя мысль:

– Мистер Бозир, успел ли покойный закончить свою работу к моменту, когда на него напали?

– Мне кажется, что он закончил пересчитывать деньги. Мелких денег не было, а на столе перед ним лежал листок с чеками за предыдущий день.

Мистер Хайндман поблагодарил управляющего компании и попросил его занять свое место. Во время последней части его показаний в комнату практически незаметно проскользнули две фигуры. Медики закончили вскрытие трупа и теперь были готовы представить свое заключение.

Первым выступил хирург Джордж Портер, который изложил свои показания в спокойной фактологической манере руководителя, зачитывающего квартальный отчет. Его тон не соответствовал тому перечню ужасов, о которых ему пришлось рассказать. Мистер Литтл стал жертвой продолжительной атаки ошеломляющей силы. Врачи обнаружили раны над обеими бровями, еще пять – на лбу, три – на левой щеке, глубокую рану над левым ухом и еще одну – сбоку от него. На затылке было семь ран, на макушке – одна. Кончик правого уха был почти отрезан.

Наиболее очевидным повреждением была двенадцатисантиметровая рана в передней части горла, начинавшаяся под левым ухом и заканчивавшаяся примерно в двух сантиметрах позади адамова яблока. Обе яремные вены с левой стороны были полностью перерезаны, как и пищевод, а также все мышцы перед позвоночником, до самой кости. Когда хирург снял скальп, он обнаружил под ним обширное кровоизлияние. Череп был проломлен в нескольких местах, причем одна трещина проходила от правой брови до левого виска. Вся левая сторона черепа была раздроблена на мелкие кусочки, что привело к катастрофическому повреждению нижележащих отделов мозга.

Даже коронер был потрясен масштабами повреждений у погибшего и жестокостью, с которой они были нанесены. Собравшись с мыслями, он спросил хирурга, каким оружием мог воспользоваться нападавший.

– Я считаю, что перелом над левым ухом стал следствием удара каким-то тяжелым предметом, когда покойный находился в скорченном положении. Нападавший стоял перед ним. Остальные рваные раны головы и резаные раны лица и горла были нанесены, когда покойный лежал без сознания на полу. Для разрезания горла и лица использовался какой-то очень острый инструмент.

– Возможно ли, что покойный сам нанес себе эти повреждения?

– Нет, сэр. Я уверен, что речь идет не о самоубийстве. Покойный был ранен другим человеком.

– А если не брать в расчет перерезанное горло, раны на голове сами по себе могли привести к смерти?

– Перелом черепа, безусловно, был смертельным.

– И вы говорите, что череп в месте пролома разбит на бесчисленное множество мелких кусочков?

– Мы не смогли их сосчитать.

Теперь место хирурга занял доктор Дженнингс, который вкратце поддержал выводы своего коллеги. Мистер Литтл, по его словам, был «варварски убит».

Поскольку оба медика согласились с тем, что переломы черепа были нанесены тупым предметом, наверх был отправлен мальчик, чтобы принести погнутую кочергу, которую полицейские заметили в кабинете. Этот предмет внимательно осмотрели, но мистер Портер и доктор Дженнингс пришли к мнению, что он не мог быть орудием убийства, поскольку на нем не было никаких следов.

После оба врача удалились. Настала очередь опросить помощника мистера Литтла, Уильяма Чемберлена, который подробно рассказал о своих передвижениях в четверг – последний день, когда Джорджа Литтла видели живым. Как и мистер Бозир, он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь на станции сказал хоть слово против кассира, который, судя по всему, не имел врагов.

Мистер Хайндман перешел к вопросу о возможности ограбления. Уильям признал, что большинство людей на станции знают, что в кабинете обычно хранятся крупные суммы денег. Он рассказал историю о грубом на вид незнакомце, чей неожиданный визит однажды вечером напугал мистера Литтла. Уильям столкнулся с ним на выходе из здания и спросил, куда он идет, а тот протянул ему скомканный листок бумаги с написанным на нем именем главного инженера, мистера Кэбри. Уильям как раз рассказывал ему, что мистер Кэбри ушел домой, когда другой сотрудник железной дороги прервал его и предложил подняться, чтобы оставить сообщение. Хотя в тот момент он не придал этому значения, Уильям заметил, что у него в руках была массивная веревка – оружие, которое иногда используют грабители.

Коронер спросил, знал ли Уильям этого человека и видел ли его после того случая, произошедшего несколько недель назад.

– Я бы узнал его снова: и по внешности, и по голосу, но я никогда не видел его раньше.

Один из присяжных спросил Уильяма о замке на двери кабинета, который он делил с кассиром. Молодой человек рассказал, как мистер Литтл обнаружил, что дверь не закрывается изнутри, и как плотник переделал ее – дело было на прошлой неделе.

– А что случилось с ключом от этого замка, когда мистер Литтл ночью ушел домой? Забрал ли он его с собой?

– Нет, сэр, он никогда не брал ключ домой. В день замены замка он сказал мне, чтобы я оставил ключ в кабинете, когда мы будем уходить. В течение дня ключ оставался в замке с внешней стороны двери.

Это было очень важно: единственное реальное назначение замка на двери мистера Литтла заключалось в том, чтобы предотвратить проникновение злоумышленников в кабинет, если он окажется там один. Джордж не считал нужным запирать кабинет, когда уходил домой, поскольку все деньги, оставленные в комнате на ночь, хранились в прочном железном сейфе.

Несмотря на ранее высказанные сомнения свидетелей-медиков, коронер попросил показать Уильяму кочергу из кабинета.

– Чемберлен, вы, несомненно, узнали эту кочергу. Она довольно сильно погнута. Она была такой, когда вы выходили из кабинета в четверг вечером?

– Я думаю, что она уже была погнута какое-то время, хотя, возможно, сейчас больше, чем раньше. Трудно сказать точно.

Внезапно вспомнив об одном потенциально важном событии в тот роковой день, Уильям рассказал о визите продавца очков и его упорном отказе покинуть кабинет. Мистер Хайндман проявил к этому замечанию повышенный интерес:

– Находились ли в кабинете деньги, когда этот человек, этот торгаш, вошел в комнату?

– Да, сэр, на столе лежала крупная сумма денег.

– И как бы вы его описали?

– Я никогда не видел этого человека раньше. Судя по тому, как он говорил, это был иностранец. Еще у него был один из этих кожаных ранцев…

– Ранцев?

– Да, сэр. Думаю, он еврей. Мистер Литтл сказал, что он тоже так думает.

Прозвучало замечание из зала, которое мистер Хайндман стерпел, поскольку оно, по всей видимости, положило конец этой серии вопросов. Один из сотрудников станции, поддержанный несколькими коллегами, сказал, что хорошо знает еврейского торговца: он часто бывает в здании и, по общему мнению, безобиден.

Поскольку с потенциального подозреваемого были сняты все подозрения, Уильяма отпустили. Оставался еще незнакомец с веревкой, который утверждал, что ищет мистера Кэбри. Очевидно, что следовало обратиться к главному инженеру, однако его найти не удалось. Мальчик, посланный за ним в контору, вернулся с известием, что тот лежит в постели: накануне утром он вывихнул лодыжку, пытаясь выломать дверь в кабинете мистера Литтла.

По сути, в дополнительных показаниях не было необходимости, поскольку задача коронерского суда заключалась лишь в том, чтобы установить, было ли совершено преступление. Становилось ясно, каким будет вердикт присяжных, и коронер мог больше не вызывать свидетелей, однако мистеру Хайндману очень хотелось поговорить с постоянными обитателями Дирекции, чтобы выяснить какие-нибудь важные детали о вероятном убийце.

Первой выступила Энн Ганнинг, экономка, проживавшая на территории станции. Коронер спросил ее насчет ключа от двери кабинета мистера Литтла.

– Иногда он задерживался до десяти часов и всегда оставлял ключ в двери, когда уходил. Служащая убирает офисы и оставляет ключи в дверях офисов на всю ночь.

Миссис Ганнинг рассказала о том, как пыталась заглянуть в кабинет в четверг в половину восьмого вечера: дверь была заперта, а через замочную скважину из кабинета виднелся свет газового фонаря. Она также вспомнила, что на следующее утро ее служанка Кэтрин попросила ключи, поскольку дверь все еще была заперта; это было необычно, однако миссис Ганнинг предположила, что кассир взял ключ с собой домой – возможно, оставил на столе важные бумаги.

Один из присяжных задал вопрос о том, насколько легко постороннему человеку проникнуть в кабинет кассира в вечернее время после ухода всех работников.

– Дверь, ведущая на платформу, не запирается до половины одиннадцатого, через нее по черной лестнице можно попасть куда угодно в здании. Перед тем как запереть дверь на ночь, производится обход, чтобы убедиться, что на территории нет посторонних.

– Допустим, через эту дверь вошел незнакомец. Легко ли ему будет найти кабинет мистера Литтла?

– Нет, нужно хорошо знать внутреннюю планировку, чтобы найти кабинет.

Прежде чем миссис Ганнинг разрешили уйти, ее тоже попросили осмотреть кочергу. Она твердо заявила, что изогнута она была уже «некоторое время», и это заявление положило конец доказательной, если не практической пользе этого экспоната.

Следующей выступила Кэтрин Кэмпбелл. Она также жила в этом здании, работая прислугой у Ганнингов и помогая им по хозяйству. Она рассказала, что обычно обходила офисы примерно в пять вечера, чтобы разгрести камины и почистить решетки. В тот четверг она пришла в офис мистера Литтла около половины шестого и обнаружила, что дверь заперта. Она дернула за ручку, но ответа не получила.

Один из присяжных прервал ее, чтобы спросить, находился ли ключ в двери.

– Ключа не было снаружи, и я не могу сказать, был ли он с внутренней стороны двери.

Затем она спустилась в офис администраторов и вычистила все камины на первом этаже.

– А вы встречали в здании какого-нибудь незнакомца?

– Нет. Но когда я находилась в офисе канала, расположенном под кабинетом мистера Литтла, я услышала шаги, как будто кто-то шел через комнату наверху.

– В котором часу это произошло?

– Когда прозвенел первый звонок на отправление почтового поезда, то есть в десять минут седьмого.

– А как вы думаете, вы слышали именно шаги мистера Литтла?

– Да, сэр. Я уверена, что это были шаги мистера Литтла, так как его ботинки очень сильно скрипят. Я всегда их узнаю.

Коронер поинтересовался, возвращалась ли Кэтрин в кабинет кассира вечером того дня.

– Да, сэр. Когда я закрывала дверь зала заседаний, около одиннадцати часов я подошла к его двери, повернула ручку и подергала ее, но кабинет был заперт. Я заподозрила, что миссис Ганнинг забрала ключ, и решила оставить камин до утра.

Сэр Перси Ньюджент, не входивший в состав присяжных, прервал ее вопросом, решив, видимо, что статус директора компании позволяет незначительное отступление от обычного протокола.

– Мисс Кэмпбелл, вас не удивило, что мистер Литтл не ответил, когда вы стучали в дверь?

– Ну, сэр, обычно, если он был внутри, то говорил: «Еще не ушел». В понедельник вечером я обнаружила, что дверь заперта, а он внутри, было около шести часов. Я услышала, как шуршат его бумаги, и он ответил мне.

Один из присяжных спросил Кэтрин, мог ли кто-то покинуть здание вокзала после половины двенадцатого, когда внешняя дверь была уже заперта.

– В этой двери нет замка, только два засова, и любой, кто находится внутри, может выйти в любое время. Я заперла двери в коридоры наверху в одиннадцать часов, и если после этого в кабинете мистера Литтла кто-то находился, то он мог выйти только через черную лестницу. Но утром все двери были закрыты.

Как теперь выяснили коронер и присяжные, внутренняя планировка Дирекции может привести в замешательство непосвященного человека. На протяжении большей части дня основной путь в кабинеты компании и назад пролегал через кассовый зал и главный вход в передней части здания. После пяти вечера же, когда кассовый зал закрывался, покидающим кабинеты людям приходилось пользоваться другим выходом, расположенным внизу парадной лестницы. Эта дверь, выходившая прямо на платформу вокзала, и была той «внешней дверью», о которой говорила Кэтрин в своих показаниях. Еще больше усложняло ситуацию то, что с верхних этажей здания можно было попасть в кабинеты двумя способами. Самый простой – спуститься по парадной лестнице, но этот путь не всегда был доступен, поскольку ранним вечером ряд внутренних дверей, отделяющих офисные коридоры от лестничной клетки, запирался. Тогда оставалось воспользоваться черной лестницей, ведущей с первого этажа прямо в подвал, чтобы затем вновь подняться.

Учитывая все эти сложности, вопрос о том, как убийца добрался до кабинета мистера Литтла и после этого покинул здание, представлял особую важность. Следующим выступал Патрик Хэнбери, начальник станции.

– Я живу в этом здании, и внешняя дверь, ведущая на платформу, открывается каждое утро либо мистером Ганнингом, либо мной. Я вышел вчера в половине шестого утра и обнаружил, что дверь открыта.

Бернард Ганнинг, муж Энн, был заместителем кладовщика станции и отвечал за заказ и выдачу материалов для мастерских. Он и его жена жили в подвале рядом с квартирой мистера Хэнбери. Коронер попросил его подняться и подойти.

– Мистер Ганнинг, мы только что слышали, как начальник станции сказал, что по утрам внешняя дверь, ведущая на платформу, остается запертой, пока либо вы, либо он не откроете ее. Открывали ли вы ее вчера утром?

– Нет, сэр. Открывать ее – моя обязанность, но вчера утром я этого не делал. Она была открыта до того, как я пришел. Мистер Хэнбери обнаружил это раньше меня.

Поскольку оба мужчины отрицали, что отпирали дверь, один из присяжных предположил, что, возможно, она оставалась открытой всю ночь.

Кэтрин Кэмпбелл вернули в свидетельскую ложу и спросили, не забыла ли она запереть ее, но она категорически заявила, что заперла ее в четверг вечером после одиннадцати.

Затем Джеймс Брофи подробно рассказал о том, как проник в кабинет кассира и нашел тело, заставив семью Джорджа в последний раз выслушать описание изуродованного трупа их родственника.

Последним свидетелем выступил Уильям Хьюз, один из полицейских констеблей, проводивших обыск в кабинете. Он мало что мог предложить, подтвердив, что им не удалось найти ни ключа от двери, ни чего-либо, что могло бы послужить орудием убийства. Он рассказал присяжным, что, вывернув карманы убитого, нашел его очки, мелочь, ключик от часов и сами карманные часы, которые остановились в двадцать минут седьмого. Было ли это подсказкой, указанием на время убийства? От сильного удара тела кассира об пол часы могли остановиться. Однако, как ни странно, никто из участников последующего расследования не счел эту деталь заслуживающей внимания.

Мистер Хайндман решил, что присяжным пора вынести вердикт. Он подвел итог:

– Господа присяжные заседатели, после того как вы уделили этому расследованию внимание, мне осталось сказать совсем немного. Господа медики, давшие свои показания под присягой, придерживаются мнения, что несчастный покойный умер в результате насильственных действий, а точнее, был жестоко и зверски убит: его череп был проломлен каким-то тупым и тяжелым предметом, а горло – перерезано. Согласно показаниям Кэтрин Кэмпбелл, он был жив после семи часов вечера в четверг, а между этим часом и половиной одиннадцатого вечера он, должно быть, был убит, поскольку вскоре после этого двери заперли, что не позволяло проникнуть в ту часть здания, где находился кабинет мистера Литтла. На сегодняшний день то, какую цель преследовал убийца, совершая это преступление, остается загадкой. Если дело было в грабеже, то кажется странным, что он не забрал часть денег или все деньги, ведь на столе мистера Литтла были найдены нетронутыми полторы тысячи фунтов стерлингов. С другой стороны, возможно, что-то помешало убийце осуществить задуманное. Может, он намеревался вернуться среди ночи и, обнаружив, что двери заперты, был вынужден уйти через дверь внизу, которая была закрыта на засов. Однако это только предположение.

Коронер предложил присяжным удалиться в отдельную комнату для обсуждения доказательств, однако после короткого совещания со своими коллегами старшина заявил, что в этом нет необходимости.

– Очень хорошо. Вы хотите сказать, что вы вынесли свой вердикт?

– Да, сэр. Мы считаем, что Джордж Сэмюэл Литтл был умышленно убит [7] неизвестным лицом или лицами в период между пятью часами вечера в четверг и одиннадцатью часами утра в пятницу.

Часть 2

Расследование

4

Суббота, 15 ноября

1-й день расследования

Если слухи о самоубийстве на Бродстонском вокзале встревожили отдельных жителей Дублина, то вердикт об умышленном убийстве наэлектризовал весь город. Одна из местных газет даже высказала мнение, что «ничто из того, что когда-либо происходило в Дублине, не вызывало столь сильного болезненного волнения». Мысль о том, что сотрудник одной из крупнейших железнодорожных компаний мог быть зверски убит в собственном кабинете, а преступник – бесследно скрыться, вызывала у населения, не привыкшего к подобной жестокости, леденящий душу страх. Убийца оставался на свободе, и никто не знал, остановится ли он на одной жертве.

Кроме того, обстоятельства смерти Джорджа Литтла были сенсационными и загадочными. Он был найден в запертой комнате, его тело было ужасно изуродовано, а деньги, лежавшие по всему офису, судя по всему, остались нетронутыми.

Так каков же был мотив столь жестокого убийства? И, самое главное, кто был убийцей? Место преступления, в которое непросто было проникнуть с улицы, позволяло предположить, что это дело рук работника железной дороги, хотя в ходе коронерского разбирательства и выяснилось, что в тот роковой день в офис мистера Литтла проникли по меньшей мере двое посторонних.

Вместе с тем ужас вызывали не только необычные обстоятельства убийства, но и сам факт его совершения. Убийства в Дублине были исключительными событиями, что бы ни писали лондонские газеты. Среди нездешних, особенно англичан, бытовало мнение, что Ирландия середины XIX века была опасным местом, а ее рабочий класс обладал какой-то врожденной склонностью к бездумному насилию. Даже те, кто вырос в этой стране, часто верили в это. В 1849 году англо-ирландский историк Джордж Льюис Смит писал:

«Масштабы преступности в Ирландии огромны, а ее характер наиболее отвратителен. Дикие убийства совершаются в этой стране так часто, что многочисленные слои населения империи в целом придерживаются самого худшего мнения о социальных качествах ирландского крестьянина».

Смит считал себя ирландцем, однако не случайно он давал такую нелицеприятную оценку, находясь в своем роскошном доме в центре Лондона, в двух шагах от Вестминстерского дворца. Многие его соседи, представители патрицианского правящего класса, считали ирландцев отсталым и морально примитивным народом, а насильственные конфликты – их привычным способом решать разногласия.

Преступность была настоящей проблемой для сельских районов Ирландии, хотя, возможно, породил ее именно Вестминстер. Эта эпидемия достигла пика в районах, наиболее пострадавших от Великого голода, и вызвала настолько сильное беспокойство в Лондоне, что парламент обязал полицию ежегодно представлять Return of Outrages – статистическую сводку всех серьезных преступлений, зарегистрированных в сельскохозяйственных общинах. В 1849 году полиция зарегистрировала 203 убийства; к 1855 году их число сократилось вдвое во многом благодаря росту благосостояния в годы после голода. Ирландия постепенно становилась все более безопасной страной. Кроме того, была в этой статистике и одна интересная деталь: даже в самые мрачные дни голода и восстаний Дублин оставался городом, в котором убийств практически не случалось. После смерти Джорджа Литтла газета Freemans Journal даже утверждала, что «в Дублине уже более тридцати лет не было ни одного приговора за убийство». Автор, видимо, упустил из виду случай Томаса Делахунта, шпиона британского правительства, который был повешен в 1842 году после признания в убийстве девятилетнего мальчика [8], но, несомненно, подобные преступления были редкостью в ирландской столице.

Напротив, Англия находилась в тисках того, что одна из газет назвала «манией убийств». Едва ли проходила неделя без новостей о новом преступлении: отравлениях, удушениях, утоплениях. В обычный ноябрьский день 1856 года в одной колонке ирландской газеты Daily Express были опубликованы истории об убийстве молодой женщины в Вустере, о мужчине из Уокингема, убившем своего пятилетнего сына, об убийстве-самоубийстве в Хакни и о поножовщине в Эрите. Криминальные репортеры Дублина не могли конкурировать с таким уровнем насилия, редко сталкиваясь с чем-то более серьезным, чем уличный грабеж или украденный кусок мяса.

Возможно, в крупных городах Англии убийства случались и чаще, однако тонны газетной бумаги, посвященные им, не обязательно свидетельствовали о волне преступности. С момента зарождения современной газеты в XVIII веке англичанам всегда нравилось читать об убийствах, и редакторы быстро поняли коммерческую выгоду от удовлетворения этой жажды. Сатирические рассказы о жутких злодеяниях и публичных казнях, которые нередко за ними следовали, вскоре стали неотъемлемой частью широкополосных газет. У многих читателей интерес к подобным историям объяснялся не просто жаждой крови [9]. Если большинство убийств были обычными преступлениями, совершенными буйными пьяницами, жестокими грабителями или ревнивыми любовниками, то некоторые из них были гораздо сложнее. Непостижимый мотив, намек на заговор, экзотический способ расправы с жертвой – вот составляющие, способные превратить обыденное преступление в экстраординарное.

Томас де Квинси, автор книги «Исповедь английского опиумщика», одним из первых осознал, что общество превращается в ценителя преступлений. В 1827 году он высмеял эту болезненную тенденцию. В эссе «Об убийстве, рассматриваемом как одно из изящных искусств» он писал об обеденном клубе для тех, кто «интересуется убийствами; для любителей и дилетантов в различных способах кровопролития; короче говоря, любителей убийств». Де Квинси и сам к ним относился: он был одержим происшествием на Рэтклифф-хайвэй в 1811 году, когда были жестоко убиты семь жителей лондонского Ист-Энда. В 1854 году он опубликовал подробную реконструкцию этого печально известного события – ранний пример того, что сейчас принято называть литературой в жанре тру-крайм.

Для любителей убийств 1850-е годы были золотой эрой – началом «нашего великого периода убийств», как описывает его Джордж Оруэлл в своем знаменитом эссе «Упадок английского убийства».

Важным предшественником дела на Бродстонском вокзале стал сенсационный судебный процесс, состоявшийся в Лондоне шестью месяцами ранее. В мае 1856 года Уильям Палмер предстал перед судом Олд-Бейли и был признан виновным в убийстве своего друга Джона Кука путем отравления. Палмер, имевший большие долги, подсыпал в напитки Кука стрихнин, намереваясь похитить наследство молодого человека. Это единственное преступление, за которое он был осужден, но, возможно, он отравил еще несколько человек, включая собственного брата, жену и детей.

Палмер стал объектом всеобщего внимания практически сразу после того, как его преступления были раскрыты. Он не соответствовал представлениям людей о хладнокровном убийце: он был врачом, известной личностью в своем родном городе Ругли в Стаффордшире. В своих публичных выступлениях он держался строго, с достоинством, спокойно и рассудительно отстаивая свою невиновность. Его самообладание в суде заставило многих утверждать, что он не может быть виновен. Одна из газет даже заявила: «Нельзя отрицать, что мистер Уильям Палмер – герой дня». Расстроенный Чарльз Диккенс написал в своем журнале Household Words статью, в которой призвал читателей разобраться в этом деле и назвал Палмера «величайшим злодеем, когда-либо сидевшим на скамье подсудимых в Олд-Бейли».

Просьба Диккенса осталась без внимания. Уильям Палмер был повешен в Стаффордской тюрьме 14 июня 1856 года, но дурная слава о преступнике, которого пресса окрестила отравителем Руджли, продолжала жить. Хотя многие ужасались его поступкам, смелость и изобретательность его деяний придавали им определенный шик [10]. Несмотря на опасения Диккенса, Палмер – человек, в котором видели и целителя, и убийцу, и героя, и злодея – создал новую легенду об убийстве и зачастую сложных личностях, которые его совершают.

В этом контексте нетрудно понять, почему новости о событиях на Бродстонском вокзале были встречены с не меньшим интересом, чем с ужасом. Если бы недобросовестному редактору викторианской газеты взбрело в голову придумать убийство в отчаянной попытке увеличить продажи, он вряд ли смог бы написать более интригующую историю, чем случай Джорджа Литтла. Преступление было жутким, подробности – ужасающими. Отчаянное положение семьи жертвы вызывало сочувствие. Имелась загадка о том, как и почему было совершено это зверское преступление. А в довершение всего – тот элегантный факт, что преступник бесследно исчез, заставив гадать о своей личности. Дело, порученное дублинской полиции, было необычным не только для ирландской столицы – оно было бы исключительным в любом месте.

Уже поздно вечером в субботу присяжные заседатели вынесли свой шокирующий вердикт. Мистер Хайндман, коронер, поблагодарил присяжных за потраченное время и удалился. На этом слушание закончилось. Двери были открыты, и, когда представители общественности покидали здание, в большом билетном зале Бродстонского вокзала эхом разносились оживленные разговоры. Многие остались в зале заседаний, где вокруг председателя совета директоров железнодорожной компании мистера Энниса вскоре образовалась толпа. Среди желающих пообщаться с ним были мелкие инвесторы, обеспокоенные тем, как это страшное событие отразится на их скромном пакете акций, и журналисты, надеющиеся получить информацию о том, что будет дальше. Мистер Эннис вежливо уходил от ответа, поскольку хотел поговорить с родственниками Джорджа Литтла до их отъезда. Наконец ему удалось вырваться из лап прессы, и он провел членов семьи погибшего в свой личный кабинет, расположенный по другую сторону билетного зала. Он хотел не только выразить свои соболезнования, но и обсудить вознаграждение, способное ускорить поимку убийцы Джорджа.

Когда толпа окончательно рассосалась, можно было увидеть, как мистер Бозир беседует с тремя молодыми людьми. Их присутствие на коронерском суде осталось практически незамеченным, поскольку все трое были одеты в уличную одежду, но они были полицейскими. Точнее, это были детективы, сотрудники элитного подразделения G городской полиции Дублина. Город был разделен на шесть районов, в каждом из которых имелся свой полицейский участок. Бродстонский вокзал попал в зону ответственности отдела С, сотрудники которого занимались различными мелкими преступлениями, которые обычно происходят на оживленной железнодорожной станции. Если же совершалось действительно серьезное преступление, то в любую точку города вызывались сотрудники отдела G в штатском, чтобы начать расследование. Детективное отделение было создано в 1842 году, вскоре после образования аналогичного подразделения в Лондоне. Оно было небольшим, состояло всего из семнадцати сотрудников, и, в отличие от лондонской полиции, где штатские чины были прикреплены к местному отделению и Скотланд-Ярду, сотрудники дублинского отдела G были единственными детективами в городе.

Они нечасто появлялись на месте преступления. В обоих городах к ним поначалу относились с подозрением, считая их тайными правительственными агентами, которые в обычной одежде могут безнаказанно шпионить за населением. Однако вскоре их популярность в Лондоне возросла: они доказали свою эффективность в раскрытии крупных преступлений, в том числе грабежей, убийств и подлогов. Защитником их интересов стал Чарльз Диккенс, в чьих статьях детективы полиции представали как находчивые государственные служащие, выполняющие смелую, ценную и, главное, эффективную работу.

В Ирландии ситуация была совершенно иной. Жители Дублина возмущались расходами на содержание столичной полиции, которая финансировалась за счет налога, взимаемого только с жителей столицы; поскольку они также оплачивали работу полиции на остальной территории Ирландии за счет общего налогообложения, это казалось более чем несправедливым. Кроме того, учитывая население Дублина, численность здешней полиции была чрезвычайно велика. Когда в мае 1856 года город посетил Фридрих Энгельс, он был потрясен демонстрацией государственной власти и в письме Карлу Марксу заметил, что никогда раньше не видел такого количества полицейских. Несмотря на то, что дублинская полиция вызывала нескрываемое уважение местных жителей своей дисциплиной и эффективностью, нельзя было не признать, что она является инструментом британского государства, навязанным городу политиками из Вестминстера. Большинство офицеров были ирландцами, однако приказы им поступали из Лондона. Это не имело большого значения, когда речь шла о констеблях – простых парнях-католиках из близлежащих деревень, таких как Лейкслип или Таллахт, однако с детективами дело обстояло иначе.

Штаб-квартира отдела G была расположена в Дублинском замке – резиденции британской администрации в Ирландии, – и дублинцы шутили, что G означает government (правительство). Как оказалось, они были недалеки от правды. Практически сразу после своего основания сыскная служба стала использоваться в качестве тайной политической разведки. В 1840‑х годах, особенно после начала голода, появились признаки нового витка ирландского национализма: в Дублине и других городах стали возникать новые радикальные группы и газеты. Лондонское правительство, опасаясь угрозы текущему режиму, использовало полицейских в штатском для сбора информации о деятельности националистов. Тот факт, что полицейское управление, созданное якобы для поимки убийц и бандитов, на самом деле использовалось для слежки за частными лицами, вызывал возмущение. Передовица газеты, опубликованной в 1845 году, дает представление о том, какое отвращение испытывали дублинцы к сыскной полиции: «Мы не будем довольны, пока огромная армия шпионских негодяев… не будет изгнана из нашего города».

Тремя «шпионскими негодяями», которые теперь беседовали с управляющим железнодорожной компании, были исполняющий обязанности инспектора Дэниел Райан и его коллеги – сержанты Крейвен и Мерфи. Расследование подобного масштаба обычно возглавлял суперинтендант отдела Джозеф Финнамор, однако в тот момент он был на больничном. Вышедший ему на замену Райан был сержантом, недавно получившим временное повышение по службе в связи с нехваткой старших офицеров. Дублинская полиция, как правило, набирала констеблей за пределами Дублина, а Райан был родом из Филипстауна, небольшого провинциального городка в средней полосе Ирландии. Проработав несколько лет плотником, в 1840 году он поступил на службу в полицию, а через 3 года был переведен в детективный отдел. Те, кто работал с тридцативосьмилетним Райаном, знали, что он был талантливым и амбициозным сотрудником. За несколько месяцев до убийства в Бродстоне он сделал себе имя, раскрыв загадочное дело «Чертика из табакерки» – серию таинственных краж из запертых и охраняемых складов дублинской пароходной компании. Райан выяснил, что преступник прятался в специально изготовленном деревянном сундуке, организовывал его доставку на склад, а затем под покровом темноты выходил из потайного отсека и наполнял его ценностями, после чего использовал ничего не подозревающих носильщиков, чтобы донести награбленное до собственной двери.

Инспектор Райан объяснил, что в ближайшие несколько дней ему и его коллегам, скорее всего, придется провести много времени на станции. Мистер Бозир заверил его, что компания примет все возможные меры, чтобы им помочь: детективы получат в распоряжение здания вокзала, а сотрудники окажут содействие в расследовании. Он даже пообещал, что на каждом допросе будет присутствовать один из директоров компании, чтобы обеспечить максимальную сговорчивость железнодорожников, многие из которых питали искреннюю неприязнь к полицейским в штатском.

Поезда ходили все выходные, однако инспектор Райан решил, что лучше подождать до понедельника, прежде чем опрашивать свидетелей. До этого времени никого из административных работников в здании не будет, а те немногие сотрудники, которые оставались на службе, и без того были завалены работой. Он решил, что первоочередной задачей должен стать тщательный осмотр места преступления. Он сказал Крейвену и Мерфи, что поднимется в кабинет мистера Литтла, а им следует осмотреть первый этаж на предмет возможных улик.

Когда Райан дошел до кабинета кассира, над телом мистера Литтла, пролежавшим на том же месте у стола почти сорок восемь часов, склонились двое мужчин. В одном из них он узнал хирурга Джорджа Портера, другой был ему незнаком. Увидев вошедшего детектива, мистер Портер встал и представил своего собеседника как местного гробовщика. После завершения вскрытия они готовили тело к вывозу, зашивая наиболее заметные раны и удаляя следы крови. После этого тело должны были переложить в гроб и погрузить в катафалк, ожидавший внизу. Затем гробовщик собирался отправиться в дом Литтлов на Ватерлоо-роуд, где семья планировала провести ночное бдение над телом перед его захоронением в воскресенье.

Инспектор Райан уже обследовал комнату в поисках улик и теперь провел повторный осмотр, хотя и без особой надежды на прояснение ситуации.

За 24 часа, прошедшие с момента обнаружения тела, через кабинет прошло столько людей, что отличить следы, оставленные этими посетителями, от следов, которые мог оставить убийца, казалось невозможным.

Как убийца проник в запертый кабинет? Очевидно, не через окно, поскольку створка была заколочена. Значит, через дверь; из этого следовало, что убийцей был кто-то из знакомых кассира, ведь мистер Литтл не стал бы открывать дверь незнакомцу в нерабочее время. Но существовала и другая возможность. Нападавший мог спрятаться за стойкой, пока дверь была незаперта, возможно, когда мистер Литтл посещал туалет или разговаривал с посетителем. Это было нетрудно представить: после наступления темноты освещение в помещении было тусклым, даже если газ был включен на максимум – злоумышленник запросто мог проскользнуть незамеченным.

Также было неясно, каким путем убийца ушел. Дверь была заперта, но ключ отсутствовал – очевидно, убийца забрал его с собой. Возможно, он ушел по коридору, закрыв за собой дверь, и в этом случае ему пришлось бы пройти через Дирекцию, чтобы покинуть здание, но в конце рабочего дня несколько внутренних дверей запирались, что делало недоступными парадную лестницу и билетный зал. Попасть на первый этаж можно было только по сложному маршруту, проходящему через черную лестницу. Альтернативное объяснение заключается в том, что убийца ушел через окно черной лестницы, тщательно закрыв его за собой. Тогда перед ним встал выбор: либо перебраться через боковую стенку здания и вернуться через другое окно на том же этаже, либо пройти по навесу, пересекающему крышу вагонного депо, и спуститься по лестнице, ведущей в туалет третьего класса на платформе вокзала. Ни один из этих вариантов не был простым, и инспектору Райану показалось, что, кем бы ни был убийца, он должен был хорошо знать здание.

Но был ли это вообще он? До сих пор все предполагали, что убийца – мужчина, но, даже принимая во внимание тяжесть ранений мистера Литтла, ничто не исключало возможности того, что убийца – женщина. Размышления инспектора были прерваны внезапным появлением одного из сержантов, который сообщил, что обнаружил пятна крови на деревянном полу внизу. Райан последовал за ним к подножию парадной лестницы, где другой офицер внимательно рассматривал раму двери в билетный зал. Он указал на несколько красных пятен на уровне пояса с правой стороны двери. Инспектор неуверенно прищурился. Они были похожи на следы пальцев, но было непонятно, как и чем их могли оставить. Это кровь или краска? Он не мог определить.

Это было еще не все. Позади них, напротив двери в билетный зал, находилось высокое окно, выходящее на платформы вокзала. Перед окном стояла табуретка, которую поставила экономка, чтобы легче было дотянуться до створки, если кому-то понадобится ее открыть. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она использовалась в этих целях, и верхняя часть табуретки была покрыта пылью. Однако на ней отчетливо виднелся свежий отпечаток рабочего ботинка, подбитого гвоздем. С одной стороны след был более отчетливым, чем с другой, как будто что-то потревожило пыль после того, как нога была убрана. Трое детективов долго обсуждали эту находку, прежде чем пришли к единому мнению о вероятном объяснении. Табурет был высотой около метра, поэтому тот, кто на него забрался, должно быть, использовал его для того, чтобы залезть в окно. Открыв окно, он дождался подходящего момента и выпрыгнул через окно на платформу, а пола его пальто смахнула пыль с табурета.

Если бы убийца ушел через платформу, он мог бы оставить другие улики. Была вероятность, что он скрылся на поезде, но почтовый поезд был единственным, что отправился после вероятного времени смерти Джорджа Литтла, и начальник станции наверняка запомнил бы пассажира в это время суток.

Нет, более вероятным представлялось, что убийца воспользовался одним из выходов с платформы. Дэниел Райан и его коллеги вышли на платформу и рассмотрели пути, по которым преступник мог покинуть здание. Им не потребовалось много времени, чтобы обнаружить еще кое-что интересное. На одних из ворот, ведущих с платформы прибытия на улицу, нашлось еще одно красное пятно. Эта и другая красная метка могли оказаться значимыми, но для этого необходимо было отдать образцы на анализ эксперту. Сделать это можно было не раньше понедельника, вот только следы могли к тому моменту быть уничтожены. Райан велел сержантам найти плотника и попросить его как можно аккуратнее снять деревянные секции с дверной коробки и ворот, чтобы сохранить улики для научной экспертизы, пообещав, что после этого они оба смогут отправиться домой. На следующий день они планировали снова собраться в участке. А пока инспектор Райан отправился в Замок, чтобы сдать начальству предварительный отчет.

Детективное бюро в Биржевом дворе было открыто в любое время дня и ночи: инспектор дежурил круглосуточно. При совершении серьезного преступления в городе местная полиция уведомляла инспектора, и, если он считал это необходимым, на место происшествия выезжали сотрудники в штатском. В конце рабочего дня детективы должны были отчитаться о своей работе и ходе расследования. Когда Дэниел Райан вернулся на базу в субботу вечером, он вкратце рассказал дежурному инспектору обо всем, что произошло на Бродстонском вокзале. Заканчивая свой доклад, он предположил, что правительство должно быть поставлено в известность. Дело казалось серьезным и не только потому, что погиб человек – это была не пьяная драка или бытовая ссора; жертвой стал респектабельный образованный клерк, религиозный и совершенно безобидный человек. Он был зверски убит на железнодорожном вокзале – здании, которое являлось символом вновь обретенного оптимизма Ирландии, ее долгого пути от бедности к процветанию. И, что самое главное, убийца оставался на свободе. Инспектор согласился с мнением Райана и поручил ему составить отчет, чтобы на следующий день отправить его в офис главного секретаря.

Главный секретарь по делам Ирландии являлся представителем британского правительства в Дублине. Занимавший эту должность Эдвард Хорсман был членом парламента от округа Страуд в графстве Глостершир, но пользовался определенным авторитетом благодаря тому, что родился в столице Ирландии. Будучи министром, он большую часть времени проводил в Вестминстере, поэтому повседневными делами занимался главным образом его заместитель, подполковник Томас Эскью Ларком. Лысого круглоголового Ларкома было ни с кем не спутать, а о его работе ходили легенды. Он был решительным, но никогда – импульсивным. Он обладал удивительной способностью к быстрому усвоению информации, обдумывая проводимые для него брифинги, а затем набрасывая свои указания в кратких и почти не поддающихся расшифровке формулировках, становившихся причиной отчаяния его секретарей.

Подполковник Ларком был как раз тем человеком, который мог справиться с кризисом, но, увы, он не работал по воскресеньям. Офис главного секретаря – нервный центр правительства Ирландии – обычно был хорошо укомплектован: множество личных секретарей, помощников заместителя секретаря и не менее четырнадцати клерков. Однако, когда Дэниел Райан прибыл туда в воскресенье днем, там было почти безлюдно – лишь один-единственный клерк работал со скучающим видом. Этот сотрудник принял отчет детектива и пообещал в кратчайшие сроки передать его заместителю секретаря.

Томас Кеммис, королевский адвокат из округа Лейнстер, жил в доме № 45 по Килдэр-стрит, неподалеку от Тринити-колледжа в Дублине. Кеммис родился и вырос в этом величественном георгианском доме и никогда не жил в других местах, за исключением четырех лет учебы в Оксфорде; дом был куплен его дедом, тоже Томасом, почти 80 лет назад. Кирпичи были не единственным, что младший Томас унаследовал от своих предков. И его дед, и отец занимали должности королевского адвоката в Дублине и прилегающей к нему провинции Лейнстер аж с 1784 года. По этой причине назначение Томаса на эту должность четырьмя годами ранее вызвало обвинения в кумовстве и даже призывы к расследованию в Палате общин.

Томас Кеммис был главным государственным адвокатом в провинции, и его задача состояла в том, чтобы собрать достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. Он часто контактировал с полицией, поскольку ему нередко приходилось руководить ее расследованиями. Эта должность во многом напоминала должность окружного прокурора в американской правовой системе, однако не имела аналогов в английском праве.

В понедельник, 17 ноября, в обед в кабинет мистера Кеммиса постучал один из слуг и сообщил, что пришло сообщение от Генерального прокурора, самого высокопоставленного чиновника по правовым вопросам в Ирландии. Переданная записка была краткой и емкой: в ней Кеммису предлагалось немедленно отправиться на Бродстонский вокзал, узнать все, что возможно, об убийстве, произошедшем там в четверг, а затем вернуться для встречи с Генеральным прокурором и его заместителем, Генеральным солиситором, в 17:00. Невозможно было ошибиться в срочности просьбы или в том, что она исходила от самых важных людей в Дублинском замке. Однако в записке не было и намека на то, что это не просто короткое поручение, способное перерасти в одно из самых значительных и длительных дел в карьере мистера Кеммиса.

Когда утром подполковник Ларком наконец ознакомился с отчетом инспектора Райана, он пришел в ужас. С момента убийства прошло четыре дня, а он только узнал о нем. Даже на его неопытный взгляд, каждая страница указывала на огромный провал.

Были непростительные задержки со взломом двери мистера Литтла, вызовом полиции, назначением вскрытия и коронерского суда. А полиция, судя по всему, не смогла провести должного расследования. Подполковник нацарапал одно из своих непостижимых посланий и вызвал клерка, чтобы тот отправил его Генеральному прокурору, запустив цепочку событий, в результате которых Томас Кеммис оказался на заднем сиденье вагона, направлявшегося к Бродстонскому вокзалу.

Прибыв на станцию, королевский адвокат направился в кабинет председателя правления, где его сразу же приняли. Несколько директоров компании уже находились там, обсуждая, что им следовало предложить вознаграждение за информацию об убийстве. Мистер Кеммис полагал, что такой финансовый стимул может привести к тому, что полиция будет завалена неактуальной или даже ложной информацией. Он решил высказаться:

– Мистер председатель, опыт показывает, что необдуманное предложение награды порой только мешает правосудию. На данном этапе, возможно, лучше подождать и посмотреть, какой курс будет выбран правительством в отношении вознаграждения.

Его опасения были вполне обоснованными, однако мистер Кеммис был вынужден отступить. Встреча закончилась, и его проводили наверх для осмотра места убийства, где клерк методично перебирал ворох бумаг. Тот пояснил, что в настоящее время существует некоторая неопределенность относительно суммы денег, найденной в офисе, и того, было ли что-то украдено. Несмотря на показания мистера Бозира на коронерском суде, ревизоры так и не смогли сопоставить свою отчетность с бумагами. Оказалось, что чего-то не хватает, и задача клерка заключалась в том, чтобы выяснить, чего и сколько.

В кабинете кассира снова образовалась давка. К частной экскурсии мистера Кеммиса незаметно присоединились несколько представителей прессы, которые весь день слонялись по вокзалу, а также несколько кузенов Джорджа Литтла, которые прибыли, чтобы узнать, как продвигается расследование. Кроме того, там находились инспектор Райан и несколько его детективов. Кеммис уже не раз работал с Райаном и высоко его оценивал. Инспектор четко отвечал на вопросы государственного адвоката, однако в его манере поведения чувствовалось смущение. Было очевидно, что на данный момент полиции ничего толком установить не удалось: под нажимом одного из журналистов инспектор Райан признался, что у них даже нет подозреваемого.

Для мистера Кеммиса это не стало неожиданностью: он уже догадывался об истинном положении дел. Между тем родственники Джорджа Литтла и один или два директора, похоже, были ошеломлены этим открытием, а журналисты в ответ засыпали руководителей железнодорожной компании вопросами. Инспектор Райан воспользовался неразберихой, чтобы перекинуться парой слов с мистером Кеммисом. Детектив был более откровенен, когда директора его не слушали. Он рассказал королевскому адвокату, что в надежде обнаружить оружие попросил осушить участок канала, проходящего рядом со станцией, однако ничего не добился. Несколько директоров взялись помочь расследованию, но их помощь сводилась в основном к задаванию ненужных вопросов, и инспектора Райана все больше раздражало их вмешательство. В условиях постоянных жалоб родственников жертвы на бездействие и ежечасных запросов газетных репортеров организовать систематическое расследование было практически невозможно.

Словно для демонстрации этих проблем, один из двоюродных братьев Джорджа Литтла загнал мистера Кеммиса в угол, чтобы высказать свое мнение. По его словам, он утратил всякую веру в полицию, было потеряно столько времени, что теперь он сомневался в их способности поймать убийцу. Он заявил, что намерен телеграфировать в Лондон и нанять частного детектива по фамилии Филд.

Мистер Кеммис никогда не слышал о нем, но Чарльз Фредерик Филд был, пожалуй, самым известным детективом в англоязычном мире. В конце 1840-х годов он возглавил детективное отделение Лондонской городской полиции, и, когда Чарльз Диккенс начал писать о его работе, именно Филд стал его важнейшим информатором. В 1851 году Диккенс опубликовал статью «На дежурстве с инспектором Филдом», в основу которой лег вечер, проведенный с детективом на улицах Лондона. В следующем году, выйдя в отставку из полиции, Филд смог воспользоваться славой и основать частное детективное агентство.

Мистеру Кеммису не понравилась идея привлечения к расследованию постороннего человека, и он заверил двоюродного брата мистера Литтла, что правительство сделает все возможное, чтобы дело было раскрыто. Он пообещал, что если местная полиция не сможет добиться прогресса, то она попросит Скотланд-Ярд прислать на помощь своих самых опытных детективов. Это обещание, по-видимому, удовлетворило двоюродного брата мистера Литтла, который добавил, что, несмотря на опасения полиции, семья также намерена предложить вознаграждение за любую информацию.

В целом мистер Кеммис счел, что его визит на Бродстонский вокзал был весьма неудовлетворительным. Он мало что узнал кроме того, что полиция медленно продвигается в расследовании и находится под давлением. Он вернулся в город к пяти часам, чтобы встретиться с Генеральным прокурором и Генеральным солиситором, которым доложил о ситуации. Они сообщили, что им не удалось связаться ни с мистером ОФерраллом, ни с полковником Брауном, комиссарами городской полиции Дублина, и они решили назначить Кеммиса руководителем полицейского расследования. Джон Фицджеральд, генеральный прокурор, дал ему указания:

– Мистер Кеммис, пожалуйста, сообщите суперинтенданту Финнамору и инспектору Райану, что вас просят оказать посильную помощь, будь то консультация или допрос свидетелей. Мы позаботимся о том, чтобы полицейские направили все свои силы на это дело. Правительство решило не назначать вознаграждение, однако в остальном не будет жалеть необходимых расходов. Если мистер Финнамор по состоянию здоровья не справится с этой задачей, сообщите ему, что мы обратимся к комиссарам с просьбой назначить на его место наиболее опытного сотрудника. Вы должны сообщать нам о любых важных событиях и, конечно, не стесняться обращаться за советом или указаниями, если того потребуют обстоятельства.

Мистер Кеммис был в восторге. Работа королевского адвоката редко предполагала что-то столь живое, как руководство расследованием убийства, и он с энтузиазмом взялся за дело. Было уже слишком поздно, чтобы добиваться чего-либо на вокзале, поэтому он решил отправиться домой пешком через детективное бюро в Биржевом суде. От дежурного инспектора он узнал, что суперинтенданту Финнамору совсем нездоровится и он вряд ли сможет в ближайшее время вернуться к своим обязанностям. Это было связано с определенными неудобствами: теперь требовалось искать другого старшего офицера для работы над расследованием. К счастью, у него на примете была одна кандидатура. Он написал короткую записку и попросил немедленно отправить ее мистеру ОФерраллу, комиссару полиции, занимавшемуся подобными вопросами. Ответ он ожидал получить утром.

Во вторник, 18 ноября, с рассветом над Дублином повисла густая пелена. Это не было редкостью для города, где жители по-прежнему жили бок о бок с заводами, из которых днем и ночью валил дым: например, в воздухе над Кейпл-стрит виднелись следы производства огромного чугунолитейного и латунного завода Joshua Edmundson & Co., а за рекой на Фишембл-стрит постоянно горели печи железнодорожного завода Kennan & Son. Недалеко от центра города находились пивоваренный завод Гиннесса, бисквитная фабрика Якоба и завод по производству серной кислоты, загрязнявшие воздух в любое время года. Зимой угольная сажа из тысяч домашних труб постоянно отравляла атмосферу, а в бедных районах города к этому токсичному коктейлю добавлялся резкий, неприятный аромат торфяного дыма.

В то утро ситуация была еще хуже, чем обычно. Ранним утром в тюрьме Ричмонд, расположенной на юге города, произошел серьезный пожар. Пострадавших не было, но тюремная часовня сгорела дотла. Некоторых заключенных с самым хорошим поведением выпустили из камер, чтобы помочь потушить пожар, однако в 6 часов утра крыша часовни обрушилась и здание было полностью уничтожено.

Через несколько часов, когда карета Томаса Кеммиса подъехала к станции, с высоты Бродстона в небе все еще виднелся шлейф дыма. Рабочие приступили к долгой и утомительной работе по осушению канала, и вокруг собралась толпа, надеющаяся увидеть долгожданную зацепку. Мистер Кеммис снова направился в кабинет председателя, где ему предстоял деликатный разговор. До того, как стать государственным служащим, он занимался адвокатской практикой, и годы общения с судьями научили его, что такт и немного лести часто оказываются более эффективными, чем выдвижение требований. Он горячо поблагодарил мистера Энниса за помощь, оказанную им и директорами в ходе расследования, воздержавшись от замечания, что их вмешательство было в основном бесполезным. Вместо этого он подчеркнул высокий профессионализм сотрудников полиции и добавил, что правительство считает это расследование приоритетным.

По словам мистера Кеммиса, для контроля за ходом расследования был привлечен опытный детектив, и было бы прекрасно, если бы новому сотруднику позволили вести дело без помех. С этой целью он поинтересовался, нельзя ли назначить одного из директоров единым контактным лицом между полицией и руководством железной дороги.

Председатель с удовольствием выполнил просьбу. Нейтрализовав этот источник помех и при этом никого не обидев, мистер Кеммис отправился в билетный зал, где его ждал инспектор Райан с подкреплением. Комиссар ОФерралл оперативно отреагировал на просьбу королевского адвоката, и несколько констеблей должны были прибыть на помощь из местного отделения позднее в то же утро. Передовая группа уже была на месте, включая старшего офицера, откомандированного для руководства расследованием, – суперинтенданта Гая.

В возрасте 46 лет Август Гай был одним из самых опытных сотрудников дублинской городской полиции. Он поступил на службу в качестве констебля на следующий год после образования полиции в 1836 году, а 6 лет спустя стал одним из первых новобранцев нового детективного отдела. Он быстро продвигался по служебной лестнице и, когда ему было уже за 30, стал суперинтендантом отдела G – примерно в то же время, когда Чарльза Фредерика Филда назначили на аналогичную должность в Лондоне. Но если репутация Филда и его отдела вскоре выросла, то доверие к дублинским детективам лишь упало.

Повышение суперинтенданта Гая совпало со всплеском националистических настроений, и на протяжении большей части его пребывания в должности детективы были заняты борьбой с ирландским сепаратизмом. Он был в гуще событий в 1848 году, когда произошло непродолжительное вооруженное восстание и насильственное закрытие нескольких националистических газет. Гай принимал активное участие в судебных преследованиях и лично арестовал одного из самых влиятельных и открытых представителей республиканского движения, Джона Митчела, который впоследствии был осужден за измену [11] и сослан на Тасманию. Будучи публичным лицом де-факто тайной полиции британского государства, Гай не пользовался популярностью. Не способствовало этому и то, что он был английским иммигрантом, родившимся в Пимлико и говорившим с лондонским акцентом.

Возможно, именно растущая дурная слава заставила Августа Гая согласиться в 1849 году на перевод в одно из полицейских подразделений. На момент убийства Джорджа Литтла он был суперинтендантом отдела C, начальником отдела, отвечавшего за криминогенные районы доков на востоке города. Имея за плечами многолетний опыт работы детективом и глубокое знание преступного мира Дублина, он казался очевидным кандидатом, чтобы заменить заболевшего Финнамора.

Мистер Кеммис и два офицера полиции закрылись в комнате для совещаний на первом этаже, чтобы все обсудить. После того как суперинтендант подробно рассказал обо всех известных данных, Кеммис спросил, как тот собирался действовать дальше. План мистера Гая был простым, но обстоятельным: он хотел получить свидетельские показания от всех, кто, по имеющимся сведениям, находился на территории Дирекции в день убийства или на следующее утро. Полиция уже побеседовала со многими сотрудниками железной дороги, однако беглого разговора было недостаточно. Необходимо было допросить каждого в мельчайших подробностях и записать ответы, чтобы иметь возможность отыскать несоответствия. Было решено, что в этих беседах примет участие мистер Кеммис: взгляд юриста был бесценен, и он мог бы легко уловить детали, которые детективы упустили из виду.

Комендант также приказал обыскать все здание. Он хотел, чтобы в поисках улик был внимательно осмотрен каждый сантиметр станции, от подвалов до крыши. А в случае, если появятся малейшие подозрения в отношении одного из свидетелей, они бы получили ордер и перевернули его дом с ног на голову. Первостепенной задачей было найти орудие убийства, однако также требовалось отыскать и пропавший ключ. Мистер Гай подчеркнул важность установления мотива убийства. Был ли у Джорджа Литтла какой-то неизвестный враг? Задолжал ли ему кто-нибудь деньги? Или он погиб от рук грабителя? Они даже не знали, не пропала ли какая-нибудь наличность – элементарная, но жизненно важная информация, установление которой комендант ждал от своих сотрудников без промедления.

И последнее, что он отметил, – это огласка. Естественно, что репортеры проявят большой интерес, тем более что об этой истории стало известно лондонским газетам.

Большинство детективов привыкли делиться с журналистами подробностями своих расследований, считая, что в результате освещения событий можно привлечь потенциальных свидетелей.

В Скотланд-Ярде же, проанализировав последние данные, считали, что такая практика контрпродуктивна. В условиях, когда убийца находится на свободе, крайне важно не предавать огласке информацию, которая могла бы ему пригодиться. Подозреваемый может уничтожить важные улики или сменить место укрытия, если будет в курсе, что известно детективам. Суперинтендант Гай решил провести так называемое конфиденциальное расследование. Он и мистер Кеммис были единственными официальными лицами, которым разрешалось общаться с прессой, и они должны были ограничить предоставляемую прессе информацию основными событиями.

Собрание уже подходило к концу, когда раздался резкий стук в дверь. Вошел один из сержантов полиции. У него были новости.

– Сэр, произошло ограбление. Из кассы пропала значительная сумма денег. Мистер Бозир говорит, что 200 фунтов, а может, и больше. И появился информатор. Он полагает, что знает, кто это сделал.

5

Вторник, 18 ноября

4-й день расследования

Одна из утренних газет с унынием констатировала: «Эта ужасная трагедия до сих пор остается окутанной глубочайшей тайной». Но неужели мрак начал рассеиваться? Еще не было и 10 часов утра, а уже чувствовалось, что полиция узнала больше, чем за предыдущие четыре дня. Сержант рассказал суперинтенданту Гаю и королевскому адвокату о том, что ему известно.

– Слуга капитана Хартли, живущего в Клонсилле, рассказал, что в пятницу он приехал в город по делам и, проходя через район Стоунибаттер, зашел в кабак, чтобы подкрепиться. Он увидел двух мужчин и женщину, которые выпивали. Один из мужчин был невысокого роста и носил кепку без козырька, другой был крепким и крупным. Низкорослый мужчина попросил у женщины денег, но она отказала. Тогда он сказал: «Лучше отдай мне, иначе ты знаешь, что я могу рассказать». Женщина испугалась и достала из-за пазухи пачку купюр. Наш человек считает, что там было не менее трехсот фунтов стерлингов. Впоследствии все трое договорились с извозчиком, что он отвезет их за 20 миль, однако информатор не смог расслышать, куда они направились.

Суперинтендант тщательно взвесил эту информацию. Наводка могла быть существенной, а могла и оказаться полностью бесполезной. В утренних газетах появилось сообщение о том, что в качестве вознаграждения за информацию теперь предлагается значительная сумма: железнодорожная компания, несмотря на обратные рекомендации полиции, выделила 200 фунтов стерлингов, а семья жертвы – еще 150 фунтов. При таком финансовом стимуле большей части полученной информации суждено было оказаться несущественной. Тем не менее это была зацепка, а от Стоунибаттера их отделяло всего 20 минут ходьбы. Мистер Гай решил послать двух офицеров, чтобы выяснить, кто эти люди и где они живут. Детективы должны были разыскать их, если потребуется, в сельской местности и доставить на допрос.

Что касается пропавших денег, то суперинтендант надеялся узнать подробности у Генри Бозира, который руководил проверкой бухгалтерских книг Джорджа Литтла. Они прошли в кабинет секретаря, где мистер Кеммис представил своего коллегу-детектива, объяснив, что он будет записывать беседу в качестве консультанта по расследованию. Ему было поручено досконально изучить прискорбные обстоятельства, и он предупредил, что, возможно, придется вдаваться в довольно утомительные подробности.

После суперинтендант Гай спросил о мистере Литтле, желая узнать, когда мистер Бозир впервые с ним встретился.

– Он поступил на службу в компанию в 1853 году на должность личного помощника секретаря. Затем, примерно в мае 1856 года, он был переведен на должность бухгалтера-кассира. После этого периода я с ним почти не пересекался.

– А почему появилась эта вакансия?

– Мистер Литтл сменил мистера Ньюджента на посту кассира, после того как тот обманул компанию больше чем на две тысячи фунтов стерлингов.

Значит, предшественник мистера Литтла был аферистом! Это была неожиданная новость, которая наводила на мысль о мотиве преступления.

– А что случилось с Ньюджентом?

– Он был уволен, но его брат до сих пор работает в товарном отделе, а родственник по имени Кристиан – в отделе ревизии.

– А как было обнаружено мошенничество? Имел ли мистер Литтл к этому какое-либо отношение?

– Внимание директоров привлекло то, что в одном или двух случаях счет мистера Ньюджента не был оплачен, в результате чего провели расследование и обнаружили факт мошенничества. Но мистер Литтл не имел никакого отношения к расследованию.

Затем управляющий подробно рассказал об обязанностях кассира, о кассовых сейфах и квитанциях, а также о том, как мистер Литтл часто задерживался допоздна на работе.

– Мистер Бозир, вы одним из первых оказались в комнате, когда там обнаружили тело. Показалось ли вам, что были похищены деньги?

– Судя по бумагам, найденным после его смерти, он, должно быть, почти закончил подводить баланс наличности, когда на него напали. На столе лежала груда векселей и черновиков, и все выглядело очень упорядоченным. На подоконнике стояли стопки серебряных монет. Золото, думаю, он успел разложить по бумажным гильзам. Все деньги на столе и на подоконнике соответствовали сумме, отправленной в тот день, если не считать аванса, выданного мистеру Тафу, который пришел попросить мелочь. Я сначала предположил, что убийца не брал денег, но при осмотре содержимого сейфа обнаружилась недостача.

– И сколько, по вашему мнению, пропало?

– Кажется, более ста фунтов в золоте и около ста сорока в серебре, но я не могу сказать, есть ли недостача в каких-нибудь купюрах. Думаю, что нет.

Эта сумма оказалась больше, чем ожидал каждый из них, хотя, как они вскоре узнают, даже такая оценка была заниженной.

– Мистер Бозир, на слушании вы выразили свое доверие мистеру Литтлу, но, конечно, это было до того, как обнаружилась кража. Эту компанию уже обманывал один из своих кассиров. Как вы думаете, возможно ли, что мистер Литтл сделал то же самое?

– Думаю, что нет. Я был самого высокого мнения о его порядочности.

Управляющий, похоже, забыл, что в утро исчезновения Джорджа Литтла он первым высказал предположение о том, что кассир скрылся. Тогда мистер Кеммис попросил его еще раз пересказать события пятницы, когда было обнаружено тело. Оба следователя часто прерывались, чтобы уточнить ту или иную деталь, но никакой новой информации не получили. И все же одно обстоятельство заинтриговало мистера Гая:

– На слушании миссис Ганнинг, экономка, сказала, что накануне вечером видела свет на стене напротив двери, как будто газовый фонарь светил через замочную скважину. Вы утверждаете, что пытались заглянуть в замочную скважину, но ничего не увидели. Вы уверены в этом?

– Да. Когда мы открыли дверь, то обнаружили, что замочная скважина с внутренней стороны закрыта металлической крышкой, так что свет не мог через нее проникнуть. Вчера я проверил это в присутствии полицейских. Обе лампы были зажжены и установлены в наиболее выгодном положении, но даже тогда через замочную скважину в проход не проникал свет. Миссис Ганнинг присутствовала при этом и указала на место, где, по ее мнению, он находился, но на стене не появилось никакого света.

Мистер Кеммис и мистер Гай обменялись взглядами. Казалось бы, это незначительный момент, однако оба понимали, что он заслуживает дальнейшего изучения.

Детективу было интересно узнать, почему никто не спешил с расследованием смерти кассира. Мистер Бозир объяснил, что не имел возможности внимательно осмотреть тело, но несколько человек сказали ему, что мистер Литтл сам перерезал себе горло. Этот слух о самоубийстве все приняли на веру, и он был опровергнут лишь в день проведения коронерского суда.

– На станции есть ночной сторож и здесь всегда присутствует констебль полиции. В день убийства они оба были на дежурстве. Почему они не дали показаний на слушании?

– Их не допрашивали, потому что их не было на станции в субботу. Сегодня они оба здесь, если вы хотите с ними поговорить.

Суперинтендант спросил о других людях, которые находились на работе в день убийства. Мистер Бозир упомянул помощников адвоката, которые тем вечером оставались в здании по крайней мере до одиннадцати часов.

– А как насчет Чемберлена, помощника мистера Литтла? Считаете ли вы его надежным?

– Он новенький. Я знаю его всего четыре месяца, но мне говорили, что он непутевый. Его предшественником был мистер Фэйр, который сейчас работает в отделе ревизии. Не так давно я слышал, что мистер Фэйр спутался в городе с дурной компанией, однако никаких обвинений против него не выдвинули.

– А есть ли какие-либо признаки того, что он был неблагонадежным?

– Насколько я понимаю, вскоре после назначения кассиром, когда там работал Фэйр, мистер Литтл потерял часть денег из своего кабинета. Неизвестно, как мистер Литтл восполнил дефицит на своих счетах.

– На территории станции проживают две семьи, так ведь? Каково ваше мнение о них?

– Да, кладовщик мистер Ганнинг и его жена, она работает у нас экономкой. Я высокого мнения о них, а также о мистере Хэнбери, начальнике станции. Есть еще служанка экономки, Кэтрин Кэмпбелл, но я ее не знаю.

– Наконец, мистер Бозир, не могли бы вы рассказать нам о своих передвижениях вечером в четверг тринадцатого числа? Пожалуйста, не думайте, что вас подозревают, но, конечно, мы должны рассмотреть все возможные варианты.

– Конечно. Я вышел из офиса в половине четвертого и отправился домой. Там я пробыл с пяти до восьми, а затем поехал в Ancient Concert Rooms на Great Brunswick Street, пробыл там примерно до десяти и вернулся домой полчаса спустя.

Детектив и адвокат, оставив мистера Бозира, поднялись по парадной лестнице на второй этаж. В коридоре у кассы было много народу, и им с трудом удалось протиснуться в помещение. Место преступления, похоже, стало туристическим объектом, и многие дублинцы совершали мрачное паломничество в Бродстон, чтобы воочию увидеть место гибели Джорджа Литтла. Мистер Кеммис, к своему отвращению, увидел, что там было много интересного для посетителей. Коврик под столом с гротескным темным пятном оставили на месте, черный галстук Джорджа Литтла валялся рядом с креслом, испачканный кровью, и, что хуже всего, сбритые во время вскрытия волосы покойного рассовывались по карманам в качестве сувениров.

Королевский адвокат пришел в ярость и поспешил очистить кабинет от посторонних. После того как их выгнали, он показал суперинтенданту Гаю место, где было обнаружено тело, и рассказал ему о других важных подробностях. Через несколько минут пришел один из посыльных с сообщением от мистера Бозира. Он просил передать, что мистер Беннетт, клерк из бухгалтерии, закончил проверку учетных книг мистера Литтла и теперь сможет точно сказать, сколько наличных денег похитили из кабинета.

Бухгалтеры занимали тесную комнату на первом этаже. Вместо того чтобы вернуться на парадную лестницу, мистер Кеммис и суперинтендант открыли дверь, расположенную рядом с дверью кабинета кассира. За ней скрывалась черная лестница, по которой экономка и ее служанка попадали в офисы из своих квартир в подвале и которой часто пользовались железнодорожные служащие, чтобы сократить путь. Мистер Гай остановился на лестничной площадке. В верхней части лестницы находилось окно, выходящее на парапет. Он открыл защелку и оказался на крыше локомотивного депо. Детектив понял, что любому человеку было бы достаточно просто вылезти наружу, осторожно пройти вдоль боковой стенки здания и через окно проникнуть в кабинет мистера Литтла. Действительно, именно этим путем пошел Томас Мур, который первым попытался попасть в помещение, когда в пятницу утром подняли тревогу.

Томас Беннетт ждал их внизу. Несмотря на то, что он едва достиг среднего возраста, он был одним из самых давних сотрудников компании. Он поступил на работу в компанию Midland Great Western Railway в 1845 году, еще до того, как у нее появился первый локомотив или был проложен первый ярд путей. Тем не менее это не означало, что он был вне подозрений. Десятилетний стаж безупречной работы – полезная характеристика, но вряд ли способная послужить алиби: во время недавнего всплеска корпоративных хищений именно наемные работники, а не высокопоставленные лица, оказывались злодеями.

Суперинтендант Гай в первую очередь спросил о движении наличности по зданию. Беннетт рассказал ему, что помимо сумм, отправляющихся в банк, кассир отвечает за составление еженедельных ведомостей на выдачу зарплаты, а также передачу регулярных сумм в канальный и локомотивный отделы. Клерк сильно сомневался в возможности хищения средств: все, что делал мистер Литтл, проверялось ревизорской службой и управлением канала еще до того, как бухгалтеры тщательно изучали бухгалтерские книги.

– Значит, вы уверены, что дела мистера Литтла были в порядке на момент его смерти?

– Нет никаких оснований предполагать обратное. В среду утром, то есть за день до смерти, баланс на этих счетах был сведен вплоть до вечера предыдущего воскресенья.

Мистер Кеммис спросил об акциях, дивидендах и других финансовых инструментах, но это оказалось вне компетенции кассира. Как выяснилось, возможностей для столь сложных махинаций, погубивших другие компании, было мало.

– Вы говорите, что балансы на счетах были сведены вплоть до предыдущего воскресенья. Но ведь поступления за три дня, что прошли между воскресеньем и смертью мистера Литтла, были значительными. Что вы знаете об этом периоде?

– Счета были изучены с особой тщательностью. Мы выяснили в ревизионном управлении и в управлении канала, сколько денег было получено на линии за эти три дня, и сравнили эти суммы с документами, которые лежали на столе мистера Литтла. Мы также обнаружили два рукописных документа, в которых были записаны все деньги, находившиеся в конторе как на столе, так и в сейфе, и указано, сколько было золота, серебра и так далее. В итоге мы обнаружили, что не хватает ста трех фунтов золотом и ста сорока восьми фунтов серебром. Кроме того, восемьдесят фунтов стерлингов причитались банку в Лондоне, которые, по всей вероятности, должны были быть в золоте. Таким образом, общий дебет счета мистера Литтла составил около трехсот тридцати фунтов.

Триста тридцать фунтов. Это было почти в три раза больше, чем Томас Беннет зарабатывал за год. И все же это была лишь малая толика тех богатств, которые лежали на столе Джорджа Литтла, когда его оставили одного, без охраны, на верную смерть. Клерк продолжал:

– Фактическая выручка на линии, поступившая в четверг утром, составила шестьсот шестьдесят три фунта. Мистер Литтл должен был положить деньги в банк в четверг, но не сделал этого, поэтому на руках у него было больше денег, чем обычно. Судя по всему, он уже достал все из сейфа, собирался сложить все вместе и свести баланс, когда его убили. Последнее известное действие в его жизни – обналичивание чека на сто четыре фунта для мистера Тафа…

– Минуточку, – сказал суперинтендант Гай. – Почему вы считаете, что оно было последним?

– Мистер Литтл был очень щепетильным человеком. Если бы у него было время, он бы внес изменения в свои личные расчеты, чтобы показать, что остаток наличности уменьшился на сто четыре фунта, а чеки увеличились на соответствующую сумму. Однако он этого не сделал. Это наводит меня на мысль, что он был убит в течение нескольких минут после того, как Чемберлен покинул комнату.

Это была правдоподобная теория, но она также противоречила показаниям о свете газового фонаря, якобы увиденного миссис Ганнинг более двух часов спустя. Ключ должен был быть извлечен из замка после этого времени, иначе свет не был бы виден. Детектив расспросил Беннета об обнаружении тела, однако клерк не смог добавить ничего, что они бы еще не знали.

Когда мистер Гай и мистер Кеммис вышли из кабинета бухгалтера, они разыскали инспектора Райана. Суперинтендант сообщил ему новости: теперь они искали большую сумму денег, а также орудие убийства. Кроме того, требовалось выяснить, не видели ли посторонних людей возле кабинета кассира вечером в день убийства, особенно около пяти часов, когда большинство сотрудников уходили с работы. Мистер Гай хотел узнать больше о торговце, который пытался заинтересовать мистера Литтла покупкой очков; на коронерском суде этого человека назвали безобидным, однако они не могли исключить его из расследования, не установив предварительно его личность. Наконец суперинтендант объявил, что детективы должны взять показания у всех, кто жил или работал на Бродстонском вокзале: у каждого посыльного, контролера, инженера, бухгалтера и юриста, независимо от того, находились они в здании в день убийства или нет. По завершении этой важной работы Гай и Кеммис должны были лично опросить всех, кто, по их мнению, обладал важной информацией. Этот процесс обещал быть трудоемким, однако мистер Кеммис считал, что такой подход необходим. Пока у него не будет доказательств обратного, каждый человек будет потенциальным свидетелем, а заодно и подозреваемым.

Справедливости ради следует отметить, что на мистера Кеммиса помощник мистера Литтла, Уильям Чемберлен, не произвел плохого впечатления. В своем блокноте королевский адвокат записал, что «он кажется очень глупым; нелепым слабохарактерным парнем; выглядит обеспокоенным». Тем не менее Уильям был важным свидетелем и, возможно, последним человеком, видевшим Джорджа Литтла живым, поэтому его и вызвали в зал заседаний для беседы с двумя следователями. Молодой человек жил со своей семьей на Джервис-стрит, примерно в десяти минутах ходьбы от Бродстонского вокзала. Их дом рекламировался в местной прессе как Академия Чемберлена – заведение, где отец Уильяма Роберт обучал «танцам, поведению и гимнастическим упражнениям» амбициозную молодежь Дублина.

Допрос был своего рода испытанием, поскольку Уильям был расстроен и порой не мог или не хотел отвечать на задаваемые ему вопросы. По его словам, ему было очень жаль, что мистер Литтл умер, поскольку кассир был добр к нему. Мистер Гай поинтересовался его распорядком дня.

– Обычно я нахожусь в офисе между десятью и пятью, сэр, плюс-минус пять минут. Я делаю все, о чем просит кассир: выполняю поручения, передаю сообщения между различными отделами, пересчитываю банкноты или взвешиваю золото.

– В котором часу вы покинули офис в прошлый четверг, Уильям?

– Примерно в десять минут шестого.

– Помните ли вы, чтобы кто-нибудь заходил в офис примерно в это время, незадолго до вашего ухода?

– Да, сэр, пришел мистер Таф и попросил обналичить чек. Я сидел за столом спиной к двери.

– Был ли с ним кто-нибудь?

– Я не помню, сэр.

– Вы слышали какой-нибудь разговор между мистером Литтлом и мистером Тафом?

– Я слышал, как кто-то сказал «завтра». Кажется, мистер Литтл ответил: «Я бы предпочел сегодня вечером». Но это все, что я помню.

– А были ли в это время другие посетители? Может, мистер Литтл разговаривал с каким-нибудь незнакомцем, которого он раньше не встречал?

– Я думаю, что там был незнакомец, сэр, но я не помню, выходил ли мистер Литтл, чтобы поговорить с ним.

– А когда вы уходили в десять минут шестого, чем он занимался?

– Он сидел за столом на своем обычном месте, но я не могу точно сказать, что он делал. Помню, что он сел за стол минут за семь-восемь до моего ухода.

– Когда вы выходили из комнаты, находился ли ключ в замке?

– Ну, сэр, когда я разговаривал с одним из полицейских, мне показалось, что я видел ключ. Но теперь я в этом не уверен. Склоняюсь к тому, что его там не было.

– Хм. И что вы делали дальше?

– Я пошел в отделение полиции на платформе, чтобы получить свою зарплату. Но мистера Ходженса, который за это отвечает, там не оказалось, и сержант Коллинз сказал, чтобы я пришел на следующий день. Тогда я вернулся в зал и встретил трех клерков…

– Подождите, – сказал суперинтендант. – Кого именно?

– Мистера Джолли, мистера Грина и мистера Маги.

– Вы видели носильщика, мистера Макколи?

– Нет, его там не было. Я собирал деньги на приют для сирот и пытался уговорить клерков сделать взнос. Мы немного поговорили в билетном зале, а потом вышли через багажное отделение.

– И куда вы пошли дальше?

– По Доминик-стрит в сторону отеля Данбар. Затем мистер Грин и мистер Маги ушли по Дорсет-стрит, а мы с мистером Джолли продолжили путь по Доминик-стрит. Когда мы дошли до дома герцога Лейнстера, я увидел Фэйра, который зашел в кабак Кигана, чтобы с кем-то встретиться. Я просил Джолли сделать пожертвование, но он отказался. Дойдя до больницы Симпсона, мы расстались, но когда я переходил улицу, мистер Джолли свистнул мне, а когда я обернулся, все же дал шесть пенсов для сирот. Я пошел домой, встретился с сестрой, которая работает в Королевском театре, и она дала мне билет в театр.

– На представление в тот вечер?

– Да. Это был билет на двоих, так что я попил чаю и пошел к Джолли. Поскольку он дал мне шесть пенсов, я решил пригласить его на спектакль. Но его не было дома.

– Сколько тогда было времени?

– Думаю, около половины шестого. Потом я пошел к другому другу и повел в театр его.

– Когда вы расстались с Джолли, он сказал, куда направляется?

– Нет, у него в руках был его дорожный плед, но он не сообщил мне о своих планах.

Дорожный плед был модным аксессуаром в 1850-х годах, который изначально рекламировался как решение проблемы зябнущих ног в неотапливаемых железнодорожных вагонах. Это показалось странной деталью, но, возможно, Джолли просто собирался поймать омнибус. Суперинтендант решил, что они отклонились от темы.

– Уильям, вернемся на минутку к кабинету кассира. С тех пор как была установлена деревянная стойка, большинство посетителей остаются за ней, верно?

– Да, сэр.

– Но были ли какие-то люди, возможно, сотрудники железной дороги, которым разрешалось проходить в вашу часть?

– Да, мистер Литтл принимал мистера Рассела по разным делам. Мистер Браун из управления канала приходил, чтобы расписаться в книге. Пару раз я видел там мистера Кэбри. Мистер Форбс, управляющий транспортного отдела, был там, наверное, раза три.

– И, конечно, миссис Ганнинг и Кэтрин Кэмпбелл также допускались для уборки. А мистер Ганнинг когда-нибудь заходил в офис?

– Нет, его я там ни разу не видел.

Это было все, что они смогли вытянуть из Уильяма Чемберлена. Скорбь молодого человека выглядела вполне искренней, однако мистер Кеммис пока не был готов окончательно исключить его из списка подозреваемых. Когда они с суперинтендантом шли по понтонному мосту через канал, королевский адвокат вспомнил кое-что из того, что сказал им ранее секретарь компании.

– Мистер Бозир, кажется, очень плохого мнения о Чемберлене, хотя лично я не вижу в нем ничего непорядочного.

– До нас дошли слухи, что у него была любовница, актриса по имени миссис Бедфорд. Насколько удалось выяснить, это не так…

– Действительно! – с улыбкой сказал мистер Кеммис. – Достаточно на него посмотреть.

– На самом деле, один из наших офицеров, сержант Берган, живет напротив него на Джервис-стрит и дал ему хорошую характеристику. Но впоследствии он рассказал, что однажды видел Чемберлена, обнимавшим миссис Бедфорд.

– Мне сказали, что мальчик признался, что у него был дядя, человек с дурной репутацией, который был хозяином нескольких домов в дублинских трущобах, но он уехал на Мальту и там же умер. Мистер Литтл, похоже, доверял Чемберлену. Несколько человек говорили, что ему очень нравился его новый помощник.

Они добрались до места назначения – Темпл Вью, группы зданий, недавно возведенных на вершине холма Конституции недалеко от станции. За одним из этих домов находился строительный двор – нагромождение кирпичей и бруса, канатов и шкивов, дымоходов, свинцовых труб и столбов для строительных лесов. Здесь же располагался кузнечный горн и наковальня, две большие телеги, а в дальнем конце двора – конюшня, из которой на посетителей без особого интереса смотрели две тягловые лошади.

Таковы были условия жизни Уильяма Тафа, строителя. Как и его лошади, он тогда простаивал: дела шли туго, и, несмотря на кучу материалов у него во дворе, делать было особо нечего. Кредиторов стало больше, чем заказчиков, и ситуация быстро становилась безвыходной. Настолько, что мистер Таф стоял на грани банкротства, хотя – по крайней мере, в тот момент – об этом знал только он сам.

Открыв дверь, строитель провел мистера Кеммиса и детектива в гостиную на первом этаже, где они объяснили цель своего визита. Его не просили давать показания на коронерском суде, однако он, конечно, слышал о нем.

– Мистер Таф, я полагаю, вы видели мистера Литтла в день его смерти?

– Да, я был в его кабинете по делам.

– В котором часу вы туда ходили?

– Это было без двадцати или без четверти пять.

– Вы были одни?

– Нет, в тот раз со мной поехал лодочник по фамилии Уайт.

– Был ли еще кто-нибудь в кабинете, когда вы его посещали?

– Да, был кто-то еще, насколько я помню. Стоял по правую руку от меня за стойкой, но не могу сказать, кто это был. У него в руках была какая-то бумажка, он что-то говорил о подоходном налоге.

– Он был еще там, когда вы уходили?

– Думаю, да.

– Что вы делали в кабинете мистера Литтла?

– Мне нужна была сдача с банковского чека, чтобы заплатить лодочнику четыре фунта. Чек был на сто четыре фунта, и я сказал мистеру Литтлу, что могу подождать до завтра, но он сразу же дал мне все деньги.

– Вы знали мистера Литтла?

– Да, он был моим другом и приветливым, аккуратным человеком. Он часто обналичивал мне чеки.

– И еще одно, мистер Таф: где мы можем найти Уайта, лодочника, о котором вы упоминали?

– Это просто, сэр. Если он не пойдет по каналу сегодня днем, его баржа будет пришвартована в гавани рядом с конечной станцией.

Конечно, двум следователям не составило труда найти лодочника. Неподалеку от Бродстонского вокзала канал заканчивался широким бассейном, известным как гавань, где производилась погрузка и выгрузка товаров и пассажиров. Наступала ночь, однако в сумерках рабочие все еще продолжали усердно осушать последний участок канала между первым шлюзом и гаванью. В дно были вбиты колья и доски, чтобы создать плотину, и весь следующий день воду собирались откачивать, чтобы обнажить дно.

В толпе зрителей, наблюдавших за этим небольшим инженерным подвигом, был и Николас Уайт, чья баржа с пиломатериалами была одним из нескольких судов, медленно опускавшихся на илистое дно Королевского канала. Вскоре он подтвердил рассказ строителя.

– Да, сэр, я пошел туда с мистером Тафом, чтобы он заплатил мне четыре фунта.

– Вы видели кого-нибудь, пока поднимались в кабинет?

– Нет, мы никого не повстречали.

– Кто еще был в кабинете, когда вы туда пришли?

– Ну, кроме мистера Тафа, там были мистер Литтл, мистер Чемберлен и еще какой-то джентльмен, которого я не знаю.

– Где стоял этот человек?

– Между дверью и перегородкой, лицом к проему.

– Вы бы узнали его снова, если бы увидели?

– Нет, думаю, что нет.

– Вы с мистером Тафом заходили за стойку?

– Нет, мы стояли снаружи.

– Так что же произошло, когда вы вошли в кабинет?

– Мистер Таф получил свои деньги и заплатил мне четыре фунта. Мистер Литтл спросил, что мне нужно, и я сказал, что пришел с мистером Тафом. Затем я ушел, а все остальные остались в кабинете.

– Вы встретили еще кого-нибудь по дороге?

– Нет, никого.

Лодочнику больше нечего было рассказать, и мистер Кеммис с мистером Гаем отправились назад на станцию. Упомянутый Уайтом «джентльмен», который, по словам Тафа, что-то говорил о подоходном налоге, казался надежной зацепкой, но, как выяснилось, это был последний раз, когда о нем слышали. Несмотря на все усилия людей мистера Гая, его личность так и не удалось выяснить.

Мистеру Кеммису требовалось вернуться в город, чтобы поговорить с генеральным прокурором, которому он обещал ежедневно докладывать о проделанной работе, однако перед этим он хотел провести один эксперимент. Он намеревался установить, действительно ли миссис Ганнинг могла видеть свет, проникающий через замочную скважину. Они с суперинтендантом снова поднялись по лестнице в кабинет кассира, где зажгли обе газовые лампы и опустили жалюзи. Ключа от двери по-прежнему не было, поэтому мистер Кеммис нашел ручку и вставил ее в замочную скважину, чтобы отодвинуть накладку – металлическую крышку, которая обычно закрывает скважину. Затем он вышел и закрыл за собой дверь. Хотя в коридоре и было темно, свет через замочную скважину не проникал.

То же самое обнаружил и Бозир накануне вечером, однако суперинтенданту этого было мало. Он обратил внимание на то, что настольная лампа обладала гибкой подставкой, которая позволяла располагать ее под разными углами. Он попробовал переставить ее в разные положения, но так и не смог воссоздать нужный эффект. Он продолжал свои безуспешные попытки, когда в коридоре появился Бернард Ганнинг, заместитель кладовщика, направлявшийся в инженерный отдел. Мистер Кеммис объяснил, чем они занимаются, и Ганнинг предложил свою помощь. После нескольких неудачных попыток он заметил то, чего не увидели Кеммис и Гай: в стойке между столом и дверью была откидная крышка, которую можно было опустить, чтобы передавать людям по другую сторону посылки и другие мелкие предметы. Если при опущенной крышке поставить лампу в определенное место на столе, то свет действительно проникал в коридор через замочную скважину.

Суперинтендант и королевский адвокат стояли в дальнем конце коридора, недалеко от лестницы, и согласились с тем, что участок стены был отчетливо освещен. Это означало, что утверждение миссис Ганнинг было, по крайней мере, правдоподобным, и если она говорила правду, то это давало ключ к определению времени смерти. В ночь убийства она проходила мимо кабинета в 19:30. Если тогда был виден свет, значит, ключ все еще находился в двери; однако на следующее утро ключа уже не было, а замочная скважина была закрыта металлической крышкой. Следовательно, Джордж Литтл был убит ближе к вечеру. Однако существовал и альтернативный вариант: возможно, к тому моменту он уже был мертв, а убийца вернулся на место преступления, чтобы забрать деньги, и взял ключ, когда уходил.

Утро среды, промозглое и серое, выдалось необычайно оживленным. Пассажиры, прибывшие на Бродстонский вокзал, чтобы сесть на поезд в Энфилд, отправлявшийся в полвосьмого утра, с удивлением обнаружили, что площадь перед вокзалом переполнена, как будто в утреннем поезде сидела какая-то знаменитость. Именно обещание дешевых острых ощущений заставило толпу дублинцев покинуть свои постели и стоять под холодным моросящим дождем у полупустого канала. Вот только объектом их интереса был не знаменитый писатель или государственный деятель, а возможность увидеть готические ужасы, которые могли обнажить уходящие воды. «Волнение, вызванное этим страшным и загадочным убийством, не утихает до сих пор, – было написано в одной из газет. – Во всех районах города говорят только о нем». В столь удивительные времена даже осушение канала становилось важным публичным мероприятием.

Между тем не все присутствующие были простыми зеваками. Среди толпы людей находился целый батальон рабочих, вооруженных лопатами, ведрами и прочими инструментами. Эту импровизированную рабочую армию, насчитывавшую более полутора сотен человек, набрали из железнодорожников, коммунальщиков и безработных землекопов, которым предлагали несколько шиллингов за день работы. В качестве дополнительного стимула им пообещали денежное вознаграждение, если сумеют найти предмет, имеющий доказательную ценность.

Предводителем этих разношерстных наемников и рекрутов был Мервин П. Крофтон, инспектор по водоснабжению корпорации Дублина. Он разбил свою армию на отряды по двадцать человек, каждый из которых возглавлял бригадир. Планировалось, что люди начнут прочесывать русло канала с первыми лучами солнца, однако к разочарованию Крофтона возведенная ими плотина дала течь. Для сдерживания потока воды были вбиты дополнительные доски, но прошло еще немало времени, прежде чем илистое дно обнажилось достаточно для начала поисков. Некоторые рабочие пытались поймать угрей, которые водились в гавани: их змеевидные тела шныряли вокруг ног преследователей, а рабочие с трудом пробирались за ними по мелководью.

К тому времени, когда Крофтон решил начать поиски, наступила середина утра. Канал был далеко не сухим, местами уровень воды превышал полметра, однако на Крофтона сильно давили, требуя скорейшего завершения работы. Железнодорожная компания Midland Great Western Railway Company, которой принадлежал канал, и лодочники, доход которых зависел от него, не потерпели бы никаких задержек. По толпе людей пробежала волна возбуждения, когда они поняли, что наконец-то что-то началось, и все стали разглядывать осушенный канал в поисках любого предмета, который мог быть использован таинственным убийцей. Рабочие несколько часов собирали грязь в вонючие кучи лопатами и скребками, но ничего не находили, а потому к обеду зрители стали расходиться.

К двум часам дня нашелся только старый каретный фонарь. Мистер Крофтон, который провел большую часть времени, прогуливаясь по набережной, в десятый раз проходил мимо понтонного моста, как вдруг что-то заметил. Он остановился и всмотрелся в предмет, на несколько дюймов выступавший из неглубокой лужицы в русле канала. Судя по всему, это была палка или кусок дерева. Так получилось, что рядом с мистером Крофтоном стоял суперинтендант Ходженс из железнодорожной полиции, и тот указал ему на этот предмет. Самуэль Ходженс, хотя и работал в небольшом кабинете на платформе, практически не принимал участия в расследовании убийства. Его работа считалась непыльной, и, хотя он и задержал несколько карманников и проституток, можно было смело утверждать, что самой важной его функцией был контроль за выдачей еженедельных окладов. Суперинтендант Ходженс посмотрел, куда указывал мистер Крофтон, а затем прокричал приказ стоявшему ближе всех рабочему. Ходженс его не узнал, поскольку тот не был сотрудником железнодорожной компании.

– Эй ты! Там что-то в воде слева от тебя. Вытаскивай и тащи сюда. И побыстрее!

Джон Герагти, мускулистый рабочий, которому после долгих лет работы землекопом надоело, что на него кричат незнакомые люди, нехотя выполнил приказ. Он вырвал предмет из холодных и липких объятий грязи и без предупреждения швырнул его на берег. Прохожие разбежались, а потому снаряд не попал ни в кого из них. Им повезло, потому что, когда снаряд был поднят и передан Ходженсу, управляющий обнаружил, что в руках у него увесистый предмет длиной около полуметра – мистер Крофтон определил, что это был инженерный молоток. Одна сторона его головки была плоской и широкой, другая – более заостренной и угловатой. Не было сомнений, что в порыве ярости молотком можно нанести серьезную травму.

Присмотревшись внимательнее, мистер Крофтон заметил, что на небольшом расстоянии от головки молотка древко раздвоилось и в трещину что-то попало. Похоже, это был человеческий волос.

Скрыть находку не представлялось возможным. Десятки очевидцев уже возбужденно распространяли новость, приукрашивая ее по мере того, как она переходила из уст в уста. Когда новость дошла до ушей ближайших газетчиков, все уже сходились во мнении, что на головке и черенке молотка, обильно испачканных кровью, обнаружен не один волос, а целые клочья. Кроме того, распространился слух, будто рабочие обнаружили в грязи тело, предположительно убийцы. В этом была, по крайней мере, доля правды: ранее из канала был выловлен труп железнодорожника по фамилии Хилл. Но этот человек был мертв уже почти две недели, а его тело было найдено не меньше чем в полумиле от вокзала – это давало понять, что находка была случайной и не могла иметь отношения к делу о смерти мистера Литтла. На фоне шумихи, вызванной расследованием убийства, трагическая гибель еще одного железнодорожника осталась практически незамеченной.

Молоток был быстро передан одному из детективов-сержантов, который поспешил отнести его суперинтенданту Гаю, проводившему дознание в здании вокзала. Рабочие, простоявшие несколько часов в грязи и холоде плохо осушенного канала, были отпущены на обед. После получасового перерыва на хлеб с сыром, чай и табак они нехотя вернулись к работе и вскоре, ближе к четырем часам, обнаружили кое-что еще. Временная плотина, уже доставившая столько хлопот, снова начала протекать, и мужчинам велели заделать трещины грязью. Для этой цели рабочий по имени Кристофер Герагти и собирал горсти ила со дна канала, когда вдруг вскрикнул от боли. Рабочие бросились посмотреть, что он нашел, и в скором времени зрителей на этом участке тротуара собралось так много, что несколько человек перевалились через край и их, обильно покрытых илом, пришлось вытаскивать назад.

Герагти вдруг осознал, что все взгляды устремлены на него. Онемевшие от холода пальцы казались невероятно неуклюжими, когда он возился с найденным предметом, но под слоем грязи быстро показался блеск закаленной стали. Герагти понял, что держит в руках. Это была бритва.

6

Четверг, 20 ноября

6-й день расследования

Сложно было придумать более подходящий момент для этого прорыва. Власти из Дублинского замка и даже их коллеги в Вестминстере начали проявлять беспокойство. Английские газеты были особенно жестоки: газета The Times громогласно заявила, что «вся вина лежит на детективах полиции, и до сих пор все попытки получить хоть малейшую зацепку в поисках убийцы заканчивались полным провалом». С обнаружением двух возможных орудий убийства в новостях появилась нотка оптимизма. «Имеются все основания надеяться, – писал корреспондент газеты Evening Freeman, – что полиция вскоре выйдет на след преступников, совершивших это жестокое убийство».

В течение следующих нескольких дней события стремительно развивались. Королевский адвокат Томас Кеммис и суперинтендант Август Гай стали проводить в компании друг друга больше времени, чем со своими семьями. В ходе расследования они часто засиживались до поздней ночи на Бродстонском вокзале, руководили обысками и проводили допросы. Но если на публике детективы вели себя уверенно, то за закрытыми дверями не чувствовали себя таковыми. Они столько времени провели без значимых улик, что теперь, когда их ими завалило, путаницы только прибавилось.

Наиболее обнадеживающим событием стала находка молотка. При осмотре оказалось, что это слесарный молот, который не только использовался в локомотивных мастерских станции, но и был там произведен. Один из кузнецов признал в нем тот, что недавно собственноручно изготовил, и отметил, что поверхность головки молота не была отшлифована, а это указывало на то, что он никогда не использовался по назначению. Это не оставляло сомнений в том, что он был украден со склада.

Полиция также смогла исключить одного из потенциальных подозреваемых. После того как в нескольких газетных сообщениях появились мрачные намеки на таинственного «еврея-торговца», который, как известно, посетил офис мистера Литтла в день убийства, этот человек сам пришел в полицейский участок, чтобы дать показания. Его звали Якоб Мозес Браун, и он оказался раввином, немецким иммигрантом, который зарабатывал на жизнь преподаванием немецкого и иврита, а также торговлей мелким товаром в Дублине. Он выглядел совершенно безобидным, и у него было надежное алиби на вечер убийства.

Между тем много вопросов оставались без ответа. Где находился ключ от кабинета кассира и что случилось с деньгами?

Раз полиции не удалось их найти, означало ли это, что они уже вывезены из Дублина? Преступление было спонтанным или же тщательно спланированным? С момента убийства прошла почти неделя, а следователи так и не успели опросить всех, кто хорошо знал это здание и работавших в нем сотрудников.

В четверг, на следующий день после обнаружения молотка, в городе начались волнения: стало известно, что полиция произвела арест. На этот раз слухи оказались правдивыми. Двое мужчин и женщина, которых видели в пабе в районе Стоунибаттер с подозрительно крупной суммой денег, были опознаны, и полицейские отправились по их следам в графство Мит, где они и были задержаны. Известие о том, что их везут в Дублин для допроса, собрало вокруг полицейского участка на Кэпел-стрит огромную толпу. Человека, арестованного по подозрению в совершении преступления, принято допрашивать при закрытых дверях, однако в Ирландии XIX века все подобные допросы проводились перед мировым судьей. В результате полицейский суд оказался переполнен зрителями, а у всех главных дверей пришлось выставить констеблей, чтобы обеспечить беспрепятственный вход и выход адвокатов и других лиц, посещавших это здание по работе.

Спустя время трое задержанных были наконец доставлены к судье, мистеру ОДоннелу. Они назвали свои имена: Патрик и Кэтрин Каллен (муж и жена), а также Хью Коллинз. Затем им были озвучены основания для подозрений: наличие у них денежной суммы, за которую они не могут отчитаться, и, что совсем уж абсурдно, «отсутствие по месту жительства без объяснения причин». С таким же успехом полиция могла бы обвинить их в том, что они «провели день в Дублине».

Первым выступил Джон Халлиган, слуга, который сообщил о троице в полицию. Он рассказал, что видел, как супруги выпивали в пабе и что Патрик Каллен угрожал своей жене, которая достала набитый купюрами кошелек. В этот момент представитель суда показал большой кожаный бумажник, найденный у Кэтрин Каллен, который, по словам свидетеля, он видел. Халлиган добавил, что пока Патрика Каллена не было в комнате, Кэтрин также достала из кармана большое количество серебра, в том числе несколько пятишиллинговых монет. В заключение он отметил, что Коллинз не был третьим человеком из паба; он никогда не видел его раньше.

Судья спросил, хотят ли задержанные что-то сказать. Патрик Каллен вышел вперед:

– Ваше почтение, все, что говорит джентльмен, верно, за исключением количества денег. У нас было всего три фунта и ни одной пятишиллинговой монеты.

Один из детективов поднялся со своего места и сообщил судье, что был еще один свидетель, которого полиция желала допросить. Это был Уильям Чемберлен. К сожалению, никто не догадался сообщить Уильяму, что его ожидают, поэтому за ним в Бродстон был отправлен посыльный. Молодой человек появился вскоре после этого и выглядел взволнованным и расстроенным. Судья спросил, не видит ли он в зале суда кого-нибудь похожего на незнакомца, которого он видел возле офиса мистера Литтла в день убийства, и Уильям с тревогой обвел взглядом зал. После выжидательного молчания он перевел взгляд на одного из зрителей на галерее и неуверенно указал на него. После разговора с судьей Уильям, однако, признал, что не может быть уверен в том, что в зале присутствовал человек, которого он тогда видел.

Для дачи показаний был вызван Халлиган. Он рассказал, что, когда встретил этих троих человек в пабе, спросил женщину, замужем ли она за кем-либо из своих спутников и куда они направляются. Она ответила, что один из мужчин – ее муж и скоро он уезжает в Америку, но она к нему не присоединится. В суде зашумели: эмиграция – дело дорогостоящее, и ограбление, разумеется, было одним из способов собрать необходимые деньги.

Следующим свидетелем был молодой человек по фамилии Уильямс, работавший в магазине, который Каллены посетили вскоре после того, как покинули паб. Уильямс вспомнил, что Патрик Каллен зашел в его магазин с пачкой банкнот и попросил поменять часть из них на 25 фунтов стерлингов золотом. Уильямс отказался и, поняв, что Каллен изрядно пьян, посоветовал ему отдать деньги на хранение жене.

Офицер, производивший арест, старший констебль Китинг из полиции Мит, объяснил, что взял подозреваемых под стражу после того, как получил их описание по телеграфу. Он обнаружил у женщины кошелек, в котором находился один золотой соверен [12], а также восемь шиллингов и шесть пенсов серебром; на вопрос, были ли они в Дублине в предыдущую пятницу, Каллены ответили, что не посещали город в течение последнего месяца. Китинг также утверждал, что видел подозреваемых в компании известных карманников.

Затем одному из детективов, сержанту Каванагу, было разрешено допросить задержанных.

– Мистер Каллен, где вы проживаете?

– В Келлсе.

– Сколько денег у вас было в пабе в Стоунибаттере?

– У меня было три фунта, – сказал Каллен. – Я был сильно пьян. Наверное, лучше спросить у жены.

Когда смех утих, Каванаг спросил Калленов об их передвижениях в предыдущий четверг. Кэтрин ответила неопределенно и не сказала, где ночевала в ту ночь, но ее муж сразу же заявил, что утром они вместе покинули Келлс и прошли двадцать миль до Дрогеды, где и остановились на ночь. Ответ не удовлетворил судью, поскольку это не объясняло, как они оказались в пабе почти в тридцати милях от дома в тот же день. Судья согласился с ходатайством полиции о заключении четы Калленов под стражу, однако Коллинза, против которого не было никаких доказательств, освободили без предъявления обвинения.

Поначалу все радовались этой зацепке, однако позже у тех, кто находился в центре расследования, возникло ощущение, что подозреваемые из Стоунибаттера – не те люди, которых они искали. Обстоятельства преступления наводили на мысль, что убийцей был человек, хорошо знающий станцию и способный найти дорогу через лабиринт лестниц и коридоров в то время, когда обычные маршруты через здание недоступны. И мистер Кеммис, и суперинтендант Гай были убеждены, что преступник – сотрудник железной дороги. Вероятность того, что это был кто-то из тех, с кем они уже встречались, была высока.

В нескольких милях к югу от центра Дублина находилась старинная деревня Гарольдс-Кросс, и многие из тысячи ее жителей работали на близлежащих хлопчатобумажных фабриках. Следует отметить, что у Гарольдс-Кросс была особенность – в этом месте мертвых было больше, чем живых. С двух сторон деревню зажимало кладбище Mount Jerome Cemetery – 25 акров пологой парковой зоны, украшенной кустарником и вековыми деревьями. Двадцатью годами ранее оно было частью большого загородного поместья, и в летние месяцы там можно было спокойно прогуляться. Зимним утром, перед рассветом, в условиях резкого северного ветра это было уже не так приятно, но именно это и сделал Томас Кеммис в пятницу, 21 ноября.

Королевский адвокат шел в составе торжественной процессии. Компанию ему составили суперинтендант Гай, инспектор Райан, окружной коронер, два врача, священник, пономарь и несколько могильщиков. Они шли по кладбищенским аллеям в молчании, свет фонарей изредка выхватывал из гранитных памятников то имя, то строчку из священного писания. Где-то там, во мраке, находился массивный каменный склеп, построенный по заказу Элизабет Грешем – женщины, которая так боялась быть похороненной заживо, что настояла на том, чтобы на постаменте, увенчивающем сооружение, был установлен колокол. Внутри гробницы был проложен шнур, чтобы она могла вызвать помощь, если проснется после погребения. Спустя 16 лет после ее похорон можно было с уверенностью сказать, что она не нуждалась в этом приспособлении, однако время от времени порыв ветра раскачивал колокол с достаточной силой, чтобы вызвать у прохожего неприятное ощущение чего-то сверхъестественного.

Вереница фигур остановилась на участке недавно перекопанной земли. Могила не была никак обозначена, так как мастер еще не закончил работу над надгробием, что вскоре должно было обозначить последнее место упокоения Джорджа Сэмюэля Литтла. Мистер Кеммис тихо дал команду могильщикам приступить к работе. Запросить эксгумацию тела было непросто, однако в данном случае это было необходимостью. Самым сложным было получить разрешение от Литтлов: сестра Джорджа Кейт дала согласие, однако она опасалась, как эта новость отразится на ее матери, которая, по слухам, находилась в состоянии, близком к полному упадку сил. Операция была организована в кратчайшие сроки и держалась в тайне, поскольку не было сомнений, что представители прессы будут готовы на все, чтобы присутствовать на подобном событии.

К счастью, могила Джорджа Литтла находилась в полумиле от ближайшей дороги, и нерегулярные предрассветные похождения остались незамеченными. Влажная земля легко поддавалась лопатам могильщиков, и вскоре отблеск отраженного света на дне могилы дал знать, что они добрались до полированной крышки гроба.

Гроб подняли и аккуратно положили на дерн. Крышку сняли, обнажив зрелище, на которое даже этим привыкшим к смерти и страданиям людям было трудно смотреть.

Несмотря на все старания гробовщика, ужасающие масштабы повреждений тела Джорджа Литтла были слишком очевидны, а их последствия усугублялись девятью днями разложения.

Коронер Генри Дэвис произвел беглый осмотр трупа. Затем в дело вступили два медика: доктор Дженнингс и доктор Баркер, которые неделю назад проводили первое вскрытие трупа. Инспектор Райан передал им из тяжелой матерчатой сумки молоток, найденный двумя днями ранее на дне канала. Доктор Дженнингс держал его рядом с черепом убитого, сравнивая размер и форму ран с головкой молотка. Он кивнул своему коллеге, и тот сделал то же самое. Похоже, они остались довольны результатом, но проверка на этом не завершилась. У Райана в сумке было еще три или четыре молотка, найденных при обыске в поместье Бродстон. Доктора опробовали каждый по очереди. До проведения эксгумации они не были согласны с тем, что молоток из канала мог быть орудием убийства Джорджа Литтла, но теперь они понимали, что это было весьма вероятно.

Оставалось провести заключительный, самый мрачный этап повторного вскрытия. Доктор Дженнингс достал пилу для костей и трепан и с легкостью, которая была обусловлена скорее грубой силой, нежели мастерством, удалил большой участок черепа погибшего. Существовала вероятность того, что этот фрагмент понадобится в качестве доказательства, если дело дойдет до суда, иначе толковый адвокат мог оспорить утверждение врачей о том, что орудием убийства был молоток. О том, чтобы сфотографировать или даже сделать беглый набросок в таких условиях, не могло быть и речи. Ничто в этой ситуации не располагало к промедлению, поэтому уже через несколько минут крышка была возвращена на место, а гроб опущен назад в яму. Священник прочитал краткую молитву, и все отправились в обратный путь, оставив могильщиков за работой.

Через несколько часов мистер Кеммис вернулся на Бродстонский вокзал, в комнату на первом этаже, которую он занял в качестве своей штаб-квартиры. Судя по утренним газетам, убийство в Дублине стало главной новостью даже в Лондоне. Городские адвокаты по уголовным делам были начеку, и некоторые из самых смелых детективов Скотланд-Ярда хвастались, что смогут раскрыть это дело за несколько дней. Мистер Кеммис также позабавился, прочитав, что телеграмма, отправленная Чарльзу Фредерику Филду – «принцу детективов», как его называла газета, – была по ошибке доставлена совершенно не связанному с ним мистеру Филду, который был весьма удивлен, получив приглашение в Ирландию. В конечном счете сообщение попало к настоящему инспектору, который занимался делом на Джерси и, по слухам, готовился к отплытию в Дублин.

Королевский адвокат оторвал глаза от газеты и встретился взглядом с только что вошедшим Августом Гаем. Детектив сообщил ему, что Дублинский замок выделяет дополнительные ресурсы для расследования этого дела, в результате чего на станции находилось больше двадцати детективов и полицейских. Суперинтендант Финнамор, возглавлявший отдел G, вернулся с больничного и также собирался помогать мистеру Гаю. Чтобы вести расследование не мешали посторонние, Дирекцию объявили закрытой для всех, у кого не было в ней дел, а у каждого входа выставили офицеров. Полностью закрывать станцию, как того хотел мистер Кеммис, было нецелесообразно, однако теперь пассажиры могли попасть на платформы только через боковые ворота. У мистера Гая были и другие новости: полиция отправила бритву на экспертизу, но результаты оказались удручающе неоднозначными. Ни на лезвии, ни на ручке не было обнаружено следов крови, а тот факт, что металл не потускнел, позволил предположить, что бритва пролежала в воде всего несколько дней. Самым интересным был факт, что бритва была высочайшего качества, какую и подобает иметь обеспеченному джентльмену.

В течение некоторого времени обсуждались дальнейшие действия. Группа детективов мистера Гая уже побеседовала с большинством сотрудников железной дороги, и наметились несколько лиц, представляющих для полиции особый интерес. По косвенным причинам подозрения суперинтенданта пали главным образом на носильщика Макколи. Он был одним из немногих, кто по нескольку раз в день заходил в кабинет кассира, к тому же он был там поздно вечером в четверг. Мистера Кеммиса тем временем больше интересовали заместитель кладовщика Бернард Ганнинг и его жена Энн. Посетители их подвальной квартиры отмечали, что они жили не по средствам; кроме того, похоже, что молоток, которым был убит мистер Литтл, взяли именно со склада Ганнинга. Высказывались также опасения, что руководитель инженерного отдела, Патрик Моан, был не совсем честен в своих ответах. Таким образом, эти трое стали главными подозреваемыми, и пришла пора королевскому адвокату лично их допросить.

Компания Midland Great Western Railway еще не обладала достаточными ресурсами и опытом для производства собственных локомотивов, а потому их закупали у компании в Манчестере, но обслуживали все же в Бродстоне. Это происходило в огромном цехе, расположенном на небольшом расстоянии от станции, на другой стороне заросшего кустарником пустыря к востоку от конечной станции. Перед зданием находился так называемый Локомотивный двор с воротами, выходящими на Фибсборо-роуд, где в домах, принадлежащих железнодорожной компании, жили многие из здешних рабочих.

В здании, куда вошли мистер Кеммис и суперинтендант Гай, было шумно. В одном конце цеха механики собирали котел, забивая заклепки с силой, от которой, казалось, дрожали стены. Большую часть помещения занимали вагоностроители – квалифицированный отряд инженеров, столяров и слесарей, создававших с нуля товарные и пассажирские вагоны. Даже там, где рабочие не издавали слишком громких звуков, натиск на органы чувств не ослабевал. В воздухе витали опилки, пары краски и лака, тошнотворный аромат скипидара.

Неподалеку от цеха, в закутке, притворявшимся кабинетом, они обнаружили Бернарда Ганнинга, грузного мужчину лет сорока. На стенах вокруг него висел целый арсенал инструментов: огромные кувалды для укладки железнодорожного полотна, пилы всех размеров, зубила, сверла, малярные кисти. В обязанности Ганнинга входило выдавать их мастерам и фиксировать их благополучное возвращение в конце каждого дня, а также следить за тем, чтобы в мастерской никогда не кончались краска, смазка и другие расходные материалы, которые требовались для работы.

Появление детектива и его коллеги вызвало определенный интерес, и рабочие опустили инструменты, чтобы посмотреть на них из-за двери кладовой. Ганнинг, казалось, был обескуражен таким вниманием, возможно, понимая, что как проживающий на территории Дирекции мог попасть под подозрение. Он хотел подчеркнуть, что редко проводил там много времени за исключением тех случаев, когда уходил домой поспать или поесть.

– Мистер Ганнинг, скажите, пожалуйста, где вы находились в вечер убийства?

– Я был здесь, на складе, с трех часов до половины пятого. Потом я пошел домой, в нашу гостиную в подвале Дирекции, и попросил жену напоить меня чаем, а потом вышел на улицу, так как у меня были дела в городе.

Мистер Ганнинг подробно рассказал о своих последующих передвижениях, которые охватили неожиданно большую часть города. После деловой встречи в одном из центральных отелей Дублина он зашел к своему портному, затем посетил друзей на обоих берегах Лиффи и закончил встречу в пабе возле Тринити-колледжа. Мистер Гай спросил, в котором часу он вернулся на станцию.

– Около одиннадцати часов. Я постучал в ворота под часами, которые открыл ночной сторож Джон Кинг.

– Вы видели кого-нибудь еще?

– Ни души. Я подошел к двери Дирекции, где я живу.

– Она была заперта на ключ?

– Нет, просто закрыта.

– Оставляли ли обычно эту дверь незапертой так поздно ночью?

– Да, обычно ее закрывали в половину двенадцатого. Я сразу же спустился в гостиную, где находилась моя жена и Кэтрин Кэмпбелл, наша служанка. Я сказал ей, чтобы она выключила газовый свет и заперла наружную дверь, то есть ту, через которую я только что вошел.

– Эта дверь закрывается на ключ?

– Нет, на засов. Любой человек, находящийся внутри, может его открыть.

– Получается, какой-нибудь человек из кабинета кассира мог выйти из здания поздно вечером даже после того, как дверь была заперта?

– Да. Всякий раз, когда мистер Литтл задерживался на работе допоздна, он имел обыкновение спускаться по черной лестнице в подвал, затем подниматься по лестнице мимо квартиры Хэнбери и выходить через эту дверь.

Такой способ попасть со второго этажа на первый показался адвокату странным. Ганнинг объяснил, что его жена каждый вечер запирает внутреннюю дверь на парадную лестницу, делая прямой путь недоступным.

– Упоминала ли она, что мистер Литтл задержался или что его дверь была заперта?

– Нет, вечером она ничего не сказала об этом, только за завтраком на следующее утро. Тогда она заметила, что мистеру Литтлу будет холодно, так как в его кабинете не будет протоплено.

– А почему?

– Потому что, похоже, он запер дверь и забрал ключ с собой, и Кэтрин не могла войти, чтобы почистить камин.

– А во сколько вы вышли из дома в пятницу утром?

– Где-то между шестью и семью часами. Хэнбери вышел первым в то утро – я видел его на платформе, – так что дверь к тому времени уже была незаперта.

Ганнинг заявил, что ничего не знает о пропаже молотка, сказав, что все инструменты выдавал его молодой помощник Уильям Миллар. Парнишка отлучился по каким-то делам, но Ганнинг пообещал, что, как только тот вернется, он сразу же отправит его к мистеру Кеммису и суперинтенданту Гаю.

Далее они побеседовали с Уильямом Макколи, носильщиком, отвечавшим за ежедневную доставку сейфов с деньгами в кабинет мистера Литтла. Семья Макколи посвятила себя железнодорожной компании: Уильям и его жена, работавшая сиделкой у местного инвалида, жили в служебной квартире в двух шагах от локомотивной мастерской, а двое из их семерых детей работали на станции посыльными. Помимо ежедневной доставки сейфов с выручкой, Макколи был фактотумом станции: чистил туалеты, снабжал служебные помещения углем и питьевой водой, разносил багаж пассажиров и, как он выражался, «в целом старался быть полезным».

Королевский адвокат спросил его, в котором часу он обычно приступает к работе.

– Обычно до шести. Сначала я осматриваю уборные, и если они грязные, то мою их. Потом спичкой разжигаю камины.

– Вы имеете в виду туалеты в Дирекции?

– Нет, те, что на платформе, для пассажиров. Там есть камины для обогрева. После того как разожгу камины, я вместе с другими носильщиками иду на платформу встречать семичасовой поезд. В мои обязанности входит приносить кассиру сейфы с деньгами и выносить пустые.

– Расскажите, пожалуйста, что произошло в четверг тринадцатого?

– Да, в этот день я приносил сейфы с деньгами в девять сорок пять, потом в половину двенадцатого и в четверть третьего. В общей сложности двадцать восемь сейфов. После этого в половине четвертого и половине пятого я поднимался, чтобы забрать пустые сейфы.

– Вы помните, кто еще был в офисе в половине пятого?

– Не уверен… Я спустился, чтобы отдать сейфы охраннику пятичасового поезда, а потом увидел, что поезд отправляется.

– Вовремя ли он ушел?

– Возможно, он опоздал на минуту или две, но не больше. Сразу после этого я пошел домой ужинать.

– Когда вы выходили из кабинета мистера Литтла, вы обычно спускались по парадной лестнице или по черной?

– Обычно по черной. Я точно воспользовался ею, когда забирал коробки в половине пятого. Я оставил их в багажном вагоне у охранника Биссета, а сам пошел помогать другому человеку. Я следил по часам, не пора ли забрать последнюю партию сейфов, и поднялся за ними до отправления пятичасового поезда.

– Минуту назад вы сказали, что видели, как он уходил. Теперь вы говорите, что поднялись до того, как он ушел?

Макколи выглядел растерянным.

– Ну, первый звонок к отправлению прозвенел еще до того, как я покинул платформу. Я всегда смотрю на часы на платформе, когда думаю, что пора идти за сейфами. Эти часы находятся дальше Дирекции, чем часы над воротами.

– Значит, чтобы добраться до офисов с того конца платформы, вам требуется несколько минут?

– Именно.

– Что вы обнаружили, когда поднялись?

– Дверь мистера Литтла была закрыта, но не заперта. Я открыл ее и вошел внутрь. Мистер Литтл был там.

– Вы видели там еще кого-нибудь?

– Нет. Не думаю, что там мог быть кто-то еще. Более того, я в этом уверен.

– Вы ему что-нибудь сказали?

– Я сказал: «Спокойной ночи, мистер Литтл», а он ответил: «Спокойной ночи, Макколи». Я осторожно закрыл дверь, спустил ящики по черной лестнице и прошел мимо кабинета клерков солиситора.

– Вы видели кого-нибудь еще?

– В зале находились несколько клерков, которые собирались домой, но я не могу назвать ни одного из них.

– Продолжайте.

– Потом я отнес коробки в багажное отделение, поставил их на место и тут же отправился домой. Я прошел прямо по платформе, под выступающими часами, вышел через ворота, а потом… – Макколи сделал паузу, видимо, что-то вспомнив. – Должно быть, я ошибался раньше, мистер Гай… теперь я вспоминаю, что видел, как отправлялся пятичасовой поезд. Это было после того, как я оставил ящики из-под денег в багажном отделении.

Суперинтендант пристально посмотрел на носильщика, пытаясь понять, говорит ли он правду.

– Когда вы поднимались, Макколи, вы уверены, что не видели Чемберлена, помощника мистера Литтла?

– Я не думаю, что видел его после половины пятого.

– Очень хорошо. Выходит, вы находились на платформе в момент отхода пятичасового поезда. Что вы делали дальше?

– Да, сэр, я стоял в нескольких метрах от багажного вагона. Я пошел домой и обнаружил там трех или четырех своих детей. Там точно были мои дочери: Энн, она уже девушка, ей двадцать три года, и Эллен, которой тринадцать лет. Моей жены там не было, а ужин не был готов, так что я вернулся на платформу.

– Почему? Вы же закончили работу на сегодня?

Носильщик рассмеялся.

– О нет, сэр, моя работа не заканчивается к ужину. Мне нужно было проверить уборные – это заняло всего несколько минут. Затем мне нужно было заполнить пять или шесть угольных ящиков – они вмещают около двадцати килограммов угля каждый. Поэтому я пошел на угольный склад под багажным отделением и пробыл там около получаса. Вернувшись, я встал на платформе и стал ждать пассажиров, которые могли уехать на почтовом поезде. Когда прозвенели колокола, я увидел, как в четверть восьмого отправился почтовый поезд. Затем я еще раз проверил уборные, погасил свет в залах ожидания и вернулся на угольный склад, чтобы взять уголь и дрова…

– Как долго вы находились на угольном складе в этот раз?

– Сейчас не могу сказать точно, но сразу после я пошел домой ужинать. В это время дома были моя жена и все дети. Я пробыл там около часа и поужинал хлебом с маслом и чаем. Кажется, я съел также кусок рыбы, но точно сказать не могу.

– В котором часу вы легли спать в ночь убийства?

– Примерно в девять часов.

– Что вы делали на следующее утро?

– Я, как обычно, взял сейфы, чтобы отнести их в офис мистера Литтла, и столкнулся с миссис Ганнинг у его двери. Было примерно без десяти десять. Я спросил миссис Ганнинг, пришел ли мистер Литтл, и она ответила, что нет. Тогда я запер сейфы с деньгами в кабинете мистера Моана, а ключ отдал дочке миссис Ганнинг.

Мистер Кеммис был очень далек от мысли, что у них есть основания подозревать Макколи, хотя суперинтендант Гай и указал на путаницу носильщика во времени. По крайней мере, они согласились с тем, что необходимо проверить его алиби.

Патрик Моан жил вместе с женой в квартире, принадлежащей железнодорожной компании, на Фибсборо-роуд, в нескольких сотнях метров от Бродстонского вокзала. Их жилище нельзя было назвать роскошным, но они жили в нем бесплатно. Своих детей у Моанов не было, а потому они воспитывали племянника и племянницу Патрика, осиротевших несколько лет назад.

Мистер Моан был поразительно высоким человеком с беспокойной, вечно рассеянной манерой поведения. Он вырос в Мэриборо – городе, расположенном в шестидесяти милях к юго-западу от Дублина, и должен был стать католическим священником, однако после обучения в семинарии Святого Патрика в Мейнуте – самой крупной и престижной в Ирландии – он бросил учебу, так и не приняв сан. Вместо этого он открыл небольшую частную школу в Дублине, но после четырнадцати лет преподавания решил, что с него хватит, и в 1853 году поступил на работу в железнодорожную компанию в качестве руководителя инженерного отдела. На эту должность его порекомендовал мистер Бозир.

В его обязанности, по его словам, входила в основном проверка отчетности локомотивного отдела. Он вел учет пробега каждого локомотива, следил за актуальностью бухгалтерских книг на складах, вел подсчет расходов на содержание путей и станций.

Мистер Гай поинтересовался, приходилось ли ему в своей работе сталкиваться с наличными деньгами.

– Нет, я имею дело с цифрами, а не с деньгами. На неделе, когда умер мистер Литтл, я подготовил наш счет в среду. Он составлял двести шестьдесят шесть фунтов, четырнадцать шиллингов и десять пенсов – сумма, причитающаяся локомотивному отделу на зарплату и другие расходы. Я отправил дубликат в бухгалтерию, и он также поступил в финансовый отдел, который его одобрил. Отдел получил деньги через мистера Кристиана, который, должно быть, получил деньги от мистера Литтла.

– Вы знали мистера Литтла?

– Мой кабинет находится напротив его кабинета, но я не был с ним знаком, если не считать обычной любезности одного джентльмена по отношению к другому.

– А где вы были в день убийства?

– Весь тот четверг я находился в своем кабинете: с десяти часов до без пяти пяти.

– Видели ли вы в тот день кого-нибудь необычного в коридорах?

– Нет.

– А что вы делали в тот вечер, покинув свой кабинет?

– Я зашел на склад, чтобы встретиться с мистером Осборном и мистером Ганнингом. Мне нужно было поговорить с ними об обеде для мистера Уилсона – инженера, который недавно покинул компанию. Мы собирались подарить ему столовое серебро, а потому договорились пойти в Европейский отель на Болтон-стрит и обсудить все на следующее утро в одиннадцать часов.

Европейский отель, расположенный в нескольких улицах от Бродстонского вокзала и обслуживавший в основном путешественников, был самым большим в Дублине. Неофициально он был известен как Molonys – так его называли в честь владельца, Джеймса Молони, который управлял отелем вместе со своей женой Джейн.

– А во сколько вы покинули склад?

– Мистер Ганнинг ушел примерно без двадцати шесть, оставив меня с мистером Осборном обсуждать планы на ужин. Мы решили утром зайти к Молони, и если они смогут предложить нам подходящее меню по цене восемь шиллингов за человека, то мы устроим ужин там.

– Когда состоится этот ужин?

– Трагическая смерть мистера Литтла отложила его. На него были приглашены шестьдесят человек. Я, секретарь оргкомитета, отвечаю за ужин и столовое серебро в подарок.

– Сделал ли мистер Литтл свой взнос?

– Да, он дал десять шиллингов на столовое серебро. Мистер Осборн заведовал деньгами. Кажется, он сказал, что мистер Ганнинг тоже внес десять шиллингов. А деньги от мистера Литтла получил я – давно это было, может быть, в августе.

– Итак, мистер Моан, расскажите мне, что вы помните об утре прошлой пятницы?

– Я пришел в свой кабинет в десять. Мистер Чемберлен стоял в конце коридора. Дверь в мой кабинет была заперта, чему я удивился, поэтому послал парнишку посыльного, Мура, вниз, чтобы он взял ключ у миссис Ганнинг. Она принесла его и открыла мне дверь.

– Почему вы удивились?

– Моя дверь обычно не запиралась. Миссис Ганнинг сказала, что причина в том, что Макколи поставил сейфы с деньгами в моем кабинете, так как дверь мистера Литтла была заперта и он не смог туда войти.

– Понятно. А что было дальше?

– В одиннадцать часов у меня была назначена встреча с Осборном и Ганнингом, но, поскольку сейфы с деньгами все еще находились в моем кабинете, мне не хотелось уходить. Я вышел в коридор и выразил Чемберлену свое удивление тем, что мистер Литтл не пришел, и посетовал, что не могу уйти на встречу. Чемберлен сказал, что тоже такого не ожидал, но не удивился бы, если бы оказалось, что мистер Литтл шагнул в канал.

– В канал? Что он имел в виду?

– Не знаю. В этот момент ко мне подошел мистер Ганнинг и спросил, почему я не пришел. Я показал на сейфы с деньгами и сказал, что не мог просто так оставить их в своем кабинете. Он велел мне запереть дверь и отдать ключ его жене, что я и сделал, но только после того, как получил разрешение от мистера Кэбри и рассказал ему, куда направляюсь. Затем мы с Ганнингом на такси доехали до входа в локомотивный отдел на Фибсборо-роуд и забрали мистера Осборна.

– И вы втроем поехали в город?

– Да, мы поехали к Молони, как и договаривались. Молони показал, что планирует подать нам на ужин, о котором Ганнинг говорил с ним накануне вечером. Это было действительно длинное специальное меню, мистер Гай, и оно было настолько хорошим, что мы сказали, что ничто не может его превзойти. Мы взяли бутылку вина – ну, все, кроме меня, мистер Гай, я взял пинту имбирного пива – и сказали мистеру Молони: «Мы примем решение и пришлем вам весточку вечером». Затем мы допили свои напитки, вернулись в повозку и пришли к мнению, что должны утвердить меню. Потом кто-то сказал: «Почему бы нам не пойти в “Дельфин” и не поесть устриц?» Так мы и поступили. А потом вместе вернулись в локомотивный отдел около половины первого.

– И вы пошли в свой кабинет?

– Да.

Моан рассказал о том, как обнаружил мистера Бозира и еще нескольких человек, пытавшихся попасть в кабинет кассира, и о своей разочаровывающей одиссее по Дублину в поисках врача. Похоже, он больше ничего не знал, поэтому мистер Гай поблагодарил его, и они пошли назад на станцию.

Там их ждал Уильям Миллар, помощник мистера Ганнинга. Несмотря на то, что Уильям едва достиг подросткового возраста, он проводил на работе большую часть своего дня: шесть дней в неделю он должен был находиться на посту с половины шестого утра до половины седьмого вечера. Главной его задачей было присматривать за инструментами. Мистер Гай спросил его о молотках и о том, хранятся ли они под замком.

– Нет, я храню их в ящике за стойкой и выдаю рабочим, когда они им нужны.

– Имеется ли регистрационная книга, записи о том, кто их брал?

– Нет, я не веду никакого учета.

– Вы выдавали молоток в день убийства?

– Я не знаю. Не помню, брал ли кто-нибудь в тот день молоток.

– Был ли мистер Моан в тот день на складе?

– Насколько мне известно, он не заходил за стойку туда, где лежат молотки.

– А что насчет мистера Ганнинга?

– Возможно, он там был, но я не помню.

– Вы видели молоток, который был найден в канале. Похож ли он на один из тех, что есть на вашем складе?

– Возможно, но машинисты тоже носят с собой молотки, похожие на этот.

– Вы не помните, чтобы кто-нибудь просил у вас молоток под каким-нибудь необычным предлогом?

– Такое возможно, но я не припомню.

– Во сколько вы ушли в четверг тринадцатого?

– Я ушел около половины седьмого с мистером Осборном.

– Только вы двое? А как же мистер Ганнинг?

– Он ушел около половины шестого, и мы остались вдвоем.

– А мистер Моан тоже был там?

– Я не помню.

Начала вырисовываться удручающая закономерность. Когда появлялось небольшое несоответствие или крошечный проблеск света, указывающий на новый путь к разгадке, и все начинало выглядеть многообещающе, последняя зацепка всегда заводила следствие в тупик.

7

Пятница, 21 ноября

7-й день расследования

Томас Кеммис обнаружил жену мистера Ганнинга, Энн, в ее гостиной в подвале Дирекции. У Ганнингов была несколько необычная планировка: кухня и гостиная находились ниже уровня земли, а спальни – на три этажа выше, под крышей дома. У их служанки Кэтрин Кэмпбелл не было даже собственной комнаты – она спала на раскладной кровати на кухне. Когда пришли следователи, Кэтрин возилась в чулане, но по просьбе мистера Гая ее отослали, чтобы она продолжила работу наверху.

Энн Ганнинг и ее муж были двумя самыми давними сотрудниками железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company. Она рассказала мистеру Кеммису, что они познакомились, когда оба работали прислугой у мистера Джеймса Перри, одного из директоров компании: она была его поварихой и экономкой, а мистер Ганнинг – дворецким. Сразу после создания компании мистер Перри рекомендовал Ганнинга на должность клерка, и они переехали на станцию, когда ее только построили. Теперь они жили в своей квартире вместе с девочками-близнецами, Сарой Энн и Мэри Джейн.

– Миссис Ганнинг, когда вы в последний раз видели Джорджа Литтла?

– Около десяти часов утра в тот четверг, когда он поднимался по парадной лестнице в свой кабинет. Он пожелал мне доброго утра. Больше я его не видела.

– А где в тот вечер находился ваш муж?

– Он пришел домой, я приготовила ему чай, и он ушел примерно в половине седьмого.

Комендант попросил ее вспомнить, как она сама передвигалась по дому после ухода мужа. Она дала более подробную версию своих показаний: обошла здание, проверила, потушен ли свет, заметила, что в кабинете кассира горит газ.

– Вы никому не говорили, что мистер Литтл все еще наверху?

– Нет.

– А сказала ли вам Кэтрин, что она стучалась в дверь мистера Литтла или что он был в своем кабинете?

– Нет.

– Когда ваш муж вернулся домой в половине двенадцатого, он велел Кэтрин выключить газ. Почему вы не сказали ему, что мистер Литтл все еще находится в своем кабинете?

– Я была уверена, что он уже ушел. Помощник адвоката, мистер Торнтон, ушел в одиннадцать часов, и я подумала, что в офисе больше никого нет.

Мистер Гай спросил ее о двери у подножия парадной лестницы, через которую можно попасть из билетного зала в офисы, и уточнил, когда ее запирали.

– Я всегда закрываю ее сама каждый вечер примерно в половине шестого.

– А в четверг вечером вы ее закрывали?

– Да, и оставила ключ у себя. На следующее утро около девяти часов я снова ее отперла.

– Заметили ли вы какой-либо след или пятно крови на дверной коробке, когда отпирали дверь?

– Нет.

– Вон там, рядом с дверью, есть окно, выходящее на платформу. Оно было открыто или закрыто?

– Я уверена, что она было закрыто.

Мистеру Кеммису показалось, что он уловил некоторую сдержанность в ответах миссис Ганнинг, и задумался о том, не скрывает ли она что-то. Впрочем, у него не было конкретных претензий к ее рассказу, и он решил закончить беседу. Адвокат поблагодарил ее за уделенное время и попросил прислать Кэтрин. Потребовалось несколько минут, чтобы миссис Ганнинг поднялась и нашла служанку. Они сидели в тишине, прислушиваясь к отдаленному гулу железнодорожной платформы, в то время как каминные часы миссис Ганнинг тихо тикали.

Три четверти населения Дублина умели читать и писать, однако Кэтрин Кэмпбелл была не из их числа. Семнадцатилетняя служанка Ганнингов была деревенской девушкой, никогда не ходившей в школу. Осиротев в трехлетнем возрасте, Кэтрин попала на воспитание к местной знатной особе, владевшей большим домом в Эшборне, в десяти милях к северу от Дублина. Ее благодетельница, миссис Вудс, большую часть времени проводила в городе, и в ее отсутствие Кэтрин воспитывалась домашней прислугой. Будучи дочерью неграмотного рабочего, она не считалась достойной образования, и ее готовили к жизни в услужении.

Мистер Кеммис и суперинтендант часто проходили мимо Кэтрин в коридорах Дирекции, и оба заметили, что в их присутствии ей было не по себе. Она была угрюма и несговорчива, и только с большим трудом им удавалось уговорить ее на хоть сколько-нибудь содержательную беседу.

Кэтрин рассказала, что прожила у Ганнингов девять месяцев, но собиралась их покинуть. Она подала заявление и должна была съехать в пятницу 14 ноября, однако не смогла, так как «убийство мистера Литтла принесло всем неприятности».

– Когда вы в последний раз видели мистера Литтла?

– Я зашла в его кабинет где-то между полуднем и часом дня с подносом для чернильниц, который миссис Ганнинг велела мне туда поставить. Я передала его мистеру Чемберлену. Мистер Литтл был там, но я с ним не разговаривала.

Детектив спросил о ее передвижениях в четверг вечером. Она ответила, что поднялась на этаж мистера Литтла, чтобы прибраться, примерно без четверти пять и начала с кабинета мистера Кэбри, а затем перешла в соседний кабинет, принадлежащий мистеру Моану.

– Сколько тогда было времени?

– Часы как раз пробили пять.

– Вы видели кого-нибудь в офисах или в проходе?

– Я никого не видела.

– И как долго вы оставались в кабинете мистера Моана?

– Может быть, минут двадцать. Когда я развела огонь, я еще некоторое время смотрела в окно.

– Кабинет мистера Моана находится напротив кабинета мистера Литтла, не так ли? Вы слышали какой-нибудь звук из его кабинета?

– Да. Когда я находилась в кабинете мистера Моана, я слышала, как кто-то выходил из кабинета мистера Литтла. Казалось, что человек закрыл за собой дверь.

– Он запер дверь?

– Я не слышала, как повернулся ключ. Думаю, что после этого человек спустился по черной лестнице, но точно сказать не могу. После этого я подошла к кабинету мистера Литтла, чтобы посмотреть, ушел ли он, и обнаружила, что дверь заперта.

– Слышали ли вы кого-нибудь в кабинете?

– Нет, сэр. Только слышала, как кто-то уходил. В кабинете никто не разговаривал.

Катрин рассказала о своем одиноком движении по зданию, подметании полов, чистке решеток и разжигании каминов. Мистер Кеммис прервал ее:

– Вы никого не видели, когда спускались?

– Мне кажется, что я встретила мистера Джолли, когда заходила в ревизионное бюро. Я сказала одному из констеблей, что совершенно уверена в том, что видела мистера Джолли, хотя свет в кабинете и был слабым. Кажется, он сказал мне, что отлучится на несколько минут. Но, возможно, я ошиблась.

Мистер Джолли был одним из сотрудников ревизионного бюро. Кеммис сделал мысленную пометку, что с ним обязательно нужно поговорить. Суперинтендант Гай хотел узнать больше о том, о чем Кэтрин упоминала на слушании: о шагах, которые, как она утверждала, доносились из кабинета кассира.

– Да, сэр. Я была в офисе работников канала, чистила решетку и разводила огонь. Там никого не было, но я слышала, как мистер Литтл передвигался в кабинете наверху.

– Как вы узнали, что это он?

– Я была уверена, что это мистер Литтл, по скрипу его ботинок. Казалось, что он пересекает комнату по направлению к двери. Затем я услышала, как он возвращается назад.

– В котором часу это было?

– Как раз в тот момент, когда прозвенел первый звонок для почтового поезда.

– Значит, примерно в десять минут восьмого.

– Да, сэр.

– А вы слышали какие-нибудь другие звуки? Например, другие шаги?

– Нет, сэр, я ничего не слышала.

– Вы видели миссис Ганнинг, когда убирались в офисе?

– Да, вскоре после этого я пошла разжигать огонь в ревизионном бюро, и туда же пришла миссис Ганнинг. Она попросила у меня ящик с углем.

– Упоминала ли она, что мистер Литтл все еще находится в своем кабинете или что у него все еще горит свет?

– Нет, ничего такого она не говорила.

Мистер Кеммис спросил Кэтрин, видела ли она кого-нибудь еще в здании после встречи с миссис Ганнинг. Она на мгновение задумалась, прежде чем ответить, что видела мистера Торнтона и еще двух джентльменов в кабинете адвоката, когда поднималась туда, чтобы убрать со стола.

– Что вы делали, когда закончили уборку?

– Я спустилась на кухню налить себе чай.

– Сколько тогда было времени?

– Половина десятого. По дороге на кухню я проходила мимо гостиной миссис Ганнинг и посмотрела на часы в комнате.

– И что вы делали после этого?

– Оставалась на кухне, пока часы не пробили одиннадцать. Затем я зажгла лампу и пошла наверх, чтобы запереть все двери.

– Когда вы поднимались, окно, выходящее на платформу, было открыто или закрыто?

– Закрыто.

– Когда вы дошли до кабинета мистера Литтла, его дверь была заперта?

– Да. Я даже проверила: повернула ручку и хорошенько ее дернула.

– Ключ был в двери?

– Снаружи его не было.

– Горел ли в комнате свет?

– В замочную скважину я не заглядывала, а снаружи ничего видно не было.

– Вы видели мистера Ганнинга или миссис Ганнинг перед тем, как лечь спать?

– Да. Я вернулась вниз, и примерно через пять минут после этого мистер Ганнинг вошел на кухню. Миссис Ганнинг была в холле со свечой в руке. Она сказала, что уже около двадцати минут двенадцатого, и мистер Ганнинг сказал, что мне пора выключать газ. Я поднялась, чтобы запереть дверь на платформу. По дороге я встретила сторожа Кинга и пожелала ему спокойной ночи, а затем вернулась вниз и выключила газ на главном кране.

– Он выключает все газовые фонари в здании?

– Да, за исключением кабинета мистера Кэбри, кабинета мистера Моана и кабинета мистера Литтла. Запорный кран для этих трех кабинетов находится рядом, но я про него забыла.

– Вы что-нибудь говорили миссис Ганнинг о том, что мистер Литтл все еще находится в кабинете?

– Нет, ночью я ей ничего не говорила. Я думала, что мистер Литтл ушел домой.

Разговор перешел к событиям следующего утра. Кэтрин рассказала, что встала в семь часов и сразу же пошла наверх, чтобы разжечь камин и протереть пыль в офисах. Суперинтендант спросил, заходила ли она в кабинет кассира.

– Да, я подошла к его двери и повернула ручку, но она была заперта, а ключа в двери не было.

– Когда вы проходили мимо двери на платформу, обратили ли вы внимание на то, открыто ли окно?

– Оно было закрыто. Я в этом уверена, так как смотрела с платформы.

– Вам не показалось странным, что дверь мистера Литтла была заперта?

– Да, когда я увидела миссис Ганнинг в одном из кабинетов, я спросила, есть ли у нее ключ от кабинета мистера Литтла. Еще я рассказала, что он задержался допоздна, поэтому у меня не было возможности заняться камином, и что дверь была заперта, когда я закрывала двери накануне вечером.

– А что на это ответила миссис Ганнинг?

– Она сказала, что, возможно, у него на столе лежат бумаги, которые не следует видеть посторонним, и мне не потребуется много времени, чтобы развести огонь, когда бы он ни пришел.

– А когда вы узнали, что мистер Литтл умер?

– Чемберлен несколько раз приходил просить ключ, и я сказала ему, что мистер Литтл забрал ключ домой, а потом рассказала об этом миссис Ганнинг. Она ответила: «Бедняга, наверное, ему нездоровится». Около четырех часов миссис Ганнинг гладила белье на кухне, и мистер Ганнинг спросил меня: «Кейт, когда ты была в кабинете мистера Литтла?» Я ответила, что приходила вечером и следующим утром, но дверь была заперта. «Его нашли мертвым в его кабинете», – сказал тогда мистер Ганнинг. Он спросил меня, почему я не выключила газ вчера вечером, а миссис Ганнинг вышла из кухни. Она выглядела испуганной.

– А мистер Ганнинг сказал, как умер мистер Литтл?

– Нет, только то, что его нашли мертвым. Миссис Ганнинг сказала мне пойти и позвать Мэри Джейн – это ее маленькая дочь, – но ни о чем ей не рассказывать, чтобы не напугать. Я пошла за ней, а когда вернулась на кухню, миссис Ганнинг сказала, что мистер Литтл умер от кровоизлияния. Я сказала, что всегда думала, что от этого умирают толстые люди, а мистер Литтл был очень худой, и миссис Ганнинг согласилась. Позже, после ужина, когда я была в ревизионном отделе, вошел посыльный Дойл и сказал: «Мистер Литтл перерезал себе горло».

Они проговорили с Кэтрин большую часть дня, и девушка заметно расслабилась. Сначала адвокату и детективу с трудом удавалось добиться от нее больше, чем несколько слов, но теперь предложения сыпались сами собой, являясь хаотичным клубком информации, большая часть которой, к разочарованию мистера Кеммиса, не имела никакого отношения к расследованию. Спустя некоторое время суперинтендант и королевский адвокат поблагодарили ее за уделенное время и позволили вернуться к работе.

Канал снова наполняли водой – к большому облегчению лодочников, которым вот уже три дня приходилось оставаться на берегу. Мистер Кеммис, пробывший на станции до полуночи в пятницу, вернулся в семь утра следующего дня. Времени на чтение газет у него не было – и это, наверное, к лучшему. Дублинские таблоиды в основном поддерживали полицию, но беспрецедентное решение не сообщать журналистам никаких подробностей расследования подверглось серьезной критике. В отсутствие достоверных фактов по городу поползли слухи. Так, например, утверждалось, что полиция вышла на след владельца бритвы, который был арестован и которому предъявили обвинение.

Справедливости ради, детективы действительно полагали, что бритва может оказаться ключом к разгадке тайны. Инспектор Райан провел пятничный день, обходя дублинских парикмахеров, точильщиков и ножовщиков в надежде, что кто-нибудь из них узнает найденное лезвие. Казалось, это не принесет результатов и окажется тратой времени, но инспектор вернулся на станцию с ухмылкой на лице.

Субботнее утро застало Августа Гая в толпе людей на набережной Верхнего Ормонда, на северном берегу Лиффи. Большинство из них направлялись на рынок Ормонд, один из крупнейших в городе. В любой день, кроме воскресенья, узкие переулки XVII века были заполнены более чем сотней киосков, в большинстве из которых торговали мясом. Повсюду виднелись куски мяса, висящие на крюках, рыба, разложенная аккуратными рядами, и огромные плиты свежего масла и сыра. Зрелище было колоритным, хотя и не слишком гигиеничным: тесный и безвоздушный рынок был рассчитан на более медленную и малолюдную эпоху, и в теплую погоду вонь от гниющей требухи становилась невыносимой для большинства покупателей.

Суперинтендант Гай пересек угол рынка и вышел на Чарльз-стрит – короткую улицу, проходящую между набережной и Пилл-лейн. На протяжении многих лет это место было сердцем металлургической промышленности Дублина: из сорока магазинов, расположенных на ней, три четверти занимались продажей или производством изделий из железа, цинка, меди или свинца. Мистеру Гаю был нужен номер 32 – захудалое заведение с надписью «Фланаган-Катлер» над дверью. Это было семейное предприятие, просуществовавшее более пятидесяти лет. Его владельцы уходили на пенсию, умирали или – в одном печально известном случае – переезжали в Австралию в кандалах, но бизнес по-прежнему процветал.

Нынешним владельцем был Джон Фланаган, приятный мужчина лет сорока, живший над магазином с женой и восемью детьми. Он провел суперинтенданта за прилавок в отдельную комнату. Мистер Гай достал бритву из кармана своего пиджака.

– Мистер Фланаган, не ошибусь ли я, если скажу, что вы уже видели эту бритву?

Фланаган взял ее в руки и внимательно осмотрел.

– Да, сэр. Насколько я знаю, около пяти недель назад.

– Как вы можете быть уверены?

– Мое внимание привлекло то, что я сидел за завтраком, когда мой сын Джеймс принес мне в футляре две бритвы, одна из которых – эта. Он сказал, что их нужно заточить и поправить. В четверг вечером я передал их человеку в кепке и темно-коричневом пальто, который показался мне рабочим. Он заплатил мне восемь пенсов за заточку и правку бритв. Мне это особенно запомнилось, потому что мой сын пошутил, что они похожи на бритвы, которые я подарил мистеру Коуэну, рабочему в мастерской, где трудится моя дочь.

Мистер Гай попросил поговорить с сыном Фланагана Джеймсом. Мальчика лет двенадцати-тринадцати, который присматривал за магазином, пока его отец разговаривал с детективом, позвали в комнату, и отец сменил его за прилавком. Он выглядел встревоженным, но нескольких добрых слов суперинтенданта оказалось достаточно, чтобы он успокоился.

– Итак, Джеймс, – сказал мистер Гай, – эта бритва была найдена на дне канала несколько дней назад. Видел ли ты ее раньше?

Мальчик повертел бритву в руках, прежде чем ответить:

– Да, около пяти недель назад. Я был в магазине, кажется, во вторник утром, когда вошел человек и передал мне черный футляр, в котором лежала эта и еще одна бритва. Он сказал, что их нужно заточить и поправить к вечеру четверга.

– Ты сказал, что они были в футляре. Как он выглядел?

– С одной стороны на нем была выгравирована гончая и несколько деревьев, а с другой – кресты, похожие на бриллианты.

– А что насчет мужчины? Не мог бы ты его описать?

Джеймс нахмурился, пытаясь вспомнить черты лица заказчика:

– Он был одет в коричневое пальто с карманами спереди. На голове была фуражка с пуговицей сверху по центру. У него было грязное лицо, как будто он работал в кузнице, и широкие темные усы, которые почти сходились у подбородка.

– Он был высоким или низким?

– Он был не очень высокого роста.

– Ты бы узнал его, если бы снова увидел?

– Да, думаю, узнал бы.

Мужчина с грязным лицом с усами, одетый в коричневое пальто. Если Фланаганы были правы, полагая, что бритва, найденная в канале, была той самой, которую они заточили несколько недель назад, – а они, похоже, были уверены в этом, – то это могло быть описанием убийцы. При условии, разумеется, что человек, посетивший магазин, был и тем, кто так безжалостно орудовал лезвием. Как бы то ни было, это дало полиции что-то осязаемое, нечто, что можно было назвать прогрессом.

А прогресс – это то, что им было нужно. Накануне вечером из Дублинского замка в Бродстон был отправлен гонец со срочной запиской. В ней мистер Кеммис и суперинтендант сообщали, что сам генеральный секретарь Эдвард Хорсман, член парламента, будет рад осмотреть место убийства и побеседовать со следователями в субботу. Визит обычно неуловимого министра – представителя вестминстерского правительства в Ирландии – не был хорошей новостью. Скорее, недвусмысленный знак официальной озабоченности. Несомненно, по возвращении в Лондон главный секретарь должен был представить доклад о своих выводах самому премьер-министру – лорду Пальмерстону.

Для тех, кто пытался продолжить расследование, это событие было не просто нежелательной помехой, но и абсурдным фарсом. В четыре часа у вокзала остановилась карета, из которой вышел долговязый генеральный секретарь с бакенбардами. Мистер Хорсман восстанавливался после неприятного несчастного случая на охоте, произошедшего в предыдущие выходные – на него наступила лошадь, – а потому его движения были затруднены. Его сопровождали лорд-мэр, олдермен Джозеф Бойс, в служебной мантии с орденом на груди, и полковник Браун, комиссар столичной полиции. Создавалось впечатление, что какой-то малозначительный монарх прибыл на закладку первого камня или открытие нового здания. Старшие детективы послушно выстроились в билетном зале, чтобы их представили высокопоставленному лицу, и следовали за ним, когда он осматривал помещение. Он внимательно изучил место убийства, проявив большой интерес к каждой детали, на которую ему указал мистер Гай. После этого VIP-персон пригласили в зал заседаний, где суперинтендант Гай и королевский адвокат провели для них конфиденциальный брифинг о ходе расследования. Мистер Хорсман заявил, что «очень хочет, чтобы убийца был найден», но это прозвучало скорее как угроза, чем как выражение поддержки.

Уже давно наступил вечер, но для мистера Кеммиса, чей аппетит в работе был просто неутолим, день только начинался. Детективы были предупреждены, что, скорее всего, останутся на службе до поздней ночи, но мало кто представлял, какой марафон их ждал. В воскресенье в пять утра их наконец-то отпустили домой. Мало у кого из них были семьи, ведь «дом» означал казарму, где они спали, ели и проводили большую часть своего досуга. Только женатым офицерам разрешалось жить отдельно. Стоит отметить, что требования к полицейскому, собирающемуся вступить в брак, были строгими – он должен был обратиться к комиссарам за разрешением на брак, обязательно имея сбережения в размере не менее 40 фунтов стерлингов, – а потому большинство предпочитало уволиться из полиции прежде, чем связать себя узами брака.

По окончании официального визита мистер Кеммис отвел суперинтенданта Гая в сторону и сообщил ему, что хочет еще раз обыскать станцию.

Все здание уже было прочесано в поисках улик, но теперь у них были веские основания полагать, что убийца работал, а возможно, и жил на ее территории.

Один из бухгалтеров сообщил Кеммису, что вес похищенной наличности составляет порядка двадцати килограмм – столько весит шестилетний ребенок. От такого количества денег нельзя было легко избавиться, не вызвав подозрений, поэтому с большой долей вероятности они все еще были где-то спрятаны. Если бы у убийцы хватило ума, он мог бы разделить их между несколькими тайниками или даже переместить после того, как здание обыскали в первый раз. К тому же у мистера Кеммиса была еще одна причина, по которой он хотел провести повторный обыск: после эксгумации хирурги сказали ему, что тот, кто держал в руках молоток, был обильно забрызган кровью. Офицерам приказали прочесать здание, не упуская ни одной ниши или угла, достаточно большого для того, чтобы спрятать сумку, а также – что было весьма неприятно – осмотреть колосники и ведра для золы на предмет фрагментов недавно сожженной одежды.

Королевский адвокат решил еще раз побеседовать с Энн Ганнинг. Он все больше убеждался в том, что экономка и ее муж что-то скрывают от него и, возможно, своей служанки. Поведение Кэтрин во время их беседы также было странным, как будто она боролась со своей совестью или прикрывала кого-то. Существовала вероятность, что она была добровольной сообщницей в этом деле или просто боялась последствий честности перед полицией. Зайдя в гостиную Ганнингов во второй раз, мистер Кеммис решил узнать о ней побольше.

– Миссис Ганнинг, я хотел бы спросить вас о Кэтрин Кэмпбелл. Как она стала вашей прислугой?

– Мне ее порекомендовала миссис Вудс, которая жила напротив моей невестки, за углом, на Конститушен-Хилл. Миссис Вудс дала Кэтрин самую лучшую рекомендацию.

– Спрашивали ли вы других насчет Кэтрин, прежде чем принять ее на работу?

– Нет, и я поддерживала ее все то время, что она была здесь.

– А она вообще куда-нибудь ходит? Или мало с кем общается?

– Она выходит на улицу только в воскресные вечера, когда посещает шотландскую церковь на Кейпл-стрит. Иногда я вижу, как она гуляет с другой молодой женщиной из церкви.

– Вы проверяете Кэтрин? Следите за ней, чтобы убедиться, что она правильно выполняет свою работу?

– Каждое утро я следую за ней, чтобы убедиться, что она сделала свои дела. По вечерам я этого не делаю, но каждый вечер с пяти до шести часов я особенно тщательно слежу за тем, чтобы запереть дверь у подножия парадной лестницы, ведущей в комнату носильщиков. Я всегда жду, пока они все уйдут, чтобы запереть ее.

– У кого хранится ключ от этой двери?

– У меня. У мистера Долана из бухгалтерии тоже есть ключ от этой двери. Думаю, еще один есть у моего мужа. Раньше точно был.

– Где вы храните ключ?

– В ящике серванта в гостиной, а запасной – в шкафу на кухне. Никто не сможет подобраться к ключу от этой двери, не пройдя через мою гостиную.

– Значит, вы заперли дверь в четверг вечером, когда произошло убийство?

– Да, я уверена, что заперла ее примерно в половине шестого.

– Вы кого-нибудь видели, когда делали это?

– Нет, я была одна. Потом я спустилась по деревянной лестнице и после этого занялась сушкой одежды.

– Где был ваш муж в тот день?

– Он был со мной за обедом в два часа, потом вернулся на склад около трех. В гостиную, где я находилась, он вернулся без четверти шесть, если верить вокзальным часам.

– Кто еще там был?

– Никого, кроме меня, его и детей. Он сказал, чтобы я поторопилась с чаем, потому что он хотел отойти по какому-то делу до закрытия мастерских.

– Что это было за дело?

– Я не знаю подробностей, но помню, что ему нужно было зайти к мистеру Ирланду по поводу какого-то пальто. Перед выходом он привел себя в порядок в маленькой гардеробной напротив гостиной. Это было сразу после того, как он выпил чай, то есть примерно через четверть часа после его прихода.

– Когда вы увидели его в следующий раз?

– Не раньше одиннадцати. Думаю, где-то в четверть двенадцатого.

Мистеру Кеммису пришло в голову, что алиби Бернарда Ганнинга в значительной степени опирается на двух других подозреваемых: его жену и Патрика Моана. В совокупности эти двое рассказали о местонахождении Ганнинга в период с шести до одиннадцати вечера в день убийства. Можно ли было положиться на их слова?

– А что вы делали после того, как он вышел?

– Я осталась в комнате с детьми, помыла посуду, а потом пошла за хлебом к Маундерсу на Черч-стрит.

– Неужели! Вы не говорили нам об этом раньше. Вы кого-нибудь встретили по дороге?

– На обратном пути я заглянула к миссис Вудс на Конститушен-Хилл, но надолго там не задержалась. Я вернулась одна и зашла на станцию под часами у платформы.

– В котором часу вы вышли за хлебом?

– Около половины седьмого. Вернулась примерно в четверть восьмого и поднялась по черной лестнице, чтобы потушить газовый свет в офисах.

Мистер Кеммис попросил ее повторить свой рассказ о передвижении по зданию, педантично проверяя каждую деталь. Явных несоответствий он не заметил.

– Миссис Ганнинг, было ли что-то, что вы видели или делали, о чем вы не сказали нам во время первой беседы?

– Ну, мистер Кеммис, я уже говорила вам, что пошла вниз после проверки офисов в восемь часов. Затем я села здесь, в своей гостиной, за шитье. Но, кажется, я забыла сказать, что мистер Лински из адвокатского офиса и еще один человек, которого я не знаю и никогда раньше не видела, вошли и попросили огоньку. Я дала им три спички, чтобы зажечь газ.

– Мы знаем об этом. Да, и еще… когда вы с мужем легли спать?

– После возвращения – это было около пяти минут двенадцатого – мой муж снял ботинки или туфли, уж не помню, в чем он был, и посидел четверть часа или около того. Затем мы оба поднялись в спальню по черной лестнице. Когда мы проходили через холл, он сказал Кэтрин запереть дверь, выходящую на станцию.

– В котором часу это было?

– По часам на станции было двадцать минут двенадцатого.

– А когда вы спустились к завтраку следующим утром, вы уверены, что окна с лестницы, выходящие на станционную платформу, были закрыты?

– Уверена.

Возвращаясь в свой кабинет, мистер Кеммис размышлял о том, что в очередной раз остался без ответа. И все же, и все же… Смутные подозрения начали складываться в нечто, похожее на уверенность. Он не доверял Ганнингам: они не только жили в этом здании, но еще и владели ключами от всех дверей, а орудие убийства было взято с того самого склада, где работал Бернард Ганнинг. Возможно, у них был сообщник, но он все больше убеждался в их причастности к трагедии.

Размышления прервал один из детективов-констеблей, которым было поручено вести обыск. Они что-то нашли. Мистер Кеммис последовал за ним в подвал, но на этот раз не к Ганнингам, а в соседнюю квартиру, которую занимал начальник станции Патрик Хэнбери и его семья. Хэнбери уже был допрошен и исключен из списка подозреваемых, так как имел неопровержимое алиби. В четверг, когда произошло убийство, он простоял на платформе станции без перерыва до 10 часов вечера, что подтвердили несколько носильщиков. Но теперь он выглядел встревоженным, так как в ведре для золы возле его печи полицейские обнаружили кусок окровавленной ткани.

Хуже того, он совершенно не мог объяснить, что это такое и как оно туда попало. В конце концов, его протесты по поводу своей неосведомленности привели в комнату жену, укладывавшую дочерей спать. Когда он объяснил ей ситуацию, она рассмеялась, не обращая внимания на серьезные последствия находки, сделанной в ее собственном доме, а затем повернулась к офицерам и сказала, что найденный ими предмет не является одеждой, а представляет собой салфетку, которой, по ее словам, пользовалась их служанка Мэри Митчелл. Видя, что мужчины не поняли смысла сказанного, она как можно деликатнее объяснила, что именно имела в виду под словом «салфетка». Ее муж улыбнулся скорее от облегчения, чем от веселья, а несколько молодых офицеров смущенно шаркнули ногами. Мистер Кеммис, всегда практичный, просто спросил, можно ли поговорить с Мэри. Вызванная в гостиную девушка подтвердила, что кусок ткани действительно принадлежал ей и что она его сожгла.

В свете этой информации мистер Кеммис поблагодарил Мэри, извинился перед Хэнбери и, убедившись, что офицеры больше ничего в квартире не нашли, велел им перейти в соседнюю комнату и начать обыск дома Ганнингов. Мистер Кеммис с интересом наблюдал за этим мероприятием. Он уже заметил, что Бернард Ганнинг владел несколькими предметами ценной мебели, но теперь мог убедиться еще и в том, что он также любил дорогую одежду и имел внушительный гардероб. Полицейские обнаружили несколько бритв, шпагу и патроны, хотя и не нашли огнестрельного оружия, в котором они могли бы использоваться. Не было никаких сомнений в том, что для человека с его достатком мистер Ганнинг владел чрезмерным имуществом. С другой стороны, мистер Кеммис считал возможным, что он воспользовался своим положением на складе, чтобы заработать деньги каким-то сомнительным способом, возможно, заключая частные сделки с поставщиками компании.

Королевский адвокат решил провести очную ставку. В соответствии с условиями конспирации, в которых он решил действовать, он дождался, пока последний детектив-констебль покинет квартиру, и только после этого приступил к допросу: о его подозрениях могли знать только суперинтендант Гай и его начальство.

– Мистер Ганнинг, сколько зарабатываете вы и ваша жена?

– Мое жалованье составляет один фунт и шесть пенсов в неделю; моя жена зарабатывает четырнадцать шиллингов в неделю. Аренда дома, свет и уголь бесплатны, но расходы на содержание домашней прислуги мы должны покрывать из своей зарплаты.

– Имеется ли у вас какой-то другой источник дохода?

– Я зарабатываю около пяти фунтов в год на аренде дома, за который я плачу компании четырнадцать фунтов в год.

– Это недвижимость, которую вы сдаете в аренду от имени компании?

– Верно. Я был дворецким, как вы знаете, и раньше также получал небольшой дополнительный доход от работы официантом в замке на различных мероприятиях. В настоящее время мой доход из всех источников составляет около ста двадцати фунтов в год.

– Есть ли у вас родственники, которые находятся на вашем иждивении?

– У меня две дочки-близняшки, которым почти по двенадцать. Еще у меня есть сестра, живущая в Англии, и еще одна, которая замужем за человеком по фамилии Рейли, работающим в компании. Еще одна жила на Конститушен-Хилл – ее зовут Бриджет Нолан, она вдова охранника, работавшего на железной дороге. В течение нескольких лет она содержала доходный дом, но сейчас живет на пособие в работном доме профсоюза Северного Дублина.

– Насчет мистера Литтла… Как хорошо вы его знали?

– Мы были простыми знакомыми.

– Вы знали часы его работы? Когда он бывает в своем кабинете?

– Да, но я нечасто заходил к нему.

– Когда вы были там в последний раз?

– До того, как его обнаружили мертвым, последний раз я заходил пятого сентября. Обменивал у него пятифунтовую банкноту на золото.

– Вы были должны ему деньги, мистер Ганнинг?

Мистер Ганнинг выглядел ошеломленным и немного обиженным.

– Нет. Я никогда не был должен мистеру Литтлу никаких денег.

– Но вы когда-нибудь просили у него денег?

– Однажды я попросил его одолжить мне пять фунтов, но так и не взял их.

Ганнинг все больше волновался, понимая, что находится под подозрением.

– Видели ли вы мистера Литтла в день его убийства, мистер Ганнинг?

– Нет!

– Больше ничего не хотите добавить?

– Нет.

8

Понедельник, 24 ноября

10-й день расследования

Шла уже вторая неделя расследования смерти Джорджа Литтла, а интерес общественности к этому убийству все не утихал. В Бродстон сыпались письма от обеспокоенных граждан с предложениями и наводками. Полезность этих сообщений значительно снижалась из-за их огромного количества, а также из-за расплывчатых представлений анонимных корреспондентов о том, что является зацепкой. Некоторые выдвигали обвинения, основанные не более чем на слухах, а один или двое даже приводили дотошные описания снов, которые должны были объяснить все происшедшее.

Не менее одержимы этим делом были и газеты, несмотря на недостаток информации. Слухи о том, что инспектор Филд вот-вот прибудет и приступит к своим обязанностям, появлялись в печати столько раз, что сам великий детектив, в конце концов, счел нужным пресечь эти домыслы, опубликовав заявление, в котором выразил сожаление, что занят другим делом и не сможет приехать в Дублин. Между тем в понедельник, 24 ноября, в газете Evening Freeman появилась настоящая сенсация:

«Теперь почти не остается сомнений в том, кто является убийцей мистера Литтла. Из-за ряда обстоятельств, которые постепенно выяснялись в ходе расследования, внимание полиции особенно приковано к одному человеку. Каждый день расследования укреплял подозрения, которые теперь, как мы понимаем, практически не вызывают сомнений. Мы уже говорили о том, что убийца должен был быть хорошо известен мистеру Литтлу и в момент убийства разговаривал с ним, а теперь можем добавить, что человек, на которого пало подозрение, был хорошо известен несчастному джентльмену и по делам постоянно общался с покойным. Ожидается, что арест будет произведен сегодня вечером».

Кто-то нашел надежного информатора, поскольку и королевский адвокат, и суперинтендант Гай действительно подозревали одного конкретного человека: Бернарда Ганнинга.

Тем не менее предположение о том, что арест произведут в понедельник вечером, было явно преждевременным. У следователей все еще не было доказательств причастности Ганнинга к преступлению, как и уверенности в том, что у него имелся сообщник. Мистер Кеммис решил активизировать расследование, причем в решительной манере. За несколькими сотрудниками железной дороги, включая Ганнинга и Моана, установили наблюдение, и сотрудники в штатском следили за ними днем и ночью. Между тем главное внимание королевского адвоката было приковано к Кэтрин Кэмпбелл, на которую, по его мнению, работодатели оказывали давление, вынуждая ее лгать полиции. По предложению суперинтенданта Гая она была взята под охрану и вывезена в другой район города. Мистер Кеммис надеялся, что, освободившись от пагубного влияния Ганнингов, Кэтрин сможет честно рассказать о том, что произошло в ночь убийства.

Возникло еще одно осложнение. Мистер Кеммис провел все выходные в участке, опрашивая и переопрашивая свидетелей, и выяснился интересный факт: два ревизора вспомнили разговор, в котором Уильям Макколи утверждал, что последним видел мистера Литтла живым в четверть шестого – на пятнадцать или двадцать минут позже, чем он заявил полиции. Соврал ли носильщик? Или просто перепутал? Мистер Кеммис вызвал его в зал заседаний для объяснений.

– Макколи, в день убийства вы несколько раз посещали офис мистера Литтла, не так ли? Не могли бы вы сказать нам, когда именно?

– Я был там примерно без четверти десять, в половине двенадцатого, в половине третьего, в половине четвертого, в половине пятого и в пять часов. Всего шесть раз.

– Кажется, вы не все нам рассказываете.

– Нет, сэр, я четко помню тот четверг. Я шесть раз был в его, мистера Литтла, кабинете. Или, может быть, семь.

– Расскажите, что произошло в последнее из посещений. В котором часу это было?

– Я позвонил в пять часов, чтобы узнать, где находятся денежные сейфы. В кабинете никого не было, кроме мистера Литтла. Я взял сейфы, так как они были выставлены для меня перед стойкой на скамейке. Всего шесть штук.

– Дверь была открыта?

– Закрыта, но не заперта.

– Где находился ключ от двери?

– Я точно не помню, но мне кажется, что в двери, в замке.

– Откуда вы знаете, что было именно пять часов, когда вы пришли к нему в кабинет?

– Обычно я покидаю платформу и иду в его кабинет без трех минут пять. И я уверен, что в тот четверг, когда я там был, было уже пять часов.

– В прошлый раз вы сказали нам, что были на платформе в пять часов и наблюдали, как пятичасовой поезд отъезжает от станции. Почему теперь все иначе?

– Что ж, сэр, в пятницу, когда я проходил через ворота, я услышал от сторожа, что мистер Литтл перерезал себе горло – это было около половины второго. Я сказал, что не слышал об этом и что не верю, чтобы такой уравновешенный и спокойный человек совершил подобный поступок. Потому и вспомнил, когда в последний раз видел мистера Литтла живым – у него в кабинете в пять часов. Когда сторож рассказал мне об этом, я решил, что был последним человеком, видевшим его живым. Теперь я так не считаю, потому что мистер Бернс из ревизионного отдела сказал мне где-то через два или три дня после трагедии, что кто-то еще видел мистера Литтла через некоторое время после меня. Я спросил, когда его видели, и мистер Бернс ответил, что в половине шестого. Больше он ничего не сказал.

Макколи выглядел нервным, и после его нелогичного ответа детектив и мистер Кеммис обменялись скептическими взглядами.

– Когда вы были в кабинете мистера Литтла, где именно он находился? Сидел за своим столом или стоял?

– Он не сидел на своем обычном месте, а передвигался, стоя ко мне спиной, между стойкой и столом. Я пробыл там не более пары минут.

– В стойке есть небольшое окошко с крышкой для передачи денег. Оно было открыто или закрыто?

– Закрыто.

– Видели ли вы кого-нибудь в коридоре или в соседних кабинетах, когда выходили?

– В проходе никого не было. Дверь в кабинет мистера Моана была открыта, и в ней горел свет, хотя я никого не слышал в этом кабинете.

– Во что вы были одеты в тот вечер?

– Как обычно. В мой вельветовый костюм. Я всегда его ношу, за исключением нескольких часов в воскресенье. Он у меня уже около четырех месяцев.

– Вы носили его, даже когда были в угольном хранилище?

– Да, только надел поверх него пальто.

Изменило ли что-нибудь опровержение Макколи своих прежних показаний? Мистер Кеммис не был уверен на этот счет, хотя и вынужден был признать, что это заслуживает дальнейшего изучения.

Оставалось разобраться еще в одном неясном моменте в показаниях, которые были даны на прошлой неделе. Кэтрин Кэмпбелл упомянула, что видела одного из ревизоров, Джона Джолли, в вечер убийства слонявшимся по офису после ухода большинства сотрудников. Казалось, она не была уверена в своих словах, однако этот вопрос определенно требовал прояснения. Джолли вызвали из его кабинета к королевскому адвокату.

Холостяк, которому было уже за тридцать, жил в дешевой гостинице на Кейпл-стрит.

– Мистер Джолли, часто ли вы посещали кабинет мистера Литтла?

– Нет, обычно у меня там не было дел. Я не был в этом кабинете в течение двух месяцев, за исключением одного раза, когда заходил туда, чтобы передать сообщение.

– Не могли бы вы рассказать нам, чем занимались вечером в день смерти мистера Литтла?

– Да, в то утро я приехал в город из Маллингара, где находился по делам компании. Я вышел из офиса вместе с другими клерками в пять часов, затем отправился в отдел переводов, где встретил Мейджи, Грина и Чемберлена. Мы все вместе ушли, но я вернулся один, чтобы забрать дорожный плед, который брал с собой в Маллингар.

Джолли подтвердил рассказ Чемберлена о том, что тот просил его пожертвовать на благотворительность для сирот и что после долгих уговоров он в конце концов передал ему больше шести пенсов.

– А что вы делали после этого? – спросил суперинтендант.

– Зашел в свою квартиру. Помню, в общей комнате было несколько человек. Потом я снова вышел, примерно в половине седьмого.

– Куда вы направились?

– На Корнмаркет.

– Сколько тогда было времени?

– Около семи, наверное, точнее не скажу. Потом я прошел оттуда до Нассау-стрит, чтобы скоротать время, вернулся домой и лег спать около девяти.

По этому маршруту Джолли должен был пройти мимо собора Крайст-Черч, Дублинского замка и дойти до Тринити-колледжа, но для вечерней ноябрьской прогулки это показалось странным выбором.

– Чтобы дойти от Корнмаркета до Нассау-стрит, вам потребовалось бы всего двадцать минут или около того. Это все, что вы делали в течение этих двух часов?

– Да.

– А что привело вас на Корнмаркет? У вас там были дела?

– Нет, мне просто захотелось прогуляться.

Но лицо клерка говорило о другом. Суперинтендант Гай решил надавить на него:

– Мистер Джолли, если вы нас обманываете, мы это выясним. Что вы там делали?

– Я вам все рассказал.

Мистер Джолли больше ничего не сказал. Почувствовав, что дальнейшие попытки сломить его оборону будут безрезультатны, мистер Кеммис решил вернуться к этому вопросу позже. Он разрешил клерку уйти, предупредив, что вскоре его снова попросят явиться.

В обед расследование было прервано очередным официальным визитом генерального прокурора Джона Фицджеральда. Мистер Кеммис был очень рад этому визиту, поскольку с большим уважением относился к суждениям и опыту своего начальника. Член парламента, опытный королевский советник и старший юрист в Ирландии, Фицджеральд был человеком, к мнению которого всегда стоило прислушиваться. С тех пор как мистер Кеммис взялся за расследование убийства, он регулярно информировал его и не раз обращался к нему за советом. Более двух часов они провели в комнате для совещаний, обсуждая, что делать дальше. Мистер Фицджеральд указал на то, что им до сих пор не были известны несколько важнейших деталей. Они нашли орудие убийства, но где же были деньги или ключ от двери мистера Литтла? Если бы они смогли найти эти предметы и связать их с подозреваемым, у них на руках были бы убедительные доказательства. Кроме того, необходимо было установить маршрут, по которому убийца покинул здание, тем более что он сделал это незаметно, несмотря на увесистую сумму денег.

Вторая половина дня преподнесла еще один сюрприз. Вскоре после окончания совещания к мистеру Кеммису пришел Беннет, работник бухгалтерии. По его словам, он вспомнил одну потенциально важную деталь, а потому королевский адвокат пригласил его присесть и все объяснить.

– Когда мистера Литтла только назначили на должность, я попросил его не оставлять дверь открытой, так как все знали, что кражи весьма распространены. Он отказался, потому что боялся, что людей это оскорбит, однако уже через месяц пришел и сообщил мне, что у него не хватает пятидесяти фунтов. Вот только он не хотел, чтобы директора узнали об этом и посчитали его неэффективным работником. Он сказал, что займет часть этих денег у знакомого джентльмена в городе, а оставшуюся сумму восполнит сам.

– Интересно! А вы знаете, кто был тем джентльменом?

– Да, через день или два после этого он сказал, что занял двадцать фунтов у мистера Игана, и показал мне чек, который Иган ему дал.

– Значит, директора так и не узнали об этом?

– Нет, насколько я знаю.

– А вы узнали, кто взял пятьдесят фунтов из кабинета мистера Литтла?

– Через некоторое время после этого мистер Мур из отдела переводов сообщил мне, что видел наших работников – Роберта Фэйра, Джорджа Грина и Джеймса Мейджи – недалеко от Мальборо-стрит в стельку пьяными, как будто они всю ночь гуляли. Узнав об этом, я пошел к мистеру Литтлу и спросил его мнение о Фэйре. Он сказал, что не станет подозревать человека без доказательств, но он слышал, что Фэйр пристрастился к алкоголю. Мистер Литтл сказал, что он попросит перевести Фэйра в ревизионный отдел, чтобы работать в одиночку. Но затем он вскользь спросил меня, что я думаю о Коллинзе, сержанте железнодорожной полиции, так как хороший отзыв о нем его бы успокоил.

– И что вы ему сказали?

– Что мне о нем ничего не известно, но я наведу справки. После этого я несколько раз заходил к суперинтенданту Ходженсу и спрашивал о Коллинзе. Ходженс сказал мне, что Коллинз порядочный человек и что он бы доверил ему свою жизнь.

Этот разговор длился всего несколько минут, но к тому времени, когда Беннетт покинул зал заседаний, у королевского адвоката голова шла кругом от обилия названных имен. Обдумав то, что рассказал ему клерк, мистер Кеммис понял, что все сводится к трем простым фактам. Во-первых, из кабинета Джорджа Литтла за несколько месяцев до его смерти была похищена значительная сумма денег. Во-вторых, имелись косвенные улики, указывающие на то, что вором был один из клерков, Роберт Фэйр. В-третьих, у мистера Литтла были сомнения в честности сержанта Коллинза, железнодорожного полицейского, который часто посещал кабинет кассира, чтобы забрать деньги для оплаты труда сотрудников компании. Теперь мистер Кеммис должен был добавить эти два имени к списку подозреваемых. Он отправился на поиски мистера Гая, чтобы рассказать ему о новых сведениях. Они договорились, что детектив возьмет с собой несколько человек, чтобы обыскать дом Роберта Фэйра и допросить его, а после этого поговорит с железнодорожными полицейскими. Мистера Кеммиса тем временем ждала встреча на крыше.

У королевского адвоката не было никакого желания выходить на огромный козырек из железа и стекла. Как только он понял, что при проведенном детективами обыске, в ходе которого они должны были прочесать станцию сверху донизу, была упущена его самая высокая и заметная часть, он обратился за помощью к управляющему компании. Мистер Бозир знал, что есть человек, который регулярно поднимается на крышу и следит за остеклением, но не знал его имени. Он написал главному плотнику мистеру Брофи и отправил посыльного, чтобы доставить записку в локомотивный цех. Вскоре в дверь постучал мужчина с пышной бородой в вельветовом рабочем костюме и представился одним из вагонных маляров. Он вел себя приветливо и был бы красив на лицо, если бы взгляд не падал на пустой участок кожи на месте правого глаза. Мистер Кеммис не запомнил имени этого человека, но вспомнил, что видел его, когда заходил в локомотивный цех на предыдущей неделе. Маляр был одним из нескольких рабочих, которые во время первого допроса мистера Ганнинга околачивались у двери в кладовую, надеясь уловить какую-нибудь сплетню.

Королевский адвокат объяснил, что ему нужно, чтобы маляр осмотрел крышу и поискал там что-нибудь необычное: следы, выброшенные предметы или признаки того, что она могла использоваться в качестве пути отступления преступника.

Они поднялись в кабинет кассира, открыли калитку в деревянной стойке и подошли к окну у стола мистера Литтла. Мистер Кеммис расспросил мужчину о его работе и узнал, что первоначально он был нанят, чтобы заделывать щели в крыше, которая требовала постоянного ухода, но с годами превратился в местного мастера на все руки: устанавливал окна, красил дверные коробки и занимался мелким ремонтом. В качестве примера он указал на защитный экран, недавно установленный по просьбе мистера Литтла, и пояснил, что покрыл его лаком. Покончив с любезностями, маляр открыл окно и вылез на крышу. Мистер Кеммис наблюдал, как тот осторожно ходил по дощечкам, обеспечивающим безопасный путь по хрупким стеклам, и осматривал каждый сантиметр. На несколько минут он исчез из виду, а затем вернулся тем же путем, что и ушел. Когда маляр забрался обратно в комнату, мистер Кеммис спросил, что он нашел.

– Ничего, сэр. Никаких следов того, что кто-то поднимался на крышу или спускался по стене.

Королевский адвокат поблагодарил его за уделенное время. Мужчина уже собирался уходить, но вдруг замешкался.

– Есть еще кое-что, сэр. На прошлой неделе со мной беседовали детективы, но после этого я вспомнил то, чего им тогда не сказал. Мы с женой живем в доме неподалеку. В день убийства мы были дома, но поздно вечером вышли за продуктами. На обратном пути, около десяти часов, мы увидели на платформе Кэтрин Кэмпбелл. Она разговаривала с полицейским констеблем.

– Вы его узнали?

– Да, сэр. Кажется, его зовут Хобсон.

– Спасибо, что рассказали мне. Простите, я забыл ваше имя.

– Споллин, сэр. Джеймс Споллин.

Было уже поздно, когда королевский адвокат наконец-то смог сесть за стол и записать все разговоры, которые вел в тот день. То ли от усталости, то ли из-за переизбытка информации он записал, что эту важную информацию он получил от «маляра Смолена».

Рано утром на следующий день у входа на Бродстонский вокзал собралась толпа, состоявшая исключительно из мужчин. Большинство из них были в яркой разноцветной одежде, другие – в рабочих комбинезонах. Они разделились на группы по три человека и разлетелись во все стороны, словно осколки бомбы. Как выяснилось позже, этот перформанс был затеян Августом Гаем, который решил провести обыск на территории станции в попытке найти деньги и неуловимый ключ. Он обратился за помощью к свободным офицерам всех семи подразделений столичной полиции, и их яркая одежда должна была помочь в их идентификации: подразделениям были присвоены свои цвета. Каждую пару офицеров сопровождал работник железной дороги, выполнявший роль проводника. Все утро они обследовали хозяйственные постройки, чуланы и подвалы – и все без малейшего намека на успех.

Вторник также принес и новости из Ливерпуля, где в течение нескольких волнующих часов казалось, что убийца Джорджа Литтла схвачен. В конце прошлой недели туда на пароходе из Ирландии прибыл мужчина, который снял номер в гостинице, расположенной неподалеку от доков. Он путешествовал без багажа, но, судя по всему, имел при себе много наличных денег. Он вел себя взбалмошно, что привлекло внимание сотрудников гостиницы, которые стали следить за его передвижениями. Он заказывал дорогую еду и много пил. Его манера поведения была странной, и общее ощущение, что с ним что-то не так, усилилось, когда он позвал сапожника гостиницы и дал ему 60 фунтов стерлингов наличными, попросив придержать их для него.

Все закончилось тем, что вечером в столовой ирландец, что-то бормотавший себе под нос, шокировал остальных гостей, вскочив со стула и громко закричав: «Я не убивал его, я не убивал его! Я лишь дважды ударил его молотком по затылку. Я не перерезал ему горло».

Кто-то сбегал за полицейским, и мужчину арестовали. На допросе он едва держался на ногах, то и дело повторяя, что «не перерезал ему горло», добавив, что полиция выследила его в Атлоне, но ему удалось ускользнуть от них. Ливерпульские детективы были уверены, что поймали убийцу из Бродстона, но один из офицеров начал сомневаться, не был ли их подозреваемый алкоголиком, впавшим в белую горячку. В итоге вызвали врача, который и подтвердил, что арестованный человек – не злостный преступник, а просто страдает от острого алкогольного отравления.

После оказания медицинской помощи симптомы были сняты и выяснилось, что ирландец, родившийся в Атлоне, еще за несколько дней до отъезда начал испытывать приступы психоза. Во время путешествия по Ирландскому морю он читал газетные сообщения об убийстве, из-за чего и начал бредить, что он и есть тот самый убийца. Последующее расследование показало, что на самом деле он прибыл на пароходе из Белфаста, а не из Дублина, и хотя у него была подозрительно крупная сумма денег, он смог объяснить ее происхождение, удовлетворив полицию. Таким образом, можно было подвести бесславный итог: четверо подозреваемых арестованы, четверо отпущены без предъявления обвинений, поскольку полиция пришла к выводу, что Каллены, супруги из паба Стоунибаттер, которые предстали перед мировым судьей несколькими днями ранее, также невиновны.

В то утро Август Гай не мог сообщить мистеру Кеммису ничего выдающегося. Инспектор Райан допросил Роберта Фэйра – молодого человека, подозреваемого в краже денег из кабинета кассира, и провел обыск в его доме. Ничего найдено не было, и Фэйр категорически отрицал любые намеки на противоправные действия с его стороны. Когда его спросили о местонахождении в ночь убийства, он заявил, что выпивал в «Кэрролле», кабаке на Грейт Британ Стрит, где обычно собирались младшие клерки. Мало какое алиби можно так просто проверить, как алиби, связанное с пабом, и инспектору потребовалось совсем немного времени, чтобы найти целый бар свидетелей, готовых подтвердить слова Фэйра. Аналогичные результаты дали беседы мистера Гая с суперинтендантом Ходженсом и сержантом Коллинзом – сотрудниками железнодорожной полиции. Насколько он мог судить, они оба не вызывали подозрений. Тем не менее это нельзя было назвать плохой новостью, поскольку только укрепляло подозрения против Бернарда Ганнинга.

Имелись и другие подвижки. Мистер Гай также поговорил с Абрахамом Хобсоном, железнодорожным констеблем, который дежурил в ночь убийства. Хобсон вернулся с обеда незадолго до прибытия десятичасового поезда. Он стоял у ворот и наблюдал за тем, как локомотив въезжает на станцию – в тот момент к нему и подошла Кэтрин Кэмпбелл. Она попросила констебля поискать Мэри Митчелл, служанку миссис Хэнбери, и, если она окажется среди пассажиров десятичасового поезда, передать ей, что Кэтрин хочет ее видеть. Мэри в поезде не оказалось, и констебль не придал этому происшествию значения, но оно опровергло утверждение Кэтрин о том, что она провела весь вечер в Дирекции. О чем еще она могла солгать?

С выяснением правды пришлось подождать. Делом дня стал второй допрос Патрика Моана, который подозревался в предоставлении ложного алиби для Бернарда Ганнинга, а возможно, и в соучастии в убийстве. Мистер Кеммис, суперинтендант и небольшой отряд детективов отправились к нему домой на Фибсборо-роуд. Пока двое старших следователей допрашивали клерка, остальные сотрудники подвергли его квартиру тому, что в записках королевского адвоката было иронично названо тщательным обыском. К моменту окончания обыска квартира выглядела так, словно была разграблена толпой мародерствующих викингов.

Мистер Кеммис начал с того, что попросил Моана рассказать о своих передвижениях в вечер убийства.

– Я вышел из своего кабинета примерно без пяти пять. Спустился по парадной лестнице…

– Вы кого-нибудь встретили или видели в коридоре?

– Насколько я помню, с момента выхода из кабинета и до выхода на платформу я никого не видел.

– Вы видели мистера Тафа, мистера Чемберлена или носильщика Макколи?

– Нет, никого из них.

– Вы обратили внимание на то, была ли дверь мистера Литтла открыта или закрыта?

– Нет.

Моан повторил свой рассказ о встрече с Ганнингом и Осборном на складе оборудования и об их обсуждении запланированного ужина в Европейском отеле. Суперинтендант Гай прервал его:

– Говорил ли вам Ганнинг, что собирался пойти к Молони в тот вечер?

– Нет, это уже потом я узнал, что он был там, чтобы сообщить Молони о нашем визите и чтобы тот подготовил для нас меню.

– В котором часу вы покинули склад?

– Я провел там какое-то время… разговаривал с Осборном. Думаю, было уже шесть часов, когда я ушел. Затем я пошел домой через пути. Там меня ждали моя жена с девочкой-служанкой Маргарет Лоури и мой племянник Майкл Берк, которому одиннадцать лет.

– После этого вы куда-нибудь ходили?

– Моя жена готовила ужин, так что я просто ждал. Примерно через полчаса я съел его и выпил стакан пунша. В тот вечер я никуда не выходил. Лег спать.

– Мистер Моан, вы говорите нам правду? Вы действительно были дома в четверг вечером?

– Я совершенно уверен, что в четверг вечером я был дома. Я отправился домой прямиком со склада и никуда не выходил.

– Вы часто встречаетесь с мистером Ганнингом? Знаете ли вы кого-нибудь из его друзей?

– Да, очень часто, но не знаю никого из его друзей.

Суперинтендант попросил мистера Моана показать ему туфли или ботинки, которые он носит. Клерк выглядел весьма удивленным.

– У меня только те, что на мне. Ах да, есть еще одна старая пара ботинок, которая принадлежала мистеру Уилсону – инженеру, который уехал.

Суперинтендант Гай попросил принести их. Клерк ушел и вскоре вернулся с пыльными ботинками. При беглом осмотре детектив убедился, что их не носили уже много месяцев.

– А что насчет тех, что на вас надеты? Снимите их, пожалуйста, я хочу их осмотреть.

Мистер Моан подчинился, но детектив заметил, что он выглядел озабоченным. Когда полицейский перевернул ботинки, чтобы осмотреть подошвы, Моан сделал замечание, которое больше было похоже на оправдание:

– Вспомните, мистер Гай, я находился в комнате рядом с телом.

– Я осматриваю пятки, мистер Моан, а не ищу кровь. Никто и слова не сказал о крови.

И жена Моана, и его малолетний племянник подтвердили слова клерка о том, что он не выходил из дома в четверг вечером, но эта встреча только укрепила подозрения мистера Кеммиса. Моан выглядел искренне испуганным, когда комендант попросил показать ему обувь, и это явно не было реакцией невиновного человека. Вскоре его проблемы стали еще серьезнее.

Моаны жили на втором этаже дома рядом с локомотивным цехом. Лестница в их квартиру выходила прямо к так назывемым локомотивным воротам, которые открывались на Фибсборо-роуд. Внизу лестницы находилась кабинка размером не больше будки часового, из которой скучающий сторож большую часть дня наблюдал за прибытием железнодорожников и их уходом со смены. Когда мистер Кеммис и суперинтендант вышли на улицу, этот джентльмен находился в доме, притопывая ногами от холода. В голову королевского адвоката пришла мысль. Он представился сторожу, мужчине лет сорока, и тот назвался Эдвином Муром. Мистер Кеммис спросил его, знает ли он мистера Моана.

– Да, я его знаю.

– Во сколько он обычно приходит домой вечером?

– Обычно около десяти часов, иногда позже.

– Вы видели его в ту ночь, когда был убит мистер Литтл?

– Да, видел. Мы с другим сторожем, Джорджем Слэком, дежурим по очереди, днем и ночью. В день убийства я пришел на дежурство в восемь часов. Мистер Моан вошел через локомотивные ворота в девять часов или около того. Я запомнил это время, потому что у меня болел зуб и я ходил взад-вперед, прижимая руку к челюсти, а вспомнил об этом, когда на следующий день узнал, что мистера Литтла убили.

– Во что он был одет? Он был один?

– На нем не было верхней одежды, я это помню. Когда он подошел к воротам, с ним никого не было.

Мистер Кеммис поблагодарил сторожа и вместе с суперинтендантом отправился к зданию станции. Лишь по счастливой случайности они обнаружили неточность в показаниях мистера Моана, однако теперь они должны были с недоверием относиться к его алиби. То, что жена и племянник поддержали его, наводило на мысль, что это не простая оплошность – он убедил их вступить в сговор с ним. Заманчиво было сразу же вернуться наверх и предъявить Моану эту информацию, однако у мистера Кеммиса была идея получше. Он бросился к воротам, где стоял Эдвин Мур в своей маленькой будке, и перекинулся парой слов со сторожем. Вернувшись к мистеру Гаю и встретившись с недоуменным взглядом детектива, он объяснил, что сказал Муру: «Вы не должны держать в тайне факт своей встречи с полицией». Моан должен был вскоре узнать об этом и понять, что правдивость его рассказа под сомнением. Интересно было посмотреть на его реакцию. Если у него была хоть капля здравого смысла, он бы подошел к детективам и объяснил им все прежде, чем они придут за ним. Но если ему было что скрывать, Моан запросто мог запаниковать и наделать глупостей. По крайней мере, за ним теперь велось наблюдение: если бы он начал вести себя странно или даже решил скрыться, полиция быстро об этом узнала бы.

Вернувшись через некоторое время в свой временный штаб, мистер Кеммис попросил одного из детективов-сержантов привести ревизора Джона Джолли из его кабинета в другом конце коридора. Когда клерк вошел в комнату, он всем своим видом показывал, что хочет развернуться и уйти. Отказ Джолли быть откровенным во время предыдущего разговора дал королевскому адвокату понять, что потребуются более серьезные меры воздействия, чтобы заставить его говорить, и по просьбе адвоката несколько директоров железнодорожной компании согласились присутствовать на встрече. Джолли настороженно смотрел на них, когда садился за стол. Мистер Кеммис перешел сразу к делу:

– Мистер Джолли, мы попросили вас о встрече еще раз, поскольку считаем, что вы не все рассказали нам о вечере убийства. Вы сказали, что гуляли, чтобы скоротать время. Но это неправда, не так ли? Куда вы ходили?

Джолли не ответил, очевидно, не в силах отрицать обвинение. Королевский адвокат дал ему попотеть минуту или две, прежде чем повторил свой вопрос.

– Извините, сэр, я предпочту этого не говорить.

– Вы должны рассказать нам, Джолли.

Клерк недовольно посмотрел на мистера Кеммиса:

– Я не могу вам сказать, сэр. Это лишит меня шанса на повышение.

Вмешался один из директоров:

– Вот ведь ты какой, человек погиб, а ты о своем повышении беспокоишься! Мы, – он снисходительно махнул рукой в направлении своих коллег-директоров, – собрались здесь потому, что председатель совета директоров пообещал, что все сотрудники компании окажут полное содействие полиции. У вас есть какая-то тайна, и вам не хочется, чтобы мы ее знали. Да, это может повредить вашей карьере, но может и оставить все как есть, так что, если хотите продолжать работать здесь, я настаиваю, чтобы вы ответили на вопрос королевского адвоката.

Джолли был загнан в угол, и он это понимал.

– Хорошо, сэр, я расскажу вам. Я был в ломбарде Халберта на Корнмаркете.

– И что вы там делали?

– Выкупал пару брюк. Я заложил их за двенадцать шиллингов, так как мне нужны были деньги для поездки на ярмарку в Маллингар.

Конечно, респектабельному клерку было неловко признаваться в таком перед начальством, но мистер Кеммис не был уверен, что Джолли пытался скрыть именно это.

– Это легко проверить, мистер Джолли, и мы это сделаем. Теперь, когда вы признали, что ввели нас в заблуждение, скажите, пожалуйста, где вы были в половине шестого вечера? Вы были в ревизионном отделе, не так ли?

– Нет, сэр, меня там не было.

– Вы там были. Горничная уверена, что видела вас там.

– Если она так говорит, то, наверное, ошибается. Я в тот вечер ее не видел.

Суперинтендант Гай обернулся и перекинулся парой слов с полицейским, стоявшим рядом с дверью. Констебль вышел из комнаты и вскоре вернулся в сопровождении Кэтрин Кэмпбелл.

– Итак, Кэтрин, – сказал суперинтендант Гай, – это тот человек, которого вы видели в ревизионном отделе?

– Да, сэр, думаю, что это он.

Джолли выглядел потрясенным:

– Это неправда! Суперинтендант, мистер Кеммис, клянусь вам, она ошибается. Меня там не было.

Они зашли в тупик, поскольку и Кэтрин Кэмпбелл, и Джон Джолли с одинаковым рвением указывали на неправоту друг друга. Не видя смысла в продолжении разговора, мистер Кеммис отослал Кэтрин и разрешил Джолли вернуться в свой кабинет. Суперинтендант Гай поручил нескольким своим офицерам провести обыск в квартире клерка. Через час или два они вернулись с пустыми руками. Другие жильцы гостиницы на Кэйпл-стрит, где остановился Джолли, не смогли сказать, во сколько он вернулся домой в тот вечер, а в его номере не нашли ничего подозрительного. Затем офицеры посетили ломбард, где подтвердили, что Джолли приходил за парой брюк, сданных в ломбард несколькими днями ранее. Это подтверждение в какой-то мере оправдывало его, хотя и не отвечало на вопрос о том, действительно ли Кэтрин могла его видеть. Только через несколько дней этот вопрос был окончательно прояснен: другой клерк рассказал, что в офисе находился не Джолли, а бывший сотрудник, недавно вернувшийся с военной службы в Крыму и зашедший навестить своих старых коллег. Были предприняты безуспешные попытки разыскать этого человека, но они не увенчались успехом, так как полиция уже поняла, что он не тот, кого они ищут.

9

Среда, 26 ноября

12-й день расследования

Если верить дублинским слухам, до ареста оставались считанные часы. Его имя не упоминалось в печати, однако многие были в курсе, что в преступлении подозревался Бернард Ганнинг. Между тем и королевский адвокат, и суперинтендант Гай понимали, что доказательства против него косвенные. До тех пор, пока не будут найдены какие-либо улики – или пока Ганнинг не приведет полицейских к месту, где спрятал деньги, – арест будет преждевременным.

В среду мистер Кеммис решил посетить дом Джорджа Литтла в Боллсбридже. Вторгаться в жизнь горюющей семьи – дело серьезное, а потому он долго откладывал свой визит, но это было необходимо. Покойный был настолько замкнутым человеком, что его коллеги почти ничего о нем не знали. Как бы ни было сложно в это поверить, у мистера Литтла, возможно, имелись финансовые проблемы, а за его внешним спокойствием могли скрываться личные переживания. И если у него все же были секреты, то оставалось надеяться, что он делился ими с ближайшими родственниками.

День близился к полудню, когда карета с мистером Кеммисом и суперинтендантом подъехала к дому 58 по Ватерлоо-роуд. Дверь открыла одна из двоюродных сестер Джорджа, приехавшая на несколько недель присмотреть за его сестрой и престарелой матерью. Следователи прошли в гостиную, а двоюродная сестра пошла наверх, чтобы сообщить об их приезде. Через несколько минут в комнату вошла сестра Джорджа Кейт, одетая в траур. Прошло уже десять дней с тех пор, как она, терпя ноябрьский ветер, стояла на местном протестантском кладбище Маунт-Джером и смотрела, как опускают в могилу гроб с ее братом. Теперь, когда его не стало, она могла потерять все. Небольшие сбережения, которые были у них с матерью, кончались, и вскоре им придется оставить свой уютный дом.

Будущее казалось безрадостным, но Кейт Мортон вела себя с достоинством, которое не могло не произвести впечатления. Она любезно приняла соболезнования королевского адвоката и послушно ответила на его вопросы. Первым делом мистер Кеммис отдал должное ее покойному брату, сказав, что, судя по всему, Джордж Литтл всем нравился и вызывал у знакомых ему людей восхищение.

– Джордж невероятно совестливый человек, – сказала Кейт. – Он был членом «Исключительных братьев» и в силу своих религиозных убеждений не говорил ни о ком плохо и не позволял делать этого другим в его присутствии. Он даже не мог стерпеть, когда кого-то обвиняли в недобросовестности без явных доказательств.

Мистер Кеммис поинтересовался его повседневными привычками. Кейт отметила, что он часто возвращался поздно, но в день своей смерти не собирался задерживаться.

– А кто, кроме вас, проживает в этом доме?

– Наша мама, которая настолько глуха, что людям приходится писать, чтобы общаться с ней, и ее сестра, миссис Уолкер, у которой слабое здоровье, так что она редко покидает свою комнату.

– Была ли у Джорджа какая-либо собственность или страховка на случай смерти?

– Ничего, кроме этого дома, но и он принадлежит моей матери.

– Значит, никто не выиграл от его смерти?

– Никто.

– Вы слышали, как он отзывался о людях, которые работали с ним на станции?

Кейт ответила утвердительно, и мистер Гай перечислил несколько имен. Когда он упомянул Ганнингов, она вдруг оживилась.

– Я часто слышал, как он упоминал Ганнинга. Более того, где-то за месяц до своей смерти, я в этом уверена, он упоминал, что Ганнинг заходил к нему в кабинет, но я не знаю, с какой целью.

– Вы уверены? Мистер Ганнинг сказал нам, что не появлялся в кабинете у вашего брата с пятого сентября.

– Выходит, это неправда. Мой брат очень педантичный человек.

Мистер Кеммис бросил многозначительный взгляд на суперинтенданта Гая, после чего продолжил:

– Выяснилось, что из кабинета вашего брата была похищена большая сумма денег. Вам неизвестно, не было ли что-то похищено лично у него?

– У него было небольшое портмоне, которое он держал в кармане. В нем он хранил несколько документов и расписки за деньги, которые ему задолжали некоторые клерки. После его смерти мне прислали его часы и очки, которые были найдены в его комнате, однако бумажника не было. Его до сих пор не нашли.

– Вы говорите, что некоторые клерки задолжали ему деньги. Вы знаете, кто именно?

– Юный Мур был должен ему фунт и просил его никому не упоминать о долге. Бернс, клерк из аудиторской конторы, тоже задолжал фунт, но вернул половину. И он одолжил человеку по имени Ходженс два фунта, но, по-моему, один фунт он уже вернул.

– А в бумажнике было что-нибудь еще? Деньги, например?

– Я полагаю, что у него могли быть купюры, возможно, десять фунтов стерлингов, которые, по его словам, оставались у него до следующей зарплаты.

– Были ли у него враги на станции? – спросил мистер Гай. – В начале года на должность кассира был довольно большой конкурс. Не возмущался ли кто-нибудь его назначением?

– Мне кажется, брат считал, что все чиновники и клерки были довольны тем, что он занял эту должность.

– Секретарь компании, мистер Бозир, сказал нам, что несколько месяцев назад из его офиса пропали деньги. Говорил ли он вам что-нибудь об этом?

– Да, я помню. Когда он сказал мне об этом, я намекнула на человека, которого в этом можно заподозрить, однако он прервал меня, сказав, что пока нет доказательств, я не должна называть никаких имен. Он никогда не говорил мне, кого подозревает, но, я уверена, он считал, что деньги взял мистер Фэйр.

Суперинтендант Гай был уверен, что если бы они расследовали только кражу пятидесяти фунтов стерлингов, то им не составило бы труда доказать, что в этом замешан Роберт Фэйр. К несчастью, он не имел никакого отношения к преступлению, которое они на самом деле пытались раскрыть.

Впоследствии мистер Кеммис и суперинтендант согласились, что им удалось выяснить как минимум один новый любопытный факт. Было ясно, что Ганнинг посещал кабинет кассира гораздо чаще, чем утверждал. Однако их удивило то, что Джордж Литтл выступал в качестве неофициального ростовщика станции, и потому пропажа бумажника, в котором он хранил долговые записки по этим займам, показалась им существенной деталью. Кейт упомянула троих его «клиентов», среди которых числился и бывший сотрудник столичной полиции, суперинтендант Ходженс. Последний уже был исключен из числа подозреваемых, однако мистер Кеммис хотел бы получить больше информации о двух других. Суперинтендант Гай не слышал о «молодом Муре», но к тому моменту уже познакомился с Бернсом, ревизором.

Как только они вернулись в свою штаб-квартиру на станции, мистер Гай послал констебля за Ричардом Расселом, старшим ревизором железнодорожной компании. В число шести клерков, работавших на него в ревизионном отделе, входили Джордж Бернс, который, как теперь известно, занимал деньги у мистера Литтла, и Исаак Кристиан, который после убийства стал исполнять обязанности кассира. Перечисляя имена шести сотрудников, мистер Рассел упомянул о том, что мистер Кристиан был родным братом мистера Ньюджента. Мистер Кеммис был заинтригован.

– Вы имеете в виду Ньюджента, который раньше был кассиром? Того, которого поймали на воровстве?

– Да, все верно. Он живет в Киллукане с тех пор, как в марте прошлого года украл у компании крупную сумму. Временным кассиром после его ухода был назначен мистер Кристиан.

– Довольно странное решение.

– Да, он исполнял обязанности в течение десяти недель, но из-за его связи с Ньюджентом не смог получить рекомендацию на постоянную должность, и вместо него был назначен мистер Литтл. Кристиан работает у нас уже около шести лет.

– А как насчет других клерков?

– Я нанял Лэнди около трех лет назад. За полтора года до этого к нам присоединились мистер Джолли и мистер Бернс. Келли пришел к нам из магазина товаров три месяца назад на место уволенного мною Джона Генри Мура.

Мистер Кеммис сделал правильный вывод: речь шла о «молодом Муре», который задолжал мистеру Литтлу деньги. Он спросил мистера Рассела, почему юноша был уволен.

– Невнимательность к делам, а еще он приносил на работу выпивку. Однажды в офис пришла мать Фэйра и пожаловалась мне, что Мур взял в привычку водить ее мальчика по публичным домам. Отец Мура до сих пор работает здесь, в отделе переводов.

– Вы когда-нибудь давали деньги в долг своим клеркам?

– Да, иногда. Я одалживал Бернсу и молодому Муру то фунт, то тридцать шиллингов.

– А вы когда-нибудь занимали деньги у мистера Литтла?

– Однажды я занял у него фунт, но, конечно, вернул его.

Разговор зашел о роли мистера Рассела в компании. Он был одним из сотрудников, ответственных за проверку счетов кассира, и подтвердил, что на неделе, когда он умер, счета были в полном порядке. Он рассказал мистеру Кеммису, что вечером в день убийства оставался в кабинете последним, поскольку привык уходить лишь после того, как все остальные закончат свою работу.

– Что вы делали, когда ушли с работы?

– Я сразу же отправился домой. Я был один и провел дома всю ночь. На следующее утро я пришел в половине десятого.

Это сложно было назвать алиби, однако начальник ревизионного отдела не рассматривался в качестве подозреваемого. Он был давним и преданным сотрудником компании, и что-то в его невозмутимой, уверенной манере поведения внушало доверие. Гораздо больший интерес у мистера Кеммиса вызвал его бывший подчиненный Джон Генри Мур, несуразный клерк, выпивоха и растлитель [13] молодежи. Он спросил, как можно связаться с юношей, и с радостью узнал, что его отец в тот момент находился в здании. Арчибальд Мур оказался коллегой мистера Рассела по отделу переводов – отделу, контролировавшему выпуск и продажу акций компании. Мистера Рассела отпустили по своим делам, и после короткой беседы с мистером Гаем королевский адвокат послал за мистером Муром.

Суперинтенданту отдела переводов было около пятидесяти лет, и он жил в большом доме на юге Дублина. У них с женой были сын и две дочери, а дом они делили с тремя квартирантами и служанкой. Мистер Кеммис четко сформулировал причину, по которой вызвал его:

– Мистер Мур, я хотел бы поговорить с вами о вашем сыне. Он, кажется, работал с вами здесь?

– Да, сэр, его зовут Джон Генри. Он был клерком в ревизионном отделе, но прошло уже около двух месяцев с тех пор, как его уволили.

– А почему он был уволен?

– Он был невнимателен к своим обязанностям.

– Где он сейчас?

– Дома, по всей вероятности.

– Будьте добры, вернитесь мысленно в день убийства мистера Литтла. В котором часу вы ушли с работы?

– Я ушел ближе к пяти часам, вышел через главный вход и сразу же отправился домой.

– Встретили ли вы кого-нибудь по дороге? Может быть, вашего сына?

– Нет, в тот день я не видел сына ни около вокзала, ни по возвращении домой, так как сердился на него и избегал его. Но, кажется, я видел, как он выходил через дверь в прихожей примерно в половине восьмого.

– В котором часу он вернулся?

– В тот вечер я его больше не видел и не знаю, когда он пришел. В следующий раз мы встретились вечером в пятницу. Когда он пришел, я лежал в постели и спросил его: «Джон, ты слышал, что случилось с беднягой Литтлом?» И Джон ответил: «О да, слава богу, это был не ты».

Это было все, что мог сообщить им Арчибальд Мур. Мистер Гай отправился на поиски инспектора Райана и обнаружил его в угольных подвалах под платформой вокзала. Райан руководил очередным обыском в поисках украденных денег, а вокруг него констебли, вооруженные масляными фонарями и лопатами, перебирали груды угля. Они выполняли эту работу энергично, но без особого энтузиазма, так как их просили об этом не в первый раз. Большинство бойцов уже размышляли о длинных очередях в туалет и теплой воде, которые ожидали их, когда они вернутся в казармы, испачкавшись в копоти, много часов спустя. Суперинтендант вкратце рассказал Райану о том, что ему удалось узнать, и попросил его поговорить с другими служащими ревизионного отдела, чтобы выяснить, не занимал ли кто-нибудь из них деньги у мистера Литтла, и проверить их алиби. Прежде всего, однако, он должен был найти и допросить Джона Генри Мура.

Ровно через две недели после того, как Джордж Литтл бодро прошагал через Лиффи по людным улицам центра Дублина навстречу насильственной и одинокой смерти, Томас Кеммис повторил его путь до станции. Утро выдалось чудесным, безоблачным, и прогулка была бы приятной, если бы не мысли о мрачном двухнедельном сроке. С тех пор как десять дней назад его привлекли к этому делу, он почти ни о чем другом не думал, и теперь в его голове постоянно перестраивались обрывки информации, собранной в ходе расследования. Время от времени этот оживленный мысленный коллаж грозил сложиться в некое подобие порядка; но как ни старался Кеммис составить из него портрет убийцы, общая картина упорно оставалась хаотичной абстракцией.

Как бы рано ни приезжал королевский адвокат на станцию, его всегда ждала новая порция оперативной информации – хотя во многих полученных им отчетах просто говорилось, что сообщать не о чем.

Детективы, поставленные на наблюдение, провели утомительную ночь, наблюдая за тем, как Ганнинг и Моан занимаются своими обычными делами: ничего интереснее похода за продуктами или посещения местного паба они не делали. Инспектор Райан посетил Джона Генри Мура и выяснил, что тот в вечер убийства выпивал с Робертом Фэйром и его приятелями – алиби оказалось неоспоримым. После этого Райан побеседовал с остальными служащими ревизионного отдела, часть из которых признались, что занимали деньги у мистера Литтла. Все они полностью или частично погасили задолженность, и все могли сообщить о своем местонахождении в ночь его смерти.

Главным делом того дня была беседа с юристами, работавшими в офисе адвоката, двое из которых в ночь убийства трудились допоздна. Учитывая, что они, по всей вероятности, находились в здании в момент смерти Джорджа Литтла, было странно, что следователи не успели поговорить с ними раньше. Их начальником был сам солиситор Уолтер Кирван, который сообщил Кеммису, что все его шесть клерков покинули здание около половины шестого, а он задержался, чтобы закончить работу и все закрыть. Трое из них – Торнтон, Кирни и Лински – вернулись в здание ближе к вечеру, когда потребовалось срочно подготовить документацию.

Генри Торнтон, вошедший в кабинет следующим, подтвердил, что вернулся на станцию около семи и пробыл там до пяти минут двенадцатого. Он и его коллега мистер Кирни пришли и ушли вместе, а все проведенные на работе четыре часа не выходили из своего кабинета. Королевский адвокат спросил, видел или слышал ли Торнтон кого-либо еще в течение этого времени.

– Да. Лински, другой клерк, зашел в офис около восьми и оставался там две-три минуты. Вскоре после этого вошла служанка, – под которой он подразумевал Кэтрин Кэмпбелл, – и вымыла большой офисный стол.

– В котором часу это было?

– Около половины девятого, насколько я помню.

– Когда вы вернулись на работу в семь часов, главная дверь у подножия парадной лестницы должна была быть заперта, не так ли? Как вы попали в свой кабинет?

– Да, мы спустились на цокольный этаж, поднялись по черной лестнице на второй этаж и вошли в кабинет.

– Был ли там кто-нибудь, когда вы пришли?

– Нет, никого не было.

– Видели ли вы кого-нибудь на лестнице или в коридоре, когда выходили из здания?

– Насколько я помню, нет. Когда я уходил в одиннадцать, то не видел ни полицейских, ни носильщиков.

Показания Кирни были практически точной копией того, что рассказал Торнтон. Все стало куда интереснее, когда на беседу со следователями пришел Майкл Лински. Именно Лински заходил в подвал, чтобы попросить спички у миссис Ганнинг. Однако его показания на этот счет были разочаровывающими. Он пробыл в здании совсем недолго и не заметил ничего, заслуживающего внимания. На следующий же день, вскоре после обнаружения тела мистера Литтла, он покинул станцию и встретил ищущего врача Патрика Моана, который находился в странно возбужденном состоянии. Он спросил, мертв ли мистер Литтл, и никак не отреагировал, когда Лински сказал ему, что горло кассира было перерезано. Чуть позже Лински встретил Моана в городе и заметил, что тот все еще необычно возбужден.

Само по себе это не было особенно примечательным: кого бы не огорчило зверское убийство коллеги? Тем не менее, как объяснил Лински мистеру Кеммису, последующая встреча с Моаном заставила его вновь задуматься о его поведении в тот ужасный день.

– В прошлый понедельник, 24 ноября, я зашел в отель Harris’s на Верхней Доминик-стрит, чтобы встретиться с мистером Мейсоном, который работает на парламентских агентов железнодорожной компании. Войдя в отель, я увидел мистера Моана, которого сначала не узнал, беседующего с мистером Мейсоном – тот был совершенно не в курсе, что мистер Моан имеет какое-либо отношение к компании. Затем мы разговорились, и мистер Моан, который, как я полагаю, ранее заказал что-то себе и мистеру Мейсону, спросил меня, что я буду пить. Я отказался от алкоголя, потому что был простужен, и сказал мистеру Мейсону: «Не забывайте о делах, которые вам предстоит сделать сегодня вечером; раньше пяти вы не ляжете, так что нам лучше начать прямо сейчас». Мистер Мейсон разложил свои карты, я взял справочник, и мы минут двадцать, если не больше, во всем разбирались. Все это время нас то и дело прерывал мистер Моан, отвлекая разговорами и вынуждая прерываться.

– Вам показалось, что мистер Моан был пьян?

– Да, пожалуй. Когда мы сели за стол, мистер Моан принес мистеру Мейсону стакан, как я предполагал, спиртного, и в течение всего времени, пока мы работали, он то и дело предлагал меня чем-нибудь угостить. В конце концов я согласился на стакан пунша.

– Продолжайте.

– Тогда он начал рассказывать об убийстве и спросил, помню ли я, что встречал его у вокзала. Я ответил, что да. После того как мы закончили с работой, он достал план внутренних помещений вокзала и стал объяснять всем присутствующим – среди них были один или два человека, которых я не знал, – как можно покинуть место убийства по обеим лестницам, а также где может спрятаться человек, если ему это понадобится. Когда он описывал это, я прервал его и, указывая на план, спросил, не мог ли человек выйти этим путем – имея в виду черную лестницу – или спрятаться за дверью в пять часов. В это время в проходе совсем темно.

– Что он на это ответил?

– Я не помню, чтобы он говорил что-то еще. Мы с мистером Мейсоном переместились работать наверх, в гостиную.

Был ли Патрик Моан убийцей, мучимым собственной виной, или человеком с неустойчивым темпераментом, который справлялся со своими переживаниями, напиваясь по понедельникам? Мистер Кеммис считал, что на данный момент любая из этих трактовок одинаково правдоподобна. Он как раз думал о мистере Моане – на него многое указывало, хотя показания и были неоднозначными, – когда в дверях появился сам клерк. Он был трезв, но при этом совершенно не в себе. Мистер Кеммис постарался его успокоить, после чего поинтересовался, в чем дело.

– Что ж, сэр, думаю, что на предыдущем допросе сказал кое-что неверно.

– Правда? И что же именно?

– Когда я сказал, что не выходил из дома в вечер убийства. Теперь я вспомнил, что мой зять, мистер Джозеф Берк, был в доме, обедал с нами и играл на своей флейте для птиц…

Мистер Кеммис оставил эту странную деталь без комментариев.

– …И я думаю, что, наверное, я выходил за табаком.

– Ну что ж, мистер Моан, если вы хотите внести какие-либо изменения в ваши прежние показания, вам необходимо записать их от руки…

– Конечно, сэр, я все сделаю.

– Но я должен напомнить вам, что уже подвергал вас очень тщательному допросу, и я удивлен, что тогда вы не вспомнили всех подробностей. Вы очень уверенно утверждали, что никуда не выходили и что в четверг тринадцатого числа с вами не было никого, кроме вашей жены, племянника и племянницы. Вы можете объясниться?

Мистер Моан не смог. Королевский адвокат понял, что больше ничего от него не добьется, и разрешил ему уйти. Он был озадачен. В Моане не было ни малейшего намека на вызывающее поведение или бахвальство, которых можно было бы ожидать от человека, способного избить другого до полусмерти и спокойно перерезать ему горло, и все же он вел себя так, будто чувствовал себя виноватым. Мистер Кеммис задался вопросом, нет ли у него, как и у Джона Джолли, еще какой-нибудь тайны, разглашения которой он так боялся?

Позднее, во второй половине дня, в участок были вызваны коронер и хирург мистер Портер в надежде, что дальнейшее обсуждение места преступления и результатов вскрытия позволит выявить детали, на которые раньше не обратили внимания. В других помещениях детективы снова разговаривали со свидетелями, повторяя целые диалоги, подобно актерам, играющим в одной и той же нудной и бессодержательной пьесе.

Не было никаких признаков того, что наблюдение за подозреваемыми даст полезные результаты, а Кэтрин Кэмпбелл, хотя и находилась под защитой полиции, отказывалась от сотрудничества. К беде детективов добавились зловещие признаки того, что даже самые ярые их сторонники среди прессы теряют веру в успех расследования. Газета Evening Packet первой из местных изданий выразила разочарование, которое испытывали многие жители Дублина:

«С раннего утра до позднего вечера детективы проводят опросы и сыскные мероприятия, однако им, насколько нам известно, так и не удалось найти ни малейшей зацепки, указывающей на убийцу. Все, что связано с этой трагедией, остается для них загадкой. Разнообразие их домыслов, нерешительность, с которой подозрения переходят от одного человека и места к другому – все это наводит на мысль о том, что вина полностью лежит на полиции. Складывается впечатление, что они, мягко говоря, действуют наобум. С каждым днем вероятность поимки убийцы становится все меньше».

Если и имелись какие-либо сомнения в том, что расследование зашло в тупик, то их окончательно развеял внезапный приезд генерального секретаря мистера Хорсмана. Это был не просто формальный визит: у старшего представителя британского правительства в Ирландии были самые серьезные намерения. Более двух часов он, королевский адвокат и суперинтендант Гай находились в конференц-зале, и их беседа носила конфиденциальный характер, обычно присущий папскому конклаву. Когда поздно вечером мистер Хорсман ушел, стало ясно, что он намерен предпринять какие-то важные меры, хотя никто не был уверен, в чем именно они будут заключаться.

Долго ждать не пришлось. Утром в субботу мистер Кеммис получил записку с вежливым приглашением на встречу с генеральным прокурором. За ночь погода в Дублине резко изменилась: ударил крепкий мороз, и парк посреди площади Меррион стал выглядеть так, словно какой-то небесный пекарь обильно посыпал его сахарной пудрой.

Уже через двадцать минут после выхода из дома королевский адвокат грелся у камина в кабинете Джона Фицджеральда. Там его поблагодарили за усилия, приложенные им в ходе расследования, а также сообщили, что его участие в деле подошло к концу.

Мистер Кеммис почувствовал невероятное облегчение. Он сожалел, что его отстранили от дела, однако за две недели после начала работы на станции сон стал для него роскошью, и он был на грани полного изнеможения. Его друг мистер Фицджеральд заверил, что в его компетентности никто не сомневался. Генеральный секретарь сохранил полную уверенность в его способностях, однако считал, что королевский адвокат выполнил поставленную перед ним задачу.

Теперь, когда первая стадия расследования подошла к концу, мистер Хорсман решил, что настало время для нового подхода к проблеме. Рассчитывая повысить свой авторитет в Вестминстере, при этом вряд ли заведя друзей в дублинской полиции, он обратился за помощью в Скотланд-Ярд. Министр всегда получал ее, причем быстро, а потому уже через несколько часов два инспектора из детективного отдела паковали чемоданы и к вечеру воскресенья поселились в гостинице в центре Дублина.

Местная газета сообщила о прибытии «двух самых выдающихся лондонских детективов», и в кои-то веки это не было преувеличением. Скотланд-Ярд прислал двух лучших своих сотрудников: инспекторов Джека Уичера и Генри Смита.

Когда Чарльз Диккенс впервые увлекся романтикой работы полиции под прикрытием, он пригласил семерых лондонских детективов выпить в редакции журнала Household Words, в котором он был главным редактором. Уичер и Смит были одними из гостей в памятный вечер, статья о котором был опубликована в июле 1850 года под заголовком «Вечеринка сыскной полиции». Джек Уичер, служивший в сыскной полиции с момента ее создания восемь лет назад, предстает там в образе «сержанта Уитчема» – невысокого роста, коренастого, с лицом, покрытым шрамами от оспы. Диккенс описывает его как «сдержанного и задумчивого, как будто он занят сложными арифметическими расчетами». Его коллега «сержант Мит» был новичком, «гладколицым человеком со свежим ярким цветом лица и странной простотой». К 1856 году Уичер и Смит были уже опытными и авторитетными детективами; в начале года их повысили до инспекторов [14].

Если бы эти двое были приняты в Дублине как спасители и покинули его в сиянии славы, это было бы отличной рекламой для Скотланд-Ярда, однако реальность оказалась более прозаичной. Их пребывание в столице Ирландии было малозаметным и совпало с периодом, когда расследование, казалось, полностью застопорилось. За неделю до их приезда одна из газет опубликовала сводку из двух слов, в которой говорилось просто: «Ничего нового». Ходили даже слухи, что полиция потеряла надежду на поимку убийцы. Все это весьма удручало Августа Гая, который после ухода мистера Кеммиса единолично руководил расследованием. Предполагалось, что это даст возможность самому опытному детективу Дублина переломить ситуацию, однако у суперинтенданта попросту закончились идеи.

Общественность отреагировала на явный тупик в расследовании различными новаторскими предложениями. Один предложил использовать гипноз, чтобы ввести свидетелей в транс и таким образом раскрыть личность убийцы. Другой предложил эксгумировать тело во второй раз и осмотреть глаза покойника на предмет того, не отпечатался ли на сетчатке его глаз образ убийцы. Этой жуткой идее – процессу, известному как оптография – в последующие десятилетия будет уделено много внимания, хотя в итоге и окажется, что у нее нет какой-либо криминалистической ценности [15].

Вечером во вторник 2 декабря доктор Ричард Роберт Мэдден, секретарь Совета ссудного фонда, сел на ночной поезд из Дублина в Корк. Доктор Мэдден был выдающимся ирландцем. Видный борец с рабством, он служил высокопоставленным дипломатом на трех континентах, а также был известен в качестве писателя и историка. Когда доктор Мэдден приехал в отель «Виктория», было уже поздно, и он сразу же направился в кафетерий. Там он встретил человека, который тут же вызвал у него подозрения, так как не мог говорить ни о чем, кроме убийства в Бродстоне, будто оно занимало все его мысли. Еще более странно, что, хотя он и заказал номер на ночь, он им не воспользовался, а оставался в кафетерии до без четверти шесть. Затем мужчина объявил, что уезжает утренним поездом, и, расплачиваясь за напитки, достал огромную пачку банкнот, среди которых официант, как ему показалось, увидел расписку из ломбарда.

Доктор Мэдден был встревожен этой встречей и, как только мужчина ушел, отправился в ближайший полицейский участок, чтобы сообщить о случившемся. Инспектора, с которым он разговаривал, его слова заинтересовали, и он тут же телеграфировал детективам в Дублин, после чего отдал приказ своим сотрудникам арестовать [16] этого человека на месте. На следующий день подозреваемый был обнаружен в центре Корка, задержан и представлен перед мировым судом. Он представился Джозефом Хейлом и рассказал, что до недавнего времени работал аукционистом в Дублине. Он признался, что покинул столицу после того, как у него возникли финансовые трудности, и, опасаясь ареста за долги, постарался скрыть свое присутствие в Корке. Эти события были подхвачены газетами, которые с ликованием сообщили об аресте «убийцы», однако вся эта история закончилась ничем, так как после установления личности Хейл был отпущен без предъявления обвинений.

Это была не единственная ложная тревога, поскольку в тот же день человек по имени Джеймс Робинсон сам признался в убийстве. Робинсон казался вполне правдоподобным подозреваемым: он работал в локомотивном цеху на станции в качестве слесаря, пока его не уволили несколькими днями ранее. Он был арестован двумя дублинскими детективами и заключен в камеру полицейского участка на Ченсери-Лейн. Проблема заключалась в том, что его показания были бессвязными и он беспорядочно переключался между признанием собственной вины и обвинением других. Когда его осмотрел полицейский хирург доктор Ричард Айрленд, он сразу же признал его невменяемым. Несчастный Джеймс Робинсон был отпущен на попечение своей семьи, став шестым человеком, ошибочно арестованным за преступление, к истинному виновнику которого до сих пор не удавалось подобраться. Полдюжины – это много для расследования, которое длилось уже третью неделю, однако, если быть справедливым к детективам, эта цифра отражала скорее тревогу населения, чем некомпетентность полиции. Дублинцы были напуганы тем, что убийца оставался на свободе, и тщательно отслеживали любые намеки на причастность к преступлению. Когда следователи получали правдоподобную наводку, у них не было иного выхода, кроме как вызвать подозреваемого на допрос.

На следующей неделе один из высокопоставленных железнодорожных чиновников – его личность так и не была раскрыта – решил обратиться к ясновидящему в надежде, что общение с миром духов позволит обнаружить важные улики, которые до сих пор ускользали от детективов.

Было проведено три сеанса, и, по словам одного из участников, удалось выяснить ряд удивительно конкретных деталей преступления, в том числе маршрут, по которому убийца входил и выходил из здания. Во время одного из таких сеансов медиум даже дала указания, которые, по ее словам, должны были привести к поимке убийцы. К сожалению, версии событий, рассказанные на трех сеансах, расходились настолько непримиримо, что все присутствующие вскоре пришли к выводу, что материальные поиски куда предпочтительнее сверхъестественных. Полиция отнеслась к этой деятельности с пренебрежением, и Август Гай счел нужным написать в газеты публичное заявление о том, что не имеет к этому никакого отношения.

В отсутствие реальных новостей журналисты с запозданием вспомнили о других жертвах этого страшного преступления. Во вторник, 9 декабря, газета Freemans Journal обратила внимание общественности на бедственное положение «престарелой матери и беспомощной сестры» мистера Литтла, сообщив, что им грозит финансовый крах, и призвав корпорации и частных лиц помочь им:

«Компания Midland Great Western Railway Company, потерявшая столь способного, порядочного и верного сотрудника, возможно, сумеет найти другого, столь же преданного ее интересам; но для пострадавших матери и сестры эта потеря невосполнима – к тому же она усугубляется тем, что к тяжким страданиям, вызванным внезапным и ужасным несчастьем, добавляются бедность и лишения».

Последним вкладом Томаса Кеммиса в расследование убийства после передачи руководящей роли суперинтенданту Гаю стал письменный отчет о сделанных им выводах. Этот документ с более чем сотней страниц протоколов допросов был направлен Эдварду Хорсману, Генеральному секретарю по делам Ирландии. Десятистраничный анализ дела, проведенный королевским адвокатом, представлял собой краткий обзор хода расследования в начале декабря, через три недели после смерти мистера Литтла. Мистер Кеммис начал с изучения возможных мотивов преступления. Он утверждал, что смерть Джорджа Литтла никому не была выгодна и что нет никаких оснований полагать, что причиной убийства стали месть или злой умысел [17]. Единственным вариантом оставалось ограбление, причем обстоятельства указывали на то, что оно было незапланированным:

«Похоже, что все было сделано в спешке, поскольку много золота и серебра осталось нетронутым».

Большую же часть конфиденциального доклада королевский адвокат посвятил обсуждению возможных подозреваемых. Он был убежден, что убийцей Джорджа Литтла являлся кто-то из тех, кого он знал:

«Будучи человеком боязливым, он вряд ли открыл бы дверь после окончания рабочего дня кому-то, кроме хорошо знакомых ему людей… Врачи считают, что его горло было перерезано после того, как ему пробили голову. Не помешало ли это ему с предсмертным вздохом назвать своего убийцу по имени?»

Это, по мнению мистера Кеммиса, являлось веским основанием для подозрений в отношении тех, кто проживал на территории станции:

«Наиболее знакомыми с офисами, домом и т. д., точно знавшими, находятся ли клерки на работе или нет, были миссис Ганнинг, ее муж и служанка… Действительно, начальник станции мистер Хэнбери, его жена и семья живут на цокольном этаже, но, похоже, они не поддерживают близких отношений с Ганнингами и никогда не посещают верхнюю часть дома. Хэнбери находился в своем кабинете до поздней ночи и с раннего утра».

По мнению мистера Кеммиса, в качестве подозреваемого следовало рассматривать и носильщика Уильяма Макколи, поскольку он был одним из наиболее частых посетителей кабинета кассира, хотя в нерабочее время и не имел такого свободного доступа в здание, как Ганнинги. Королевский адвокат отметил, что Макколи, вероятно, был последним работником железной дороги, видевшим мистера Литтла живым, и что при допросе его показания были странным образом противоречивыми. Помощник кассира Уильям Чемберлен также должен был быть включен в список подозреваемых, поскольку он хорошо знал кабинет кассира, однако мистер Кеммис пришел к выводу, что алиби молодого человека было неоспоримым:

«У меня нет никаких оснований полагать, что Чемберлен имеет какое-либо прямое или косвенное отношение [к преступлению]».

Следующими в списке королевского адвоката были железнодорожные полицейские – суперинтендант Ходженс и сержант Коллинз. Оба они часто заходили в кабинет, чтобы забрать зарплату сотрудников, которую выдавали железнодорожникам каждую неделю, и оба знали, что в тот четверг денег было больше, чем обычно, благодаря выручке от ярмарки в Маллингаре. По мнению мистера Кеммиса, основания для подозрений были: «Некоторые отзывались о Коллинзе не очень лестно. Когда в канале обнаружили молоток, Ходженс, который принес его мне, был чрезвычайно возбужден». Однако он и мистер Гай были удовлетворены алиби, предоставленными обоими мужчинами.

Следом шли клерки из офиса адвоката: Торнтон, Кирни и Лински. «Они были в здании поздно вечером в тот день, – отметил королевский адвокат. – Мы не проводили детального допроса, однако выяснили, что они были заняты неотложными делами по работе».

Далее мистер Кеммис перешел к сотрудникам ревизионного отдела, некоторые из них были должны мистеру Литтлу какие-либо суммы денег. Зловеще намекнув на то, что там работали «не очень надежные люди», королевский адвокат выделил двоих. Джон Генри Мур, «очень молодой человек с распутными привычками», казался вероятным подозреваемым, однако мистер Кеммис пришел к выводу, что его алиби вполне правдоподобно. А вот имя Роберта Фэйра он подчеркнул дважды. Работник ревизионного отдела подозревался в краже пятидесяти фунтов стерлингов у мистера Литтла в прошлом, и, хотя Фэйр предоставил, казалось бы, убедительное алиби, мистер Кеммис отметил, что «не вполне уверен» в его невиновности.

И наконец, Патрик Моан. У мистера Кеммиса было несколько причин подозревать руководителя инженерного отдела: его странное поведение в день обнаружения тела Джорджа Литтла, неудовлетворительное алиби, а также тот факт, что его показания постоянно менялись.

Таким образом, в общей сложности получалось четырнадцать подозреваемых – некоторые из них представлялись крайне маловероятными виновниками смерти мистера Литтла, однако королевский адвокат не мог полностью их исключить. Кроме того, один или двое из них явно могли рассказать больше, чем до сих пор сообщили полиции: «Мистер Моан должен дать более полные объяснения», – написал мистер Кеммис. Что же касается того, кого он считал главным подозреваемым, сомневаться не приходилось. В поведении и жизненных обстоятельствах Бернарда Ганнинга, чьи «одежда, мебель и образ жизни указывали на значительно большие траты, чем он мог себе позволить», было что-то подозрительное, а к «необычайной точности» алиби заместителя кладовщика королевский адвокат относился скептически. Он полагал, что Кэтрин Кэмпбелл все еще защищает своих работодателей и что ее показания – если она все же решит сотрудничать с полицией – будут иметь решающее значение для вынесения обвинительного приговора.

Как бы то ни было, теперь все это было заботой суперинтенданта Гая, и оставалось всего несколько дней до важного открытия, которое перевернет дело с ног на голову.

10

Четверг, 11 декабря

27-й день расследования

толярная мастерская располагалась вдоль одной из стен локомотивного цеха, отделенная от Бродстонского вокзала деревянной перегородкой. Дружелюбным правителем этого царства древесины и опилок был Джеймс Брофи, мастер вагонного цеха. В его мастерской было шумно, но не так воняло, как у маляров, которые занимали небольшое, заволоченное дымом помещение по соседству. Был четверг, два часа дня, и мистер Брофи только вернулся с обеда, когда к нему пришел неожиданный посетитель. Это была миссис Кэбри, жена главного инженера, и у нее была просьба.

Она собиралась приступить к какому-то важному домашнему делу – наверное, чистке дымохода, – и ей нужно было что-то, что защитило бы мебель и ковры от пыли. Пару лет назад, пояснила она, ее муж Джозеф положил старинную плетеную корзину на чердак над котельной, чтобы потом использовать ее для растопки. Так она и пролежала, забытая, пока миссис Кэбри не вспомнила, что в корзине лежала старая клеенка, которую она не хотела выбрасывать, и пришла спросить мистера Брофи, не поможет ли он достать ее.

Джеймс с радостью согласился. Миссис Кэбри осталась ждать его в мастерской, а он вышел из цеха через боковую дверь и поднялся по шаткой деревянной лестнице. Вскоре он оказался в полумраке чердака в окружении паутины и мышиного помета. Малопривлекательная часть здания, которую редко посещали и использовали в основном для хранения.

Он не сразу заметил корзину, так как она стояла на стропилах над дверным проемом, через который он вошел. Мистер Брофи поднял корзину и отнес ее в соседнее помещение, более просторное, пусть и загроможденное ненужным хламом. Небрежно бросив корзину на стол, он услышал, как она зазвенела от удара. Открыв крышку, он с удивлением обнаружил, что поверх ткани лежал большой холщовый мешок, пропитанный водой. Мистер Брофи собирался взять клеенку и вернуть корзину на место, однако понял, что его находка требует дальнейшего изучения. Он отнес корзину вниз, в свою мастерскую, и поставил ее на верстак перед ничего не понимающей миссис Кэбри. Брофи осмотрел мешок, не открывая его: грязный, большой и тяжелый, насквозь мокрый и наполненный чем-то, что звенело и гремело, словно мелочь в кармане.

Тогда-то он и совершил катастрофическую ошибку. В течение нескольких мимолетных мгновений были все шансы, что полиция поймает убийцу Джорджа Литтла, идентифицирует его и получит такие убедительные доказательства его вины, что его непременно повесят. Все это было не только возможно, но и вполне ожидаемо… если бы Джеймс Брофи не рассказал о своей находке в комнате, полной мастеров.

Через несколько минут он, конечно, понял, что надо сообщить в полицию. Вот только было уже поздно: полстанции уже знало о мешке с деньгами, который Брофи обнаружил в котельной. Все пришли к одному и тому же выводу: «Это, должно быть, наличные деньги, взятые из кабинета мистера Литтла и спрятанные в таком уголке вокзала, куда даже полиция не додумалась бы заглянуть».

В столярную мастерскую быстро прибыл суперинтендант Гай в сопровождении нескольких полицейских. Когда он достал из корзины мешок, на стол выплеснулось значительное количество воды. Толпа плотников и маляров, а также заглянувшие в помещение слесари по ремонту локомотивов наблюдали, как он поднял мешок и на верстак обрушился водопад из монет. Когда выпала последняя, одному из полицейских поручили незавидную работу – пересчитать их. Тот в итоге объявил, что общая сумма составила 43 фунта 17 шиллингов и 6 пенсов – все в серебре.

Радость мистера Гая от находки сменилась разочарованием. Он был уверен, что это, должно быть, часть добычи грабителя, но в то же время его мучило осознание упущенной возможности. Если бы ему по секрету сообщили об этой находке, он бы позаботился о том, чтобы она осталась в тайне, положил бы мешок на прежнее место и установил бы наблюдение за котельной. Тогда бы оставалось лишь ждать, пока убийца вернется за своей добычей. Тем не менее находка дала несколько новых зацепок. Тот факт, что она была спрятана на территории станции, указывал на то, что убийца был сотрудником компании, который знал каждый сантиметр территории и мог передвигаться по станции и хозяйственным постройкам, не вызывая подозрений. И он, должно быть, совсем недавно приходил в мастерскую: мешок, судя по всему, хранился в другом месте, к тому же полностью погруженный в воду, и был перенесен на чердак всего за несколько часов до обнаружения.

Август Гай с трепетом осознал, что убийца Джорджа Литтла – это кто-то, с кем он уже встречался, кто-то, приходившийся коллегой всем, кто так переживал из-за находки. Возможно даже, что среди таращившихся с немым восхищением на груду монет был и убийца.

Итак, они нашли без малого 44 фунта стерлингов, однако около 300 фунтов по-прежнему недоставало. Где же были остальные деньги? Мистер Гай задался вопросом, не разделил ли грабитель свой клад на несколько мелких сумм, разбросанных по территории станции, или же у него был один большой тайник, из которого он потихоньку забирал мешки с деньгами? Суперинтендант приказал немедленно прочесать окрестности, обращая внимание на места, где много воды. Они начали с бака, откуда поступала вода для котла центрального отопления, расположенного непосредственно под чердаком, на котором Брофи нашел деньги. Внутри него ничего не оказалось, однако несколько полицейских предположили, что именно там хранился холщовый мешок, прежде чем его перенесли наверх. Суперинтендант Гай не был в этом уверен. Когда бак опустошили, он обратил внимание на слой осадка на дне. На нем не было никаких следов, которые непременно бы оставил тяжелый мешок с монетами. Он велел полицейским продолжать поиски.

Все цистерны, водосточные трубы и бочки для дождевой воды опустошили и внимательно осмотрели, но денег нигде не оказалось. Кто-то высказал предположение, что деньги могли быть спрятаны в канале, но мистер Гай отверг его: канал уже однажды осушали. Поздно вечером его посетил председатель совета директоров железнодорожной компании мистер Эннис в сопровождении лорд-мэра и комиссара полиции, полковника Брауна. Осмотрев деньги и мешок, в котором они были найдены, они отправились на пыльный чердак и к расположенному под ним баку с водой для котла. После этого они удалились в зал заседаний и стали обсуждать, что делать дальше.

Суперинтендант Гай сообщил собравшимся о растущей уверенности в том, что им все-таки удастся поймать убийцу. Последнее событие значительно укрепило его подозрения в отношении двух сотрудников компании: мистера Моана, который жил в нескольких минутах ходьбы от локомотивного цеха, и мистера Ганнинга, чей кабинет находился непосредственно в этом здании. Миссис Ганнинг, по его мнению, могла быть соучастницей преступления. Он намеревался вести наблюдение за этой троицей столько, сколько потребуется. Интерес к Макколи, напротив, ослабевал, а мелкие несостыковки в его показаниях теперь казались скорее следствием плохой памяти, чем нечестности. Мистер Гай также заявил о своем намерении выяснить, кто именно имел доступ на чердак и не видели ли в локомотивном цехе незнакомых лиц. Почти вскользь он заметил, что у них не было доказательств того, что найденные деньги были украдены из кабинета кассира.

Тем не менее доказательства не заставили себя долго ждать. На следующий день суперинтендант Гай отправился к сестре Джорджа Литтла, Кейт. Он показал ей мешочек, в котором были найдены деньги, и она его опознала. Оказалось, что Кейт сшила его собственноручно несколькими месяцами ранее. Джордж упомянул, что ему нужно что-то для хранения монет, и она сшила несколько таких мешков из прочной льняной ткани. После подсчета наличности он клал в мешочки серебро, чтобы в каждом было ровно по десять фунтов стерлингов. Мистер Гай пришел к выводу, что грабитель набрал столько серебра, сколько смог унести, сложив их в то, что первое попалось ему под руку.

То, что деньги были найдены совершенно случайно, причем сотрудником компании в здании, расположенном столь близко к месту преступления, на первый взгляд не говорило ничего хорошего о компетентности полиции. С другой стороны, можно было предположить, что убийца был осведомлен о передвижениях детективов и мог периодически перемещать свой тайник, чтобы не дать его обнаружить. Как бы то ни было, ему снова удалось их перехитрить. Следующие четыре дня полиция тщательно обследовала каждый сантиметр станции. Они разбирали целые локомотивы, чтобы проверить, не спрятаны ли деньги в их котельных трубах, и даже вошли в комнату тяжелобольного ребенка, чтобы обыскать его постель, а когда он умер, – и его гроб. Но, несмотря на все их усилия, они не нашли больше ни фартинга. Август Гай пришел к выводу, что оставшиеся деньги убийца успел забрать со станции.

В понедельник, 15 декабря 1856 года, знаменитые лондонские детективы, инспекторы Уичер и Смит, покинули место расследования и на пароходе вернулись в Англию.

Соблазн порассуждать о том, чего именно им удалось добиться, может, и возникал, но говорить, похоже, было не о чем: за время пребывания в Дублине герои Скотланд-Ярда практически не оставили следов в исторической хронике. Кроме факта своего прибытия 30 ноября и отъезда через две недели, их имена не фигурировали ни в правительственных документах, ни в прессе, освещавшей это дело, а потому и их отъезд из страны остался практически незамеченным. Похоже, эта загадка поставила их в такой же тупик, как и всех остальных.

Прошел месяц со дня смерти Джорджа Литтла. На смену солнечным зимним дням пришел лютый мороз, за которым последовал ливень, превративший дублинские закоулки в море грязи. Последней метеорологической неприятностью стала неделя сильных штормов, которые обрушились на побережье Атлантического океана, опрокидывая грузовые суда и топя рыбаков. Даже внутри страны ущерб был серьезным. В Типперэри обедневший рабочий и его семья потеряли свой дом и все имущество, когда ураган превратил их жилище в руины. Яркой иллюстрацией приоритетов современных газет стало то, что этому ужасному событию было уделено меньше внимания, чем легким неудобствам графа Дономора, чья карета была вынуждена проехать по объездной дороге из-за упавшего дерева.

В столице ветер срывал черепицу с крыш и гнул ветхие дымовые трубы. Он со свистом проносился по улицам и трепал беспорядочно расклеенные по стенам и фонарным столбам объявления. Среди рекламных проспектов театральных представлений, концертов и политических собраний висели афиши с призывом предоставить информацию о загадочном убийстве в Бродстоне. Они были проиллюстрированы гравюрами с изображением молотка и бритвы и содержали призыв ко всем, кто их узнает, обратиться к суперинтенданту Гаю. Сами орудия преступления мог увидеть каждый, кто пожелает заглянуть в штаб-квартиру детективов в Дублинском замке, и сотни людей воспользовались этой возможностью. Вскоре уже сложно было найти дублинца, который не знал бы, как выглядела злополучная бритва, однако никакой пользы это не принесло. Личность человека с грязным лицом и пышными бакенбардами, зашедшего в магазин Фланагана с бритвой, которую он хотел наточить, так и не была установлена.

Частные проявления недовольства ходом расследования выливались в публичную критику, из-за чего детективы теряли поддержку даже дублинских газет. В одном из вечерних изданий был опубликован обличительный материал под заголовком «Бродстонский фарс». В другом и вовсе презрительно отмечалось, что полицейским «несомненно, силы не занимать, и они без труда разбивают головы своими дубинками, однако немного больше ума, чуть больше способностей, сообразительности и проницательности в выявлении авторов хитроумно спланированных преступлений сделали бы их куда более полезными для общества». Газете Freemans Journal оставалось только защищать их поведение и указывать на опасность неоправданной спешки в расследовании. «Лучше действовать медленно и методично, – утверждала редакционная статья, – чем забегать вперед и рисковать выпустить подозреваемого на свободу из-за отсутствия доказательств». В конце статьи загадочно упоминались некие новые факты, которые позволяли полиции, как никогда ранее, быть уверенной в поимке убийцы. Источником этой информации называлась Кэтрин Кэмпбелл, хотя газета «не сочла целесообразным в настоящее время вдаваться в подробности».

Как бы они ее ни получили, не было никаких сомнений, что корреспондент Freemans Journal имел доступ к информации чрезвычайной важности. После нескольких недель молчания Кэтрин Кэмпбелл наконец-то решила помочь полиции. Более того, она изменила свои показания, и обвинения, которые она выдвинула под присягой, были настолько серьезными, что их ни в коем случае нельзя было допускать в печать.

11

Воскресенье, 21 декабря

37-й день расследования

конце ноября Кэтрин Кэмпбелл была объявлена свидетелем обвинения и в течение нескольких месяцев после этого жила под домашним арестом [18]. Ее попечителем на этот период стал Джон Уорд, сержант подразделения Августа Гая, которое занималось охраной неспокойного района на востоке города. Уорд и его жена жили в доходном доме на Мекленбург-стрит, в нескольких минутах ходьбы от штаб-квартиры дивизиона. Днем на этой улице шла оживленная торговля, однако ночью покупателей сменяла публика совершенно иного рода. С конца XVIII века Мекленбург-стрит и ее окрестности – район, известный как Монто – славился своими публичными домами, а их расположение вблизи доков и армейских казарм обеспечивало постоянный поток клиентов. С наступлением темноты на каждом углу появлялись проститутки, надеявшиеся привлечь внимание многочисленных юношей, которые постоянно туда заглядывали.

Кэтрин вряд ли пришлись бы по вкусу развратные сцены, разворачивающиеся на улицах по ночам, так как она была набожной католичкой, а потому ее редко выпускали во внешний мир, делая исключение лишь для регулярных походов в церковь. Она никогда не пропускала воскресную мессу, а раз в неделю ходила на исповедь в сопровождении миссис Уорд. Именно на обратном пути после одной из таких прогулок жена полицейского заметила изменения в поведении Кэтрин. Девушка была встревожена, но не стала объяснять, что ее беспокоит, сказав лишь, что ей нужно поговорить с мистером Уордом. Когда вечером сержант вернулся со смены, Кэтрин сказала ему, что хотела бы дать показания под присягой. По ее словам, на коронерском суде она солгала, а некоторые факты умышленно скрыла. Мистер Уорд поинтересовался, почему она ждала больше месяца, прежде чем отказаться от своих показаний. Оказалось, ее переубедил священник, на исповеди сказавший, что убийство будет давить на нее до тех пор, пока она не расскажет правду. Мистер Уорд выслушал ее рассказ и быстро понял, что должен как можно скорее передать слова Кэтрин своему начальству.

В воскресенье днем суперинтендант Гай и инспектор Райан прогулялись по грязным улочкам Монто. Их лица были хорошо известны в притонах восточного Дублина, и люди, многие из которых были одеты с учетом температуры в середине декабря, при их приближении скрывались в дверных проемах. Проходя по Мекленбург-стрит, они миновали приличные заведения: бакалейные лавки, магазин сладостей, мастерскую по настройке пианино. Вместе с тем примерно половину улицы занимали доходные дома – внушительные здания в георгианском стиле, разделенные недобросовестными спекулянтами на квартиры разной площади и степени убогости. Дом под номером 77, куда они направлялись, был из их числа. Джон Уорд и его жена жили в тесной квартирке, расположенной между молочным заводом и Приютом для раскаявшихся грешниц – одним из приютов Магдалины, ставшим домом для 35 бывших проституток.

Кэтрин Кэмпбелл, казалось, почувствовала облегчение, увидев гостей. Утром она была на мессе, и ее мучило осознание того, что она совершила грех, который не могли искупить никакие молитвы. Она хотела искупить вину, сказав правду, и получить отпущение грехов, обратившись в полицию, а не к священнику. Ей нужно было признаться в содеянном, и ее исповедником должен был стать суперинтендант Август Гай.

Мистер Гай догадывался, что Кэтрин собирается сказать, но ему нужно было услышать это из ее уст. Он понимал, какие душевные муки предшествовали ее решению, и не хотел их усугублять. Он мягко направлял ее, пока она давала показания, первым делом спросив, что она хотела ему рассказать.

– В общем, сэр, в тот вечер, когда был убит мистер Литтл, я видела, как мистер Ганнинг поднимался по черной лестнице, которая ведет в верхнюю часть дома и в его спальни.

– В котором часу это было?

– Между шестью и семью часами.

– Это та самая лестница, что ведет к проходу, в котором расположены кабинеты мистера Моана и мистера Литтла?

– Да, сэр.

– Где вы были, когда увидели его?

– Я проходила по коридору на первом этаже, возле офиса работников канала. Дверь на лестницу была открыта, и я увидела, как он поднимается.

– А что было дальше?

– Я пошла в офис работников канала, чтобы прибраться. Пробыв там некоторое время, я услышала над головой шаги, которые, я уверена, принадлежали мистеру Ганнингу.

– Мистеру Ганнингу! На слушании вы сказали, что слышали шаги мистера Литтла.

– Да, сэр, но я уверена, что это был мистер Ганнинг.

– Мог ли он находиться в другом помещении – например, в кабинете мистера Моана?

– Я уверена, что он был у мистера Литтла, так как его кабинет находился прямо над тем, в котором была я.

– Раньше вы утверждали, что видели миссис Ганнинг через некоторое время после того, как услышали шаги. Так ли это?

– Да, я покинула офис работников канала и пошла убираться в ревизионном отделе. Вскоре после этого вошла миссис Ганнинг и сказала: «О! Ты здесь, Кейт». Я ответила: «Да, мэм». Тогда она спросила, где можно взять ящик для угля.

– Куда она пошла после этого? – спросил мистер Гай.

– Я видела, как она взяла пустой ящик из-под угля в офисе работников канала и поднялась по черной лестнице со свечой в руке, которая не была зажжена. В следующий раз мы увиделись, когда она ложилась спать.

– А как насчет мистера Ганнинга? В тот вечер вы видели его снова?

– Только около одиннадцати часов, когда он, надев шляпу, прошел через дверь кухни. Чуть позже он принес мне ботинки, чтобы я их почистила.

Сержант Уорд, внимательно слушавший ее рассказ, вмешался:

– Расскажите начальнику о ключах, Кэтрин.

– Да, сэр. Я всегда забирала ключ от двери, ведущей с черной лестницы в коридор рядом с кабинетом мистера Литтла, однако в вечер убийства миссис Ганнинг велела мне оставить его в двери.

– Она объяснила, почему?

– Она сказала, что заберет ключ сама, когда будет ложиться спать, а также что хочет утром зайти в уборную мистера Кэбри, чтобы набрать воды для цветов.

– Вы знаете, что случилось с этим ключом?

– Около одиннадцати часов того же вечера я увидела его в двери, ведущей с черной лестницы в коридор возле кабинета мистера Литтла.

– С какой стороны двери он торчал? – спросил мистер Гай.

– Со стороны лестницы.

– Была ли дверь тогда заперта?

– Нет, дверь была открыта. Я заперла ее и оставила ключ в двери, как и просила миссис Ганнинг.

– Если бы она не отдала эти распоряжения, что бы вы сделали с ключом?

– Я бы заперла эту дверь и дверь, ведущую с верхней площадки в зал заседаний. Затем я бы достала ключ из двери, и до утра он бы пролежал у меня в кармане.

– А на следующее утро ключ был на месте?

– Нет. Около девяти часов утра я прошла через дверь возле кабинета мистера Литтла – она не была заперта, а ключ исчез. Примерно через час я увидела, что ключ висит на гвозде на кухне. В рабочее время ключи всегда достают из дверей и вешают на этот гвоздь.

– Хотите ли вы сообщить что-либо еще, Кэтрин?

– Да, сэр, в четверг вечером меня поразило, что дети миссис Ганнинг не подходили ко мне, как обычно это делали. Я всегда видела, как они ложились спать, но не знаю, где в день убийства они были с пяти часов вечера до десяти утра. Утром я увидела только Сару, а второй ребенок и вовсе встал только в час дня.

Это было все, что Кэтрин могла им сказать, и она закончила свой рассказ с видом человека, которому удалось облегчить муки совести. Дэниел Райан записывал все, что она говорила, а после взял чистый лист бумаги и переписал все от руки, подправляя грамматику и вставляя то тут, то там пояснительные фразы. Закончив, он зачитал записанные им показания и протянул Кэтрин ручку, указав на место внизу документа, где она должна была поставить свою подпись. Кэтрин глубоко вздохнула и двумя быстрыми штрихами поставила крест. Инспектор взял ручку назад и по обе стороны от ее безграмотной подписи написал: «Кэтрин Кэмпбелл».

То, что Кэтрин внезапно передумала, не только открыло для детективов новые возможности, но и создало проблемы. Да, она предоставила им важное звено в цепи улик: теперь они знали, что Ганнинг был на месте преступления, что окончательно разрушало его, казалось, надежное алиби. Мотив, орудие убийства, а теперь еще и возможность: доказательная троица была полной. С другой стороны, какая польза от этой информации? Они не могли попросить Кэтрин дать показания даже в полицейском суде. По ее собственному признанию, она солгала под присягой на коронерском суде и повторила эту ложь детективам. Показания лжесвидетельницы ничего не стоят, и компетентный судья никогда бы не принял их в качестве доказательств. Решив, что ему нужен совет, мистер Гай обратился за ним к одному из своих начальников.

Когда в 1829 году Роберт Пил основал лондонскую столичную полицию, он решил, что для управления новой организацией необходим целый ряд навыков, которые не могут быть присущи одному человеку. Поэтому он назначил на эту должность двух комиссаров полиции, равных по званию и статусу, но выбранных из разных профессиональных слоев. Один из них был опытным адвокатом, другой – военным. Предполагалось, что юрист будет заниматься вопросами политики и управления, а военный – рабочими вопросами. Такое разделение труда оказалось вполне оправданным, поэтому, когда 7 лет спустя в Дублине появилась новая полиция, правительство решило применить ту же схему.

В 1856 году этими двумя комиссарами дублинской полиции были полковник Джордж Браун и Джон Мор О̕Ферралл. Полковнику Брауну, сварливому офицеру британской армии, было уже под семьдесят – ветеран наполеоновских войн отличался особой любовью к вербовке новобранцев и дисциплине. Мистер Мор О̕Ферралл был младше его на 10 лет, однако занимал свой пост с момента создания столичной полиции два десятилетия назад; он был непревзойденным администратором и дипломатом, а адвокатское красноречие делало его идеальным представителем полиции. В ходе расследования Бродстонский вокзал чаще всего посещал полковник Браун, однако на этот раз суперинтендант Гай обратился за советом именно к мистеру Мору О̕Ферраллу. Он объяснил ситуацию и в общих чертах изложил суть новых показаний Кэтрин Кэмпбелл. Комиссар немного подумал, а затем предложил лично встретиться с девушкой и поговорить с ней. Если он согласится с мнением мистера Гая о том, что теперь она говорит правду о событиях 13 ноября, то мистер Мор О̕Ферралл предложит передать этот вопрос на рассмотрение королевского адвоката. До Рождества оставалось всего несколько дней, поэтому повторно собраться для обсуждения этого вопроса решили в ближайшие выходные.

Для семьи Джорджа Литтла первое Рождество без любимого сына, брата и кузена предвещало праздник, лишенный веселья, однако утром в канун Рождества, когда контраст между всеобщим торжеством и личным горем был наиболее разительным, в газетах появилось объявление, ставшее приятным доказательством того, что Дублин их не забыл:

«Мы с большим удовольствием сообщаем, что в настоящее время формируется весьма влиятельный комитет, который вскоре предоставит общественности возможность выразить свое сочувствие семье погибшего мистера Литтла, чей случай печально выделяется на фоне историй других железнодорожных чиновников, известных широкой публике. Компания Midland Railway Company возглавила список взносов, пожертвовав 200 фунтов стерлингов, и мы уверены, что если бы они перечислили 400 фунтов стерлингов, то получили бы сердечное одобрение своих акционеров за попытку облегчить печальные последствия, которые ожидают семью мистера Литтла в результате тяжелой утраты… Общественная практика и желание облегчить горе семьи предполагают многочисленные и щедрые взносы. Мы можем добавить, что несколько джентльменов, пользующихся большим уважением как в городе, так и в стране, выразили желание войти в состав комитета, и наш новый лорд-мэр ознаменует свое вступление в должность, поставив себя во главе этого замечательного органа».

Целью этой общественной инициативы было собрать достаточно средств, чтобы до конца жизни обеспечить миссис Литтл ежегодными выплатами, на которые она сможет жить. Время для публикации объявления было выбрано не случайно, ведь в праздничные дни дублинский истеблишмент традиционно совершал показные благотворительные жесты. Томас Аркинс, носивший церемониальный титул меченосца города Дублина, в канун Рождества совершил изнурительный обход богаделен и детских домов, раздав от имени лорд-мэра несколько сотен фунтов говядины и хлеба. На следующий день более трех тысяч обитателей Южно-Дублинского работного дома смогли сытно пообедать мясом за счет частного взноса. В его филиале на севере Дублина, в нескольких шагах от Бродстонского вокзала, аналогичный праздник был в самом разгаре – на нем присутствовали различные магистраты, отставные офицеры и другие высокопоставленные лица, проявлявшие интерес к этому учреждению.

Что касается самой станции, то в Рождество она была безлюдной, если не считать постоянных обитателей Дирекции; впервые за шесть с лишним недель порог станции не переступил ни один полицейский. Констебли находились в своих казармах, поглощая ростбиф, а Август Гай наслаждался относительным спокойствием семейного Рождества в Эрмитаже – так он называл свой дом на территории больницы Мет в южной части Дублина. Как и все жители города, Гай и его офицеры просто отмечали религиозный праздник, однако из-за того, что они прекратили работу на время выходных, казалось, будто расследование не приостановлено, а полностью прекращено.

На самом деле вероятность того, что оно не будет возобновлено, действительно существовала. В воскресенье генеральный прокурор провел конфиденциальное совещание с участием самых высокопоставленных представителей ирландского законодательства. Помимо него на нем было всего три участника: его заместитель Джонатан Кристиан, он же генеральный солиситор, королевский солиситор и секретарь мистера Кеммиса мистер Рэй. Целью совещания было решить, следует ли отказаться от полицейского расследования, а если нет, то какие дальнейшие шаги необходимо предпринять.

Сначала они зачитали показания комиссара полиции мистера Мора О̕Ферралла, который посетил Кэтрин Кэмпбелл сразу после Рождества. Его слова подтвердили показания, которые она уже дала суперинтенданту Гаю, сообщив, что вечером в день убийства видела Бернарда Ганнинга, поднимающегося по лестнице в сторону кабинета мистера Литтла, а это означало, что он присутствовал на месте преступления. Кэтрин рассказала мистеру Мору О̕Ферраллу, что, давая показания на коронерском суде, она не совсем понимала обязательства, накладываемые присягой. По ее словам, она находилась в растерянности: за ее спиной сидел хозяин, а рядом – хозяйка. Она не смогла рассказать всю правду в их присутствии, тем более что она очень любила их дочь Сару и не могла смириться с тем, что лишит ее отца.

Последующая дискуссия была посвящена доказательствам: что именно известно, что из этого может быть принято на суде и что еще необходимо для того, чтобы были шансы на привлечение преступника к ответственности? Присутствовавшие трое высокопоставленных чиновников согласились с тем, что расследование зашло в тупик. Но они также считали, что еще рано терять надежду на поимку убийцы. Начальство мистера Кеммиса поддержало мнение, что главными подозреваемыми должны быть Ганнинги, однако у полиции по-прежнему не было никаких доказательств их вины. Как они могли исправить это упущение?

Вскоре все пришли к единогласному мнению о необходимости решительных действий. На следующий день при полной поддержке генерального прокурора полиция подала запрос на арест Бернарда и Энн Ганнингов. Как только супруги окажутся под стражей, их квартиры и все уголки Бродстонского вокзала, к которым у них был доступ, будут тщательно обследованы на предмет любых улик, а затем подозреваемые предстанут перед мировым судом, которому будут предъявлены показания Кэтрин и другие доказательства.

Казавшийся замечательным план рассыпался в считанные часы. Мистер Кеммис и его секретарь сразу же отправились на Мекленбург-стрит, чтобы взять у Кэтрин очередные показания, которые должны были лечь в основу ходатайства о выдаче ордера на арест. О чем именно шла речь во время их встречи, мы никогда не узнаем, но мистер Рэй, не встречавшийся ранее с девушкой, сразу почувствовал подвох. Он сказал мистеру Кеммису, что не доверяет ей, а в последующем меморандуме указал на «некоторые особенности в поведении и расхождения в показаниях», которые вызвали у обоих серьезные опасения. Они были достаточно встревожены поведением Кэтрин и уведомили об этом генерального прокурора, который созвал еще одно совещание.

После того как мистер Кеммис и его секретарь рассказали о своей беседе с Кэтрин, правоохранители пришли к выводу, что служанке Ганнингов нельзя верить. В таком случае оснований для их ареста не было, хотя решение о проведении очередного обыска на станции все равно было принято. Слежку за основными подозреваемыми продолжили. Как ни странно, одним из тех, за кем следили детективы, был Уильям Чемберлен, которого никто всерьез не подозревал в совершении преступления.

Хорошо, что пресса не узнала об этих событиях. И без того все остатки оптимизма в отношении этого дела и поддержки тех, кто его расследовал, исчезли без следа. Газеты были едины в своем гневе и расходились лишь во мнении относительно главного виновника. Детективы, сотрудники правоохранительных органов и правительство – все они подвергались постоянным нападкам. Один из обозревателей осуждал решение скрыть подробности расследования от общественности, тем самым ограничив проблему «полудюжиной закостеневших чиновничьих умов», вместо того чтобы открыть ее для «тысячи пытливых умов, активно работающих, думающих и размышляющих». Другая газета требовала проведения масштабной правовой реформы и внедрения системы государственных обвинителей, наподобие принятой во Франции. Одна из газет, симпатизирующая консерваторам – Daily Express, – даже предположила, что расследование провалилось из-за того, что слишком много католических чиновников было продвинуто по службе, несмотря на свою некомпетентность. После последнего приступа ярости великие звери Эбби-стрит – дублинского аналога Флит-стрит – затихли и их пыл угас. Не было больше ни новостей, ни поводов для надежды – сообщать читателям было попросту нечего.

Первый день 1857 года стал также сорок девятым днем со дня смерти Джорджа Литтла. Наступление нового года совпало с доставкой в Дублинский замок посылки, содержимое которой вызвало пристальный интерес. Это была бритва.

Отправителем интригующего предмета оказался Джозеф Роджерс Уайзмен из Уайтчерча в графстве Корк. Через несколько дней письмо от этого джентльмена попало на стол заместителя секретаря полковника Ларкома, а затем было переслано Августу Гаю с сопроводительной запиской, в которой говорилось, что полковник считает этот вопрос заслуживающим дальнейшего изучения. Мистер Уайзмен был отставным управляющим имения, проживавшим в большом загородном поместье. В своем письме он объяснил, что подозревает одного из своих бывших рабочих, Майкла Оуэнса, в причастности к убийству в Бродстоне. Десятью годами ранее Оуэнс был уволен и посажен в тюрьму за кражу у своего работодателя. После освобождения из тюрьмы он, как утверждалось в письме, стал «известным грабителем» в окрестностях Корка, а затем переехал в другую часть страны. Отец Оуэнса Дэнис по-прежнему жил в Уайтчерче, и до мистера Уайзмена дошли слухи, что Дэнис дает деньги в долг. Поговаривали, что это деньги Майкла, который якобы прибыл в Корк в середине ноября с подарками для своего отца: бритвой и 7 фунтами стерлингов в золоте (750 фунтов стерлингов в пересчете на сегодняшний день).

По мнению полковника Ларкома, доказательства были убедительными, а обстоятельства – весьма подозрительными. Хотя мистер Гай считал, что улики были косвенными, он не смог оставить без внимания пожелания правительства, и более чем на неделю драгоценные ресурсы были брошены на изучение очередного ложного следа. Детективов направили в Корк для установления связи с местной полицией, а инспектору Райану поручили разыскать Майкла Оуэнса, местонахождение которого было неизвестно. В конце концов инспектор нашел его в Таллахте, к юго-западу от Дублина, где в течение последних восьми лет он зарабатывал на жизнь в качестве старьевщика.

Оуэнс признался детективу, что сидел в тюрьме, но сказал, что единственным его преступлением была кража продуктов в разгар Великого голода. С тех пор, по его словам, он вел честную жизнь. Вскоре инспектор Райан нашел подтверждение этому утверждению в беседах со всеми – от местного констебля до приходского священника: все сходились во мнении, что этот человек был образцом порядочности. Более того, имелись многочисленные доказательства того, что он не покидал город в течение шести месяцев, предшествовавших убийству. Мистер Райан закончил свой – как обычно подробный – отчет выводом о том, что «в настоящее время нет никаких оснований (ни прямых, ни косвенных) подозревать Оуэнса в том, что он каким-либо образом связан с убийством мистера Литтла».

Этого оказалось достаточно, чтобы удовлетворить начальство столичной полиции, но, видимо, не их хозяев в правительстве, так как дело затянулось еще на несколько дней. Спустя почти две недели напрасных усилий Август Гай написал раздраженное, длинное и нарочито педантичное письмо, адресованное полковнику Брауну, однако явно предназначенное для вышестоящих лиц, в котором в утомительных подробностях изложил, почему Оуэнс не мог быть подозреваемым по этому делу.

Это был необдуманный поступок, так как истеблишмент был не особо доволен работой суперинтенданта. Несколькими днями ранее он представил подробный отчет по делу, предложив собственный анализ собранных на тот момент доказательств. Он не содержал ничего, что не было бы изложено мистером Кеммисом месяцем ранее, за исключением показаний Кэтрин Кэмпбелл, которые позже признали ложными. Главным же просчетом мистера Гая стала его сопроводительная записка – бесстыдная попытка добиться преференций:

«Если командование сочтет нужным направить мой отчет выше, я прошу их почтительно напомнить главному секретарю об обещании, которое он дал мистеру инспектору Райану и мне во время позднего расследования. Главный секретарь любезно пообещал: “Независимо от результатов данного расследования, знайте, что я не останусь в долгу перед вами и мистером Райаном”».

Генеральный прокурор был не в восторге. В конфиденциальной записке на имя генерального секретаря он назвал сочинение суперинтенданта «очень плохим произведением, содержащим много неточностей и ошибок». Мистер Хорсман согласился с ним, ответив, что это «несовершенный и неполноценный отчет, который лучше было не отправлять». Таким образом, документу не дали ход, а напротив имени суперинтенданта Августа Гая была поставлена черная метка.

И снова детективы уперлись в стену. Им была нужна еще одна зацепка, и неожиданно они ее получили, причем из самого маловероятного источника. Ирония судьбы заключалась в том, что прорыв произошел благодаря новому заявлению Кэтрин Кэмпбелл, которое прозвучало спустя неделю после того, как самый высокопоставленный представитель закона признал ее показания бесполезными. Ее последние заявления были настолько конкретными и настолько уличающими, что любой компетентный следователь задался бы вопросом, почему она не упомянула о них раньше. Удивительно, что полиция вообще придала значение ее словам и провела расследование: только полное отчаяние могло ее к этому побудить.

В понедельник 5 января Кэтрин рассказала своему попечителю, сержанту Уорду, что на следующий день после убийства она видела, как миссис Ганнинг отрывала и снимала подкладку с пальто, которое носил ее муж в день смерти мистера Литтла. Она также видела, как миссис Ганнинг стирала черную шелковую шаль, которая, по ее мнению, была использована Бернардом Ганнингом в ходе совершенного им убийства. Кэтрин утверждала, что эта шаль была постирана за две недели до этого и с тех пор надевалась только два раза, а потому она пришла к выводу, что миссис Ганнинг постирала ее, чтобы удалить пятна крови. По ходу своего рассказа девушка становилась все более эмоциональной и заявила, что если Ганнинг будет арестован, то она сможет назвать факты, которые он не сможет отрицать. Кэтрин была убеждена, что мистер Кеммис подозревает ее в участии в заговоре с целью убийства мистера Литтла, и добавила, что это «чудовищно» – позволить настоящему убийце гулять на свободе.

Сержант не терял времени и передал эту информацию суперинтенданту Гаю. Два констебля были направлены на станцию для беседы с Бернардом Ганнингом с указанием осмотреть его пальто на предмет наличия следов перекроя. Этот визит оказался куда более интересным, чем ожидалось: войдя в кабинет мистера Ганнинга, они застали его с бутылкой скипидара в одной руке и тряпкой в другой, пытающимся оттереть пятна с синего пальто.

Констебли пришли к очевидному выводу: они только что поймали главного подозреваемого за уничтожением улик. Они конфисковали пиджак и с триумфом понесли его в штаб-квартиру. Мистер Гай внимательно осмотрел его и заметил на рукавах несколько темных пятен. Могла ли это быть кровь? Он не мог сказать наверняка, а потому отправил предмет одежды эксперту. Это была, несомненно, ценная улика, но имелось одно очевидное несоответствие: это было не то пальто, которое описала Кэтрин Кэмпбелл. Это было тяжелое зимнее пальто, однако она, на самом деле, подразумевала пиджак, который носят в помещении.

В сопровождении суперинтенданта Финнамора мистер Гай вернулся на станцию, чтобы поговорить с Бернардом Ганнингом. Рабочий день уже почти закончился, и они застали его закрывающим мастерские в предвкушении ужина. Они попросили его снять пиджак, который затем осмотрели и обнаружили, что подкладка манжет была снята, как и сказала Кэтрин. Мистер Финнамор попросил его объясниться. Ганнинг рассказал, что его жена поменяла подкладку примерно полтора года назад. Детективы решили проверить это утверждение у миссис Ганнинг, попросив его не вмешиваться, когда ее будут опрашивать.

Через несколько минут все трое мужчин находились на кухне Ганнингов в Дирекции. Мистер Финнамор показал Энн пиджак и спросил, когда она убрала подкладку с манжет.

– С тех пор прошло около трех месяцев, сэр.

– Вы уверены, что не больше?

– Не совсем. Может, и все четыре.

Суперинтендант Гай заметил, как Ганнинги тревожно переглянулись.

– Ну что вы, миссис Ганнинг, не такой уж и сложный вопрос. Прошло три месяца, четыре, а может, еще больше?

– Думаю, что, может, и все пять. А, нет, шесть. Я уже и позабыла, может, и целый год.

– А могло ли это быть два года назад, миссис Ганнинг?

Миссис Ганнинг, на лице которой читалась паника, спас муж, рявкнувший, чтобы она не отвечала на этот вопрос. Мистер Финнамор бросил на него взгляд, разъяренный тем, что помощник кладовщика ослушался.

– Мы еще не закончили, мистер Ганнинг. Нам нужно будет поговорить с вами еще раз.

На следующий день мистер Гай отнес пиджак Ганнинга к портному, который сказал, что, по его мнению, лацканы были недавно вычищены губкой. Суперинтендант также обратился с этим вопросом к красильщику, который высказался более неоднозначно, предположив, что химические анализы могут выявить наличие крови даже при удалении поверхностного пятна. Пиджак и пальто были отправлены доктору Томасу Грейсу Гейгану, профессору криминалистики – на тот момент новаторского направления, который руководил лабораторией в Королевском колледже хирургов. Доктор написал ответное письмо, заверив детективов, что уже приступил к проведению анализов, хотя «предварительный осмотр… вызывает у меня сомнения по поводу положительных результатов».

Они оказались обоснованными. И химический анализ, и микроскопическое исследование не выявили следов крови, и все надежды на то, что пальто даст важные криминалистические улики, растаяли. Между тем оставалось еще много вопросов, на которые не было ответов, и множество разных вариантов уличить Бернарда Ганнинга. В следующий понедельник оба суперинтенданта вернулись на станцию. На этот раз они получили указание провести беседу с двумя подозреваемыми по отдельности. Полковник Браун был разгневан тем, что они позволили Бернарду Ганнингу присутствовать на предыдущем допросе его жены, так как это упущение могло поставить под угрозу их шансы выяснить что-то полезное.

Первым делом они зашли в локомотивный цех, где застали Бернарда Ганнинга в его кабинете. Мистер Финнамор объяснил, что детективы пришли поговорить о том, что было надето на нем в вечер убийства.

– Когда я уходил с работы в половине пятого, на мне был новый пиджак, и я взял с собой синее пальто.

– Это пальто было на вас или вы несли его в руках?

– Не помню.

– А когда вы снова вышли после того, как попили чай, что на вас было надето?

– И то и другое. Новый пиджак, а поверх него – синее пальто.

– А что насчет старого пиджака, который мы забрали на экспертизу?

– Обычно я ношу его по утрам, начиная с того момента, как встаю, и до завтрака. Но я не могу сказать, был ли он на мне в тот четверг.

– Расскажите о манжетах этого пиджака. Когда с них сняли подкладку?

– Моя жена заменила ее около года назад.

– Она считала, что это произошло гораздо позже.

– Я думал об этом и хочу заявить, что подкладка манжет была заменена двенадцать месяцев назад.

– И все же на прошлой неделе вы сказали, что это произошло восемнадцать месяцев назад. Итак, мистер Ганнинг, когда же это произошло на самом деле? Три месяца назад, двенадцать или восемнадцать?

– Нет, сэр, я не говорил, что это было именно восемнадцать месяцев назад. Я сказал, что это было примерно год-полтора назад.

Мистер Ганнинг был непреклонен в этом вопросе, хотя доказать правдивость его слов было невозможно.

– Как давно у вас этот старый пиджак? – спросил суперинтендант Гай.

– Я купил его больше трех лет назад, кажется, у портного по фамилии Робинсон.

– А когда его последний раз чистили?

– Давненько. Я чищу его, когда требуется, но не могу вспомнить, когда делал это в последний раз.

– Вы чистили его после убийства?

– Точно нет.

– Может, его чистил кто-то другой?

– Нет.

– Два констебля, которые вызывали вас на прошлой неделе, утверждают, что вы терли скипидаром свое синее пальто, когда они вошли в кабинет. Почему вы это делали?

Мистер Ганнинг пожал плечами:

– Я просто чистил воротник и места, где были явные пятна.

– А что насчет пятен на манжетах? Вы пытались удалить и их?

– Нет, в тот раз я не видел следов на манжетах.

– Можете ли вы подтвердить, что это синее пальто – то, что было на вас в ночь убийства?

– Да, это оно.

Оставив Бернарда Ганнинга размышлять в одиночестве, двое детективов отправились поговорить с его женой. Они хотели задать ей только один, но очень важный вопрос: «Когда вы заменили подкладку на пальто мужа?» Ее ответ был до странности точным: между Рождеством 1855 года и Новым годом.

– Почему именно эти даты, миссис Ганнинг?

– Мне напомнила миссис Батлер, школьная учительница. Несколько дней назад она сказала моей дочери Саре, что присутствовала при этом.

Это казалось очень маловероятным, но детективы не стали заострять на этом внимание.

– На прошлой неделе, когда мы задали этот вопрос, вы сказали, что прошло три месяца, потом четыре, потом шесть… А когда мистер Гай спросил, могло ли это быть два года назад, вы отказались отвечать. Почему?

– Я не знаю, но я помню, как мистер Гай упрекал моего мужа за то, что он прервал меня. Мне жаль, что я не ответила, но я не могу сказать, почему.

– Во что был одет ваш муж в день убийства?

– Я не помню.

– А когда в последний раз чистили пальто мистера Ганнинга? Вы чистили его?

– Не знаю насчет пиджака, но синее пальто мой муж чистил сам в своем кабинете: я слышала, как он вам обоим говорил, что это делал он. Около трех недель назад он оставил синее пальто мне, чтобы я его подремонтировала, но забрал прежде, чем я успела это сделать, и после этого почистил его.

Вернувшись в штаб-квартиру дивизии в Касл-Ярде, суперинтенданты сравнивали показания. Они оба согласились с тем, что обстоятельства, связанные с пальто и пиджаком, дают основания для подозрений, но что они могли реально доказать? Удручающе мало. Ганнинг недавно почистил пальто, а его жена в какое-то неопределенное время подшила пиджак. Их увиливания не имели никакой доказательной силы, хотя и намекнули детективам на то, что в словах Кэтрин могло быть что-то существенное.

Эта история с пальто и пиджаками завела полицию в очередной тупик. Куда дальше двигаться следствию? Август Гай и Джозеф Финнамор были убеждены в виновности Ганнингов. По официальной версии, полиция знала личность убийцы, и ей не хватало лишь последнего доказательства, чтобы отправить его на виселицу. Половина Дублина знала, что их подозреваемый – Бернард Ганнинг, и заместитель кладовщика постоянно наталкивался на враждебные взгляды и слышал, как люди бормочут себе под нос оскорбления в его адрес. Но как раз в тот момент, когда детективы уже исключили другие варианты, события приняли оборот, который на короткое время лишил их уверенности в чем-либо.

В пятницу, 16 января, Патрик Моан был уволен с должности руководителя инженерного отдела железной дороги Midland Great Western Railway. Два дня подряд он появлялся в офисе в нетрезвом состоянии, и начальство решило, что больше не может это терпеть. Не исключено, что с помощью пьянства он пытался справиться с сильным волнением, которое, по всей видимости, неоднократно накрывало его в ходе расследования. Полиция расценила это как указание на то, что у него были тайны, и через несколько часов он вновь оказался под следствием. В письме своему начальству Август Гай написал: «В связи с показаниями сэра Перси Ньюджента я счел целесообразным выделить констеблей в штатском для наблюдения за передвижениями мистера Моана».

К сожалению, в письме не было ни малейшего намека на то, какие обвинения содержались в его показаниях. Сэр Перси Ньюджент был директором железнодорожной компании, влиятельным землевладельцем и бывшим членом парламента, который входил в комитет по сбору средств для семьи Джорджа Литтла. Он был человеком, к мнению которого полиция относилась серьезно, а потому после беседы с ним они снова вызвали на допрос мистера Моана. Их настойчивость была мгновенно вознаграждена, когда бывший руководитель признался, что солгал о своих передвижениях в ночь убийства. При первом допросе он утверждал, что провел вечер дома с семьей, позже признал, что мог выйти за табаком, а теперь рассказал совсем другую историю. Оказалось, что после работы он отправился в дом своего друга на Кэпл-стрит, где оставался в течение часа. В 19:30 он прошел за угол на Мэри-стрит, где провел некоторое время, консультируясь с хирургом и аптекарем по имени Эдвард Уайт, после чего вернулся домой в 21:00.

Самым странным в этой истории было то, что последнее алиби Моана оказалось правдивым. И его друг на Кэпл-стрит, и хирург Уайт подтвердили его слова; даже мистер Кеммис, которому показали копию протокола, признал, что его показания «похожи на правду». Так почему же он солгал? Королевский адвокат предположил, что Моан «счел, что идеальное алиби, полностью покрывающее весь вечер, предпочтительнее, чем заявление о том, что его вообще не было дома». Возможно, это было еще одним проявлением беспокойства бывшего клерка, которому перспектива оказаться в числе подозреваемых казалась слишком невыносимой. Моан думал, что убедить жену и приемных детей солгать ради него – простейший способ избежать лишнего стресса, однако, когда обман был раскрыт, это обернулось против него. Моан еще некоторое время оставался под наблюдением, однако последующие события однозначно показали, что к убийству мистера Литтла он отношения не имел.

Моана, потерявшего работу, выселили из служебной квартиры – для человека, у которого на иждивении было несколько человек, а также отсутствовали другие источники дохода, это стало катастрофой. И то, что он, оставшись без работы, скатился в нищету, стало окончательным доказательством его невиновности.

Часть 3

Подозреваемый

12

Суббота, 14 февраля 1857 года

92-й день расследования убийства

Через несколько месяцев после убийства в Бродстоне дублинский корреспондент английского журнала рассказал о недавнем посещении места преступления:

«Здание, в котором был убит мистер Литтл, расположено на конечной станции Мидлендской железной дороги и Королевского канала. Архитектурный облик этого гранитного строения с небольшим количеством окон одновременно мрачен и красив, а его незамысловатая массивность наводит на мысль об огромной усыпальнице. Внутреннее устройство вокзала выполнено в обычном для больших железнодорожных зданий стиле. Винтовая каменная лестница ведет в коридор, проходящий по верхнему этажу. Повернув направо после подъема по лестнице, посетитель минует три или четыре комнаты по обеим сторонам и видит навесной замок на последней двери по правую руку от него. Открыв дверь, он попадает в помещение размером примерно четырнадцать на двенадцать футов. Дневной свет проникает туда из двух окон. На полу, точно на том месте, где был обнаружен труп убитого, расстелена большая циновка [19]. На ней виднеются большие черные пятна, в которых наметанный глаз сразу же распознает человеческую кровь. Также на циновке и на полу валяются разорванные и растоптанные конверты, адресованные различным должностным лицам железной дороги. В комнате не подметено и не убрано».

Навесной замок, выброшенные конверты, пыльный пол – все это создает картину запустения, как будто работодатели Джорджа Литтла решили, что его насильственную смерть можно выкинуть из памяти, заперев за крепкой дубовой дверью.

Для читателя тех лет описание заброшенного офиса имело метафорическое значение. Родственники мистера Литтла не получили помощи от властей, и теперь мир казался равнодушным к их беде. Несмотря на поддержку таких известных людей, как лорд-мэр и пивоваренный магнат Бенджамин Гиннесс, благотворительный призыв к сбору средств принес разочаровывающие £1 300. Первоначальная цель состояла в том, чтобы гарантировать Литтлам годовой доход в размере 100 фунтов стерлингов – примерно столько мог бы зарабатывать опытный клерк, но в итоге они получали менее 80 фунтов стерлингов в год – достаточно, чтобы не скатиться в нищету, однако на комфорт рассчитывать не приходилось. Многие считали, что обеспечение финансовой безопасности Литтлов – это моральная обязанность директоров железнодорожной компании. Их взнос в размере 200 фунтов стерлингов был воспринят как оскорбление памяти преданного сотрудника, отдавшего жизнь при исполнении служебных обязанностей, и жалкая подачка со стороны организации с годовым оборотом более 150 тысяч фунтов стерлингов.

У других дублинцев тоже были причины чувствовать себя обманутыми. Несмотря на бедность, тесноту и мелкое воровство, город всегда казался им безопасным; это не Лондон, по улицам которого рыскали преступники, только и ждущие возможности перерезать горло, задушить или отравить кого-нибудь средь бела дня. Провал полицейского расследования означал не только то, что убийца все еще на свободе. Он говорил о том, что правительство не справилось со своей первостепенной обязанностью – обеспечить безопасность граждан.

С точки зрения общественности дело было закрыто. Любые разговору на эту тему сводились не к обсуждению дальнейших действий, а к попытке объяснить, что именно было сделано неправильно и кто в этом виноват. «То, что все расследование велось совершенно неправильно, не вызывает ни малейших сомнений, – говорилось в одной из редакционных статей, – и при ретроспективном взгляде на это дело мы удивляемся некомпетентности, продемонстрированной должностными лицами». Администрация Дублинского замка хранила настороженное молчание, видимо, надеясь, что чем меньше будет сказано по этому поводу, тем быстрее эта тема будет забыта. Спустя несколько недель после публичного вмешательства в это дело генеральный секретарь Эдвард Хорсман потерял к нему всякий интерес. В конце января, когда полиция прислала ему досье по расследованию, он ответил из своего загородного дома в Нортгемптоншире, что находился в двухстах милях от Дублина, одним предложением: «У меня нет никаких замечаний по этим документам».

Присутствие большого количества полицейских на вокзале осталось в прошлом. Констебли с блокнотами, которые неделями напролет приставали к пассажирам и персоналу, путались под ногами у носильщиков и задерживали спешащих на деловые встречи бизнесменов, теперь были заняты другими делами. Тем не менее, хотя на вокзале и редко встречались люди в униформе, полиция там все же присутствовала: сотрудники в штатском по-прежнему днем и ночью ходили за несколькими железнодорожниками. Конфиденциальная записка, написанная Августом Гаем 14 февраля, дает некоторое представление о том, какого рода информацию собирали его шпионы:

«Я хочу сообщить, что Бернард Ганнинг не выходил из дома после окончания рабочего дня с 7-го числа до 10-го, когда покинул свой дом в 19:30 и отправился на Рэтмайнс-террас, дом 5, где пробыл час с четвертью. Мотив его визита мне пока выяснить не удалось. Затем он отправился в таверну по адресу Рэтмайнс-роуд, дом 69, пробыл там полчаса и вышел в сопровождении женщины: вдвоем они направились в отель «Кларенс» на набережной Веллингтона, дом 6. Сорок минут спустя Ганнинг вышел и вернулся к себе домой в 23:30».

Была ли у них тайная любовная связь? Если и была, полиция этим не заинтересовалась. В конце концов, они пытались поймать убийцу, а не ловеласа. Детективам нужны были доказательства того, что у Ганнинга водились кучи золотых соверенов или что он пытался избавиться от испачканной кровью одежды. Вместо этого им удалось лишь предположить, что он изменял жене.

Стоимость этой операции, по всей видимости, была астрономической. Даже кассир Уильям Чемберлен, которого перед Рождеством фактически исключили из числа подозреваемых, оставался под наблюдением до середины февраля. Вторжение в частную жизнь Бернарда Ганнинга было еще более продолжительным: суперинтендант Гай продолжал еженедельно отчитываться о его передвижениях в течение полугода после начала расследования. Так, 26 апреля он записал подробности нескольких безобидных, на первый взгляд, вылазок Ганнинга после работы: в дом члена городского совета, в джентльменский клуб, в респектабельный бар при гостинице. В двух случаях сотрудники под прикрытием следовали за ним домой уже после часа ночи, по поводу чего полковник Браун написал на полях: «Похоже, он очень поздно ложится спать».

Любопытно, что это последний подобный отчет, сохранившийся в архивах. Сколько еще продолжалась слежка, можно только догадываться, но неожиданный пробел в документах позволяет предположить, что расследование было приостановлено в мае 1857 года, через полгода после его начала. Тема убийства Джорджа Литтла не упоминалась в газетах с марта, когда один из ирландских депутатов объявил о своем намерении поднять этот вопрос в парламенте. По тем или иным причинам он так и не выполнил этого обещания. К этому времени внимание общественности было сосредоточено на еще одном сенсационном деле об убийстве, что захватило всю страну: Мадлен Смит, двадцатидвухлетняя девушка из богатой семьи из Глазго, обвинялась в убийстве своего любовника Пьера Эмиля ЛАнжелье. В ее истории были все элементы, способные взволновать викторианскую публику: запретная любовь, шантаж, отравление мышьяком, не говоря уже о тайнике со скандальными любовными письмами. Между тем в конце июня, когда мисс Смит томилась в тюрьме в ожидании суда, сенсационная новость из Дублина вновь привела к тому, что все заговорили о Джордже Литтле и Бродстоне.

Томас Кеммис находился в своем доме на Килдэр-стрит рано утром в среду, 24 июня, когда в комнату вошел один из слуг и сообщил, что к нему пришел посетитель. Королевский адвокат никого не ждал и понял, что в ситуации есть что-то необычное, как только человека провели к нему в кабинет. Женщина, севшая напротив него, была ему незнакома: сорок с небольшим, довольно плотного телосложения и одета так нарядно, как только позволял ее скудный доход. Внешне она была похожа на жену лавочника или рабочего – представительницу класса, который в то время называли трудовой беднотой Дублина. Но первое, на что обратил внимание мистер Кеммис, – это не одежда и не акцент, а то, как тряслись ее руки и метались по комнате глаза. Он сразу понял, что она хочет сообщить ему о чем-то очень важном, о чем-то, что причиняет ей сильное беспокойство.

Женщина представилась как Мэри Споллин и совершенно прямолинейно сообщила мистеру Кеммису, что ее муж – убийца из Бродстона. Королевский адвокат был ошеломлен. Он был в курсе о том, как складывается – или, вернее, не складывается – затянувшееся полицейское расследование, однако с Рождества не принимал в нем личного участия, а теперь вдруг приблизился к разгадке этого сложного дела прямо в своем собственном доме! Придя в себя, он попросил гостью объясниться. Миссис Споллин рассказала, что она и ее семья жили в доме на территории станции, где ее муж работал маляром. Вечером 13 ноября она стояла у двери их дома, когда увидела, что он возвращается со стороны вокзала с ведром. По ее словам, было около восьми часов, и ведро выглядело тяжелым. Когда он подошел ближе, она поняла, что оно наполнено золотом и серебром, а при свете фонаря заметила, что одежда мужа забрызгана кровью. Он рассказал ей, что убил мистера Литтла, а деньги взял в его кабинете.

Затем Мэри Споллин наблюдала за тем, как ее муж пытался уничтожить улики: сжег бумажник и шарф, который был на нем, после чего замазал пятна крови на своей одежде краской. В процессе этого он вкратце описал ей, как проник в кабинет кассира, а затем скрылся через крышу вокзала. Понимая, что теперь ей придется хранить этот страшный секрет, миссис Споллин помогла мужу спрятать деньги и согласилась солгать о его местонахождении в день убийства в случае, если ее будет допрашивать полиция. Неуклюжее алиби было принято следователями без колебаний.

Выслушав эту необычную историю, мистер Кеммис с содроганием понял, почему это имя ему смутно знакомо. Споллин был тем самым приветливым рабочим с бородой и отсутствующим глазом, который осматривал для него крышу и дал наводку на Кэтрин Кэмпбелл. Он спросил Мэри, почему спустя семь месяцев после убийства она наконец решила рассказать правду. Та сказала, что больше не может с этим жить и не находит себе места, зная, что совершил ее муж.

Но дело было не только в том, что ее мучила совесть: она также боялась своего мужа. Мэри рассказала мистеру Кеммису, что, по ее мнению, он пытался ее убить. Примерно за десять дней до визита к адвокату она заболела, у нее начались спазмы желудка и сильная рвота, и она провела ужасную ночь в агонии, но мистер Споллин отказался вызвать медицинскую помощь и пригрозил семье физической расправой, если они посмеют ослушаться. На следующее утро, когда отец был на работе, один из детей не подчинился его приказу и побежал за врачом. Тот был настолько встревожен состоянием Мэри, что дал ей хлороформ, решив, что ее отравили. Позже пациентка рассказала, что ее муж поднялся посреди ночи и вел себя настолько безумно, что она и ее дети были уверены, что он собирается перерезать им горло.

Мистер Кеммис спросил, что ей известно о деньгах и оружии убийства. Мэри сказала, что молоток, найденный в канале, принадлежал ее мужу, но сомневается, что бритва была его; он бросил бритву в воду, добавила она, но предварительно положил ее в футляр. Она также видела, как мистер Споллин бросил ключ в ручей неподалеку от их дома. Что касается денег, то она обещала показать мистеру Кеммису, где они с мужем их спрятали.

Королевский адвокат решил, что обвинения женщины звучали правдоподобно, а ее жизнь находилась под угрозой, и потому его первоочередной задачей было обеспечить безопасность ей и ее детям, а затем – арестовать ее мужа и обеспечить сохранность всех улик, которые могли остаться на территории станции.

Мистер Кеммис вызвал карету, и через несколько минут они с миссис Споллин были в штаб-квартире детективов на Биржевом дворе. Они провели срочное совещание с суперинтендантом Гаем и инспектором Райаном и согласовали план действий. Оба офицера отправились на Бродстонский вокзал, где в 9:30 зашли в локомотивный цех и застали подозреваемого с кистью в руках за покраской оконной рамы. Трудовая суета в цеху стихла, когда рабочие поняли, что сейчас произойдет нечто необычное. Опустились инструменты, прекратились разговоры, все лица повернулись в сторону одного из концов цеха, где суперинтендант Август Гай вышел вперед и сказал:

«Джеймс Споллин, я арестовываю вас по подозрению в причастности к убийству Джорджа Сэмюэля Литтла на Бродстонском вокзале вечером тринадцатого ноября 1856 года».

Детективы ушли с задержанным, оставив после себя брожение домыслов и полное отсутствие надежды на продуктивный день в цеху. Их путь лежал в ближайший полицейский участок на Фредерик-Лейн, где они передали Споллина дежурному сержанту, проинструктировав его, что подозреваемого ни в коем случае нельзя оставлять одного. Отдав мистера Споллина под стражу, детективы разошлись. Инспектора Райана ждали в суде для дачи показаний по другому делу, однако мистер Гай вернулся на станцию, чтобы продолжить поиски.

Как только Мэри Споллин показала им, где спрятаны деньги, детективы поняли, почему они так долго оставались ненайденными. Тайники были не только труднодоступными, но и опасными, и в то, что Споллины сумели добраться до них в темное время суток, почти не верилось. Первое место, на которое указала Мэри, находилось в юго-западном углу периметра станции, рядом с гаванью канала и с другой стороны погрузочного двора, на который выходили окна из кабинета мистера Литтла. Поезда, перевозящие грузы или скот, заканчивали свой путь здесь и выгружали содержимое вагонов на две широкие платформы без навеса. За платформой, предназначенной для скота, две параллельные стены, расположенные на небольшом расстоянии друг от друга, обозначали границу между территорией железнодорожной станции и двором Рабочего дома Северного Дублина. Когда полицейские заглянули за стену со стороны станции, они увидели мутную траншею глубиной около пяти метров, дно которой было усыпано камнями и гравием. Ряд кирпичных контрфорсов разделял траншею на отсеки, каждый размером примерно четыре на полтора метра.

Миссис Споллин не могла вспомнить, в каком именно из отсеков лежали деньги, так что было принято решение обыскать их все по очереди. Лишь в четвертом отсеке полицейские что-то нашли. Джеймс Мирес, один из констеблей, обратил внимание на груду камней в одном из углов, поверх которой лежал огромный булыжник. Подняв этот камень, он увидел отсыревший и сгнивший кусок хлопчатобумажной ткани, в который было что-то завернуто. На дне траншеи было темно, однако он сразу понял, что внутри лежали деньги. Крикнув суперинтенданту, что он что-то нашел, Мирес осторожно просунул руки под истлевшую ткань, завернул сверток в свой собственный носовой платок и отнес его наверх мистеру Гаю. Миресу не терпелось посмотреть, что же он обнаружил, однако суперинтендант решил, что лучше подождать, пока они не окажутся в помещении, чтобы спокойно осмотреть сверток без риска потерять ценные улики. Констеблю было велено отнести свою драгоценную ношу на вокзал и положить ее где-нибудь под замок. После этого суперинтендант Гай поспешил в другое место на территории станции, где вторая поисковая группа приступила к еще более опасной операции.

В нескольких сотнях метров от платформы для скота находилась уборная, которой пользовались рабочие погрузочного двора. Она не была соединена с канализацией, и все отходы стекали в ручей – официально реку, известную как Бредог, – который протекал вдоль одной из сторон периметра станции частично под землей. Миссис Споллин утверждала, что ее мужу удалось спрятать часть денег в этом канале, для чего он прополз через водосточную трубу, однако никому из полицейских не удалось протиснуться через крошечный проем. Вместо этого они подняли доски пола уборной, обнажив пропасть, в которой на глубине около семи метров бурлила вода. Один из констеблей, Джеймс Доннелли, храбро вызвался спуститься по лестнице в зловонную пустоту. Поплескавшись несколько минут вслепую, он продвинулся в туннель, уводящий ручей под железнодорожную линию, и там обнаружил искомый тайник. Руками он нащупал в темноте цилиндрический предмет, лежавший на кирпичном выступе по одну сторону от основного русла. Он был тяжелым, но Доннелли, хоть и с трудом, удалось поднять его по лестнице.

Когда он опустил находку на гравий, при дневном свете стало понятно, что это ведро, изготовленное путем распиливания старого деревянного бочонка на две части. Внутри находился прогнивший холщовый мешок, который лопнул, когда Доннелли попытался его поднять, и на землю посыпались монеты – более 67 фунтов стерлингов в серебре и меди. Но это было не единственное, что находилось в ведре. Под мешком лежало какое-то глинистое вещество, которое один из полицейских признал красным свинцом, также называемым свинцовым суриком, используемым малярами в качестве грунтовки для металлических поверхностей. В сыром воздухе под туалетом он затвердел, как бетон, и только после нескольких сильных ударов кувалдой его удалось разбить на куски. В середине этой массы констебль обнаружил еще одну улику: небольшой навесной замок из латуни.

Теперь Август Гай был совершенно уверен, что Мэри Споллин говорит правду. Только человек, знавший все из первых уст, мог привести его к этим тайникам и точно описать, где найти деньги. Доказательства вины ее мужа были далеко не полными, однако изложенные ею детали оказались настолько точными, что, по его мнению, у него были все основания предъявить Споллину обвинения. Без лишних раздумий он поспешил в полицейский суд на Кейпл-стрит. Менее чем через четверть часа он уже был в кабинете судьи Джозефа О̕Доннела, который попросил его провести допрос в конце дня. Выслушав подробный рассказ мистера Гая о внезапном аресте и обнаружении денег, судья спросил, на чьи показания полиция намерена опираться, выдвигая обвинения в убийстве. Суперинтендант, предположив, что мистер О̕Доннел неправильно понял его, сказал, что они собираются вызвать для дачи показаний миссис Споллин.

Мировой судья был в изумлении. «Это совершенно невозможно», – сказал он. Затем он объяснил базовую правовую норму, которую мистер Гай должен был знать: женщина не имела права давать показания против собственного мужа, если только сама не стала жертвой преступления. Причину, которую мистер О̕Доннел, несомненно, мог бы процитировать дословно, если бы захотел, можно было найти в стандартном учебнике по общему праву «Комментарии к законам Англии» Уильяма Блэкстоуна:

«По закону состоящие в браке мужчина и женщина являются единым лицом: то есть само юридическое существование женщины приостанавливается на время брака или, по крайней мере, становится частью юридической сущности ее мужа [20]».

Проблема была очевидна. С юридической точки зрения миссис Споллин была неотделима от своего мужа [21]. Она не могла выступить против него, так же как не могла подать в суд на себя за клевету. Август Гай был в ярости, хотя главным объектом его гнева была именно устаревшая англосаксонская правовая система, а не стоящий перед ним ни в чем не повинный чиновник. Когда его протесты не убедили судью сделать исключение из правовой доктрины шестисотлетней давности, суперинтендант спросил, что ему следует предпринять вместо этого. Мистер О’Доннелл ответил, что полиция может подать ходатайство о заключении задержанного под стражу, что даст им неделю или около того на то, чтобы собрать доказательства, не опирающиеся на показания его жены.

Нетрудно представить себе разочарование, которое испытывал суперинтендант Гай, возвращаясь на станцию вечером в тот июньский день. С того момента, как утром явился на службу, он смог арестовать вероятного убийцу и получил, казалось бы, неопровержимые доказательства его вины. Теперь же он был вынужден все начинать сначала, поскольку суд не мог принять показания миссис Споллин. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжать, словно этой проблемы и вовсе не было. Но тут ему пришла в голову одна полезная мысль: хотя жена Споллина, с юридической точки зрения, и являлась персоной нон грата, остальные члены его семьи все еще могли свидетельствовать против него. Мистер Гай должен был выяснить, возможно ли это.

Споллины жили в принадлежавшем компании доме, расположенном в нескольких минутах ходьбы от Бродстонского вокзала. Обстановка там была настолько безрадостной, что даже самые бессовестные агенты по продаже недвижимости вряд ли смогли бы дать ей привлекательное описание. Пройти к дому можно было только через погрузочный двор, осторожно пробираясь через железнодорожные пути, то и дело поглядывая по сторонам, чтобы не угодить под колеса локомотива. Затем нужно было преодолеть каменистый пустырь, лишенный какой-либо растительности. У межевой стены, в грозной тени Рабочего дома Северного Дублина, стояло несколько заброшенных зданий, на фоне которых резко выделялся аккуратный ухоженный домик с красивым палисадником.

Если Джеймс Споллин и был жестоким убийцей, то каким-то образом это сочеталось с искренней любовью к природе и спокойствию. В самом бесперспективном окружении ему удалось создать нечто прекрасное: миниатюрную идиллию с аккуратными клумбами и тщательно подстриженными кустарниками. На небольшой овощной грядке расцветал горох, цепляясь усиками за шпалеры, вверх устремлялась огненно-красная фасоль, а прямо по центру этой живописной картины располагался рокарий – изящная композиция из камней, мха и листвы. У входной двери висела латунная клетка с канарейкой, а в деревянном загоне безучастно сидел домашний кролик. Все это не было чем-то новым для суперинтенданта Гая, поскольку полиция уже трижды обыскивала дом и его окрестности в первые недели расследования; тем не менее в середине лета, когда цветут розы и воздух благоухает незабудками и сладкими гвоздиками, это место казалось совсем другим. Мистер Гай остановился на пороге дома и обернулся. Перед ним было здание вокзала, и взгляд падал именно на окно кабинета мистера Литтла.

Гостиная была столь же опрятной и продуманной, как и внешний вид дома, с гравюрами Кью и других больших садов в золоченых рамах. Несколько полицейских уже работали здесь, но при появлении суперинтенданта они прервались, чтобы показать ему костюм из прочного хлопка, который, по словам миссис Споллин, был на ее муже во время убийства. На нем было множество пятен, но ничего необычного для одежды маляра. Мистер Гай попросил упаковать его и отправить на анализ доктору Гейгану. Еще одним предметом, представляющим интерес, был слесарный молоток, похожий на предполагаемое орудие убийства, но со сломанной головкой, который один из констеблей обнаружил в ящике стола.

Был уже поздний вечер, когда мистер Гай решил, что новых секретов крошечный дом им не откроет. Ему очень хотелось найти ключ от двери кабинета кассира, который Джеймс Споллин, по словам его жены, перебросил через стену в Бредог. Суперинтендант поручил одному из сержантов организовать поиск в ручье, сосредоточившись на участке, который протекал ближе всего к работному дому, а сам в компании инспектора Райана отправился на второй за день арест. Все было до странности знакомо, ведь их целью снова был локомотивный цех, а задержанным – работник железной дороги по имени Джеймс Споллин.

Вот только это был не муж миссис Споллин, а ее сын. У супругов было четверо детей: Джеймс (16 лет), Джозеф (13 лет), Люси (10 лет) и Джордж (6 лет). Трое младших детей учились в школе, а Джеймс недавно поступил на работу в компанию в качестве ученика слесаря – завидная возможность, которая была предоставлена ему отчасти потому, что его отец был уважаемым работником. Подросток удивился, увидев детективов в мастерской и узнав, что на этот раз они пришли арестовывать его. Суперинтендант постарался заверить парня, что его задержание – обычная формальность, но, наблюдая за тем, как чуть позже захлопывается тяжелая дверь полицейской камеры, Джеймс понял, что вступил на путь, который может закончиться на эшафоте.

У суперинтенданта Гая было две причины для задержания Джеймса-младшего. Он считал вероятным, что парень был свидетелем некоторых событий, произошедших в ночь убийства, и знал о причастности своего отца к смерти мистера Литтла. Если дела обстояли именно так и он признается в этом, то проблемы детективов закончатся. Юридических препятствий для того, чтобы сын дал показания против собственного отца, не существовало, и если он подтвердит версию матери, то у них появятся веские доказательства его вины. Потенциально он был их главным свидетелем, и поэтому было необходимо держать его в изоляции, подальше от друзей и родственников, которые могли попытаться оказать на него давление. Но мистер Гай также задавался вопросом, не причастен ли Джеймс к этому убийству лично. Он заметил, что миссис Споллин уклонялась от ответа на любой вопрос о своем старшем сыне и, похоже, слишком старалась подчеркнуть, что тот ничего не знал о произошедшем. По крайней мере, на данный момент он должен был рассматриваться и как свидетель, и как потенциальный подозреваемый.

Вскоре после шести часов вечера в кабинете комиссара полиции Дублинского замка Джона Мора О̕Ферралла собралась небольшая компания. Кроме самого комиссара, там присутствовали: суперинтендант Гай, мистер Кеммис, констебль Мирес и помощник мистера Литтла Уильям Чемберлен. На столе мистера О̕Ферралла, размещенный с таким трепетом, словно это была какая-то святая реликвия, лежал сверток, обнаруженный Миресом у межевой стены станции. Мистер Гай откладывал этот момент, так как хотел, чтобы королевский адвокат присутствовал при изучении важнейшего доказательства. Первое, что они отметили в свертке, – его упаковка. При ближайшем рассмотрении кусок хлопчатобумажной ткани показался похожим на обрывок одежды, возможно, принадлежавшей одной из дочерей Споллина. Суперинтендант аккуратно сложил его, намереваясь показать миссис Споллин на следующем допросе.

То, что в свертке находились деньги, было очевидно, однако никто не ожидал, что их окажется так много. Он был набит золотом, серебром, медью и банкнотами, многие из которых начали гнить: сказывались 7 месяцев в сырости. Некоторое время Мирес сидел в молчаливой сосредоточенности, постепенно раскладывая груду монет по аккуратным стопкам, после чего объявил, что общая сумма составляет 130 фунтов стерлингов и 8,5 пенсов. Но в свертке было еще кое-что интересное. Некоторые монеты были завернуты в бумагу, и, хотя она сильно испортилась, на нескольких ее фрагментах сохранились следы рукописного текста. Они были переданы Уильяму, который опознал на двух клочках бумаги свой почерк, а на одном – почерк Джорджа Литтла. Словно этих доказательств происхождения денег было мало, на другом клочке бумаги были напечатаны слова Midland Great Western.

Комиссар поинтересовался, какая часть пропавших денег была найдена, а какая еще оставалась необнаруженной. После недолгого молчания, сопровождавшегося нахмуренными бровями и торопливыми подсчетами в уме, мистер Гай первым дал ответ. В ведре, извлеченном из-под уборной, было найдено 67 фунтов стерлингов, а 43 фунта стерлингов обнаружили в корзине шестью месяцами ранее. Миссис Споллин утверждала, что ее муж оставил себе 65 фунтов стерлингов в золоте для личного пользования. В сумме получалось 296 фунтов, а, согласно утверждению железнодорожной компании, из кассы был похищен 341 фунт стерлингов. Таким образом, местонахождение еще 45 фунтов, 1 шиллинга и 9,5 пенсов оставалось неизвестным.

Мероприятие подошло к концу. Мистер О̕Ферралл объявил, что ему необходимо написать письмо главному секретарю, и гости, поняв намек, удалились. Чемберлен отправился домой, но для остальных рабочий день был далек от завершения. Суперинтендант Гай вернулся в полицейский участок на Фредерик-Лейн, где его ждала Мэри Споллин в сопровождении двух полицейских. От дежурного сержанта мистер Гай узнал, что старший Споллин провел день почти в полном молчании, отказываясь общаться с охранявшими его полицейскими. Один или два раза он пробормотал что-то о своей жене и детях, но ничего заслуживающего внимания. По указанию мистера Гая ему не сообщили ни об аресте сына, ни о том, что именно жена обвинила его в убийстве. Суперинтендант попросил доставить к нему задержанного. Споллина ждало сильнейшее потрясение.

Когда маляр в сопровождении двух констеблей подошел к проходной, его лицо выражало подчеркнутое безразличие. Все изменилось, как только он увидел свою жену. Его мраморно-белое лицо внезапно вспыхнуло, однако он сумел сдержать эмоции, судорожно пытаясь разобраться в происходящем. Миссис Споллин была менее сдержанна. Она закричала:

– Ты негодяй! Ты убил человека из-за его денег, убил его! Признай свою вину, несчастный человек. Я поступила так, чтобы спасти твою душу, чтобы ты раскаялся в своем преступлении.

Споллин отмахнулся от этого выпада, ответив: «Ах ты, глупая женщина!» – и двинулся к Мэри, якобы желая поговорить с ней. Она крикнула полицейским, чтобы они удержали его, видимо, опасаясь, что он хотел причинить ей вред. Когда все успокоились, суперинтендант Гай сообщил Споллину, что он обвиняется в убийстве и краже 300 фунтов стерлингов у железнодорожной компании.

– Я все отрицаю, – сказал он.

Суперинтендант сказал Споллину, что его обыщут, и тут снова вмешалась Мэри:

– Обыщите его хорошенько! Ничего не оставляйте при нем. Устройте ему справедливый суд, потому что я знаю, он мне говорил, когда болел, что не будет ни в чем признаваться.

– Признаваться в чем? – парировал Споллин.

– Ты знаешь, что убил его. Ты рассказал мне об этом без четверти девять утра в пятницу. Ты сказал мне, что он уже ничего никому не расскажет.

Споллин проигнорировал ее. Детектив-сержант по имени Хьюз проверил его карманы и не нашел ничего интересного, кроме перочинного ножа и трех ключей. Он спросил, от чего они.

– Этот – от сундука в моей мастерской, – сказал Споллин. – Остальные – моя собственность, и вы не имеете права их забирать. Очень неприятно, когда в твои личные дела вмешиваются подобным образом.

Сержант Хьюз забрал ключи и сказал суперинтенданту, что займется этим. Двое полицейских повели Споллина назад в его одиночную камеру, и он больше не промолвил ни слова. Чуть позже дверь его камеры открылась, и один из констеблей протянул заключенному молитвенник.

– Ваша жена попросила вам это передать, – сказал он, уже выходя в коридор и закрывая за собой дверь.

13

Среда, 24 июня

Трое Споллинов – Джеймс, Мэри и их старший сын – провели ту ночь в полицейских участках в разных частях города, будучи в полной изоляции. Мэри находилась под защитой сотрудников полицейского участка на Сэквилл-Плейс, расположенного в нескольких минутах ходьбы от Главпочтамта в центре Дублина. Почему же она присутствовала при предъявлении обвинений ее мужу на Фредерик-Лейн?

Полиция сделала все возможное, чтобы представить это как случайную встречу, но это была ловушка. Проблема заключалась в том, что после ареста Джеймса Споллина его нельзя было допрашивать. Если бы задержанный решил сделать заявление (например, признание) после формального предупреждения о том, что его слова могут быть использованы против него, то оно могло бы быть использовано в качестве доказательства, однако вплоть до 1864 года полицейским не разрешалось получать информацию путем допроса: так исключалось признание под принуждением. Тем не менее, полиция могла представить в качестве доказательства все, что заключенный сказал в разговоре с другими людьми. Мистер Гай надеялся использовать эту лазейку, чтобы обманом заставить Споллина сказать что-то, способное его выдать. Именно поэтому он организовал присутствие Мэри на Фредерик-Лейн. Когда она накинулась на своего мужа, то действовала по указанию суперинтенданта, и каким бы искренним ни был гнев, лежащий в основе ее обвинений, эта конфронтация была всего лишь уловкой. К тому же неудачной: Споллин не сказал чего-либо стоящего.

Сообщение об аресте появилось достаточно рано, чтобы попасть в вечерние газеты, так что к утру четверга большая часть Дублина уже знала, что полиция поймала предполагаемого убийцу. Суперинтендант Гай сообщил прессе – как оказалось, преждевременно, – что намерен доставить задержанного к мировому судье в полдень, и задолго до этого часа на Кейпл-стрит собралась толпа людей, надеющихся увидеть неуловимого преступника. Стон разочарования раздался, когда на ступенях полицейского суда появился офицер и объявил, что подозреваемого допрашивать не будут. Впрочем, на улице все равно осталось столько людей, обменивающихся сплетнями, что пришлось послать констеблей, чтобы разогнать их.

Август Гай надеялся, что к следующему дню он будет готов к публичным слушаниям, но до этого предстояло проделать большую работу. Первой задачей дня было сесть за стол и сравнить то, что Райан и другие детективы знали о своем главном подозреваемом.

Его звали Джеймс Споллин (Spollin), хотя официальные лица и газеты упорно писали его фамилию как Споллен (Spollen) [22]. Ему было сорок три года, он был женат и имел четверых детей. Он лишился одного глаза, но не в результате насилия, а из-за перенесенной в юности инфекции. Джеймс был ирландцем и католиком, родившимся и выросшим в городе Фернс, расположенном в пятидесяти милях к югу от Дублина. В 20 лет он начал работать на Hammersmith Works, чугунолитейном заводе в Боллсбридже, к югу от столицы. Владелец завода, Ричард Гамильтон, был известным инженером, специализировавшимся на проектировании зимних садов и теплиц. В 1844 году Гамильтон получил заказ на строительство Пальмового дома в Кью-Гарденс, и Споллин был одним из сотрудников, которых он взял с собой в Лондон для работы над проектом. Строительство этого садоводческого храма из стекла и кованого железа – на тот момент самой большой из когда-либо построенных оранжерей – продолжалось четыре года, и к моменту завершения строительства Споллины вернулись в Ирландию, где в их семье появилось еще двое детей.

Следующим крупным проектом Ричарда Гамильтона стала крыша для нового железнодорожного вокзала Дублина в Бродстоне. После завершения строительства директора железнодорожной компании решили, что им нужен человек, который будет ее обслуживать, и, последовав рекомендации Гамильтона, предложили эту должность Джеймсу Споллину. Он оказался настолько надежным и разносторонним специалистом, что вскоре его функции расширились и стали включать остекление, покраску и общий ремонт. Он стал просто незаменим, и когда детективы изучили историю его восьмилетней работы на станции, то обнаружили, что он слыл тихим, покладистым и трудолюбивым работником – иначе говоря, образцовым сотрудником. Он не был прикреплен к какому-либо отделу компании, а приходил туда, где был нужен, и имел доступ ко всем помещениям днем и ночью.

Джеймс Споллин зарабатывал 1 фунт 4 шиллинга в неделю, а зарплата его сына, которую он получал в качестве подмастерья, добавляла к доходу семьи еще 6 шиллингов. Это было важно, так как поздно вечером в среду на их кухне было обнаружено значительное количество золотых монет. Отобрав у заключенного ключи, сержант Хьюз отправился к нему домой и с их помощью открыл комод, в котором обнаружил восемь золотых соверенов. Мало того, что для человека с достатком Споллина это была подозрительно большая сумма наличными – две монеты оказались измазаны грязью, как будто были перед этим закопаны или хранились под водой.

Легко было понять, почему Споллин – с его безупречным послужным списком и со вкусом обставленным домом – не стал подозреваемым с самого начала. Тем не менее мистеру Гаю было интересно узнать, что именно он сказал, когда детективы впервые беседовали с ним в конце ноября. Инспектор Райан зачитал свой протокол. Споллин утверждал, что в вечер убийства ушел с работы в 17:30 и сразу же отправился домой. Затем он пообедал с семьей, провел несколько часов за чтением, а в 21:00 вместе с женой и старшим сыном отправился за покупками. По словам Споллина, они вернулись на станцию только в 22:30 и по дороге домой повстречали Кэтрин Кэмпбелл, разговаривающую с полицейским. Суперинтендант Гай поинтересовался, почему его показания тогда не стали проверять. Райан объяснил ему, что миссис Споллин дала идентичные показания, и, поскольку она никак не могла общаться с мужем после его допроса, полиция пришла к выводу, что они оба говорили правду.

В его последующем поведении мало что могло вызвать подозрения. Он никогда не уклонялся от разговоров об убийстве, часто обсуждал его с коллегами, когда эту тему поднимали, и всегда выражал свое отвращение к этому преступлению. Единственное, что бросалось в глаза, – это его восхищение дерзостью человека, который совершил убийство. Один из рабочих вспоминал, что когда в плетеной корзине был обнаружен первый тайник с деньгами, то он увидел, как Споллин подглядывал за полицией через замочную скважину из соседнего кабинета. Другой рассказал детективам, что за несколько дней до ареста Споллина несколько коллег рассуждали о возможной личности убийцы, и кто-то предположил, что это мог быть один из сотрудников, недавно уволенных из компании.

– Нет, – ответил тогда Споллин, – я уверен, что он все еще среди нас и смеется над нами.

И снова полицейские перевернули станцию вверх дном в бесплодных поисках недостающих денег: конечно, никто не исключал, что Споллин мог потратить оставшиеся 45 фунтов, однако вряд ли он мог распорядиться столь крупной суммой, не привлекая к себе нежелательного внимания. Поиски велись и на территории работного дома, чья межевая стена проходила рядом с домом Споллинов. Мистер Гай распорядился скосить близлежащее поле и перекопать подземные участки Бредога в надежде найти пропавший ключ, но, несмотря на все эти усилия, он так и не был обнаружен. Сам суперинтендант на слушании не присутствовал и большую часть дня провел с королевским адвокатом, записывая показания Мэри Споллин.

Она была гораздо спокойнее, чем в предыдущий день. В ходе разговора, продолжавшегося несколько часов, она рассказала свою историю более подробно, прояснив несколько вопросов, которые не давали покоя детективам. Среди прочего речь шла о том, как именно убийца проник в кабинет мистера Литтла. Мэри рассказала следователям, что ее муж знал, что кассир часто остается один в рабочее время, а поскольку он недавно покрывал лаком новый защитный экран, то хорошо знал планировку помещения. Вечером 13 ноября он спрятался в углу затемненного коридора, ожидая удобного случая. В какой-то момент Джордж Литтл вышел из своего логова в туалет напротив, оставив дверь незапертой. Споллин проскользнул внутрь и спрятался за стойкой. Прошла минута-другая, прежде чем кассир снова появился, повернув за собой ключ в замке. Комната была слабо освещена газовой лампой, стоявшей на столе, и мистер Литтл не заметил посетителя, так как сразу сел за стол, чтобы продолжить работу.

«После этого оставалось лишь прикончить его», – эти леденящие душу слова миссис Споллин приписывала своему мужу. Забив свою жертву до смерти и перерезав ей горло, Споллин собрал в ведро столько денег, сколько мог унести, и через окно на черной лестнице выбрался на крышу. Затем он прошел по дощечкам и спустился по ранее установленной им лестнице в туалет, предназначенный для пассажиров третьего класса. Там находился писсуар, представляющий собой глубокое корыто с постоянно текущей водой, в котором он смыл кровь с рук. После он вышел на платформу. Станция была еще оживленной, но не слишком освещенной, и никто не обращал внимания на одинокого рабочего в спецовке и с ведром в руках.

Споллин вышел из здания и уже пересекал погрузочный двор, когда с ужасом осознал, что оставил на столе мистера Литтла свой бумажник. Если бы его нашли, то ему пришел бы конец, ведь в нем было его имя и все подробности о его работе в здании. Выхода не было – пришлось вернуться тем же путем: подняться по лестнице и забраться в кабинет кассира, чтобы забрать бумажник. Миссис Споллин предположила, что он, должно быть, размазал по нему кровь, поскольку бумажник он сжег вскоре после этих событий.

Она также утверждала, что ее муж не сразу разложил деньги по тем тайникам, где они были впоследствии обнаружены. Рядом с одним домом, пустым и почти бесхозным, находилась старая кузница. Споллин принес высокую лестницу, прислонил ее к стене этого здания и забрался на его крышу. Затем он горизонтально вбил железный штырь в дымоход изнутри и подвесил к нему ведро. Благодаря этому ведро не было видно с земли, однако что-то в этом оригинальном решении, видимо, его насторожило, так как через несколько ночей он все же разложил содержимое ведра по мешочкам.

Именно тогда Споллины и спрятали свертки у стены работного дома и под уборной. Большую часть серебра поместили в холщовый мешок, который они спрятали в баке для воды – том самом, из которого машинисты заправляли котлы своих локомотивов – неподалеку от своего дома. В начале декабря, встревоженный непрекращающимися полицейскими обысками, Споллин вспомнил о пустой плетеной корзине на чердаке над столярной мастерской: он знал, что она лежала без дела уже два года и детективы ее не трогали. Поняв, что там можно хранить деньги и при необходимости спокойно доставать из нее небольшие суммы, следующим утром он встал пораньше, достал мешок из бака с водой и незаметно спрятал его в корзине.

Лишь по чистой случайности Брофи наткнулся на него всего два дня спустя. Такова была версия событий, рассказанная Мэри Споллин, и, хотя суд не мог ее принять, детективам теперь было с чем работать. В ее показаниях были детали, которые могли оживить память какого-нибудь свидетеля или которые мог подтвердить кто-то из ее детей. Днем позже они побеседовали с дочерью супругов, Люси, смышленой десятилетней девочкой, которую с момента драматического ареста ее отца изолировали от постороннего влияния. Люси дала следователям еще одно важное звено в цепочке доказательств. Мистер Гай показал ей кусок хлопчатобумажной ткани, найденный вместе с частью денег, и спросил, узнает ли она его. Девочка без раздумий ответила, что это чепчик, который подарила ей кузина Джулия, но Люси не понравился материал, из которого он был сделан, так что мать использовала его как тряпку для пыли. Джулию разыскали, и она подтвердила, что этот кусок ткани – тот самый, который она подарила своей кузине.

Попытки поговорить со старшим братом Люси, Джеймсом, оказались менее успешными. Шестнадцатилетний подросток изо всех сил старался держать себя в руках, однако нахождение под стражей стало для него жестоким напоминанием о том, что он – ребенок в мире взрослых. К концу дня он был в смятении, звал мать и отказывался разговаривать с полицией, если ее не приведут. Работать в таких условиях было невозможно, и юношу оставили в покое. Тем временем его отец – по крайней мере, по данным Freemans Journal – провел большую часть дня «в одной позе, положив голову на руку и, видимо, находясь под впечатлением от того, какие страшные обвинения были против него выдвинуты».

За сорок восемь часов, прошедших с момента ареста Джеймса Споллина, атмосфера в Дублине неприятно накалилась. Публика, наслаждавшаяся каждой деталью этого громкого дела, чувствовала, что оно приближается к своему апофеозу.

Любопытство перерастало в одержимость, и толпа, окружившая полицейский суд на Кейпл-стрит, теперь обзаводилась единомышленниками по всему городу. Газетные редакции чувствовали, с каким нетерпением люди жаждали новой информации. К полицейскому участку на Фредерик-Лейн стекалась толпа, требующая встречи с задержанным. В воздухе витало предчувствие мятежа, и полиции это не нравилось. Если некоторые люди просто хотели, чтобы справедливость восторжествовала, то другие надеялись на то, чего в Дублине не видели уже много лет, – на театр публичной казни. Только представьте: тысячи зрителей перед тюрьмой Килмайнхам, появление приговоренного в белом плаще и капюшоне, а затем нагнетающая тишина перед тем, как откроется люк и убийца будет отправлен на тот свет.

После допроса Мэри Споллин отпустили домой, но не оставили одну – теперь полицейский констебль следил за каждым ее шагом. В пятницу она занималась своими обычными домашними делами, а журналист, пришедший к ней, застал ее поливающей растения в саду и гуляющей по дому «без видимого беспокойства или душевного волнения». Позже она сидела у открытого окна и штопала чулки, не обращая внимания на железнодорожных служащих и других посетителей, которые приходили поглазеть на нее.

Тем временем ее сын Джеймс был допрошен суперинтендантом Гаем и королевским адвокатом. Юноша утверждал, что в вечер убийства ходил с родителями за кровяной колбасой, а вернулись они домой около десяти часов. Мать приготовила кровяную колбасу к ужину, но сама к ней не притронулась. Отец спросил, почему она не ест, и она ответила, что колбаса напоминает ей историю, которую она читала о человеке, совершившем убийство и вернувшемся домой «со сладостями в руках, которые были все в крови». Подобно леди Макбет, Мэри Споллин начинала видеть преступление своего мужа в каждой повседневной детали своей жизни.

Мистер Гай спросил Джеймса, видел ли он, как его отец забирался на крышу старой кузницы. Тот признался, что видел, но добавил несколько неправдоподобное объяснение: рабочий по фамилии Магилл часто работал в здании допоздна, разжигая огонь в очаге, и отец Джеймса любил подшучивать над ним, выливая воду в дымоход, чтобы потушить огонь. Но это было все, что они смогли вытянуть из юноши, который не особо хотел разговаривать. Как показали дальнейшие события, он был яростно предан своему отцу. После этого мистер Гай и мистер Кеммис остались, чтобы посовещаться и подготовить дело к слушанию перед мировым судом, назначенным на вторую половину дня.

Незадолго до четырех часов дня задержанного вывели из камеры на Фредерик-Лейн и в сопровождении двух полицейских посадили в ожидавший его кэб. Потребовалась целая вереница полицейских, чтобы сдержать толпу, которая последовала за экипажем, отправившимся в свой десятиминутный путь. Не успел кэб доехать до следующей улицы, как дорогу ему преградил полицейский. Он приказал кучеру развернуться: мировые судьи отложили рассмотрение дела. Вокруг остановившегося кэба сгрудились люди, прижимаясь лицами к окнам в надежде разглядеть негодяя. Споллин сидел, сгорбившись, а черты его лица скрывала кепка с козырьком.

Ответственным за задержку был мистер Кеммис, обеспокоенный тем, что у обвиняемого не было адвоката. Добившись отсрочки, он отправил срочное сообщение суперинтенданту Гаю, поручив ему поговорить со Споллином насчет адвоката. Суперинтендант сразу же отправился на Фредерик-стрит, сообщил заключенному об изменении плана и по его просьбе написал письма двум дублинским барристерам, запросив их присутствия в полицейском суде на следующее утро. Затем детектив отправился домой, довольный тем, что выполнил свои обязанности. Увы, это было не так.

Если бы сегодня Джеймсу Споллину было предъявлено обвинение в убийстве, то, скорее всего, он явился бы в один из районных судов Дублина в течение одного-двух дней после ареста. На коротком слушании судья бы просто поинтересовался, собирается ли обвиняемый признать свою вину, а затем передал бы дело в Центральный уголовный суд для его дальнейшего рассмотрения. В викторианской же Ирландии юридические процедуры, необходимые для передачи подозреваемого в убийстве в суд, были мучительными и медленными. В основе этого процесса лежала подготовка документов, известных как «сообщения», – заявлений, сделанных свидетелями под присягой. Каждый свидетель представал перед мировым судьей и подвергался допросу – а зачастую и перекрестному допросу – со стороны адвоката. После того как секретари составляли письменный протокол показаний свидетелей, он зачитывался, и в случае необходимости в него вносились поправки. Выслушав все показания, мировые судьи принимали решение о том, имеются ли основания для привлечения обвиняемого к ответственности, и в случае положительного ответа передавали дело в суд.

Один из недостатков этой трудоемкой системы заключался в том, что слушания, задуманные как предварительные, нередко превращались в затянувшуюся и хаотичную генеральную репетицию судебного процесса. В случае с Джеймсом Споллином для рассмотрения дела потребовалось почти три недели, пять дней в суде и более двадцати свидетелей. Обвинители под руководством Томаса Кеммиса были только рады, что процесс затянулся, ведь любая задержка давала полиции дополнительное время для сбора доказательств. Более того, это было им необходимо, так как большинство нейтральных обозревателей вскоре пришли к выводу, что доводы обвинения звучат недостаточно убедительно.

Долгожданное слушание состоялось в субботу, однако немногим жителям Дублина посчастливилось на нем присутствовать. Большинство из тех, кого в итоге пустили в зал суда, были газетными репортерами, прибывшими в небывалом количестве со всех концов Ирландии. Председательствующий судья мистер ОДоннелл распорядился поставить складные столы в передней части зала, чтобы обеспечить наилучший обзор судебным художникам. Вместе с ним за судейским столом находился другой мировой судья, Фрэнк Торп Портер, брат которого, Джордж, был тем самым хирургом, что семь месяцев назад проводил вскрытие мистера Литтла.

Палящее солнце светилось в безоблачном небе, и уже с утра в суде было настолько невыносимо жарко, что на крышу послали людей, чтобы снять стекла с мансардных окон. Впрочем, это мало что изменило. Большую часть дня присутствующие протирали лица носовыми платками, а газеты использовали в качестве вееров. Недалеко от входа в суд сидело значительное число представителей железнодорожной компании, в частности Бернард Ганнинг, который, по всей видимости, испытывал огромное облегчение оттого, что его перестали считать главным подозреваемым. Слушание должно было начаться в одиннадцать часов. В зале возникла небольшая суматоха, когда полицейские внесли мешки с похищенной добычей и поставили их на стол для вещественных доказательств. В четверть двенадцатого суперинтендант Гай спросил, готов ли суд к выведению заключенного, и вскоре на скамье подсудимых появился сам Споллин. Репортер газеты Freemans Journal описал его следующим образом:

«Мужчина ростом около метра семидесяти пяти, жилистый, мускулистый и энергичный, с залысинами, рыжими волосами и усами, которые обрамляют подбородок и почти сходятся внизу. Лицо худое и угловатое, большой нос крючком, гармоничный подбородок и губы, цвет лица бледный. Лоб довольно высокий, что свидетельствует о высоком интеллекте. В его голове нет ничего от обычного криминального типа, однако отсутствие правого глаза придает лицу недоверие, которое в противном случае было бы привлекательным. Резкие черты рта и сжатые губы придают задержанному суровое и решительное выражение лица. Затылок массивный, а осанка и интеллигентное выражение лица свидетельствуют об уровне ума, превосходящем тот, который можно было бы ожидать с учетом жизненной ситуации задержанного. На нем было синее пальто и рабочая куртка из белой фланели с перламутровыми пуговицами, а также брюки из того же материала. Он вел себя спокойно, размеренно и сдержанно, на заданные вопросы отвечал четко, твердым голосом в манере, свидетельствующей о его высоком интеллекте, если не об образовании».

Начало у слушания выдалось не самое удачное: тут же выяснилось, что у задержанного до сих пор нет адвоката. Вина за это полностью легла на суперинтенданта Гая, который совершил глупейшую ошибку, попытавшись привлечь барристера, в то время как следовало сначала обратиться к солиситору. Мировой судья решил начать с рассмотрения нескольких других незначительных дел, пока служащие бегали и пытались найти юристов.

Солиситор спешил в полицейский суд с расположенной неподалеку Стаффорд-стрит и по счастливой случайности столкнулся с опытным барристером, который только что освободился от работы. Джон Эдье Курран был пылким адвокатом, выступавшим в самых громких делах в новейшей истории Ирландии, и он сразу же ухватился за возможность защищать печально известного Джеймса Споллина. Курран, по сути совершенно не подготовленный к слушаниям, сразу же дал понять, с кем суд имеет дело:

– Ваша честь, мой клиент желает зарегистрировать протест против того, чтобы представители железной дороги сидели так близко к стороне защиты, так как он может сообщить своим адвокатам что-то, чего они не должны слышать.

После того как эти джентльмены удалились в другую часть зала суда, процесс наконец начался. Джон Ричард Корбаллис, королевский адвокат, произнес вступительную речь, изложив суть доводов обвинения против Споллина, после чего начался допрос свидетелей. Большинство из девяти свидетелей, выступавших в первый день, были сотрудниками железной дороги или полиции и рассказывали о событиях, связанных со смертью Джорджа Литтла и недавним обнаружением денег. Событием дня стало первое публичное выступление Люси Споллин. Появление десятилетней девочки в свидетельской ложе произвело на ее отца сильное впечатление, и, когда клерк встал с Библией, чтобы она принесла присягу, Споллин обратился к судьям:

– Это мой ребенок, и я не думаю, что она понимает, что говорит. Может, и не понимает даже, что такое присяга.

Мистер Портер серьезно отнесся к этому вмешательству и остановил процесс, чтобы понять, насколько девочка разбирается в религии. Только после того, как он убедился, что она действительно понимает серьезные моральные последствия лжи, он разрешил адвокату обвинения допросить ее. Люси подтвердила, что найденный вместе с деньгами кусок ткани был чепчиком, подаренным ей кузиной, и это откровение вызвало волнение в зрительном зале. После, однако, она сказала то, что могло оказаться еще более губительным для ее отца. По ее словам, в вечер убийства она видела, как он забрался на крышу соседней кузницы с «чем-то, похожим на горшок», который затем сбросил в дымоход. Люси разрыдалась, когда этот рассказ был оспорен мистером Курраном, который – возможно, не совсем обдуманно – сказал ей, что, давая такие показания, она «ставит под угрозу жизнь своего отца». Она горько плакала несколько минут, но, придя в себя, мужественно продолжила свой рассказ.

После долгого дня, на протяжении которого давались в основном ничем не примечательные показания, был объявлен перерыв, а Джеймс Споллин остался под стражей. После окончания слушаний толпа еще некоторое время не уходила с Кейпел-стрит, мешая дорожному движению, и только поздно вечером полиция сочла возможным вывести Споллина из здания. Его увезли в экипаже в Ричмонд Брайдвелл – тюрьму в южной части Дублина, которая должна была стать ему домом на ближайшие несколько недель.

Понедельник принес тяжелые новости из-за рубежа. Индийские солдаты в гарнизонном городе Мирут подняли восстание против своих британских командиров, которое быстро распространилось на Дели и другие города. Были убиты десятки мирных жителей, и кровопролитие не прекращалось. Это было национальное унижение [23], грозившее навсегда покончить с мечтой о британской империи. Несмотря на это, газеты по обе стороны Ирландского моря уделяли больше места первому выступлению Джеймса Споллина в суде, чем катастрофе, разворачивающейся в Индии.

Пока жернова ирландского правосудия вращались с привычной медлительностью, полиция лихорадочно работала над сбором новых улик. На станции «Бродстон» суперинтендант Гай договорился о повторном осушении канала в надежде найти пропавший ключ. С первыми лучами солнца в среду, 1 июля, армия добровольцев спустилась в пустой канал и начала выгребать грязь в проход, где другие копались в ней руками. Вскоре они что-то нашли, но это был не ключ. Один из рабочих вскрикнул и передал предмет Дэниелу Райану. На нем еще оставался налет липкой грязи, но инспектор сразу же определил, что это бритва. Лезвие было обломано, видимо, повреждено каким-то сильным ударом. Протерев рукоятку, он увидел, что кто-то нацарапал на ней кривыми печатными буквами имя: SPOLLIN.

Трудно было понять, что делать с этой находкой: если это орудие убийства, то почему оно не было найдено при первом осушении канала? И кому тогда принадлежала первая бритва, если не убийце? Суперинтендант Гай полагал, что знал ответ. Плохо оплачиваемым рабочим, привлеченным для прочесывания дна канала семь месяцев назад, было сказано, что именно они должны искать, и обещано солидное вознаграждение, если они найдут это. Было бы неудивительно, если бы кто-то из них подложил бритву в грязь и вскоре «нашел» ее. Что касается второй бритвы, то здесь возможны два варианта: либо убийца выбросил ее в канал после завершения первоначальных поисков, либо она лежала настолько глубоко в грязи, что в первый раз ее просто не заметили.

В полдень Джеймс Споллин вернулся в полицейский суд для возобновления слушаний по его делу. На прилегающих улицах снова было многолюдно, но те немногие представители общественности, которым удалось протиснуться внутрь здания, наверняка сочли это занятие утомительным. Свидетелям, уже давшим показания, секретарь зачитывал составленные протоколы, а затем просил исправить ошибки и подписать. Процесс оживился лишь на короткое время, когда благодаря мистеру Куррану выяснилось, что обвинение намеренно утаивало некоторые улики против Споллина, надеясь предъявить их ему в ходе будущего судебного разбирательства. Мистер Курран был в ярости.

– Я призываю вас во имя справедливости и честного отношения к подсудимому представить эти доказательства. В этом меня поддерживает один из самых авторитетных и честных судей, мистер Перрин, который всегда говорил, что утаивание от заключенного доказательств против него, а также лишение его возможности изучить их и убедиться в их достоверности противоречат духу закона и являются актом несправедливости по отношению к нему.

Сегодня ирландские обвиняемые имеют право ознакомиться с кратким изложением всех доказательств против них до начала судебного процесса, однако в 1857 году четких правил на этот счет не существовало. После некоторого обсуждения мировые судьи постановили, что Споллин имеет право на перекрестный допрос каждого свидетеля, который может выступить против него, фактически встав на сторону мистера Куррана. Это стало ударом для обвинения, которому теперь пришлось представить несколько новых свидетелей, и по их просьбе Джеймс Споллин был вновь оставлен под стражей – на этот раз еще на восемь дней. Слушания завершились обращением к прессе, которое было бы уместно и сегодня. Мистер Курран заявил, что не возражает против честных и беспристрастных репортажей, которые обычно публикуют газеты, но его клиент считает, что в отношении этого дела начали распространяться необоснованные слухи, которые, дойдя до общественности, могут ошибочно настроить людей против него.

Словно иллюстрируя необходимость такого предупреждения, в воскресенье распространилась информация о том, что Мэри Споллин намеренно приняла яд и умерла накануне вечером. Полиция быстро развеяла этот слух, хотя и сделала это без особого энтузиазма, что наталкивало на мысль о некой доле правды в этой истории. Полицейские подтвердили, что Мэри была тяжело больна и несколько дней находилась в постели, была «очень слаба и подавлена духом», но от дальнейших комментариев отказались. Несомненно, миссис Споллин испытывала невыносимое давление. Два кормильца семьи – ее муж и старший сын – находились под стражей, и не было никаких сомнений, что вскоре железнодорожная компания попросит освободить дом, в котором их семья давно жила. Тяжелее же всего, пожалуй, ей было осознавать, что многие считали ее соучастницей преступления, пособницей мужа, а не его обвинителем. Она нашла союзника в лице королевского адвоката, который понимал, что без нее у них не было бы и толики улик, имевшихся на тот момент. Он старался разговаривать с Мэри каждый день, заботясь о том, чтобы у нее и ее детей было все необходимое. Прежде всего, он понял, что должен дать ей надежду, заверить ее в том, что после окончания этого испытания ее не бросят, а дадут шанс построить новую жизнь.

Хотя на это мало кто обратил внимание, в начале июля состоялось второе судебное разбирательство, связанное с убийством в Бродстоне. Якоб Мозес Браун, еврейский торговец, посетивший кабинет Джорджа Литтла за несколько часов до смерти кассира, подал в суд на Джона Кэшела Хоя, двадцатидевятилетнего редактора и владельца националистической газеты Nation, за клевету. Речь шла о редакционной статье, опубликованной в газете в январе, когда полицейское расследование зашло в тупик. В ней говорилось о «еврее, оставленном без внимания полиции, который проник в кабинет [мистера Литтла] незадолго до убийства, несомненно, с целью изучить место». Далее в статье с непринужденным антисемитизмом ни в чем не повинный раввин обвинялся в пособничестве печально известной банде карманников, один из членов которой, как утверждалось, и убил Джорджа Литтла. Мистер Браун потребовал компенсации в размере 2 тысяч фунтов стерлингов, однако присяжные присудили ему всего 25 фунтов.

Как и следовало ожидать, дело о клевете было отодвинуто на второй план событиями в других странах. В четверг, 9 июля, после захватывающего девятидневного судебного процесса в Эдинбурге Мадлен Смит была сенсационно оправдана в отравлении своего любовника Пьера Эмиля ЛАнжелье. Поступило сообщение о страшной катастрофе в Канаде, где в результате пожара на пароходе «Монреаль» погибли двести пятьдесят шотландских иммигрантов. Что касается Дублина, тот тут всех волновало только одно событие: третий день предварительных слушаний по делу Споллина. Усатое лицо заключенного уже было знакомо каждому, кто гулял по центру Дублина и видел репродукции с набросков, сделанных в суде, – их можно было купить в любом канцелярском и газетном киоске от доков до пивоварни Гиннесса. По городу поползли невероятные слухи: «Споллин признался в содеянном»; «вся его семья была замешана в заговоре с целью убийства»; «полиция сделала какое-то решающее открытие, которое не уточнялось».

Ни в одном из них не было правды, особенно в предположении, что детективы вдруг получили доступ к уликам, которые решат судьбу Споллина. Чтобы избежать неминуемого столпотворения, задержанного пришлось доставить в полицейский суд глубокой ночью, за двенадцать часов до начала слушаний. Проведя первую неделю в суровых условиях тюрьмы Ричмонд Брайдвелл, Споллин «выглядел здоровее, чем можно было ожидать, хотя черты его лица стали несколько печальнее», как выразился один из репортеров. После заслушивания показаний, касающихся бритв и счетов мистера Литтла (большая часть которых не была принята судом в качестве доказательств), судьи вновь оставили задержанного под стражей. Это известие ожидавшие на улице люди встретили с волнением, однако это была не последняя новость. Стало известно, что сын Споллина, Джеймс, будет выступать в качестве свидетеля защиты. Указывало ли это на раскол в семье?

Последние показания по этому затянувшемуся делу были заслушаны в следующий понедельник, и они не разочаровали. Были допрошены двое детей Споллина, и, как и ожидалось, они описали разные версии событий. Показания тринадцатилетнего Джозефа звучали убедительно. Он утверждал, что видел, как его отец сбрасывал какой-то плотный предмет в дымоход кузницы, и что предположительно видел бритву и молоток в доме за несколько дней до убийства. Он также утверждал, что отец велел ему сказать, что он ничего не знает, если его будут допрашивать в полиции. Тем временем старший брат Джеймс опроверг многое из сказанного Джозефом. Он заявил, что его отец был дома в шесть вечера – тогда предположительно произошло убийство, – а на крышу выбрался, лишь чтобы подшутить над коллегой.

Самое же удивительное из того, что было сказано им со свидетельской трибуны, даже не касалось его показаний. Отвечая на вопрос одного из судей, Джеймс упомянул, что находился под стражей со дня ареста своего отца, то есть почти три недели. Это было оспорено адвокатом обвинения, который утверждал, что Джеймс остался в полицейском участке на Ченсери-Лейн добровольно. Правда, когда она наконец выяснилась, оказалась тревожной. Мистер Кеммис признал, что попросил подростка остаться в Ченсери-Лейн на несколько недель, чтобы помочь с расследованием. Но когда Джеймс сказал присматривавшему за ним констеблю, а затем суперинтенданту Гаю, что хочет уйти, ему ответили, что он не может этого сделать.

Джон Эдье Курран начал свою заключительную речь с того, что обвинение не смогло представить никаких значимых доказательств вины подзащитного. Тем не менее он смирился с тем, что мировые судьи уже приняли решение о передаче Джеймса Споллина в суд, и вместо того чтобы оспаривать их решение, предпочел подвергнуть критике поведение полиции. Мистер Курран указал на то, что по закону полицейский, производивший арест, обязан доставить подозреваемого в убийстве к мировому судье для допроса как можно скорее, однако суперинтендант Гай ждал двенадцать часов, прежде чем предъявить обвинения. Затем детектив устроил встречу мистера Споллина и его жены в безуспешной попытке подставить подозреваемого и, что хуже всего, незаконно удерживал их сына под стражей в течение трех недель. Барристер был в ярости, и не без оснований.

– Что касается задержания, то, как бы там ни было, я до конца буду жаловаться на это, потому что ни жизнь, ни свобода не будут в безопасности в этой стране, пока для любого человека могут быть расставлены подобные ловушки, – заявил мистер Курран.

Судьи полностью согласились с этим мнением. Мистер Портер обратился к правительству с просьбой не допустить повторения чего-то подобного в будущем. Сегодня такое серьезное злоупотребление процессуальными нормами привело бы к тому, что дело было бы закрыто, однако в случае с расследованием смерти Джорджа Литтла об этом не могло быть и речи. Все показания были заслушаны, но так как не все протоколы успели составить, судьи вновь оставили Споллина под стражей.

Заключительное слушание, состоявшееся два дня спустя, было чистой формальностью. После того как остальные протоколы допросов были зачитаны и исправлены, к заключенному обратился полицейский судья Фрэнк Торп Портер.

– Мы считаем своим долгом направить вас на суд ближайшей комиссии по обвинению в умышленном убийстве мистера Джорджа Сэмюэля Литтла на Бродстонском вокзале тринадцатого ноября прошлого года. Вы не обязаны говорить ничего, что может быть использовано для привлечения вас к ответственности, однако все, что вы скажете, будет изложено в письменном виде, и вас попросят поставить под этим свою подпись. Все сказанное может быть использовано против вас. Теперь, если вы, зная это, хотите сказать что-либо, мы готовы вас выслушать.

Джеймс Споллин посмотрел судье прямо в глаза и без малейшего намека на беспокойство сообщил, что прибережет свои доводы до суда.

Часть 4

Суд

14

Четверг, 16 июля

Вскоре после того как Джеймс Споллин узнал, что ему предстоит предстать перед судом за убийство, он написал письмо из своей тюремной камеры.

«Подполковнику Томасу Х. Ларкому,

заместителю государственного секретаря по делам Ирландии.

Ходатайство Джеймса Споллина, заключенного под стражу в Ричмонд Брайдвелл и обвиняемого в убийстве покойного мистера Литтла.

Уважаемый сэр, ваш ходатай совершенно лишен средств, необходимых для защиты от вышеупомянутого обвинения, вследствие конфискации всей его мебели и вещей, стоимость которых он оценивает примерно в тридцать фунтов и которые, если бы ему было позволено распорядиться ими, могли бы быть использованы по крайней мере для получения этой суммы.

В связи с этим ваш ходатай покорнейше просит, чтобы Корона, если она сочтет нужным это сделать, выдала ему аванс в сумме, достаточной для целей его защиты, которая сопряжена со значительными расходами. Если ему будет оказана такая услуга, настоящим он уполномочивает Томаса Кеммиса, королевского адвоката, распорядиться его указанной мебелью и имуществом, как он сочтет нужным, чтобы возместить любой выданный ходатаю аванс, который может быть передан его адвокатам, мистеру Фицджеральду и мистеру Кейну из дома № 28 по Стаффорд-стрит.

Джеймс Споллин»

Лишенный свободы, разлученный с женой и детьми, Джеймс Споллин был еще и без гроша в кармане. Это имело серьезные последствия, поскольку он не мог организовать эффективную защиту, не имея в своем распоряжении опытного адвоката, который представлял бы его интересы. Адвокаты стоили дорого, а официальной системы государственной юридической помощи в Ирландии XIX века не существовало. Тем не менее идея о том, что кто-то должен предстать перед судом, на котором будет решаться вопрос о его жизни, без своего представителя, была практически немыслима. При необходимости судьи могли назначить обвиняемому барристера, а если дело было особенно сложным, правительство могло заранее согласовать соответствующее вознаграждение.

Письмо Споллина было переслано главному секретарю, который ответил на него из своего кабинета в Палате общин. Он отказал заключенному в просьбе разрешить продажу его мебели на том очевидном основании, что она принадлежала Мэри Споллин так же, как и ее мужу. Тем не менее мистер Хорсман разрешил королевскому адвокату выделить Споллину 20 фунтов стерлингов из государственного бюджета для финансирования его защиты, строго добавив, что это «не должно рассматриваться в качестве прецедента». Эта оговорка была вполне оправдана, поскольку 20 фунтов стерлингов – щедрая сумма, отражающая тот факт, что дело было исключительно серьезным и сложным. Обычно в Ирландии обвиняемого по делу об убийстве представлял один адвокат, однако Споллину удалось привлечь троих. Джон Эдье Курран, который отлично справился с задачей в полицейском суде, несмотря на минимальную подготовку, был назначен руководителем защиты. К нему присоединились две восходящие звезды уголовной адвокатуры, будущие королевские адвокаты Уильям Сидни и Джеймс Коффи.

Эта троица столкнулась с грозной оппозицией. Корону представляли шесть ведущих ирландских барристеров по уголовным делам, четверо из них – королевские адвокаты, а возглавлял процесс сам генеральный прокурор. У обвинения было еще одно преимущество: адвокатов инструктировал Томас Кеммис, который знал об этом деле больше, чем кто-либо другой. Ему помогал его семидесятидевятилетний отец Уильям, королевский адвокат Дублина, который участвовал во всех значимых процессах по убийствам в городе за последние шестьдесят лет. У этой армии юристов не было много времени на подготовку. Все самые серьезные уголовные процессы в ирландской столице рассматривались в Дублинской комиссии, регулярные заседания которой длились неделю и проходили шесть раз в год. Обвинение предприняло вялую попытку выиграть время для расследования, попросив о переносе процесса на октябрьскую сессию, однако их запрос был отклонен. Было объявлено, что Джеймс Споллин предстанет перед судом в начале августа, до которого оставалось всего три недели.

Дублинская комиссия Ойеров и Терминеров [24] – а именно таково ее полное название – была расположена в здании суда на Грин-стрит, в нескольких минутах ходьбы от Кейпл-стрит и в десяти минутах ходьбы от северного берега Лиффи. Это здание, стоявшее между двумя тюрьмами – мрачной, полуразрушенной Ньюгейтской и менее угрюмой тюрьмой для должников, – представляло собой величественное георгианское сооружение с шестью колоннами из портлендского камня, поддерживающими массивный гранитный портик. Утром в пятницу, 7 августа, на прилегающих улицах собрались возбужденные толпы. Многие надеялись занять место на публичной галерее, но их ждало разочарование. Вход на суд над Джеймсом Споллином осуществлялся строго по билетам, и это был самый желанный билет в городе.

Тех счастливчиков, кто сумел протиснуться сквозь толпу и показать свой драгоценный листок бумаги констеблю в шляпе, стоявшему у ворот, ждало ни с чем не сравнимое представление. Двери здания были открыты в необычно ранний час, и зал суда задолго до начала слушаний наполнился зрителями, среди которых, как сообщала одна из газет, «присутствовало значительное количество дам». Часть места, обычно доступного для публики, заняли журналисты, приехавшие не только со всех уголков Ирландии, но и из Англии, Уэльса и Шотландии. Прошло всего четыре недели с тех пор, как Мадлен Смит была оправдана по обвинению в убийстве в Высшем уголовном суде Шотландии, однако уже были все признаки того, что интерес общественности к этому делу может затмить ее случай.

Интерьер здания суда на Грин-стрит приятно контрастировал с его грозным внешним видом. Дневной свет проникал через высокие окна, выходящие на восток, и освещал просторный двухэтажный зал с белыми стенами и дубовой обшивкой. Его планировка была почти театральной: две галереи для публики огибали верхнюю часть зала, словно балконы. Присяжные заседатели размещались в своеобразной королевской ложе, приподнятой с одной стороны, а судьи – под тяжелым бархатным балдахином, на первый взгляд напоминающим арку просцениума. Партер театра правосудия был занят адвокатами, сидевшими за величественным дубовым столом: барристеры – в париках и мантиях, солиситоры – в костюмах. В это утро их было гораздо больше, чем обычно. Судя по морю конских волос, видневшемуся сверху, все дублинские барристеры, которым нечем было заняться, надели свою судебную форму и, покинув Кингс-Иннс [25], заявились на Грин-стрит. Между тем более примечательным, чем сидевшие за столом, было то, что находилось на нем. Четыре искусно выполненные деревянные модели в мельчайших подробностях изображали Бродстонский вокзал и его окрестности. Самая большая из них, копия всего здания вокзала, представляла собой произведение искусства в пару метров длиной. Там даже можно было разглядеть миниатюрные версии кабинета мистера Литтла, дома Споллина и уборной, где были найдены деньги.

Температура в зале суда была удушающей, атмосфера – напряженной. Один из очевидцев позже вспоминал о «лихорадочной тревоге», которую испытывали зрители в ожидании начала процесса, как будто это была казнь Джеймса Споллина, а не суд над ним. В четверть десятого обычная болтовня резко стихла и под скрип стульев и скамеек адвокаты и зрители встали. В зале появились судьи.

В Дублинской комиссии судьи заседали парами, и в данном случае председательствовали два самых высокопоставленных судьи в Ирландии. Вместе с лордом главным судьей Томасом Ланглуа Лефроем за судейским столом находился Джеймс Генри Монахан, главный судья гражданского суда. Монахан, самый высокопоставленный католик в ирландской судебной системе, своей эрудицией и беспристрастностью вызывал всеобщее восхищение в политических кругах. Несмотря на то, что в суде ему обычно удавалось сохранять самообладание, он отличался переменчивым характером и любовью к грязным словечкам. Однажды он вышел из себя и крикнул мировому судье: «Черт побери, сэр, это все ерунда и чепуха!», что вызвало у парламентариев вопросы о его поведении.

Монахан, которому на тот момент было около пятидесяти лет, был новичком по сравнению с восьмидесятиоднолетним Томасом Ланглуа Лефроем. Потомок гугенотских эмигрантов, Лефрой был протестантом, притом чрезвычайно набожным. У себя дома в Дублине он каждый день начинал и заканчивал богослужением, на котором должны были присутствовать все домочадцы, а во время бесконечных поездок в карете по Ирландии с целью председательствования на различных судебных заседаниях проводил время за внимательным изучением Священного Писания. В это трудно поверить, но у этого благочестивого пожилого судьи с орлиным носом и париком до плеч в далекой юности был роман с Джейн Остин, и, возможно, он даже был близок к тому, чтобы на ней жениться. В 1796 году этот «чрезвычайно воспитанный, симпатичный, приятный молодой человек» стал близким другом писательницы, которая в письме к сестре сообщила, что ожидает от него «предложения». Оно так и не поступило, хотя, судя по всему, он оставил свой след в творчестве Остин: в зависимости от того, какому литературоведу верить, она взяла своего остроумного ирландского друга за основу одного из двух своих персонажей – Элизабет Беннет или мистера Дарси [26].

После того как судьи заняли свои места, а затем расселись и все остальные, лорд главный судья приказал представить заключенного суду. Напротив судей, по другую сторону от стола адвокатов, располагалась скамья подсудимых – небольшой закуток с узкой лестницей, ведущей в расположенные под ней камеры. Открылась дверь, и по лестнице поднялся Джеймс Споллин. Он выглядел хорошо, без каких-либо видимых последствий более чем месячного заключения. Вместо грубой рабочей одежды на нем был нарядный синий сюртук, темная жилетка и черный шелковый платок на шее. С самого начала было очевидно, что он проявлял пристальный интерес ко всем аспектам дела.

Процесс начинался с отбора присяжных – зачастую трудоемкого занятия, поскольку и обвинение, и защита могли оспорить назначение любого лица, которое они считали неподходящим. Более пятидесяти кандидатов были отвергнуты, прежде чем адвокатам удалось найти дюжину мужчин, которые устраивали всех. Мало того, что это должны были быть именно мужчины – закон требовал, чтобы присяжные были в возрасте от двадцати одного до шестидесяти лет и владели имуществом на обозначенную сумму, что фактически исключало всех, кроме членов привилегированного меньшинства [27]. В составе присяжных, назначенных для суда над Джеймсом Споллином, преобладали представители процветающего дублинского купечества. Старшина присяжных Уильям Тревор был успешным торговцем тканями, кожей и железом, а среди его коллег числились производители пуговиц и сельскохозяйственного оборудования, импортер одеколона и аукционист. Последний, Чарльз Беннетт, попросил судей извинить его, так как у него «сегодня распродажа, и публика будет сильно разочарована, если ее отложить». Его просьба была отклонена.

Когда с составом присяжных наконец определились, они по очереди произнесли клятву, держа руку на библии и глядя при этом прямо на заключенного. Затем судебный пристав закричал Contez! [28] судебному глашатаю, который попросил присяжных подтвердить, что все они дали присягу.

– Двенадцать добрых и честных людей, – объявил он, – встаньте и выслушайте показания.

Клерк повернулся к скамье подсудимых и велел Споллину поднять правую руку.

– Господа присяжные, – сказал он, – посмотрите на заключенного и выслушайте обвинения в его адрес. Джеймс Споллин обвиняется Короной в том, что тринадцатого ноября прошлого года он убил Джорджа Сэмюэля Литтла, совершив преступление против мира и государства. По этому обвинению он предстал перед судом и не признал себя виновным, отдав себя на суд Бога и страны, которую вы и представляете. Вам поручено выяснить, виновен ли он в этом преступлении в том виде, в каком ему предъявлено обвинение, или не виновен. Выслушайте все доказательства.

Нечасто случается, что вступительную речь на судебном процессе по делу об убийстве произносит самый высокопоставленный юрист Ирландии. Джон Дэвид Фицджеральд, генеральный прокурор, был едва ли не вдвое моложе сидящего напротив него судьи, но уже считался ведущим адвокатом страны. Его взлет к вершине был стремительным. Приобретя статус адвоката в возрасте двадцати одного года, Фицджеральд был назначен советником королевы в тридцать один, затем стал членом Кабинета министров еще до своего сорокалетия [29]. Хотя его интеллект не вызывал сомнений, прежде всего он выделялся своим пугающим трудолюбием. Он неизменно приходил на работу еще до рассвета и уже в три часа ночи был на ногах, чтобы подготовить дело, – по крайней мере, так он любил говорить своим изумленным оппонентам. В сорок один год в нем все еще узнавался розовощекий вундеркинд, двумя десятилетиями ранее заправлявший в Манстере, хотя его волосы и начали редеть, и теперь он носил – возможно, в попытке придать серьезность своим молодым чертам – жидкую седую бородку.

Мистер Фицджеральд был не из тех адвокатов, которые предаются дешевой театральности или риторическим витиеватостям. Он говорил прямо, тщательно подбирая каждое слово и буравя присяжных пронзительным умным взглядом.

– Господа присяжные, теперь я считаю своим долгом как можно быстрее изложить вам детали доказательств, которые вскоре будут представлены со стороны обвинения. Речь идет не о прямых и очевидных доказательствах, а о длинной цепи косвенных доказательств, которые неопровержимыми умозаключениями указывают на подсудимого как на лицо, виновное в этом преступлении.

На обычном процессе по делу об убийстве мистер Фицджеральд ограничился бы кратким изложением обстоятельств смерти Джорджа Литтла и доказательств против Джеймса Споллина. Только вот, как он признал, это был не обычный случай. Не было ни свидетеля, который мог бы решить судьбу Споллина, ни убойных фактов, ни обличающих улик. Вместо этого обвинение пыталось построить дело на показаниях почти пятидесяти свидетелей, а также фактах и наблюдениях, многие из которых показались бы незначительными, если рассматривать их по отдельности. Мистер Фицджеральд назвал это длинной цепочкой косвенных улик, но это больше походило на огромный и сложный пазл. Задача генерального прокурора заключалась в том, чтобы объяснить присяжным, что именно это за детали и как они соединяются друг с другом, выстраивая общую картину.

Мистер Фицджеральд рассказал присяжным историю, которая началась с назначения Джорджа Литтла кассиром железнодорожной компании в мае 1856 года и закончилась арестом Джеймса Споллина и возвращением пропавших денег чуть более года спустя. Он старался особенно тщательно продемонстрировать, что у Споллина было достаточно возможностей для совершения преступления. Он подчеркнул, что подсудимый жил и работал на станции, был хорошо известен там и мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Кроме того, подсудимый работал в кассе менее чем за неделю до убийства, ранее бывал на крыше, а также знал расположение дощатых настилов и лестниц, по которым грабитель мог бы скрыться с места преступления. Также он подробно рассказал, кого намерен вызвать в качестве свидетелей и что эти люди скажут.

В заключение своего выступления мистер Фицджеральд вкрадчиво заметил, что столь образованные и опытные присяжные вряд ли нуждаются в его советах. Тем не менее он счел необходимым сказать несколько слов о той серьезной ответственности, которую возлагало на них слушание:

– Ваш долг перед подсудимым в таком деле, как это, состоит в том, чтобы исследовать доказательства с величайшей тщательностью, нет, с самой ревностной и тщательной осторожностью; просеять каждую крупицу и частицу их, и если вы посчитаете, что они не указывают однозначно на вину подсудимого, если у вас возникнут разумные сомнения с учетом всех приведенных доказательств, то ваш долг перед подсудимым – истолковать эти сомнения в пользу подсудимого и вынести ему оправдательный приговор. Если же, с другой стороны, у вас не останется в его вине никаких сомнений, то ваш долг – каким бы мучительным он ни был – вынести обвинительный приговор, даже если он может обречь подсудимого на безвременный конец [30].

На этих словах генеральный прокурор вернулся на свое место, проговорив в общей сложности два часа сорок три минуты.

В зале суда на Грин-стрит не было свидетельских трибун. Те, кого вызвали для дачи показаний, делали это, сидя на массивным дубовом стуле с высокой спинкой, установленном у стола барристеров, в окружении адвокатов и с видом на судей спереди и зрителей сзади. Это пугало даже тех, кто уже участвовал в уголовном процессе. С того момента, как свидетель поднимался по ступенькам, ведущим к столу, он оказывался в центре внимания, словно актер в сольном спектакле.

Первым на обескураживающую сцену вышел Фредерик Франклин – геодезист Ирландского совета по строительству. Этот приятный молодой человек лет двадцати пяти руководил сооружением макетов, которые теперь окружали его, и он присутствовал в зале суда, чтобы подтвердить, что они представляют собой точную копию станции. Его появление в суде должно было стать простой формальностью, однако адвокат Джеймса Споллина мистер Курран удивил своего противника тем, что попросил провести перекрестный допрос свидетеля, а затем попытался доказать, что его измерения были ошибочными. Скромный геодезист блестяще справился с допросом, и Курран покинул поле боя, так и не пролив крови. На самом деле, с его стороны было довольно странно ввязываться в этот бессмысленный поединок – возможно, адвокат защиты просто хотел показать себя в деле.

Бойкий и сообразительный, мистер Курран был главным оружием команды защиты, и он планировал самостоятельно провести перекрестный допрос большинства свидетелей обвинения. По другую сторону стола талантов было хоть отбавляй, так что генеральный прокурор мог разделить большую часть работы со своими коллегами. Человеком, которому предстояло взять на себя основную нагрузку, стал барристер обвинения Джеральд Фицгиббон, седовласый тяжеловес юриспруденции. Фицгиббон был сыном фермера-арендатора – необычное происхождение для барристера в те времена, когда в этой профессии все еще доминировала состоятельная элита. Он вырос в небольшом поместье в Лимерике и на момент суда, будучи в возрасте шестидесяти лет, жил в прекрасном георгианском доме на Меррион-сквер. Среди его соседей был офтальмолог и антиквар доктор Уильям Уайльд, чьему сыну Оскару предстояло стать еще более известным, чем его выдающийся отец.

После затянувшихся предисловий присяжным наконец-то была предоставлена возможность выслушать показания свидетелей. Мистер Фицгиббон вызвал первого свидетеля – Уильяма Чемберлена, помощника Джорджа Литтла. Будучи на нервах на полицейском суде, Уильям тогда предстал в довольно жалком виде, и, похоже, это позволило ему набраться опыта. В этот раз он стойко перенес оказываемое на него со всех сторон давление. Говоря четко и уверенно, клерк подтвердил, что в последний раз видел мистера Литтла живым в пять часов вечера в четверг 13 ноября. Уильям подтвердил, что строитель мистер Таф и носильщик мистер Макколи заходили в офис ближе к концу рабочего дня, однако когда он, Уильям, выходил из кабинета, кассир был один.

Мистер Фицгиббон спросил, видел ли Уильям когда-либо заключенного Джеймса Споллина в кабинете кассира.

– Да, сэр. Я видел, как он покрывал лаком перила в кабинете мистера Литтла примерно за пять недель до его смерти.

– И это был единственный случай, когда он посетил его кабинет, или были и другие?

– Последний раз я видел его там примерно за две или три недели до тринадцатого ноября. Он зашел в кабинет незадолго до пяти часов, перед моим уходом.

– Что произошло в тот раз?

– Мистер Литтл встал и сказал, что Споллин пришел слишком рано и что он не был готов к его приходу. Тогда Споллин сказал, что оставит свои вещи в кабинете и вернется позже. Он оставил кисть и какие-то предметы, завернутые в тряпку.

В завершение допроса мистер Фицгиббон попросил Уильяма опознать почерк на свертке с деньгами, найденном на станции после ареста Споллина. Клерк подтвердил, что на разложенных перед ним клочках бумаги были как почерк мистера Литтла, так и его собственный.

Подтекст был настолько очевиден, что вряд ли нуждается в пояснении: деньги, найденные закопанными у стены рабочего дома и под туалетом, были теми самыми деньгами, которые исчезли из кабинета кассира. Тем не менее мистер Курран не был в этом так уж уверен.

– Мистер Чемберлен, служащие и прислуга Бродстонского вокзала, такие, как вы, получают зарплату в четверг, как я полагаю, – начал перекрестный допрос мистер Курран. – Кто выдает им зарплату?

– Мистер Ходженс, суперинтендант железнодорожной полиции.

– А в то время, в ноябре прошлого года, где мистер Ходженс брал деньги?

– У мистера Литтла.

– Понятно. А в каком виде он обычно получал эти деньги?

– Он, как правило, давал мистеру Ходженсу зарплатный список, а также серебро, банкноты и золото из общих фондов в соответствии с суммой, указанной в списке.

– Как правило, сколько составляет эта сумма?

– Обычно две или три сотни фунтов.

Это был незначительный, но показательный момент. Мистер Курран продемонстрировал присяжным, что крупные суммы денег, сопровождаемые почерком кассира, могли быть найдены не только в кабинете мистера Литтла. Барристер защиты намеревался проверить на прочность любые домыслы, поставить под сомнение все, что только возможно.

Следующим по ступенькам к свидетельскому столу поднялся Уильям Таф, однако строитель пробыл там недолго, лишь подтвердив, что в день убийства в 16:50 он заходил в кабинет мистера Литтла, чтобы обналичить чек. Мистер Курран поднялся для перекрестного допроса, сделал паузу для убедительности, а затем спросил:

– Вы его не убивали, я полагаю?

– Я вам этого не скажу.

Раздался смех, мистера Тафа отпустили, а его место занял носильщик Уильям Макколи. Он сообщил, что в течение дня несколько раз заходил в кабинет кассира и что, когда он уходил в последний раз, в пять с небольшим, мистер Литтл оставался один. Один из младших адвокатов защиты, Уильям Сидни, спросил мистера Макколи, заметил ли он что-нибудь необычное во время последнего посещения.

– Нет, сэр. Сейфы ждали меня за прилавком.

– Что делал мистер Литтл?

– Я не заметил, сэр. Я просто взял сейфы и ушел.

– Что ж, сделайте то же самое и сейчас.

Защита, видимо, решила, что если от перекрестного допроса нет никакой пользы, то можно хотя бы немного позабавиться. Но когда Энн Ганнинг уселась в массивное кресло перед судьями, время для подобных вольностей прошло. Она в очередной раз рассказала о своих передвижениях по Дирекции в вечер убийства, в том числе о том, как видела свет из кабинета мистера Литтла около 19:30. Самое интересное началось, когда генеральный прокурор спросил, знает ли она Джеймса Споллина.

– Да, сэр. Я видела, как он мыл окна в зале заседаний и коридоре. Он также обклеивал обоями мою спальню и гостиную.

– Миссис Ганнинг, на площадке задней лестницы, рядом с кабинетом кассира, находится поворотное окно, – адвокат указал на него на одной из моделей, стоящих перед ним. – Если бы человек захотел попасть на крышу, он мог бы вылезти через это окно?

– Да, в этом нет ничего сложного.

– А вы когда-нибудь видели, как это делает подсудимый?

– Я неоднократно видела, как Споллин выходил таким образом.

Мистер Курран начал перекрестный допрос, заметив, что миссис Ганнинг, похоже, очень точно помнила свой маршрут вокруг здания, учитывая, что это было девять месяцев назад.

– Я рассказывала эту историю стольким людям, что уже никогда не смогу ее забыть.

– Полагаю, теперь вы можете сказать нам, сколько чашек чая вы выпили в тот вечер?

Его язвительность не дала желаемого результата: миссис Ганнинг лишь заметила, что всегда выпивает две чашки.

Мистер Курран поинтересовался, сколько человек могли попасть в кабинет кассира в нерабочее время.

– Любой человек, знающий дорогу, мог попасть туда до одиннадцати часов вечера, однако человек, незнакомый с планировкой, в жизни бы ее не нашел.

– Мой уважаемый и ученый друг, – указал мистер Курран на генерального прокурора, – предположил, что поворотное окно на лестничной площадке было использовано убийцей, чтобы скрыться. Существуют ли другие окна, через которые можно незаметно покинуть здание?

– Да, в холле возле кабинета управляющего есть окно.

– А есть ли вероятность, что в ночь убийства кто-то залез в это окно?

– Утром после убийства я увидела на подоконнике царапины, оставленные, судя по всему, сапожным гвоздем.

– И к какому выводу вы пришли в тот момент?

– Что какой-то человек спустился на платформу этим путем.

С невозмутимым спокойствием кошки, сбрасывающей с каминной полки фарфоровые безделушки, мистер Курран развенчивал неоспоримость фактов, представляемых обвинением. Споллин знал, как попасть в кабинет кассира, но ведь и многие другие знали, и какое значение имеет то, что он хорошо ориентировался на крыше, если убийца мог сбежать другим путем?

Бернард Ганнинг стал следующим свидетелем, но мало что смог сообщить, кроме ничем не примечательной информации о том, что он был знаком с обвиняемым в течение нескольких лет. Трудно было понять, почему обвинение вообще решило его вызвать, и еще более сомнительным этот ход стал выглядеть во время перекрестного допроса, когда мистер Ганнинг рассказал, что Споллин был далеко не единственным работником, знакомым с крышей вокзала, и он сам часто бывал там в сопровождении большой бригады помощников маляров. На доводах обвинения это, разумеется, крест не поставило, однако пользы от этого тоже было мало.

Мастер вагонного цеха Джеймс Брофи, напротив, после своего появления в полицейском суде провел полезное исследование. Рассказав о том, как он проник в кабинет кассира и обнаружил тело, он объяснил, как злоумышленник мог сбежать с крыши, спустившись по лестнице в туалет третьего класса на платформе вокзала. Мистер Фицгиббон спросил, сколько времени это могло занять, и Брофи ответил ему:

– Мне потребовалось две минуты и двадцать пять секунд, чтобы добраться до платформы из поворотного окна рядом с кабинетом мистера Литтла.

– Скажите, какое расстояние нужно для этого преодолеть?

– От двери мистера Литтла до подножия лестницы – сто пятьдесят три метра. От двери кабинета до поворотного окна – 12 метров, на которые у меня ушло двадцать пять секунд.

– А сколько еще от платформы до дома Споллина?

– Еще сто восемьдесят восемь метров. Мне потребовалось две с четвертью минуты, чтобы их пройти.

Мистер Фицгиббон перешел к расспросам Брофи о корзине с деньгами, которую он нашел на чердаке над локомотивным цехом. Барристер сделал все возможное, чтобы связать Споллина с этим тайником.

– Мистер Брофи, у подсудимого была мастерская в том же здании. Как далеко она находится от того места, где вы нашли корзину?

– Совсем рядом.

– Видели ли вы его поблизости до того, как был найден мешок с деньгами?

– Не могу сказать, что видел, хотя впоследствии он часто бывал там.

– Не могли бы вы быть более точным? Когда именно?

– На следующий день после того, как была найдена корзина. Полиция была в мастерской, где он обычно работал, и я увидел, как он заглядывает в ворота, вместо того чтобы заняться делом. Я спросил его: «Это ты, Споллин?» Он ответил: «Да. А кто эти люди там?» Когда я рассказал, что пришли детективы, он сразу же ушел.

Мистера Куррана пригласили задать вопросы свидетелю. Он не разочаровал:

– Мистер Брофи, вы сказали, что мастерская подсудимого находится на небольшом расстоянии от того места, где хранилась корзина. Сколько еще людей работает рядом с лестницей, ведущей на чердак?

– Около пятидесяти-шестидесяти мужчин и молодых парней.

– Понятно! И все же из этих пятидесяти или шестидесяти человек вы выделяете именно подсудимого, – барристер шел напролом. – Мистер Брофи, неужто вы испытываете к мистеру Споллину неприязнь?

– У меня никогда не было с ним разногласий.

– Разве вы не говорили, что повесите его?

Брофи был взволнован, но держался уверенно:

– Я никогда этого не говорил. Он ранил моего брата, и у нас с ним случилась короткая перепалка.

– Я так и думал.

Триумфальная реакция мистера Куррана дала понять присяжным, что это признание имело некоторое значение.

Следующим был допрошен хирург Джордж Портер. Он описал раны, обнаруженные им на теле мистера Литтла, и согласился с тем, что тупым предметом, использованным для его убийства, мог быть молоток, найденный в канале. Генеральный прокурор спросил о резаных ранах на шее и лице, а точнее, о том, чем они были нанесены.

– Видимо, очень острым предметом.

– Чем-то вроде бритвы?

– Смею предположить, что бритва могла нанести эти раны.

Мистер Фицджеральд взял что-то со стола, стоящего перед ним, и передал свидетелю:

– Могли ли описанные вами повреждения быть нанесены бритвой, которую вы сейчас держите в руках?

Мистер Портер открыл бритву и внимательно осмотрел ее лезвие, прежде чем ответить:

– Она бы точно с этим справилась, и я вижу зазубрины на конце лезвия.

– Не могли бы вы объяснить, что это означает, мистер Портер?

– Чтобы сделать разрез, который я описал, лезвие должно было соприкасаться с зубами, а это неминуемо бы привело к его повреждению.

Генеральный прокурор повернулся к присяжным и с видом фокусника, завершившего удачный карточный трюк, сообщил, что бритва, которую он показал хирургу, была той самой, на ручке которой было написано имя Споллина.

Его триумф был недолгим. Мистер Сидни начал перекрестный допрос с того, что вручил свидетелю другую бритву.

– Мистер Портер, бритва, которую вы сейчас держите в руке, была найдена в канале около девяти месяцев назад. Могли ли раны быть нанесены этим лезвием?

– Да, это вполне возможно.

– А вы согласны, что на этой бритве тоже есть зазубрины?

– Да, это так.

– Мой ученый друг только что показал вам молоток, который был найден при обыске канала, и вы согласились, что он мог быть орудием убийства. Но у меня есть еще один молоток. Узнаете ли вы его?

– Да. Я видел его в день эксгумации тела.

– И что вы с ним делали?

– Я поднес его к ранам на голове, чтобы проверить, подходит ли он.

– И как?

– Он подошел.

– А вы проверили, не совпадают ли с раной другие молотки?

– Да, я попробовал еще один, который, как мне кажется, был примерно такого же размера.

– То есть вы не можете быть уверены, что именно первый молоток – то есть молоток, найденный в канале, – был орудием убийства?

– Не могу. На самом деле я никогда не говорил, что раны не могли быть нанесены другим молотком.

Затем расспросили Арчибальда Мура и мистера Бозира, чтобы больше узнать о месте преступления, однако они не сказали ничего, в чем был хотя бы намек на пользу. Столь же невразумительно выступил и доктор Джон Олдридж – химик, проводивший анализ красных пятен, обнаруженных на дверном коробе на первом этаже станции. Все, что он смог сказать, – это была не кровь. Как это могло помочь той или иной стороне, оставалось только догадываться.

Было уже без четверти шесть вечера, и после более чем пятичасового заслушивания доказательств присяжные начали задумываться о том, сколько еще им придется находиться в душном зале суда.

Генеральный прокурор выбрал этот момент, чтобы вызвать Люси Споллин. Десятилетняя девочка, обогнув стол адвокатов, прошла на расстоянии вытянутой руки от скамьи подсудимых. Ее отец, бесстрастно, но внимательно наблюдавший за происходящим, все же не смог сдержать эмоций, видя, как его девочка поднимается по ступенькам к столу, садится на огромный стул и болтает ногами в воздухе. Не успел судебный пристав протянуть ей Библию, как встал мистер Курран и заявил, что намерен провести перекрестный допрос этого свидетеля, и, поскольку это займет немало времени, он просит перенести его на следующее утро.

Единственными, кого разочаровала эта разумная просьба, были зрители в публичной галерее – они с нетерпением ждали встречи дочери Споллина с адвокатами, и теперь им предстояло еще одно утреннее ожидание в очереди, чтобы иметь хоть какой-то шанс увидеть маленькую Люси. Судьи согласились с предложением мистера Куррана, и Люси, не проронив ни слова, покинула суд, а ее место занял Томас О̕Бирн – мастер малярного цеха на станции «Бродстон». Он был начальником Споллина и подтвердил, что подсудимый работал в кабинете мистера Литтла примерно за две недели до убийства, покрывая лаком стол. Мистер Фицджеральд спросил о поведении Споллина в тот день, когда корзина с деньгами была найдена над локомотивным цехом.

– Я помню, что видел его, когда полиция была в моей мастерской. Я разговаривал с детективом, когда Споллин подошел к двери и открыл ее. Похоже, он передумал заходить, но не ушел: я заметил, что он подглядывал.

Мистер Сидни был невозмутим, проводя перекрестный допрос.

– Мистер О’Бирн, в тот день, когда вы видели Споллина «подглядывающим», как вы выразились, полиция была в вашей мастерской, не так ли?

– Да, сэр.

– Это было необычное явление, несомненно. Неужели остальным работникам не было интересно выяснить, что происходит?

– Да, в тот день об убийстве ходило много слухов. Каждый раз, когда приходили детективы, люди начинали шептаться.

– Мы много слышали о корзине, которая была найдена в тот день. Насколько сложно было человеку, поднимающемуся по лестнице, добраться до нее?

– Любой, кто проходил по лестнице, мог ее взять.

– Сколько человек имеют доступ к этой лестнице?

– Много.

– Не могли бы вы быть более точным? Между убийством мистера Литтла и обнаружением корзины прошло около четырех недель. Как вы думаете, сколько человек могли пройти этим путем за четыре недели?

– Думаю, полторы сотни или около того.

Следующим место свидетеля занял кладовщик со станции Генри Осборн. Мистер Фицгиббон спросил, узнает ли он почерк подсудимого, на что тот ответил утвердительно. Барристер передал ему табельную книгу Споллина.

– Мистер Осборн, что в этой книге говорится о передвижениях подсудимого тринадцатого ноября прошлого года?

Мистер Осборн перелистывал страницы, пока не нашел нужную:

– Судя по всему, он ушел с работы в половине пятого вечера, как и всегда.

– Что он делал в тот день?

– В книге об этом не сказано, но я случайно узнал, что он работал над новыми вагонами в малярной мастерской.

Мистер Курран взял на себя ведение допроса со стороны защиты:

– Я полагаю, что заключенный также подрабатывал в свободное время, выполняя малярные и обойные работы для частных лиц на частной основе. Выполнял ли он для вас какую-либо работу?

– Да, выполнял.

– И каким он вам показался?

– Он всегда был тихим, сдержанным и безобидным.

Эта яркая характеристика совершенно непримечательным образом подвела к концу первого дня судебного разбирательства. После вызвали лишь констебля Миреса, который рассказал о том, как обнаружил сверток у стены работного дома, а также начальника железнодорожной станции Athlone и его кассира, давших совершенно ненужные показания о происхождении находившихся в пакете денег. В 19 часов, когда с этими бессмысленными свидетелями было покончено, лорд главный судья попросил всех встать, а четырех судебных приставов – присмотреть за присяжными. Это вызвало некоторое замешательство, поскольку присяжные поняли, что их собираются поместить в нечто, похожее на плен. Один из них, Джон Джонстон, обратился к судейской коллегии:

– Милорд, неужели мы не попадем домой?

Генеральный прокурор взял ответ на себя:

– Об этом не может быть и речи, господа.

– У многих из нас есть важные дела. Наше задержание вызовет огромные неудобства.

Лорд главный судья терпеливо объяснил, что в столь серьезном процессе необходимо, чтобы присяжные заседатели держались вместе и не общались ни с кем со стороны. Они отреагировали на это чуть ли не бунтом. Измученные присяжные заговорили все разом, горько сетуя на то, что такое лишение свободы плохо скажется на их делах. В итоге было решено, что в случае необходимости они смогут отправлять сообщения своим семьям – тщательно проверенные, чтобы в них не было никаких упоминаний о процессе – через конных полицейских. После этого суд объявил перерыв до следующего утра.

Погода в Дублине испортилась. Но даже непрекращающийся ливень не мог сдержать толпы людей, которые весь день обсуждали дело, подпитывая свое любопытство обрывками информации, изредка подбрасываемой им выходящими из здания наблюдателями. Когда места для публики опустели и занимавшие их люди высыпали на улицу, от них стали требовать информации о последних доказательствах против заключенного. На несколько минут Грин-стрит превратилась в Курраг в день скачек: маленькие группки людей обменивались прогнозами и качали головами от досады, узнавая о неосведомленности друг друга.

Тем временем с задней стороны здания в окружении конной полиции выехала тюремная карета, в которой находился Джеймс Споллин, и, оставшись практически никем не замеченной, быстро направилась в тюрьму Ричмонд Брайдвелл.

15

Пятница, 7 августа

Дождь не прекращался и вечером, когда присяжные нехотя уплетали дорогой ужин в расположенном неподалеку Европейском отеле под пристальным вниманием судебных приставов. Наблюдали за ними и следующим утром, когда они вернулись в здание суда на Грин-стрит – двенадцать дублинских мещан с официальным сопровождением, послушно идущих друг за другом, словно вереница школьников на экскурсии. Погода, похоже, все же приглушила общественный энтузиазм, так как в половине десятого, когда процессия из лошадей и повозок прогрохотала по Халстон-стрит и высадила Джеймса Споллина и двух тюремных офицеров у здания суда, на улице почти никого не было.

Зал был переполнен, как и в предыдущий день, и не без оснований. Большинство обладателей счастливых билетов знали, что пришла пора допрашивать детей подсудимого, и поскольку одна из сторон рассчитывала на их показания для вынесения обвинительного приговора, казалось, что судьба Споллина будет решена в ближайшие часы – де-факто, если не де-юре.

Мистер Курран, по-видимому, решил, что не справился во время допроса Энн Ганнинг, так как сразу же потребовал повторно вызвать ее в суд в качестве свидетеля. Немного посовещавшись, судьи дали согласие. На этот раз перекрестный допрос был поручен одному из младших адвокатов защиты Уильяму Сидни. Цель этой тактики сразу же стала понятна, когда мистер Сидни начал задавать вопросы о поворотном окне возле кабинета мистера Литтла. Миссис Ганнинг показала, что это окно находилось рядом с ее собственной квартирой, что лестница под ним лишена коврового покрытия и что она услышала бы, если бы кто-то поднялся по лестнице или открыл окно. В тот вечер, однако, никакого шума не было. Кроме того, она подтвердила существование третьего окна, через которое злоумышленник мог бы сбежать. Обилие дверей, окон, коридоров и лестниц настолько усложнило ее рассказ, что пришлось сделать продолжительное отступление, во время которого сначала главный судья Монахан, а затем генеральный прокурор задавали уточняющие вопросы. После того как судейская коллегия разобралась с архитектурными премудростями планировки Бродстонского вокзала, миссис Ганнинг позволили удалиться. Вместе с ней из зала суда выскользнул мистер Кеммис, в сопровождении которого в зал суда вскоре зашла Люси Споллин.

Люси была одета в пятнистое розовое платье с черной бархатной накидкой и шелковым чепцом янтарно-голубого цвета – скорее нарядно, чем официально. Она была само воплощение невинности, и вряд ли можно было предположить, что от того, что она скажет в ближайший час, может зависеть человеческая жизнь. В полной тишине ее подвели к свидетельскому креслу и взгляды всех присутствующих либо были направлены на Люси, либо метались между ней и ее отцом в попытке понять, как он отреагировал на ее появление. Он разволновался, когда дочь проходила мимо, лицо его раскраснелось, и, казалось, он всплакнул, пока она поднималась по ступенькам. Мистер Споллин не проронил ни звука – только протирал платком единственный глаз, двигая свое кресло в сторону, чтобы ему лучше было видно дочь со скамьи подсудимых.

Генеральный прокурор начал свое выступление мягко, непринужденно, спросив Люси, где она живет, как ее зовут и сколько лет ее братьям. Люси не выказала ни малейшего намека на нервозность, отвечая твердым четким голосом – очевидно, ее не беспокоило присутствие отца и сотен зрителей, которые следили за каждым ее словом. Мистер Фицджеральд спросил о распорядке дня в семье Споллинов на момент убийства. Она ответила, что семья обедала вместе в двенадцать часов дня, а в половину шестого каждый вечер отец и старший брат уходили с работы и возвращались домой к чаю.

– Мисс Споллин, помните ли вы тот день, когда был убит мистер Литтл?

– Да.

– Ужинал ли ваш отец дома в тот вечер?

– Да.

– А в котором часу ваш брат Джеймс вернулся с работы?

– В половине шестого.

– Ваш отец вернулся домой вместе с ним?

– Нет.

– Он пил чай со всеми?

– Нет, только после того, как Джеймс и моя мама поели.

– В котором часу ваш отец вернулся домой?

– Около семи или восьми.

– А что насчет вас? Вы пили чай с Джеймсом и мамой?

– Нет, мы с Джозефом пили чай после них.

– А ваш отец к тому времени был дома?

– Нет, он пришел после.

– Так когда же вы впервые увидели своего отца дома в тот вечер?

– Когда он пришел пить чай.

– Перед этим вы видели своего отца снаружи?

– Да.

– Где вы его видели?

– Он был на крыше кузницы, что напротив нашего дома.

– Где вы были в это время?

– Дома, я смотрела на него из окна.

– С вами был еще кто-нибудь?

– Да, все мои братья. Джеймс пришел посмотреть со мной в окно. Джозеф тоже пришел, и они оба увидели моего отца.

– Но ведь было темно. Как вы смогли его разглядеть?

– Светила луна.

– А что ваш отец делал у дымохода?

– У него была лестница, и он что-то спускал в дымоход.

С галереи раздались вздохи, которые председатель Верховного суда заглушил одним лишь взглядом. Генеральный прокурор продолжил:

– Что он спускал в дымоход?

– Что-то… округлое.

– А что все это время делала ваша мама?

– Она стояла у входной двери.

– А когда ваш отец пришел пить чай?

– Примерно через полтора часа после того, как я увидела его на крыше.

– Так в котором часу он был на крыше?

– Я сама не понимаю, как определять время по часам. Он был там около шести или семи, после того как я выпила свой чай.

Генеральный прокурор поспешил задать следующий вопрос. Он не хотел привлекать внимания к удручающему признанию ключевого свидетеля о том, что она не умеет определять время.

– А вы сами выходили на улицу после того, как попили чай?

– Нет.

– И что вы делали после этого?

– Я легла спать. Это было после того, как отец попил чай.

В этот момент один из присяжных вмешался, чтобы попросить предоставить дополнительную информацию о лестнице. Это вмешательство было любезно встречено генеральным прокурором, который передал его вопрос свидетелю.

– Когда вы увидели отца на крыше старой кузницы, где была лестница?

– На крыше.

– Значит, нижняя часть лестницы не стояла на земле?

– Нет, она вела от крыши до дымохода.

– Как она туда попала?

– Он поднял ее после того, как поднялся сам.

Главный судья Монахан вмешался и спросил, откуда Люси знала, что именно так поступил ее отец.

– Я видела, как он поднимался вверх, а когда забрался на крышу, то потянул за собой лестницу.

Убедившись в том, что и присяжные, и судьи удовлетворены, мистер Фицджеральд решил, что настало время представить важнейшее вещественное доказательство. По его указанию один из швейцаров передал Люси кусок ткани, в который была завернута часть денег.

– Мисс Споллин, вы узнаете эту ткань?

– Да.

– Что это?

– Раньше это был чепец. Мне подарила его моя кузина Джулия Лайонс.

– Когда она вам его подарила?

– Давным-давно. По-моему, это было за год до прошлого Рождества.

– А что с ним стало после?

– Я его никогда не носила. Его использовали в качестве тряпки.

– Вы абсолютно уверены, что это тот самый кусок ткани, который вам подарили в качестве чепца?

– Я в этом уверена. Я часто видела его дома.

– Видели ли вы его дома после убийства мистера Литтла?

– Нет.

– Вы можете вспомнить, когда в последний раз видели этот кусок ткани?

– Примерно за три месяца до убийства мистера Литтла.

– Где же он тогда был?

– Дома, им протирали пыль.

– Помните ли вы день, когда осушили канал? Это было вскоре после убийства.

– Да.

– В то время полиция находилась рядом с вашим домом, обыскивала канал и землю вокруг него. Что сказал вам по этому поводу ваш отец?

– Он сказал, что если мне покажут кусок ткани или красную тряпку, я должна сказать, что раньше никогда ее не видела.

– Теперь давайте обратимся к моменту ареста вашего отца несколько недель назад. Помните ли вы, что ваша мать заболела примерно в то время?

– Да, примерно за неделю до того, как отца забрали.

– Помните ли вы, был ли отец рядом во время ее болезни? Ваша мать просила его послать за кем-нибудь?

Мистер Сидни вскочил на ноги, выразив недовольство задаваемыми прокурором наводящими вопросами. Мистер Фицджеральд ответил, что это вполне корректный вопрос, поскольку ответ на него будет соответствовать показаниям подсудимого. Мистер Курран возразил, что это не относится к делу и может создать предвзятое мнение у присяжных. После некоторой перепалки между адвокатами главный судья Монахан призвал всех к порядку.

– Задайте вопрос, – сказал он.

– Но только если это будет иметь значение для дела, – дополнил лорд главный судья Лефрой.

– Я обязан вашей светлости, – чуть поклонился генеральный прокурор, а затем повернулся к Люси. – Не помните ли, что сказала ваша мать?

– Она сказала, что ей очень плохо и ей нужен священник и врач.

– А что на это ответил ваш отец?

– Что он не пустит в дом ни священника, ни врача, и что если кто-нибудь выйдет из дома за ними, то он его прикончит.

Любому барристеру приятно заканчивать допрос свидетеля, зная, что его показания произвели определенное впечатление, и когда генеральный прокурор сел на свое место, его сопровождали шокированные вздохи и приглушенные разговоры в галерее для зрителей.

Предположение о том, что Джеймс Споллин угрожал убийством своей собственной плоти и крови, конечно же, не сулило ничего хорошего. Однако, когда мистер Сидни встал, чтобы начать перекрестный допрос, он понял, что имелись все признаки того, что Люси могла оказаться более полезной для защиты, чем для обвинения.

Ему доверили эту деликатную задачу, поскольку мистер Курран понимал, что его собственный подход к допросу свидетеля – боевой, язвительный, остроумный – может оказаться контрпродуктивным, если его применить к маленькой девочке. Уильям Сидни был адвокатом другого типа: любезным и обходительным, ведущим себя скорее как союзник свидетеля, а не его противник. Ему только исполнилось тридцать, он еще не был королевским адвокатом, но явно был призван им стать, так как обладал острым умом и обаянием.

Следуя примеру генерального прокурора, мистер Сидни начал с того, что задал Люси ряд безобидных вопросов о школах, в которых учились она и ее брат, а после ступил на более тернистый путь. Девочка говорила тихо, поэтому мистер Сидни повторял ее ответы, чтобы присяжные не пропустили ни единого слова.

– Мисс Споллин, когда вы впервые услышали о том, что мистер Литтл был убит?

– Он был убит в четверг, а я услышала о его убийстве в пятницу, примерно в половину шестого.

– Кто вам об этом сказал?

– Мой брат Джозеф. Он услышал об этом от рабочих в мастерской.

– А как насчет вашего брата Джеймса? Когда он об этом узнал?

– Тогда же, когда и Джозеф.

– Вы рассказывали, что видели своего отца на крыше кузницы. Вы абсолютно уверены, что это было вечером накануне того дня, когда вы услышали от Джозефа, что мистер Литтл был убит?

– Да.

– Может быть, это произошло в другой вечер?

До сих пор Люси отвечала на все вопросы спокойно, но теперь заговорила с жаром, и ее резкость вызвала вздохи среди зрителей.

– Нет, я в этом уверена! Как и во всем остальном, что я говорила!

Мистер Сидни резко сменил тему:

– Мисс Споллин, у вас за спиной на стене висят часы. Не могли бы вы сказать мне, который час?

Часы, о которых шла речь, висели напротив судей, прямо над скамьей подсудимых. Посмотреть на них означало встретиться взглядом с отцом. Возможно, именно это и было целью барристера; если так, то его уловка не удалась, поскольку Люси тут же категорически заявила, что «совершенно не понимает часов».

– Знаете ли вы, в каком месяце был убит мистер Литтл?

– Нет.

– Ну, тогда вы знаете, в какой части года это было – в начале или в конце?

– Нет.

– Вы рассказали мне, что делал ваш отец в тот четверг. А помните ли вы, что он делал в понедельник перед этим?

– Нет.

– Ну, тогда позвольте спросить вас о чем-нибудь попроще. Вы помните, во сколько он пришел домой с работы в понедельник на той неделе, когда произошло убийство?

– Нет.

– Тогда в следующий понедельник?

– Нет.

– Не могли бы вы сказать мне, в котором часу ваш отец приходил домой в какой-нибудь из других дней на той неделе?

– Кажется, он приходил как обычно, но я точно не помню.

– Ясно, – сказал мистер Сидни. – Взгляните, мисс Споллин, на эту прекрасную модель вашего дома. Над ним возвышается большое здание, не так ли? Вы знаете, что это за здание?

– Да, сэр. Это психбольница.

– Как близко она находится к вашему дому?

– Очень близко. Мальчик, стоящий на крыше нашего дома, мог бы докинуть до больницы камень.

В зале пронеслась волна смеха: никто не ожидал подобного примера.

– Если бы человек в психбольнице стоял у окна, смог бы он увидеть вашего отца, стоящего у дымохода?

– Да, он бы увидел его так же отчетливо, как и я.

– Вы говорите, что стояли у окна гостиной, когда увидели своего отца. Есть ли на этом окне шторы или жалюзи?

– Да, штора есть, но она закрывает только половину окна.

– Была ли эта штора задернута на окне в ночь, когда был убит мистер Литтл?

Последовала долгая многозначительная пауза, прежде чем Люси ответила утвердительно.

– А был ли в комнате свет?

– Да, там была зажжена лампа и горела свеча.

В зале снова замелькал кусок ткани и мистер Сидни протянул его Люси:

– Готовы ли вы поклясться, что когда-либо использовали этот кусок ткани?

– Готова.

– Как вы это поняли?

– По рисунку.

– Вы его когда-нибудь стирали?

– Не помню. Точно не скажу.

Мистер Сидни сделал паузу и снова поменял тему:

– Говорили ли у вас дома о том, что за информацию об убийстве мистера Литтла было назначено вознаграждение в триста пятьдесят фунтов?

– Да.

– Как часто вы слышали об этом дома?

– Точно не скажу. Сама я об этом не говорила, но слышала, как об этом говорили отец, мать и брат.

– Перед тем как несколько недель назад вы пришли в полицейский участок, чтобы дать показания, вы говорили с кем-нибудь о том, что вы будете говорить?

– Нет.

– Как же так? Неужели ни с кем? Как насчет вашей мамы?

Люси была непреклонна:

– Нет. Не думаю, что моя мать вообще знала, что я иду в полицейский участок.

– Куда вы отправились после того, как дали показания мировому судье?

– В ночлежку на Саквилл-Плейс, где за моей матерью присматривала полиция.

– Как долго вы оставались там с матерью?

– Два-три дня.

– В течение этого времени говорили ли вы с кем-нибудь о своих показаниях?

– Нет.

– Ваша мать была с вами в той ночлежке постоянно. Неужели мы должны поверить, что за все это время вы ей ничего об этом не рассказали?

Девочка, похоже, искренне обиделась на это предположение:

– Я никогда об этом с ней не говорила, как и она со мной.

– После того как вы вернулись к себе домой, вы, как обычно, делили спальню со своими братьями?

– Да.

– И ели за одним столом с матерью и братьями?

– Да.

– А вы говорили с кем-нибудь из них о том, что сказали в полицейском участке?

– Нет, никогда.

Мистер Курран попросил предоставить присяжным возможность ознакомиться с показаниями, которые Люси дала в полицейском суде несколькими неделями ранее. Эта довольно утомительная обязанность легла на плечи заместителя секретаря суда мистера Смарта, который их и зачитал. В целом они совпадали с тем, что уже было известно присяжным, однако имелась и пара существенных расхождений, и проницательный барристер защиты понимал, что у девочки могут возникнуть проблемы с их объяснением. Но так как Люси была свидетелем Короны, мистер Курран не мог оспаривать их, пока с ними не разберется сам генеральный прокурор. Мистер Фицджеральд встал:

– Мисс Споллин, я собираюсь напомнить вам о ваших сегодняшних ответах, касающихся ткани. Вы сказали мне, что в последний раз видели ее примерно за три месяца до дня смерти мистера Литтла.

– Да, сэр.

– Но в полицейском участке перед мировым судьей вы сказали следующее: «Я помню день убийства мистера Литтла, и я видела эту тряпку (сиреневую ткань) в доме в тот день или накануне, однако с тех пор, до сегодняшнего дня, я ее не видела и не знаю, что с ней стало». Можете ли вы дать суду и присяжным какое-либо объяснение по поводу этих показаний?

Замысловатая формулировка привела Люси в замешательство. Она в недоумении посмотрела на мистера Фицджеральда и сказала, что не поняла вопроса.

– Что ж, я выразился понятнее некуда. Еще сегодня вы сказали, что когда выглянули из окна, то увидели, как ваш отец по лестнице поднимается на крышу, после чего он затащил эту лестницу наверх. Первый же раз, давая показания, вы сказали: «Я видела своего отца у дымохода. Он не брал с собой лестницу на крышу». Можете как-то это объяснить?

На этот раз Люси поняла, чего он хотел.

– Сэр, когда я была в полицейском участке, то сказала, что мне кажется, что мой отец поднял лестницу на крышу, но я не была в этом уверена. Но там это слово почему-то не записали.

– Теперь вы лучше помните, что видели?

– Да.

– И что же вы видели?

– Я видела, как он поставил лестницу на землю и залез по ней на крышу, а когда добрался наверх, то поднял лестницу за собой и прислонил ее к дымоходу. Дымоход был ему по шею, и он что-то спустил внутрь.

Лорд главный судья Лефрой вернулся к наболевшему вопросу о куске сиреневой ткани, который, согласно первоначальным показаниям Люси, она видела в день убийства.

– Сегодня, отвечая на вопрос о тряпке, вы сказали, что не видели ее в течение трех месяцев до смерти мистера Литтла. Понимаете ли вы разницу между двумя вашими ответами?

– Да.

– Можете ли вы назвать причину их различия?

– Могу. Когда меня спросили сегодня, то я вспомнила, что видела ее за три месяца до этого.

– То есть теперь вы утверждаете, что не видели ее в течение трех месяцев до дня убийства?

– Да.

И на этом не совсем убедительном ответе допрос Люси был завершен. Нейтральному наблюдателю было трудно судить о том, каким может быть эффект от ее показаний. С одной стороны, она сделала несколько крайне неприятных заявлений о поведении своего отца; с другой стороны, защита показала ее неспособность определить время или даже назвать месяцы года. К тому же противоречия в ее показаниях могли склонить в сторону защиты присяжных, которых, по всей вероятности, попросят опираться на слова Люси для вынесения приговора.

Если у генерального прокурора и были опасения по поводу того, как все складывается, то, когда на месте свидетеля Люси заменил ее старший брат Джозеф, которому через несколько месяцев должно было исполниться четырнадцать, стороне обвинения пришлось насторожиться. Мистер Фицгиббон начал с того, что попросил его вспомнить, когда он впервые услышал о смерти мистера Литтла.

– Я узнал об этом в пятницу вечером, между пятью и шестью часами.

– Где вы были в это время?

– На улице, рядом со станцией.

– А где вы были в начале дня?

– В школе.

– Когда вы вернулись домой из школы?

– Где-то между тремя и четырьмя.

– А предыдущим вечером, в четверг, вы видели своего отца?

– Да. Первый раз я увидел его между половиной шестого и шестью.

– Где он тогда был?

– Переходил через железнодорожные пути.

– Куда он направлялся?

– К вокзалу.

– Вы заметили что-нибудь особенное в его внешнем виде?

– Да, я заметил, что у него в руке что-то качается.

– Вам было видно, что именно это было?

– Нет. Но это было что-то длинное.

Барристеры защиты обменялись удивленными взглядами. На судебном заседании в полиции Джозеф не делал подобных заявлений. Теперь он, по сути, заявлял, что видел своего отца с молотком в руках.

– Когда вы видели его в последний раз до этого случая?

– Это было во время обеда, между двенадцатью и часом.

– А в следующий раз?

– Около восьми часов, когда он находился на крыше кузницы.

Джозеф рассказал, как он с остальными тремя детьми сидел в гостиной после чаепития и как они выглянули в окно, гадая, почему их отец так задерживается, а потом увидели, что он забрался на крышу здания напротив.

Мистер Фицгиббон сделал паузу и продолжил:

– Вашему отцу принадлежали две бритвы, которыми он брился на момент смерти мистера Литтла. Вы их узнаете?

Пристав передал Джозефу четыре бритвы, две из которых он сразу же опознал как бритвы своего отца. Затем они были переданы за судейский стол, где оба судьи тщательно их осмотрели. Одна из них была той, что нашли в канале во время последнего обыска, с выгравированной на ручке надписью Spollin. Другая находилась среди вещей подсудимого в день его ареста.

– А как насчет этого куска ткани? Видели ли вы его раньше?

– Да, моя сестра носила его. Это был ее чепец. Позже она использовала его в качестве тряпки.

– Когда вы видели его в последний раз перед убийством мистера Литтла?

– За несколько дней до этого, в старой мастерской у нас за домом.

Джозеф указал на полузаброшенное здание на макете перед собой.

– Видели ли вы этот чепец – ну или тряпку, неважно, – после того дня, когда убили мистера Литтла?

– Нет, в следующий раз я увидел его, когда мистер Кеммис мне его показал.

Для удобства присяжных мистер Фицгиббон попросил Джозефа пояснить: он больше не видел тряпку до того момента, как она была обнаружена с завернутыми в нее деньгами. Мальчик также подтвердил два наиболее громких утверждения Люси: что отец угрожал убить их, если они вызовут врача для матери, и что он приказал им солгать полиции.

Мистер Фицгиббон спросил Джозефа, был ли у его отца навесной замок.

– Да, он запирал ими канистры с маслом. У него их было два, насколько я знаю.

– Это один из них?

Пристав передал Джозефу навесной замок, который был найден в ведре со свинцовым суриком.

– Да.

– Когда вы в последний раз видели этот навесной замок?

– До того, как умер мистер Литтл, я периодически видел оба, но вскоре после этого видел только один из них.

– Был ли у него молоток?

– Да, и не один.

Два молотка – большой и маленький – были переданы Джозефу.

На большом молотке, изъятом из дома Споллина во время его ареста, на головке был небольшой налет шпаклевки.

– Это молотки вашего отца?

– Да.

– Владел ли ваш отец этими молотками на момент смерти мистера Литтла?

– Маленького не было. Он появился у него уже после убийства мистера Литтла.

– А для чего он использовал большой молоток?

– Он держал его в старой мастерской, чтобы забивать гвозди в доски. Я видел, как он вбивал им шпалеры для фасоли.

– Значит, он находился у вас дома или рядом с ним на момент убийства?

– Да.

– А после убийства?

– Я не видел его до встречи с мистером Кеммисом.

Мистер Фицгиббон закончил допрос, но один из присяжных попросил Джозефа объяснить, где именно находился его отец, когда Джозеф видел его, переходящим железнодорожные пути. Он указал место на модели. Судья Монахан задал вопрос:

– Когда вы видели его, пересекающего погрузочный двор, это было в то время, когда другие сотрудники уходили с работы?

– Нет, сэр. Это было немного позже. Помню, потому что Джеймс к тому моменту уже вернулся с работы.

Мистер Курран начал перекрестный допрос с того места, на котором остановился председатель Верховного суда.

– Вы уже сказали, что давно его не видели. Вы действительно можете быть уверены, что видели именно своего отца?

– Он достаточно был у меня на виду, так что я абсолютно уверен, что это был он.

– Да бросьте. Я видел погрузочный двор. Там такая возня, валяются груды досок, постоянно подъезжают и отъезжают вагоны со скотом… Да и было уже темно. Но вы как-то узнали его лицо, находясь по другую сторону путей?

Джозеф был непреклонен:

– Ни досок, ни вагонов в тот вечер рядом с домом не было.

– Ходили ли вы в школу на момент смерти мистера Литтла?

– Да, в школу при Черной церкви на Дорсет-стрит.

Часовня Святой Марии (St Marys Chapel of Ease), прозвище которой связано с темным известняком, из которого она была построена, также стала местом расположения католической школы, недавно основанной Ирландскими христианскими братьями.

– Во сколько вы уходили в школу?

– Я уходил с девяти до десяти часов утра, а возвращался домой в три-четыре часа дня.

– Вы ходили домой на обед?

– Нет, я обычно брал хлеб с собой.

– Как долго вы учились в школе при Черной церкви?

– Почти год.

– И вы ходили туда каждый день?

– Да, за исключением нескольких дней, когда нужно было ремонтировать обувь.

– Значит, в тот день, когда был убит мистер Литтл, вы были в школе?

– Я так не думаю.

Мистер Курран был застигнут врасплох:

– Вы не были в школе в тот четверг?

– Да.

Барристер вдруг осознал, что судьба подкинула ему щедрый подарок.

– Помня о своей клятве, а также о том, что на суде решается судьба вашего отца, скажите… разве ранее вы не заявляли, что в тот день были в школе?

– Я не делал этого.

Получив это категорическое заявление, мистер Курран перешел к злосчастному куску ткани:

– Ранее вам продемонстрировали кусок ткани, в котором вы опознали чепец, подаренный вашей сестре. Видели ли вы когда-нибудь, как она его надевала?

– Да, но не часто.

– Когда вы в последний раз видели, чтобы она его носила?

– Наверное, это было почти три года назад.

– Вы когда-нибудь использовали его в качестве тряпки?

– Нет, никогда.

– Так как же вы могли узнать, что этот рваный клочок ткани – тот самый чепец, в котором вы видели сестру аж три года назад?

Джозеф был возмущен:

– Я узнал его по узору.

– Когда отца арестовали, вы говорили о случившемся с матерью или с сестрой?

– Нет.

– Вы спите в одной комнате со своей сестрой, не так ли?

– Да.

– И вы не говорили с ней о том, почему его арестовали?

– Нет.

– Обедали ли вы в тот вечер с матерью, братьями и сестрой?

– Да.

– И завтракали с ними на следующее утро?

– Да.

– И все же у вас не было с ними разговора о том, что произошло и почему полиция могла забрать вашего отца и посадить его под замок?

– Не было.

Мистер Курран передал ему навесной замок:

– Вы сказали мистеру Фицгиббону, что этот замок идентичен тому, что принадлежал вашему отцу. Как вы его узнали?

– На нем корона и буквы VR.

– На нем нет других следов, по которым вы могли бы его опознать?

– Да.

Мистер Курран нашел к Джозефу тонкий подход. Вместо того чтобы прямо оспорить его рассказ, он попытался продемонстрировать, что многие из самых опасных заявлений мальчика допускают различные толкования, а также, не заявляя об этом открыто, намекнул на возможный заговор с участием Мэри Споллин и двух ее детей. Далее всех ждал шокирующий поворот в исполнении барристера.

– Мистер Споллин, не давали ли вы на полицейском суде на Кейпл-стрит несколько дней назад показания под присягой?

– Давал.

– А после того, как вы предоставили всю информацию, вам зачитали протокол?

– Да. Сначала в канцелярии, а затем в полицейском суде.

– И вы слышали, как он был прочитан ясно и четко?

– Да.

Мистер Курран не оставлял места для сомнений:

– И вы поклялись, что все это правда?

– Да.

Барристер защиты попросил пристава зачитать показания, данные Джозефом под присягой в полицейском суде. Они были длинными, и для многих зрителей повторение того, что они только что услышали из уст свидетеля, было малоприятным развлечением. Тем не менее вскоре стало понятно, зачем мистер Курран заставил их пройти через это. В своих первых показаниях Джозеф утверждал, что в течение недели, когда произошло убийство, он каждый день был в школе, однако зал суда только что услышал от него прямо противоположное. И это было не единственное несоответствие. По залу пронеслась внезапная дрожь.

Когда пристав закончил свой рассказ, мистер Курран продолжил:

– Теперь, мистер Споллин, объясните, как получилось, что в этом заявлении вы не упомянули о том, что видели своего отца вечером до того, как увидели его на крыше старой кузницы, и что не видели его между обедом и тем моментом, когда он был на крыше?

Джозеф был ошеломлен. Некоторое время он размышлял над вопросом, пытаясь, видимо, придумать адекватный ответ, но затем сдался, признав поражение. Бывают моменты, когда молчание – самое смертоносное оружие барристера. Мистер Курран позволил моменту затянуться, прежде чем повторил свой вопрос. Джозеф продолжал молчать.

– Сегодня вы дали показания, что в день убийства вас не было в школе. Но в полицейском суде вы поклялись, что ходили в школу всю неделю, когда произошло убийство. Можете ли вы, Джозеф Споллин, дать какое-либо объяснение этому на суде над вашим отцом?

Ответа не последовало. Мистер Курран сменил тон на более примирительный:

– После ареста вашего отца вы жили в доме на станции?

– Да, сэр.

– А ваша мать?

– Тоже, сэр.

– Чем вы занимались в свободное время? Играли в игры, я полагаю?

– Да, сэр. Строил небольшой мост и делал всякое разное.

– Ваша мама сильно на вас ругается?

– Иногда.

– Она бывает вспыльчивой?

– Да, сэр.

– Ругается, скандалит, задирается?

Это была грубая ловушка, которой Джозеф легко избежал.

– Нет, сэр, она не задирается.

И после завершения сокрушительного перекрестного допроса мистер Курран вновь занял свое место. Мистеру Фицгиббону был дан шанс спасти позицию обвинения, повторно допросив Джозефа, но его объяснение, что он забыл включить в свои предыдущие показания некоторые детали, было слишком незначительным и запоздалым. Ущерб был непоправимым.

16

Суббота, 8 августа

дна из загадок процесса над Споллином заключалась в том, что случилось с суперинтендантом Августом Гаем. Детектив, который руководил расследованием этого убийства на протяжении почти семи месяцев, даже не был приглашен для дачи показаний, да и имя его было упомянуто лишь однажды. А ведь всего тремя неделями ранее Гай наблюдал из первого ряда полицейского суда за тем, как арестованный им человек предстает перед судьями по обвинению в убийстве. Суперинтендант был публичным лицом расследования, но вдруг исчез. Так где же он был?

Имеются веские основания подозревать, что он был с позором уволен. Нет сомнений, что он был освобожден от своих обязанностей, причем не по своей воле. В меморандуме, написанном через несколько месяцев после суда, королевский адвокат Томас Кеммис вскользь упоминает, что Гай был отстранен от расследования. Очевидно, что мистер Кеммис с самого начала не доверял интуиции детектива, ставя под сомнение его первоначальные предположения о личности убийцы. Признаки общей неудовлетворенности работой суперинтенданта Гая появились еще в январе, когда королевский адвокат и главный секретарь поделились своими сомнениями по поводу качества его работы. Последней же каплей, скорее всего, стало то, что в ходе судебных слушаний в полиции выяснилось, что суперинтендант в течение трех недель незаконно удерживал сына Споллина, Джеймса. Если бы мистера Гая вызвали в качестве свидетеля, он был бы вынужден признать, что нарушил закон, и весь процесс мог бы сорваться. Эти обстоятельства также объясняют, почему старшего ребенка Споллина – несомненно, важного свидетеля – не вызвали для дачи показаний.

В отсутствие суперинтенданта предстать перед адвокатами пришлось инспектору Райану. Он пробыл в суде недолго. Лишь рассказал об алиби, которое Джеймс Споллин обеспечил себе на первом допросе, и подтвердил, что бритва и молоток, предъявленные суду, были найдены в канале.

Более интригующим было свидетельство Льюиса Веста, ножовщика, который сообщил, что он лично выгравировал фамилию Spollin на ручке бритвы, пояснив, что всегда наносит имя владельца при заточке лезвия.

Мистер Курран оспорил мнение ножовщика о том, что бритва пролежала под водой значительное время, прежде чем ее извлекли.

– Вы пришли к такому выводу из-за ржавчины на лезвии?

– Да, ведь инструмент из блестящей стали может долгое время находиться в воде, не ржавея.

– Вы говорите это, исходя из собственного опыта?

– Да. Чтобы составить свое мнение по этому вопросу, двадцать третьего числа прошлого месяца я бросил в воду бритву с пятнами ржавчины на ней, а когда утром достал ее из воды, то обнаружил, что светлые части лезвия не поменяли своего цвета.

Мистер Курран не стал уточнять то, что должно было быть очевидно для присяжных: эксперимент ножовщика показал, что невозможно определить, находилась бритва в канале в течение десяти минут или десяти лет.

Следующим на свидетельское кресло сел Джеймс Мэгилл, инспектор железнодорожной компании. По просьбе генерального прокурора он воссоздал разговор, который состоялся у него с обвиняемым полгода назад.

– В конце февраля я вместе с чертежником Бойланом измерял стол. Подошел Споллин и спросил, что мы делаем. Я ответил, что мы собираемся снести старые сараи и поставить новые. Он сказал, что это доставит мне неудобства, на что я ответил, что это доставит больше неудобств ему, так как все обломки будут бросать в его сад. Он сказал, что если они разберут сараи, то обязательно найдут деньги. «Какие деньги?» – спросил я. «Деньги, которые украли у мистера Литтла», – ответил он. В другой раз я подошел, когда Споллин разговаривал с человеком по имени Макклин, работающим на производстве жести. Макклин спросил Споллина, не думает ли он, что убийцей был один из тех, кого недавно уволили. Он ответил, что убийца все еще здесь и смеется над всеми нами.

Мистер Сидни, представлявший защиту, был настроен скептически. Под давлением барристера Мэгилл признал, что большинство работников железной дороги разделяли мнение Споллина о том, что убийца все еще находится на территории станции.

Два офицера полиции рассказали о различных обысках на Бродстонском вокзале, а после вызвали эксперта, который дал свое заключение по одному из доказательств, на которое обвинение возлагало большие надежды. Уильям Маллен был слесарем, и, как только он сел за стол, ему вручили навесной замок, найденный в доме Споллина, и ключ от него. Следуя инструкциям мистера Фицгиббона, он вставил ключ в замок и открыл его, подтвердив суду, что они совпадают. Затем мистер Фицгиббон передал ему навесной замок, найденный в ведре с деньгами, и слесарь заметил, что он был залит свинцовым суриком.

– У вас, я полагаю, есть с собой инструменты, – сказал мистер Фицгиббон. – Как вы думаете, вы сможете убрать все, что мешает открыть замок?

Пробормотав, что он, конечно, может попробовать, мистер Маллен принялся за работу. Сурик отслаивался довольно легко, и вскоре он попробовал повернуть ключ в замке. Замок открылся.

Удачный исход этого эксперимента вызвал возгласы удивления со стороны зрителей. Но на этом дело не закончилось. Главный судья Монахан спросил слесаря, означает ли это, что это ключ от замка, найденного в ведре.

– Возможно, но этот ключ откроет все замки одного и того же образца.

Мистер Курран встал, чтобы подчеркнуть эту полезную для него деталь:

– Прав ли я, мистер Маллен, полагая, что существует огромное количество замков, идентичных этому?

– Да. Они производятся в Бирмингеме, и когда они делают новый замок, то выпускают тысячи его точных копий.

– То есть я могу практически где угодно приобрести такой же замок, как этот, который будет открываться этим ключом?

– Не где угодно, но я полагаю, что в Дублине их можно купить во многих местах.

Это стало катастрофой для обвинения. Их попытка доказать, что навесной замок принадлежал Споллину, окончательно провалилась, когда был вызван следующий свидетель. Томас Бамбрик рассказал суду, что до 1853 года он работал в железнодорожной компании. По его словам, он знал подсудимого и помнил, что у Споллина было несколько закрывающихся канистр для масла. По словам мистера Бамбрика, он не мог быть уверен в этом, но смутно помнил, что видел навесные замки.

цЛорд главный судья Лефрой был в ярости:

– Очевидно, должен быть кто-то более компетентный для дачи показаний по этому вопросу, чем человек, работавший там четыре года назад?

Незадачливый адвокат обвинения, мистер Бейтаг, продолжал настаивать на своем. Он указал на деревянное ведро, стоявшее на столе для вещественных доказательств, и спросил свидетеля, видел ли он когда-нибудь, чтобы подсудимый его использовал. Томас Бамбрик внимательно осмотрел его, прежде чем ответить:

– Я помню, что красную и зеленую краску он получал у кладовщика, но носил он их в квадратной коробке. А эту кадку я вообще не помню.

У зрителей не было особых претензий к тому, что они наблюдали до сих пор. Был и высокий драматизм показаний Люси и Джозефа, и разрядка, которую давали комичные казусы обвинения. Когда наступил поздний вечер, выяснилось, что впереди еще пятнадцать свидетелей, призванных испытать на прочность судей и присяжных. Впрочем, они не рассказали ничего нового. Несколько человек вспомнили об обнаружении тела, все детали которого уже обсуждались и не вызывали споров. Пятеро в утомительных подробностях описали обыск канала, а пожилой сторож Бродстонского вокзала и вовсе был вызван на свидетельское кресло, чтобы сообщить суду, что он не может вспомнить ничего полезного о ночи, когда умер мистер Литтл. Создавалось впечатление, что обвинение решило вывалить на присяжных каждую крупицу доступной информации, надеясь создать впечатление, что доказательства против Споллина не просто многочисленные, но и убедительные.

Когда без четверти семь в этот субботний вечер в суде был объявлен перерыв, присяжные узнали, что они не увидят своих жен и детей и не поспят в своих постелях еще некоторое время. До окончания процесса они не могли возвращаться домой и общаться ни с кем, кроме друг друга.

В воскресенье утром им, однако, разрешили отправиться в свои церкви, пусть и в сопровождении судебного пристава, а после обеда шериф организовал для них прогулку на каретах по Феникс-парку. Затем они вернулись в заключение в Европейский отель. Это была золотая клетка: за все, что они ели или пили, платило государство. Присяжные, как известно, иногда злоупотребляли этой привилегией. Во время другого судебного процесса по делу об убийстве в викторианском Дублине девять присяжных (остальные трое были трезвенниками) выпили огромное количество пива, вина, шампанского, хереса, джина и виски, а затем устроили погром в отеле, вызвав такой хаос, что их поведение стало предметом парламентского расследования.

Члены коллегии присяжных по делу Споллина оказались более сдержанными, и утром в понедельник, 10 августа, в зал суда на Грин-стрит не дошло ни намека на скандал. После двух долгих дней Корона закончила изложение своей версии, однако, как только судьи вернулись на свои места, достопочтенный барристер обвинения Абрахам Брюстер встал, чтобы сказать, что был один или два момента, упущенных стороной обвинения. Для дачи показаний вызвали полицейского констебля, который рассказал о кочерге и окровавленном полотенце, найденных в кабинете мистера Литтла, хотя все стороны согласились с тем, что первый предмет не имел отношения к преступлению. Затем был вызван Патрик Хэнбери, чтобы прояснить некоторые детали из его предыдущих показаний. Мистеру Сидни предоставили возможность во второй раз провести перекрестный допрос начальника станции, и он выбрал неожиданную и провокационную линию нападения.

– Мистер Хэнбери, каково было общее мнение по этому вопросу среди людей на станции?

Тот не успел ответить: генеральный прокурор вскочил с места и заявил, что это всего лишь слухи, а потому эта информация не может быть принята судом. Судьи согласились, и мистер Сидни попробовал применить другой подход:

– Были ли задержаны полицией другие сотрудники железной дороги, помимо подсудимого?

– Да. Кэтрин Кэмпбелл находилась под их охраной более месяца, а в общей сложности – около трех месяцев под их контролем.

– А были ли подозрения в отношении других лиц на железной дороге?

– Да.

– Серьезные подозрения?

– Да.

– А имелись ли улики?

На этот раз в дело вмешался мистер Брюстер:

– Не отвечайте на этот вопрос. Как он может сказать, были ли улики, если не занимался расследованием?

Мистер Сидни проигнорировал это замечание:

– Не были ли эти факты настолько вескими, что они собирались арестовать другого человека?

Мистер Брюстер не мог больше терпеть:

– Не отвечайте, мистер Хэнбери. Я должен возразить против этой реплики. Вы и так зашли слишком далеко, мистер Сидни.

– Я очень вам благодарен, мистер Брюстер, – с преувеличенной вежливостью сказал мистер Сидни. Было очевидно, что его линия допроса будет признана неправомерной, но это не имело значения: ему удалось намекнуть, что полиция уже арестовывала не того человека. Возможно, это был подлый прием, но эффективный. Присяжные не могли забыть услышанное.

Мистер Брюстер должен был вызвать еще одного свидетеля: сержанта Майерса, присутствовавшего при аресте Споллина. Полицейский сообщил, что одежда подсудимого была изъята и отправлена на экспертизу доктору Гейгану, судебному химику. Ученый должен был присутствовать в суде, чтобы рассказать о том, что он обнаружил, но поскольку его не удалось найти, мистер Брюстер заявил, что обвинение, наконец, закончило со своими аргументами.

Из всех достопочтенных юристов, присутствовавших в суде в то утро, только Джон Эдье Курран в прошлом переживал сложную юридическую шараду с позиции обвиняемого. Ровно двадцать пять лет назад Курран стоял в том же зале суда на Грин-стрит и обвинялся в участии в незаконном собрании. Будучи студентом юридического факультета, он участвовал в кампании против десятины – древнего налога, за счет которого финансировалась Ирландская церковь. Как и многие католики, он был глубоко возмущен тем, что его заставляли оплачивать богослужения богатого протестантского меньшинства, в то время как католические церкви, посещаемые крестьянами и рабочими, ничего не получали. Молодой Курран стал ярым сторонником отмены этого церковного закона и летом 1832 года выступил на митинге против десятины, проходившем в горах к югу от Дублина. Его арестовали и приговорили к двум месяцам тюремного заключения в ту самую неделю, когда он должен был стать адвокатом. Вместо того чтобы приступить к практике, он оказался осужденным преступником, закованным в наручники и сидящим в тюремной карете, которая с грохотом мчалась в тюрьму Килмайнхам.

Этот случай едва не стоил ему юридической карьеры, но в то же время стал элементом, сформировавшим из Куррана отличного адвоката. Он уже сталкивался с несправедливостью и знал, как это больно. Знал, каково это – сидеть на скамье подсудимых и сжиматься от ужаса, пока судья выносит приговор. Поэтому, когда он встал, чтобы обратиться к присяжным, он мог легко представить, что отстаивает свою собственную жизнь, а не жизнь Джеймса Споллина:

– Господа, это было грустное зрелище, которое, я надеюсь, мы больше никогда не увидим, – дети, выступающие по такому случаю, чтобы дать показания, когда на карту поставлена жизнь их собственного отца…

Сидящий на скамье подсудимых Джеймс Споллин подался вперед и уткнулся лицом в носовой платок. Его плечи затряслись от рыданий.

– …и выходящие вперед с хладнокровием и решимостью, которые, наверное, поразили каждого из нас; даже с легкостью манер и безразличием, как будто они были – и я уверен, что они были – невинными пешками в чужой игре.

Мистер Курран старался не называть ее имени, но ни у кого в зале не возникло сомнений, что он обвиняет именно мать детей, миссис Споллин.

– Господа присяжные, что это за дело? Простое подозрение. Отбросьте все, что вы слышали о тех, кто не присутствовал здесь лично, отбросьте показания Люси и Джозефа Споллинов – потому что я не могу допустить, чтобы любой здравомыслящий человек пришел к выводу, что кто-то из них сказал правду, – и что останется? Пустое место.

Следующие четыре часа адвокат защиты подробно объяснял, почему пришел к такому выводу. Мистер Курран был беспощаден. Он разобрал показания детей, указав на каждую неточность. Он напомнил присяжным, что версия обвинения основывалась на датах и точном времени, предоставленных Люси, которая «не знает, какой сейчас месяц, и не понимает, сколько показывают часы». Что касается Джозефа, то он дал две разные версии о своем местонахождении в день убийства и неоднократно менял свою версию. В последний раз он утверждал, что видел, как отец шел к станции, размахивая «чем-то длинным». Мистер Курран жестко опроверг это утверждение:

– Мальчик сказал, что он стоял у двери дома, когда увидел, как его отец переходит пути. Расстояние между этими местами составляет почти сто пятьдесят метров. Я был там вчера вечером, и не смог бы узнать своего друга среди бела дня на таком расстоянии, что уж говорить о темной ноябрьской ночи.

По словам барристера, детей тренировали в даче показаний и говорили, что им нужно сказать. Кто-то «за кулисами» контролировал их, пытаясь добиться того, чтобы Джеймс Споллин, которого в очередной раз можно было увидеть рыдающим на скамье подсудимых, был повешен за убийство.

Вычеркнув двух важнейших свидетелей обвинения, мистер Курран сделал все возможное, чтобы развалить их остальные аргументы. Он был зол, недоверчив, насмешлив. Он с презрением отверг их попытки уличить Споллина. Они утверждали, что заключенный сбежал через окно на крышу, однако на оконной раме не было обнаружено ни капли крови. Говорили, что Споллин работал неподалеку от места, где была найдена корзина с серебром, но мимо этого места ежедневно проходили еще сто пятьдесят других человек.

По словам мистера Куррана, после того как были отброшены ненадежные показания детей о чепце, ничто не могло связать заключенного с деньгами. Никто не видел Споллина с ведром, и нет никаких записей о том, что он получал свинцовый сурик со склада или откуда-либо еще. Не было никаких доказательств того, что он когда-либо владел молотком или бритвой – и кому вообще хватило бы глупости совершить убийство предметом, на котором выгравировано его собственное имя? Барристер мрачно предположил, что кто-то бросил вторую бритву в канал с явным намерением подставить его клиента.

В кульминационный момент своего выступления мистер Курран подвел итог аргументам против Споллина словами, пропитанными сарказмом:

– Вас просят признать его виновным в том, что деньги, принадлежащие мистеру Литтлу, были найдены рядом с местом, где он работал; потому что под деньгами был найден обычный навесной замок в свинцовом сурике. Вас просят признать его виновным в этом убийстве, поскольку не доказано, что молоток, найденный в канале и точно подходящий под рану, принадлежал ему. Не доказано, что первая бритва принадлежала ему, а другая, с выгравированной фамилией, была найдена при последующем обыске в месте, где ее мог бросить любой член его семьи. Вас просят прийти к выводу, что он является убийцей, на основании нелепой истории, рассказанной детьми о том, что они видели отца у дымохода, и о чепце сиреневого цвета, для опознания которого не была вызвана Джулия Лайонс, якобы сшившая его, а также из-за каких-то пересудов на станции. Вас просят осудить его, потому что пресса в этой стране и в Англии подняла шум и общественное мнение потребовало принести этого человека в жертву. На вас лежит чудовищная ответственность. Вы сейчас вершите суд, решаете судьбу этого несчастного человека, но прежде чем прийти к выводу о его виновности, вы должны тщательно взвесить все доказательства и спросить себя: «Подтверждают ли они это обвинение?». Если они хоть в малейшей степени свидетельствуют о его невиновности, вы должны его оправдать. Я оставляю это дело вам, джентльмены, и уверен, что вы выполните свой долг перед страной, Богом и человеком, находящимся на скамье подсудимых.

Когда мистер Курран сел на место, несколько человек на галерее начали бурно аплодировать. Нельзя отрицать, что выступление защитника было впечатляющим, однако в суде подобные проявления одобрения не приветствуются, и зрителей быстро призвали к порядку.

Около пятидесяти мужчин, женщин и детей поднялись по ступенькам к столу для свидетелей и поклялись говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, однако Джеймса Споллина среди них не было. В Ирландии XIX века обвиняемым в убийстве на суде не разрешалось давать показания – эта мера была призвана защитить их от хитрых обвинителей и риска дать показания против себя. Если эти правила и создавали видимость справедливости, то все остальное явно работало не на благо подсудимого. Как правило, адвокаты защиты практически не имели доступа к своему подзащитному за пределами зала суда, что вынуждало их по крупицам собирать свою аргументацию из доказательств, представленных Короной. Наиболее же очевидным препятствием для адвокатов было то, что им предоставлялась только одна возможность выступить перед присяжными, в то время как обвинение имело право как на вступительную, так и на заключительную речь.

Именно барристер обвинения Абрахам Брюстер выступил с последними аргументами от имени Короны. Он еще раз описал присяжным, как было совершено преступление и как о нем узнали, сделав все возможное, чтобы показать, что Споллин обладал уникальной квалификацией для планирования и осуществления убийства, а местонахождение денег указывало на его причастность. Большую же часть своих усилий он посвятил тому, чтобы опровергнуть предположение мистера Куррана о сговоре между Мэри Споллин и ее детьми Люси и Джозефом. Мистер Брюстер отметил, что нет никаких доказательств того, что Джеймс Споллин был плохим мужем или его брак был несчастливым. Ни один из детей не подал ни малейшего намека на то, что их отец не был к ним добр. Так какой же мотив мог быть у них для сговора с целью отправить его на виселицу? Он высмеял мысль о том, что они могли пойти на это ради вознаграждения в 350 фунтов стерлингов.

Постепенно тон мистера Брюстера становился все более серьезным, а речь – размеренной. В заключении он принялся рассуждать о том, какое ужасное решение предстоит принять присяжным, о той ответственности, что на них возложена. Когда он сел, на галерее для публики вновь начались проявления эмоций, которые, однако, быстро заглушили.

Председательствующий, главный судья Монахан, внимательно следивший за временем, объявил, что его заключительная речь, скорее всего, будет «весьма продолжительной» и что, поскольку была уже половина седьмого, он решил прервать заседание суда до следующего утра. К радости собравшихся журналистов, самый захватывающий процесс об убийстве растянулся еще на один день.

Утром во вторник, 11 августа, не только улицы перед зданием суда были переполнены. Большинство жителей города знали, что в этот день присяжные удалятся для вынесения вердикта, и ходили слухи, что они признают Джеймса Споллина виновным. Это означало бы казнь, и, понимая, что на это сенсационное событие в тюрьме Килмайнхам неизбежно соберутся толпы людей, многие дублинцы сразу же отправились туда, чтобы занять места с наилучшим видом на виселицу.

Судьи прибыли на заседание в десять часов утра. Хотя главный судья Монахан был младшим из них, он взял подведение итогов на себя. Его заключительная речь длилась четыре с половиной часа, однако ни одно ее слово не было сказано впустую. Он умело и вдумчиво проанализировал массу доказательств, отбросил все, что посчитал несущественным, а затем определил, с какими пунктами согласны обе стороны, а какие являются спорными. Главный судья Монахан изложил все это перед присяжными в виде простого повествования, начиная с ночи убийства Джорджа Литтла. По его мнению, невозможно было точно сказать, в котором часу произошло преступление, было ли оно совершено одним человеком или несколькими и даже каким путем преступник (или преступники) покинул здание. Он был уверен, что молоток и одна из бритв были использованы для убийства мистера Литтла, но заявил присяжным, что нет убедительных доказательств того, что какой-либо из этих предметов принадлежал Джеймсу Споллину или использовался им.

По мере того как он переходил к более поздним событиям – аресту Споллина и обнаружению денег, – становилось все более очевидным, что ни один из судей не счел попытки обвинения связать заключенного с вещественными доказательствами особо убедительными. Тон главного судьи Монахана заметно изменился, когда он перешел к показаниям Люси и Джозефа Споллинов.

– Если бы не показания этих двух детей, – сказал он, – это было бы просто подозрение, причем такое, что ни лорд верховный судья, ни я сам не сочли бы нужным передавать его на рассмотрение присяжных.

В этом и заключалась суть дела. В своей вступительной речи генеральный прокурор говорил о «длинной цепи косвенных улик», доказывающих вину заключенного. Теперь же судья Монахан указал, что в этой цепи было только два звена, которые действительно имели значение: Люси и Джозеф. И если присяжные не поверят их показаниям, то вся цепочка рассыплется в прах.

– Несомненно, в показаниях детей есть серьезные расхождения, но они сходятся в главном: в ночь убийства они видели, как их отец стоял у дымохода кузницы и что-то туда спускал. Это самая важная часть показаний, и вы должны решить, верить ей или нет. Девочка утверждает, что через два дня она спросила у матери, что делал ее отец, когда она видела его у дымохода, и мать ничего не ответила. Что касается имеющихся расхождений, то, по мнению Короны, они не являются существенными и не должны подорвать ваше доверие к свидетелям. С другой стороны, адвокат защиты утверждает, что это ошибки, которые не мог бы допустить свидетель, говорящий правду, а также что дети, давая показания, действовали по указу матери. Разумеется, если вы с этим согласитесь, то не сможете поверить ни одному их заявлению. А теперь, господа, Корона просит вас рассмотреть следующую версию: вечером тринадцатого ноября, в половине шестого вечера, закончив работу, подсудимый вместо того, чтобы вернуться домой к невинным детям и разделить с ними скромную трапезу, отправился совершать преднамеренное убийство. Нет никаких сомнений в том, что в ту ночь было совершено убийство, и вам предстоит решить, является ли Джеймс Споллин убийцей или нет. Могут возникнуть и другие соображения, но прежде всего важно следующее: если у вас есть обоснованное сомнение в доказательствах, то вы обязаны оправдать заключенного, как если бы вы были уверены в его невиновности. С другой стороны, если, рассмотрев все доказательства, вы придете к выводу, что сказанное детьми этого человека – правда, если вы убеждены в отсутствии какого-либо заговора с целью лишить его жизни, если считаете, что Споллин лгал, говоря, что был со своей семьей, хотя на самом деле находился на крыше кузницы, – тогда вы должны будете назвать его виновным.

Голос главного судьи Монахана задрожал от волнения, когда он дошел до последнего абзаца своей заключительной речи. Несколько присяжных вытирали слезы.

– Господа, если вы придете к последнему выводу, вы обязаны выполнить мучительный долг перед обществом, независимо от последствий: вынести обвинительный приговор. Но пусть ни на минуту ощущение чудовищности преступления не заставит вас действовать, исходя из того, что правосудие требует жертвы. Справедливость не требует жертв. Справедливость требует и предпочитает, чтобы девяносто девять виновных избежали наказания, если это спасет хотя бы одного невинного, что был принесен в жертву ошибке. И пусть Всевышний приведет вас к верному и справедливому приговору.

Председательствующий судья выглядел переполненным чувствами в конце своей невероятной речи, последние фразы которой еще годами будут отдаваться эхом в умах слушателей. По просьбе присяжных им были переданы для последнего осмотра несколько вещественных доказательств, в том числе молоток и чепец, и в 14:40 присяжные удалились для совещания. Джеймса Споллина отвели в камеру, а судьи остались за своим столом. Никто не хотел покидать зал суда на случай неожиданного возвращения присяжных, но скука вскоре измучила людей, а потому они начали переговариваться, и уже через несколько минут по всему залу образовались небольшие группки, горячо, но вполголоса обсуждавшие вероятный вердикт.

На часах было десять минут пятого – гораздо меньше, чем все ожидали, – когда гул разговоров прервался, словно кто-то перекрыл кран. Присяжные заседатели вернулись в свою ложу. Зрители тоже поспешили занять свои места, в то время как Споллин вновь появился на скамье подсудимых, а пристав мистер Аллейн назвал имена присяжных, чтобы убедиться, что все они присутствуют. Затем он спросил:

– Господа присяжные, пришли ли вы к единогласному вердикту?

– Да, – сказал бригадир, протягивая ему лист бумаги.

Джеймс Споллин поднялся со своего места на скамье подсудимых и неуверенно облокотился на перила перед собой. Мистер Аллейн развернул листок и внимательно изучил его содержание. Зал суда затаил дыхание, когда он поднял взгляд и звучным голосом объявил:

– Присяжные считают, что Джеймс Споллин невиновен.

17

Вторник, 11 августа

а несколько секунд после оглашения приговора зал суда на Грин-стрит наполнился бурными эмоциями. Раздались возгласы удивления и ужаса, а вспышка аплодисментов была быстро заглушена полицейскими, расположившимися на галерее для публики. На скамье подсудимых Джеймс Споллин ударил кулаком по железным перилам и воскликнул: «Мои дети!» Он прижал руку к лицу и рухнул в объятия двух охранников, которые помогли ему сесть на стул и ослабить шейный платок. Пристав принес кувшин с водой и обмыл ему лицо и шею, так как только что оправданный человек был на грани потери сознания.

Несколько минут спустя Споллин пришел в себя, и ему было позволено выступить перед судом. Говорил он неуверенно, мысли его путались под влиянием бушевавших в нем чувств.

– Милорды и джентльмены, я считаю себя не совсем обманутым. Я был уверен, что передо мной стоят двенадцать моих соотечественников – людей опытных, со счастливым очагом и доверием в семейном кругу. Я думал, что они беспристрастно рассмотрят мое дело, и они это сделали. Не мне начинать расхваливать себя, но меня привели сюда несправедливо…

Споллин поднял руку и обрушил ее на перила перед собой:

– Несправедливо по… Но я не буду осуждать женщину. Я любил эту женщину, но это ужасно – быть в руках женщины-тирана. Я должен поблагодарить двух достопочтенных джентльменов… – он указал на двух судей, которые бесстрастно слушали его бессвязный монолог, – …столпов закона за судейским столом. Возможно, я слишком раним, раз считаю, что слуги Короны слишком очернили мою репутацию в своих обращениях к присяжным. Однако я, слава Богу, спасся.

Споллин поднял руки к небу:

– Благодарность и хвала Богу! Аминь.

После этой проникновенной проповеди Споллин сел. Но почти сразу же его осенила другая мысль, и он снова встал:

– Боюсь, что мою репутацию уже не исправить. Мои дети – единственные, кого я люблю, и я должен их обеспечивать, – он продолжал бороться со слезами. – Но если у меня будут средства, мне хотелось бы уехать в какую-нибудь тихую колонию на всю оставшуюся жизнь…

Главный судья Монахан решил, что достаточно слушал, и перебил Споллина:

– Есть ли еще какие-либо обвинения в отношении подсудимого?

Он получил отрицательный ответ, но Споллин все равно не унимался:

– Я хотел бы выразить искреннюю благодарность прессе за молчание во время моего заключения. А также вашему уважаемому другу, мистеру Куррану, моему адвокату, за неустанную энергию, которую он продемонстрировал. Пусть он и мистер Сидни проживут еще много дней, не защищаясь в суде по таким делам, как мое!

Споллин в изнеможении опустился на стул. Последняя часть его речи была почти заглушена радостными возгласами с улицы, где только что объявили о вердикте. Мистер Сидни поднялся на ноги:

– На улице много народу, милорд, и, наверное, лучше пока не отпускать подсудимого.

– Ну что ж, – сказал главный судья Монахан. – Он официально освобожден, но может оставаться с начальником тюрьмы до завтрашнего утра.

Сотрудники тюрьмы подняли Споллина со скамьи подсудимых, а председатель суда распустил присяжных, поблагодарив их за уделенное время и внимание. На улице в ожидании присяжных собралась огромная толпа, которая аплодировала каждому представителю власти при его появлении и с особым энтузиазмом приветствовала адвокатов защиты. Судя по всему, все были рады решению присяжных. Но тот, кого эти люди хотели видеть больше всего, был лишен момента публичного триумфа. В Дублине еще оставалось немало людей, считавших Джеймса Споллина виновным, и один из них мог прятаться в толпе, ожидая возможности совершить самосуд. Для его же безопасности героя дня вывели через черный ход и усадили в карету, чтобы он провел последнюю ночь в тюрьме Ричмонд Брайдвелл.

Томас Кеммис, королевский адвокат, пробился сквозь толпу на Грин-стрит и бодро зашагал в сторону Бродстонского вокзала. Хотя он прекрасно знал о слабых местах, которые так искусно вскрыл мистер Курран в версии обвинения, он не ожидал такого вердикта. Большинство хорошо осведомленных наблюдателей предсказывали, что присяжные не смогут прийти к единогласному мнению, что означало бы повторное судебное разбирательство, к тому же мистер Кеммис знал от знакомых в тюрьме, что Джеймс Споллин ожидал, что его признают виновным. Необходимо было решить неотложные вопросы – в частности, что будет с Мэри Споллин и ее детьми, когда их муж и отец вновь окажется на свободе. Мистер Кеммис уже обсудил этот важный вопрос с генеральным секретарем, и они согласовали план действий. Правительство предложит Мэри новую личность и переселит ее с детьми за границу, в одну из британских колоний.

Когда мистер Кеммис подъехал к дому Споллинов, у дверей стоял констебль в военно-морском кителе и фуражке. Он выглядел как-то неуместно на фоне роз и алтеев в маленьком саду. Мэри и трое младших детей уже несколько недель находились под охраной полиции; Джеймс, старший, жил в другом месте, рассорившись с матерью из-за того, что считал отца невиновным. Мистер Кеммис все лето был частым гостем в этом доме, а во время судебного процесса не забывал заходить каждый вечер, чтобы держать Мэри в курсе последних событий. Она уже знала о том, что ее мужа оправдали: по настоянию королевского адвоката сразу после оглашения приговора к ней был отправлен полицейский посыльный, чтобы она не узнала об этом от какого-нибудь сплетника, служащего на железной дороге.

Расположившись в уютной гостиной, мистер Кеммис выразил сожаление по поводу того, что Короне не удалось добиться приговора, на который они рассчитывали, и заверил ее, что правительство безоговорочно верит в виновность ее мужа. Он пообещал позаботиться о том, чтобы администрация Дублинского замка сделала все возможное для помощи ей, и рассказал о предложении переехать вчетвером в другую страну. Одна из насущных проблем заключалась в том, что у Споллина было законное право на опеку над детьми. Мистер Кеммис сообщил Мэри, что попросил доктора Демпси, викария местной церкви, выступить в качестве посредника. Священник направлялся в тюрьму, чтобы сообщить Споллину, что если он не откажется от своих родительских прав, то Мэри подаст заявление лорду-канцлеру, который, несомненно, присудит ей опеку над ними.

Больше всего Мэри беспокоило, что будет делать ее муж, когда на следующее утро выйдет из тюрьмы. Мистер Кеммис сообщил ей, что отправил в Ричмонд Брайдвелл констебля с одеждой Споллина и восемью соверенами, которые полиция конфисковала при обыске дома. Он надеялся, что денег и недвусмысленного совета будет достаточно, чтобы убедить Споллина покинуть город, но если эта мера не принесет успеха, полиция продолжит охранять Мэри и детей.

На следующий день в 8 утра из ворот тюрьмы Ричмонд Брайдвелл выехала крытая повозка без опознавательных знаков и свернула на Нью-стрит в сторону центра Дублина. Очевидцы быстро догадались о личности спрятанного в ней пассажира и отправились в погоню. Улицы были оживленными, движение медленным. Когда экипаж проехал мимо собора Святого Патрика, а затем пробрался через лабиринт улиц к западу от Дублинского замка, за ним увязалась вереница людей, которая к моменту прибытия в Бродстон превратилась в большую и явно враждебную толпу, члены которой били по бортам повозки и насмешливо выкрикивали имя Споллина.

Когда Джеймс Споллин вышел из транспорта, он с облегчением обнаружил, что на его пути стоял многочисленный отряд полицейских. Только вот они ждали его не для приветствия или защиты. Детектив-сержант по фамилии Крейвен вышел вперед в сопровождении нескольких сотрудников железнодорожной компании и заявил, что Споллину отказано в доступе на территорию станции, за исключением сторожевого домика, где жил его сын Джеймс. Споллин запротестовал: по его словам, он хотел поговорить с женой и имел право посетить свой дом и свою семью. Сержант Крейвен сказал ему, что об этом не может быть и речи, но он готов передать ей его слова.

Споллин на мгновение задумался.

– Передайте ей… что я не виню ее за то, что она сделала. Я не испытываю к ней никаких неприязненных чувств по этому поводу. Все, чего я хочу, – это чтобы между нами возобновились те дружеские отношения, которые были до моего ареста. И я не ел сегодня утром. Может быть, она будет так любезна передать мне завтрак?

Констебль отправился в дом, чтобы передать самонадеянное сообщение. Через несколько минут он вернулся с пустыми руками и слегка смущенным видом. Описывать суть ответа Мэри и то, в какой форме он был дан, не было никакой необходимости. Отвергнутый, Споллин отправился на поиски своего сына Джеймса, чтобы встретиться с ним, чего оба с нетерпением ждали. Он больше никогда не поговорит с женой и не увидит их троих младших детей.

Через несколько часов отец и сын вышли из домика сторожа и направились в город. Они с удивлением обнаружили, что у Бродстонского вокзала все еще толпился народ, и эти непрошеные последователи потащились за ними по Доминик-стрит, мимо больницы Симпсона и до самой Стаффорд-стрит. Там они скрылись в доме № 28, втиснутом между двумя доходными домами, где располагался скромный офис Чарльза Фицджеральда, его адвоката на суде.

Мистер Фицджеральд холодно встретил гостей. Визит был неожиданным и не совсем желанным. Споллин объяснил, зачем прибыл. Несмотря на оправдательный приговор, он потерял все: работу, дом и семью. Его имущество состояло из десяти золотых соверенов – восьми, которые ему вернула полиция, плюс два в качестве невыплаченной зарплаты от железнодорожной компании – и одежды, которую он носил, а на его содержании находился юный сын. Он считал, что если бы дублинская общественность узнала о его бедственном положении, она захотела бы ему помочь. Споллин решил собирать пожертвования с помощью подписных взносов и хотел, чтобы старший партнер фирмы, мистер Кейн, начал это благотворительное мероприятие по сбору денег от своего имени.

Мистер Фицджеральд отреагировал так же, как ранее Мэри Споллин – на просьбу обеспечить мужа завтраком. Он в резкой форме отклонил просьбу и высказал мнение, что Споллину лучше покинуть Дублин в целом и его кабинет в частности. Адвокат пытался выпроводить парочку, но когда открыл входную дверь, чтобы выставить их, то заметил, что узкая улица была перекрыта огромной толпой. Поняв, что их намерения не совсем дружелюбны, он запер дверь на ключ и вывел Споллина и его сына через черный ход, на Грейт-Британ-Стрит. Наблюдая за тем, как они скрываются в переулках за больницей, мистер Фицджеральд надеялся, что Споллин последует его совету и уедет из города. Тем временем у адвоката было ощущение, что Дублин его еще повидает.

Утром во вторник, 18 августа, через неделю после завершения судебного процесса, на афишах по всему городу появилось объявление:

«ТЕАТР ПРИНЦА ПАТРИКА, ФИШАМБЛ-СТРИТ

В ТЕЧЕНИЕ ТОЛЬКО ОДНОЙ НЕДЕЛИ

ДЖЕЙМС СПОЛЛИН,

собираясь покинуть эту страну и не имея на то средств, выступит с личным рассказом о процессе, возбужденном против него по обвинению в убийстве мистера Литтла, – начиная с сегодняшнего дня, 18 августа, с часу до четырех и по вечерам с шести до десяти часов.

Входной билет – 1 шиллинг»

Театр принца Патрика был не столь благополучен, как может показаться по названию. Между Замком и городским угольным двором проходила Фишэмбл-стрит – нищая улица на южной стороне Лиффи, где жили ремесленники, в том числе изготовители корзин и инструментов. В неприметном уголке, за аркой и железными перилами, стояло полуразрушенное здание, построенное в 1740-х годах. Впервые открытое как концертный зал, оно впоследствии неоднократно, но с переменным успехом превращалось в место проведения лотерей, увеселительных мероприятий и общественных собраний. В 1850 году два предпринимателя подкрасили его и открыли вновь как театр варьете, названный, видимо, в честь седьмого ребенка королевы Виктории [31]. Теперь артисты, выходившие на сцену «Принца Патрика», в основном представляли собой пестрый ассортимент акробатов, комиков и дрессированных собак. Это было жалким подобием того, что видел этот театр в дни своей былой славы в 1742 году, когда на этой же сцене под руководством Георга Фредерика Генделя состоялась мировая премьера его «Мессии».

Именно это место Джеймс Споллин арендовал для своего «личного рассказа» – мероприятия, которое, как он надеялся, обеспечит ему и общественное признание, и достаточный капитал для эмиграции. Полдюжины полицейских скучающе ждали у театра начала первого представления. Они находились там на случай неприятностей, но, кроме нескольких неуправляемых местных детей, их мало что могло побеспокоить.

Войдя в здание, можно было подняться по лестнице в фойе, где в небольшом окошке с надписью «Оплатить здесь» продавали билеты. Внутри будки сидел молодой Джеймс Споллин, который помогал своему отцу, выполняя функции кассира, консьержа и распорядителя сцены. Заплатив шиллинг, зрители поднимались по второй грязной лестнице и попадали в мрачный зрительный зал с низкой сценой. Занавеса не было, а на обветшавшем заднике был изображен аляповато раскрашенный интерьер – призрак какого-то давно забытого спектакля. Было слышно, как за этим полотном вышагивает взад-вперед звезда представления. В передней части сцены стояли шаткий стол и стул. Уже пробил час дня, однако не было никаких признаков того, что представление вскоре начнется. Организаторы, несомненно, надеялись на припозднившихся зрителей, которых пока было семнадцать: восемь газетных репортеров, пять детективов и всего четыре простых гражданина.

Было уже почти полвторого, когда в зал вошел Джеймс, встал у подножия сцены и громким шепотом сообщил отцу, что здесь «какие-то джентльмены», после чего Споллин вышел на сцену. На нем было темное пальто поверх синего пиджака, на шее – черный шелковый платок. В руке он держал бумажные листки, к которым периодически обращался в ходе последующего монолога. К удивлению слушателей, он ничего не сказал ни об убийстве на станции, ни о своем участии в этой драме, а вместо этого попросту призывал посетителей театра к финансовым пожертвованиям.

– Я пришел, чтобы изложить свое дело перед теми, кто сейчас здесь присутствует. Вы все знаете о моем положении: я лишился денег и репутации. Мне нет нужды вдаваться в подробности, связанные с моими нынешними обстоятельствами. Моя цель – получить средства для выезда из страны. В Дублине мне будет сложно найти работу. Я обременен частью своей семьи – молодым парнем, от которого отказалась его мать. Мне дали хороший совет: ввязаться в эту авантюру, и я понимал, что общественность с радостью откликнется и даст то, что мне нужно. Я не ограничиваю ваше пожертвование стоимостью входного билета, и, если кто-либо из джентльменов сочтет нужным внести свою лепту, я буду рад ее принять. Длительный переезд неизбежно повлечет за собой большие расходы, которые я в противном случае не смогу покрыть.

Споллин взял со стола газету Freemans Journal и начал пространную речь с жалобами на то, как эта газета с ним обошлась. Его прервал пожилой мужчина, только что вошедший в зал. Это был Уильям Фицпатрик, восьмидесятидвухлетний бакалейщик, владелец магазина на соседней Дам-стрит. Однако для немногочисленной аудитории он был гораздо больше, нежели просто человек. Неутомимый борец за эмансипацию католиков, Фицпатрик был близким другом самого Освободителя, народного героя Дэниела О̕Коннела, а также членом Дублинской корпорации и открыто выступал за независимость Ирландии. Уильям Фицпатрик никого не боялся, и, когда он говорил, дублинцы слушали.

– Поскольку я вижу, что здесь присутствуют представители прессы, возможно, они спросят общественность, хотят ли они позволить этому человеку проявлять себя подобным образом. Если ему позволят выступить здесь сегодня с речью, чтобы получить деньги, он сделает то же самое в каждом городе Ирландии.

– Это я отрицаю, сэр, – горячо ответил Споллин.

– Как бы то ни было, – продолжал мистер Фицпатрик, – жители Дублина не потерпят подобного. Скудность этой аудитории показывает, что общественность преисполнена к этому человеку таким отвращением, что не станет его слушать. Я пришел сюда с твердым намерением сделать все возможное, чтобы показать хороший пример своим согражданам. Это чудовищно, что этот человек выступает с речами и рассчитывает, что его придут слушать жители Дублина.

Мистер Фицпатрик повернулся и обратился непосредственно к Споллину:

– Вы вышли на свободу благодаря милосердно сформулированной судьей сути обвинения, однако среди присяжных не было ни одного человека, который был бы убежден в вашей невиновности.

Временное облегчение Споллину принесло появление его сына, который спросил мистера Фицпатрика, оплатил ли он свой билет.

– Да, сэр, – сказал бакалейщик. – И у вас не получится меня остановить.

Споллин обратился к полицейским с просьбой выдворить нежданного гостя, однако детективы слишком наслаждались зрелищем, чтобы вмешиваться.

– Кто, – продолжал мистер Фицпатрик, не теряя самообладания, – сказал вашей жене, где находятся деньги?

– Вас это не касается, сэр, – сказал Споллин-младший.

– О, еще как касается, и если мне придется остаться здесь до шести часов, я не дам вам продолжить, пока вы не ответите на этот вопрос.

В ответ Споллин задал свой вопрос:

– Предположим, я был бы самым виновным человеком на свете. Вы бы загнали меня в яму, чтобы я умер с голоду?

– Даю слово, я бы загнал вас куда угодно, лишь бы подальше от людей, чтобы вы больше не натворили бед.

– Это не очень-то по-христиански, – заметил Споллин.

– Лорд-мэр должен прекратить этот балаган. Как бы то ни было, сейчас вас слушать некому, так что я, пожалуй, уйду.

С некоторым напором донеся свою мысль, мистер Фицпатрик удалился.

Споллин придвинул стул к краю сцены и сел, а после небольшой паузы продолжил заготовленную речь:

– Я изложу свою ситуацию оставшимся джентельменам. Что мне делать?

Он ждал ответа, но его не последовало.

– Если бы не моя семья, я бы просто ушел на покой и попал бы в одну из богаделен, – Споллин сделал паузу, чтобы вытереть слезы носовым платком. – Я думал, что целью каждого гуманного человека было бы помочь мне покинуть страну, а не устраивать представление, как это сделал мистер Фицпатрик. Никто не станет отрицать, что лучшим выходом для меня была бы эмиграция. Пойдя на этот шаг, я не смогу добиться большей известности в обществе, чем та, которую принес мне суд, Но если я останусь здесь, вы все знаете, каковы будут последствия. Если предположить, что я виновен, то это ужасно, что священные узы брака разрушены моей женой. Мне больше нечего вам сказать.

Он встал на ноги:

– Надеюсь, джентльмены, вы признаете, что я заслуживаю некоторой поддержки, а мистер Фицпатрик…

В разговор вмешался другой зритель:

– Вы не ответили на вопрос мистера Фицпатрика. Кто сказал вашей жене, где находятся деньги? Объясните это.

– Было бы трудно объяснить то, что полиция не смогла выяснить, – сказал Споллин. – Это совершенно не в моей власти.

Его собеседник не был удовлетворен:

– Вы же не сказали, что вы невиновны?

– Я заявлял о своей невиновности, но, как я уже говорил, даже если бы я был виновен…

– Кто положил туда деньги, вы знаете?

– Я вообще ничего об этом не знаю, сэр, – настаивал Споллин.

К ним присоединился третий зритель:

– Я заплатил шиллинг, чтобы посмотреть, как далеко заведет вас ваша дерзость. Теперь я с готовностью отдам второй шиллинг, чтобы купить веревку, на которой вас повесят.

С этими словами зритель удалился. Споллин подождал, пока закроется дверь, и продолжил:

– Конечно, некоторые не согласятся со мной. Но я уверен, что общественность скорее предпочтет помочь мне уехать, чем вынудит скитаться по стране.

Еще один человек отметил, что результат дневного выступления дает представление о настроениях в обществе по данному вопросу. Споллин получил свои восемь соверенов, так почему он просто не использовал их для эмиграции, если в Америку можно было попасть за три фунта стерлингов?

– Неужели вы хотите, чтобы я ходил по улицам Нью-Йорка без единого шиллинга в кармане? Итак, джентльмены, я оставляю свою ситуацию в ваших руках и надеюсь, что вы не сделаете ее еще хуже. Я предоставляю вашей совести шанс сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь мне. Я не буду вас больше задерживать.

После почти получасового отступления – никакого «личного рассказа», о котором говорилось на афишах – зрители разошлись. На предложение Споллина «добровольно внести свой вклад» никто перед уходом не откликнулся.

Вечером людей было не намного больше, чем днем – набралось не больше двадцати зрителей. Монолог Споллина был таким же жалостливым, как и ранее в этот день, и был воспринят с тем же пренебрежением. На вопросы об убийстве он отвечал уклончиво и лишь откровенно рассказал о своем происхождении, сообщив, что большая часть его семьи эмигрировала в Америку. Один человек встал и сказал, что жители Дублина слишком нравственны и религиозны, чтобы испытывать к нему симпатию. Перед ним стоял простой выбор: он должен либо доказать свою невиновность, развеяв сомнения, возникшие в связи с этим делом, либо признать свою вину. Повторный суд над ним был невозможен, поэтому признание не повредило бы ему, однако, по крайней мере, могло принести ему прощение Бога и людей.

Через некоторое время в зале стало неспокойно, и один из зрителей встал, чтобы спросить, когда Споллин начнет вести «повествование», обещанное на афишах. Споллин ответил, что не подготовил такой речи и что текст на афише писал не он. Его целью было лишь завоевать симпатии общественности и собрать средства. Началась шумиха, и одного особо неугомонного скандалиста полиции пришлось выдворять из здания. Ситуация снаружи была еще хуже: там собрались сотни людей, протестующих против публичного выступления Споллина. Руководство театра распорядилось запереть двери, а когда толпа обнаружила, что не может попасть внутрь, стала забрасывать театр камнями и донимать ни в чем не повинных прохожих. Почувствовав, что ситуация может быстро перерасти в беспорядки, полицейские решили досрочно остановить мероприятие. И вот уже второй раз за этот день малообещающий театральный артист покинул сцену под звон насмешек и бесславно скрылся через черный ход прочь с глаз толпы.

Первые рецензии на театральный дебют Джеймса Споллина были, возможно, не такими, на какие он рассчитывал. Газета Dublin Evening Post осудила «беспрецедентную дерзость и непристойность» его поведения, добавив, что невозможно описать «то отвращение и омерзение, с которым на это смотрит возмущенная и негодующая публика». Газета Daily Express назвала его появление на сцене «шокирующим нарушением приличий», а Dublin Evening Mail возвышенно заявила, что не может себе представить, «чтобы подобное когда-либо происходило в обществе, считающим себя цивилизованным».

Этими выступлениями Споллин оттолкнул от себя даже своих сторонников. Многие простые дублинцы были готовы отнестись к нему с пониманием, видя в нем католика из рабочего класса, которого некомпетентная полиция использовала в качестве козла отпущения. Они радовались его оправданию, но его дальнейшее поведение вызывало лишь недоумение. Каждый знал семью, которая эмигрировала, считая гроши, пока не наскребла достаточно средств на переезд в Америку. Споллин же для них был человеком с 10 фунтами стерлингов в кармане, которых было более чем достаточно, использующим свою дурную славу – и смерть невинного человека – для получения финансовой выгоды. В лучшем случае это было непорядочно, в худшем – убеждало в его виновности.

Что бы ни говорили о Джеймсе Споллине, он не был глуп, а потому не стал продолжать свою театральную «карьеру». К часу следующего дня «Принц Патрик» оставался закрытым, а на тротуаре не было не было никого, кроме шумной компании детей и нескольких человек, слонявшихся, чтобы посмотреть, не покажется ли Споллин. Эти бездельники коротали время за обсуждением убийства Джорджа Литтла и своей растущей уверенности в том, что убийцей действительно являлся Джеймс Споллин. Примерно через полчаса к двери подошел полицейский, коротко переговорил с кем-то из присутствующих и объявил, что Споллин в театре больше не появится. Он поступил мудро, так как вечером у театра собралась еще одна большая и враждебная толпа, явно намеревавшаяся учинить расправу.

Не подозревая о своих противниках, Споллин и его сын находились всего в нескольких улицах от них, в неприглядном пансионе на Эксчейндж-стрит. В течение нескольких дней они не высовывались, ожидая, пока утихнет шумиха. В редких случаях, когда они выходили на улицу, за ними на незаметном расстоянии следили полицейские в штатском, которые вели постоянное наблюдение с момента освобождения Споллина из тюрьмы. Что делать дальше, было неясно: «личный рассказ» принес жалкий фунт стерлингов, а их средства таяли с каждым днем. До Джеймса Споллина наконец начало доходить, что в Дублине, где общественное мнение было настроено против него, у них нет будущего. Вместо этого он решил рассказать свою историю в Корке или Лимерике, уповая на благотворительные инстинкты жителей других городов.

Только вот воплотить этот план в жизнь ему так и не дали. Поздно вечером в субботу к нему пришел инспектор Райан и сообщил, что он арестован и будет обвинен в ограблении железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company на 350 фунтов стерлингов. Споллин выглядел изумленным.

– Ну, ничего не поделаешь, – будто смирившись, сказал он. – Но я ничего об этом не знаю.

– Полагаю, это затянется еще месяца на три, – произнес его сын.

– Нам остается только терпеть.

Джеймс Споллин, оправданный в убийстве судом присяжных, не мог быть повторно привлечен к суду по тому же обвинению. Тем не менее власти Дублинского замка были уверены в его виновности и отчаянно желали восстановить справедливость. Если бы им удалось добиться его осуждения за грабеж, они могли бы, по крайней мере, успокоить общественность тем, что виновник чудовищного преступления понес наказание за свои деяния.

Когда стало известно о задержании Споллина, поползли слухи о том, что детективам удалось обнаружить новую важную улику. Тем не менее на заседании полицейского суда, состоявшемся два дня спустя, Корона не представила ничего нового, ограничившись показаниями свидетелей, данными перед мировыми судьями двумя месяцами ранее. Разбирательство было недолгим и завершилось тем, что Споллин был отправлен в Ричмонд Брайдвелл для ожидания суда.

Пятого сентября Споллин написал прошение на имя лорда-лейтенанта Ирландии с просьбой оказать материальную помощь для финансирования его защиты в суде. Главный секретарь возразил против идеи выделения Споллину каких-либо государственных средств, начертав на полях письма грубую приписку: «На это не следует отвечать». Но Споллин не хотел оставаться в одиночестве. Через несколько дней Джон Эдье Курран получил письмо от старшего судьи Казначейского суда, в котором сообщалось, что он должен будет защищать Джеймса Споллина на ближайшем заседании Дублинской комиссии, но гонорара он не получит. Мистер Курран был в ярости. Правительство заплатило ему жалкие гроши за судебный процесс по делу об убийстве – одному из самых сложных и резонансных дел, которые когда-либо видела Ирландия, – и теперь ему предлагали повторить все это, причем совершенно бесплатно. Он выразил свое недовольство, но ему ничего не оставалось, как согласиться: председателю Казначейского суда нельзя было ответить отказом.

В понедельник, 26 октября, в здании суда на Грин-стрит открылась осенняя комиссия. Дело Джеймса Споллина, обвиняемого в «краже в жилом доме имущества на сумму 5 фунтов стерлингов и выше», было одним из тех, что должны были рассмотреть двое судей на той неделе. Но перед началом любого из этих процессов присяжные должны были тщательно изучить все факты, чтобы определить, достаточно ли у обвинения доказательств, чтобы дело рассматривалось в суде. В случае утвердительного ответа обвиняемый должен был предстать перед судом, но если присяжные сочли бы, что доказательств недостаточно, то все обвинения следовало снять. После того как присяжных привели к присяге, казначейский судья Ричардс вкратце рассказал им о каждом деле. Когда речь зашла о Джеймсе Споллине, он предупредил их, что они не должны обращать внимания на то, что слышали или читали о процессе по делу об убийстве:

– Джентльмены, я вынужден сообщить вам, что вы должны действовать так, как если бы раньше не слышали о Джеймсе Споллине. Внимательно и осторожно допросите представленных вам свидетелей, и если вы придете к выводу, что доказательств достаточно для того, чтобы подтвердить обвинение Джеймса Споллина в краже, вы будете обязаны подтвердить необходимость проведения над ним суда. Если же, напротив, вы не сочтете доказательства достаточными для установления его вины, то вашим решением должно быть его немедленное освобождение.

Присяжные удалились в свою комнату для совещания. Им были выданы копии протоколов для изучения, а также предполагалось, что они опросят нескольких свидетелей обвинения наедине, без пристального внимания адвокатов и судьи. Все удивились, когда присяжные вернулись в зал суда всего два часа спустя, а еще большее потрясение вызвало их единогласное решение, объявленное старшиной мистером Кинаханом. Они пришли к выводу, что доказательств против Джеймса Споллина недостаточно для рассмотрения его дела судом. После четырех месяцев заключения, двух уголовных дел и одного длительного судебного разбирательства его мучения закончились. Он был признан невиновным в совершении преступления и стал свободным человеком.

«И таким образом, – написали в Dublin Evening News, – закончилось расследование обстоятельств знаменитого убийства в Бродстоне».

Часть 5

Френолог

18

Вторник, 17 ноября

Прохладным вечером, спустя чуть более года после убийства в Бродстоне, трое мужчин в пальто и шляпах пробирались сквозь толпы людей на рынке Святого Иоанна в Ливерпуле. Было уже 8 часов вечера, однако в пяти проходах огромного здания, ярко освещенного более чем двумя сотнями газовых фонарей, все еще царило оживление. В это время суток более благородных покупателей сменяли рабочие и их жены, желавшие приобрести продукты со скидками, которые торговцы делали в конце дня, стараясь выжать все из своих последних запасов.

Покинув рынок, они пересекли Уайтчепел и погрузились во мрак Престон-стрит, узкой и неосвещенной улицы, застроенной захудалыми домами. Они были настороже, так как, находясь в нескольких сотнях ярдов от самых оживленных улиц города, попали в отвратительные трущобы. Первое, что они заметили, – это запах: из открытых сточных канав, проходящих через дворы в центре каждой группы домов, исходила нестерпимая вонь нечистот. Здания были запущенными и перенаселенными, а некоторые находились в аварийном состоянии. Несколько лет назад один из таких домов рухнул средь бела дня, хотя пострадал только несчастный полицейский, пытавшийся поднять тревогу.

Во многих домах жили воришки, проститутки и скупщики краденого.

В доме № 55 жила печально известная семья Хантов – три поколения преступников и непутевых дельцов; грозным матриархом этой преступной династии была старая бабушка, известная в народе как Королева Демонов. Чуть дальше находился магазин судовых припасов Фэллоуза – одно из немногих законных заведений на этой улице, хозяин которого выбрал это место потому, что оно находилось в нескольких минутах ходьбы от доков. Впрочем, мало кто из моряков, посещавших Престон-стрит, был заинтересован в покупке канатов или вяленой говядины. Большинство из них приходили сюда в поисках секса или алкоголя – и то и другое было доступно в любое время дня и ночи. Самую дешевую выпивку и самые кровавые драки можно было найти в нелегальных питейных заведениях, размещенных в пристройках и угольных подвалах. Был здесь и один паб с официальной лицензией на продажу спиртного, хотя и захудалый – Auld Lang Syne.

Именно в это заведение направлялись Фредерик Бриджес и два его спутника. Это был не светский визит, и Бриджес попросил своих друзей сопровождать его из предосторожности. Нырнув в низкую дверь и спустившись по лестнице, они оказались в подземном хранилище спиртного, где к ним обратился хозяин. Мистер Бриджес рассказал ему о цели своего визита, и хозяин пропустил их в следующее помещение – грязную каморку с низким потолком, где вдоль стен стояли скамейки, а столами служили огромные куски дерева, похожие на колоды для рубки мяса. Хозяин заведения, мужчина по имени Томас, прошел следом и сел на скамью напротив мистера Бриджеса. За его спиной находилось окно, через которое в светлое время суток открывался вид на угрюмые дома напротив. Сейчас за окном было темно, однако на стекле кто-то белой краской написал явно неуместную фразу «Счастливая страна».

Для троих респектабельных ливерпульцев это была непривычная обстановка, но они с облегчением обнаружили, что хозяин заведения оказался приветливым и разговорчивым человеком и не проявил ни малейшего намека на подозрительность по отношению к своим неожиданным посетителям. Мистеру Бриджесу хотелось поговорить только об одном, и он искал возможность направить разговор в нужное русло. Однако в этом не было необходимости – вскоре Томас без лишних слов разразился страстным монологом на заданную тему: о жизни и злоключениях Джеймса Споллина.

У Томаса были твердые взгляды на гонения, которым подвергался Споллин, и он сделал все возможное, чтобы убедить своих гостей, что с человеком, которого порицала большая часть Ирландии, обошлись крайне несправедливо:

– Все здравомыслящие люди должны рассматривать дело мистера Споллина так же, как и я: исходя из того, что он был юридически оправдан по предъявленному ему обвинению. Поэтому, согласно законам этой страны, он невиновен.

Заявив о своих моральных принципах и затронув тему денег, хозяин несколько испортил свой образ:

– Все, что я говорил и делал для мистера Споллина, было сделано из чистого милосердия. Но дело в том, господа, что мистер Споллин – очень бедный человек, и он очень хочет уехать из этой страны, хотя у него нет для этого средств. Я уверен, что вы не ожидаете, что мистер Споллин позволит увидеть себя без некоторых… соображений, скажем так. Если кто-либо из вас, джентльмены, пожелает сам увидеться с мистером Споллином, вы можете сделать это, презентовав ему небольшую сумму – шесть пенсов или шиллинг, или любую сумму, которую вы сочтете нужным пожертвовать на столь благотворительное дело.

Мистер Бриджес не колебался. В конце концов, это и было причиной их визита. Он дал сигнал своим спутникам, и все они полезли в карманы за монетами. Хозяин, похоже, остался доволен проявлением доброй воли и удалился. Через несколько минут он вернулся в зал, а за ним вошел человек, которого мистер Бриджес сразу же узнал, хотя видел его лицо лишь в интерпретации художника на газетной иллюстрации. Ошибиться было невозможно. Перед ним был Джеймс Споллин.

Ирландец выглядел устрашающе: мощное телосложение, настоящий боксер. На нем было коричневое двубортное пальто, под ним – черная жилетка и черные брюки. Поверх воротника белой рубашки он носил элегантный шейный платок черного цвета. Войдя в комнату, он снял матерчатую кепку, обнажив плоскую лысину, обрамленную светло-рыжими волосами. Усы у него были такого же русого оттенка, однако неопрятная борода, закрывавшая большую часть лица, была темнее.

Хозяин заведения представил Споллина своим гостям. Гости не могли не обратить внимания на гладкий и вогнутый участок кожи на месте, где должен был находиться правый глаз. Он болезненно контрастировал с оставшимся левым глазом: большим, ярким и голубым.

Когда Споллин заговорил, его манера поведения совершенно не соответствовала нервирующему внешнему облику. Он был полон самообладания, вежлив и учтив и с удовольствием заметил, что многие джентльмены сочувствуют его затруднениям. Когда ему вручили деньги, он с благодарностью принял их и сел за стол, чтобы присоединиться к беседе. Он с удовольствием рассказывал о своем судебном процессе и событиях, предшествовавших ему. Споллин с восторгом отозвался о своих адвокатах, похвалил их за великодушие, проявленное во время его практически безвозмездной защиты, а затем яростно раскритиковал прокуроров, которые, по его словам, настроили его детей против него, отравив их сознание до такой степени, что они готовы были отправить собственного отца на виселицу. Единственным, кто сохранил верность, по его словам, был его старший сын Джеймс.

Все это было очень интересно, но мистер Бриджес рассчитывал на нечто большее, чем беседа у камина с подозреваемым в убийстве. По его просьбе один из его друзей отвел Томаса в сторону и объяснил, что мистер Бриджес хочет побеседовать со Споллином наедине. Хозяин дома пригласил Бриджеса следовать за ним. Его провели в небольшую пустую комнату, и вскоре к ним присоединился печально известный ирландец. Поскольку это была деловая встреча, хозяин счел нужным официально представить гостя:

– Джеймс, это мистер Бриджес. Он френолог.

Споллин пожал протянутую руку, но ничего не сказал. Мистер Бриджес включил свое обаяние:

– Мистер Споллин, я очень благодарен вам за то, что вы согласились встретиться со мной. Мы с друзьями пришли специально, чтобы увидеть вас. Но у меня к вам просьба. С тех пор как вас обвинили в убийстве мистера Литтла, вы стали довольно известным персонажем. Я бы очень хотел получить ваше разрешение на осмотр вашей головы, чтобы определить, обладаете ли вы мозгом, способным совершить такой поступок.

Споллин был обескуражен столь необычной просьбой и долго думал, прежде чем дать ответ:

– Нет, сэр. Я вынужден вам отказать. Но я не возражаю против того, чтобы вы осмотрели мою голову в день моего отъезда в Америку или Австралию.

Это был не тот ответ, на который рассчитывал мистер Бриджес. Но он чувствовал, что, возможно, ему еще удастся склонить Споллина на свою сторону.

Изучение голов людей – странный способ зарабатывать на жизнь, но Фредерик Бриджес был страстно предан своему призванию.

По любым меркам этот сорокасемилетний человек был эксцентриком. По его собственным словам, он был одним из семнадцати детей, родившихся в семье манчестерского архитектора и изобретателя, разработавшего несколько станков, которые впоследствии использовались на хлопчатобумажных фабриках Ланкашира. Между тем деловая хватка его отца явно уступала его изобретательности, и большую часть детства Фредерика его семья жила в бедности. Фредерик не получил практически никакого образования, а потому еще в детстве начал работать подмастерьем печатника. О начале его жизни известно мало, однако в 1830-х годах, когда он был еще подростком, он увлекся дисциплиной, которая стала делом всей его жизни – френологией.

Сам Фредерик Бриджес называл френологию наукой «о способностях ума и органах, с помощью которых они проявляются». Она появилась в 1790-х годах благодаря работам Франца Джозефа Галла, немецкого врача, который считал, что обнаружил связь между талантами человека и формой его черепа. Галл полагал, что функции ума можно разделить на двадцать семь различных способностей, каждая из которых связана с собственным «органом» или участком мозговой ткани. Были органы, отвечающие за музыкальные способности, хитрость и даже религиозные чувства. Относительный размер каждого органа указывал на индивидуальные особенности и склонности человека, а также определял форму его мозга. Галл предположил, что, изучив череп, можно сделать вывод о конфигурации мозговой ткани, находящейся под ним, и таким образом прийти к значимым выводам о моральных и интеллектуальных характеристиках человека.

Галл назвал свою доктрину органологией; лишь несколько десятилетий спустя термин «френология» – от греческого «изучение разума» – вошел в обиход. В Великобритании ее расцвет пришелся на 1820-е годы, когда были основаны первые френологические общества и журналы. Ее приверженцы считали, что им удалось предоставить психологии прочную научную основу: впервые таинственные процессы, происходящие в голове, можно было связать с особенностями анатомии мозга.

К 1850-м годам френология в значительной степени утратила хорошую репутацию. Физиологи оспаривали идею о том, что можно с какой-либо точностью выделить отдельные области мозга, отвечающие за конкретные функции, а эксперименты на животных оправдывали их скептицизм. Френологический «анализ», предлагаемый специалистами, зачастую был расплывчатым и бессодержательным и не имел практической ценности. Было несложно высмеивать якобы научную дисциплину, которая, казалось, давала не больше полезной информации, чем визит к ярмарочной гадалке.

Тем не менее Фредерик Бриджес был абсолютно убежден в научной обоснованности своей работы и в ее потенциальной пользе для всего человечества. Он выступал с публичными лекциями и писал статьи для местных газет. Родителям и учителям предлагалось приводить детей на частные консультации, в ходе которых мистер Бриджес изучал череп ребенка и высказывал свое мнение о его способностях, а также о профессии или ремесле, к которым, по его мнению, у него имелись склонности. Он также предлагал обучение практической френологии («Дневные занятия для дам, вечерние – для джентльменов») в основанной им организации с громким названием «Френологический институт». На самом же деле это учреждение представляло собой скромный городской дом, в котором мистер Бриджес проживал со своей женой Ханной.

Фредерик Бриджес не только предлагал свои знания широким массам, но и проявлял особый интерес к психике преступников. Он посвятил несколько лет исследованиям в попытках выяснить, было ли что-то особенное в мозге убийцы. Это могло значительно помочь органам правопорядка. Детективы могли бы идентифицировать убийцу, просто попросив френолога исследовать череп их главного подозреваемого – отпала бы необходимость в дорогостоящих расследованиях и трудоемком сборе улик. И зачем на этом останавливаться? Мистер Бриджес предсказывал, что наступит эпоха, когда людей будут регулярно проверять на предмет их френологических характеристик, а тех, кого признают потенциальным убийцей, будут заранее заключать в тюрьму для защиты общества. В будущем, как он считал, опасных людей будут изолировать от общества прежде, чем они нарушат какой-либо закон.

Для того чтобы досконально изучить эту проблему, мистеру Бриджесу нужно было сравнить черепа нескольких убийц и выяснить, имелись ли у них общие черты. Чтобы собрать эти данные, он пришел к простому, хотя и мрачному решению – присутствовать на казнях убийц. Тюремная администрация обычно с радостью позволяла видному ученому стать свидетелем последних минут жизни приговоренного, после чего мистеру Бриджесу разрешалось осмотреть тело и снять гипсовый слепок с головы.

Так, в июне 1856 года френолог отправился в Стаффорд на казнь Уильяма Палмера, печально известного отравителя из Ругли. Бриджесу разрешили войти в тюрьму в 6 часов утра в день казни, и он отметил «совершенное спокойствие» убийцы, когда тот в последний раз покидал свою камеру. Затем Бриджес присоединился к многочисленной толпе зрителей, наблюдавших за тем, как палач завязывает петлю на шее Палмера, и стал свидетелем резкого падения, оборвавшего его жизнь. После того как безжизненное тело провисело под ветром и дождем положенное время, его сняли с эшафота и перенесли в тюремный морг, где мистера Бриджеса ждали верховный шериф города, начальник тюрьмы, капеллан и несколько местных медиков.

Пока френолог готовил свое оборудование, он прочитал аудитории импровизированную лекцию, основанную на первых результатах изучения головы Палмера. При беглом осмотре он отметил «крайнее преобладание скрытности, полное отсутствие совестливости и недостаток высших рефлексивных способностей». По мнению мистера Бриджеса, Палмер не был человеком, склонным к насильственным убийствам [32], а обладал качествами «тайного и незаметного» отравителя. Закончив свои рассуждения, он обрил голову покойника и приступил к изготовлению гипсового слепка.

За несколько лет мистер Бриджес собрал огромную коллекцию гипсовых голов. Газетные объявления призывали публику посетить Френологический институт, чтобы ознакомиться с уникальной галереей бандитов, включающей бюсты самых отъявленных преступников, когда-либо привлекавшихся к ответственности. Под каждой моделью была прикреплена табличка, на которой аккуратным почерком мистера Бриджеса перечислялись характерные френологические особенности, а также объяснялось, как они соотносятся с совершенными данным человеком преступлениями.

Сравнив головы этих убийц с головами законопослушных клиентов, мистер Бриджес заметил нечто, по его мнению, существенное. Проведя воображаемую горизонтальную линию от одной ушной раковины до другой, он мог определить угол между ухом и бровью. Этот показатель он назвал «базилярно-френометрическим углом», а для облегчения его определения разработал прибор, который назвал френофизиометром. Он напоминал штурманский квадрант с латунным полукругом со шкалой в градусах, закрепленным на прямоугольной рамке из красного дерева. В центре полукруга были размещены подвижные латунные стрелки; поставив прибор рядом с головой испытуемого и вращая стрелки, он мог определить угол между его ухом и бровью.

Бриджес обнаружил, что у нормальных, уравновешенных людей базилярно-френометрический угол был близок к 25 градусам. Угол значительно меньше этого значения, он связывал с недостатком энергии и силы воли, а также с общей слабостью характера. Кроме того, к своему удовольствию Бриджес обнаружил, что у всех его убийц была одна общая черта: базилярно-френометрический угол составлял от 35 до 45 градусов. У Уильяма Палмера он составлял 40 градусов, как и у Джона Тертелла, виновного в убийстве в Элстри в 1823 году. Уильям Дав, казненный в 1856 году за отравление своей жены, Роберт Марли, повешенный в Ньюгейте за избиение до смерти помощника ювелира, и Джон Глисон Уилсон, осужденный убийца женщины и двух маленьких детей, также обладали углом в 40 градусов.

Фредерику Бриджесу удалось доказать – если не всем, то хотя бы себе, – что он может отличить убийцу от невиновного человека с помощью одних только измерений. Он был убежден, что непреклонные законы природы вскоре заменят ошибочность судей и присяжных, а леди Юстиция откажется от весов в пользу френофизиометра Бриджеса. Проблема была в том, что до сих пор ему удавалось проверить свою теорию только задним числом, измеряя головы известных виновников преступлений. Теперь же он жаждал использовать свое открытие по-настоящему, чтобы обнаружить убийцу, который все еще находился на свободе.

А кто мог быть для этого лучшим кандидатом, чем Джеймс Споллин? Ирландец был оправдан, однако полиция и значительная часть общественности по-прежнему оставались уверены в его виновности. Если бы ему удалось исследовать череп Споллина, мистер Бриджес смог бы решить этот вопрос раз и навсегда. Он не только послужил бы интересам правосудия, но и внес бы исторический вклад в развитие науки. Теперь вопрос заключался только в том, согласится ли Споллин на экспертизу. Если он невиновен, то ему, конечно, нечего бояться: черепная геометрия признала бы его невиновным, и на этом дело закончилось бы. С другой стороны, если он знал, что являлся убийцей, то, конечно, не захотел бы подвергать себя риску разоблачения.

После их короткой беседы в «Счастливой стране» мистер Бриджес почувствовал, что есть основания для оптимизма. Споллин заявил о своем намерении переехать за границу и начать новую жизнь с сыном в Америке или Австралии. Эмиграция – дело дорогостоящее, и было очевидно, что их небольшая семья испытывала острую нехватку денег. Если бы их положение в Ливерпуле стало невыносимым, деньги могли бы помочь с тем, чего не удавалось добиться уговорами. Мистер Бриджес оставил хозяину дома Томасу свой адрес и записку, в которой сообщал Споллину, что его всегда будут рады видеть в гостях, если ему понадобится друг. Френолог надеялся, что это поможет. Оставалось только ждать.

19

Вторник, 24 ноября

ерез неделю после приключений мистера Бриджеса в трущобах в дверь Френологического института – или дом № 30 по Маунт-Плезант, как упорно называл его почтальон – позвонил неожиданный посетитель. Это был мистер Томас, владелец питейного заведения, в котором остановился Споллин. Френолог удивился, но пригласил его войти. Томас объяснил, что Споллин хотел заказать модель Бродстонского вокзала и его окрестностей – точную копию той, которая использовалась в суде в качестве наглядного пособия для присяжных. Он намеревался выставить модель на всеобщее обозрение и использовать ее во время публичных лекций, на которых собирался доказывать, почему он не мог убить мистера Литтла. Томас спросил мистера Бриджеса, не может ли он порекомендовать мастера, который мог бы взяться за выполнение такого задания.

Мистер Бриджес был озадачен:

– Я не знаю ни одного мастера, который согласился бы работать на такого человека, как Споллин. Без сомнения, он сам мог бы сделать реплику гораздо лучше, чем кто-либо другой, учитывая его прекрасное знание места.

С момента прибытия в Ливерпуль Споллин был одержим идеей, что публичные выступления позволят ему найти средства для переезда. Неудача в Дублине, похоже, ничуть его не обескуражила, и он упорно верил, что английская аудитория отнесется к нему с большим сочувствием, чем ирландская. Вечером накануне первой встречи с мистером Бриджесом Споллин в сопровождении Томаса наведался в центральный полицейский участок Ливерпуля на Гор-стрит. Они явились в дежурную часть и попросили встречи с начальником. Их ввели в кабинет суперинтенданта Клафа, где Томас представил своего собеседника как «мистера Споллина из Дублина». Не дожидаясь ответа, Споллин выдвинул свои требования:

– Я хочу, чтобы полиция оказала мне помощь и содействие в открытии места, где я намерен показать макет помещения, где произошло убийство, а также свой дом и обстановку, чтобы я мог более ясно объяснить связанные с ним происшествия. Я надеюсь, что вы окажете мне содействие, так как я хочу собрать средства для выезда из страны.

Суперинтендант уже знал о Споллине: его детективы в штатском вели тайную слежку за ирландцем с момента его прибытия в Ливерпуль. Он был в ярости:

– Мистер Споллин, я удивлен вашей просьбой. Полиция будет работать с вами так же, как и с любым другим подданным Ее Величества, не обращая внимания на прошлые события. Но мы не будем предоставлять вам никакой защиты, кроме той, которая обычно предоставляется другим лицам. Особенно после того, что произошло.

Споллин выглядел раздраженным этой вспышкой эмоций, но сохранил самообладание. Он холодно поблагодарил суперинтенданта и вышел из здания. Послушный Томас последовал за ним.

Этот инцидент стал неудачей, но не убедил Споллина передумать. Он продолжал спокойно жить в пабе Томаса на Престон-стрит, пока решал, что делать дальше. Хотя он не афишировал свое присутствие там, некоторые ливерпульцы, желая удовлетворить свое любопытство, отваживались явиться в Auld Lang Syne в надежде увидеть его. Обычно для получения аудиенции достаточно было шиллинга, если незнакомец выглядел респектабельно и выражал сочувствие положению Споллина.

Одним из таких посетителей был репортер газеты Liverpool Mercury, которому удалось втянуть его в беседу. Вероятно, Споллин не знал, что разговаривал с журналистом, поскольку после его оправдания враждебное отношение прессы к нему не ослабевало и теперь это чувство было взаимным. Если журналист надеялся на какое-то драматическое признание, то ему не повезло. Как только речь зашла об убийстве, Споллин стал осторожен и аккуратен в своих ответах и не произнес ничего, что не было известно прессе раньше.

Зато он стал более откровенен, когда журналист спросил о его нынешнем положении. Его старший сын все еще находился в Дублине, но должен был скоро присоединиться к нему в Англии, и тогда они собирались вместе эмигрировать в Америку, как он надеялся, или, возможно, в Австралию – они еще не решили, куда именно. Остальные дети Споллина все еще находились с «этой женщиной», как он презрительно называл свою жену, и получали поддержку от правительства, «в этом не могло быть сомнений».

Что касается его выступления в Ливерпуле, то, по словам Споллина, местные жители приняли его радушно. Он утверждал, что не ощутил никакой враждебности, хотя во время прогулки по Токстету его узнали и собралась такая большая толпа, что он посчитал, что будет лучше вернуться домой. Больше же всего он оживился, когда рассказывал о своих планах по созданию модели Бродстонского вокзала, которая в его воображении превратилась в достопримечательность, способную соперничать с музеем мадам Тюссо. Споллин был, по-видимому, единственным человеком, который не заметил недостатка в своей схеме получения денег: первоначальные расходы должны были обойтись ему почти в такую же сумму, как стоимость переезда в Нью-Йорк.

Но он не сдавался и каким-то образом сумел собрать достаточно пожертвований для заказа своих моделей. В понедельник, 7 декабря, на первой полосе нескольких местных газет появилось объявление:

«СПОЛЛИН В ЛИВЕРПУЛЕ

Мистер Джеймс Споллин, ложно обвиненный своей женой и с честью оправданный, сегодня (понедельник) выставляет в Браунсвик-румз, Хантер-стрит, Биром-стрит модели Бродстонского вокзала в Дублине, включая дом, в котором он жил.

С целью получения средств на эмиграцию.

N.B. – Мистер Споллин выражает искреннюю благодарность тем джентльменам, которые оказали ему любезную помощь в приобретении этих моделей.

Открыто каждый день с 11:00 до 15:00 и с 16:00 до 19:00. Вход – 1 шиллинг».

Утром в день этого долгожданного события скромная очередь выстроилась у выставочного зала, в котором Споллин ожидал гостей с аккуратно разложенными перед ним моделями. Но не успел он принять первого посетителя, как в зал ворвались инспектор полиции и несколько констеблей. Они принесли послание от своего начальника, в котором сообщалось, что, в соответствии с местным законодательством, желающие выставить свои модели на всеобщее обозрение должны получить разрешение лорд-мэра. Поскольку такого разрешения Споллин не получал, полиция была вынуждена немедленно закрыть выставку.

Урегулирование этой бюрократической тонкости означало лишь задержку на пару дней, но Споллин сразу понял, что это решение не имело никакого отношения к соблюдению городских законов. Он чувствовал себя преследуемым полицией, чье удушающее присутствие ощущалось каждый раз, когда он выходил из парадной двери Auld Lang Syne. Лица полицейских в штатском, преследовавших его, куда бы он ни направлялся, стали настолько знакомыми, что они уже даже не пытались действовать скрытно. На прошлой неделе Споллин даже вступил с одним из них в разговор, шутливо спросив: «Ну, что вы думаете о моем деле? Считаете ли вы, что я виновен?»

Детектив серьезно подошел к вопросу:

– Раз уж вы меня спросили, я отвечу честно. Если когда-либо один человек убивал другого, то вы убили мистера Литтла.

Споллин вздрогнул. Это было гораздо откровеннее, чем он ожидал:

– И это ваше мнение!

Но это было мнение не только одного полицейского: все сотрудники были настроены против него, и он это знал. Споллин решил, что нет смысла продолжать свою публичную выставку, поскольку суперинтендант скоро найдет другой повод, чтобы закрыть ее. Поэтому он безропотно упаковал свои модели и вернулся в менее благополучные окрестности Престон-стрит. Через несколько дней второе объявление известило читателей о том, что модели мистера Джеймса Споллина теперь выставлены в Auld Lang Syne, где он сам будет присутствовать, чтобы «принять добровольные пожертвования от благотворителей и гуманных людей».

Назвать это предприятие неудачным было бы несправедливо, так как это означало бы, что Споллин просто не сумел собрать средства, необходимые для эмиграции. Реальность оказалась гораздо хуже. Немногочисленные посетители, пришедшие посмотреть на его модели, покинули Auld Lang Syne в полной уверенности, что никто, кроме Споллина, не мог ограбить и убить мистера Литтла. Бедствие переросло в катастрофу, когда клиенты начали бойкотировать паб в знак протеста и менее чем через месяц бизнес рухнул. Хозяин и его семья отправились жить в ночлежки. Тем не менее, судя по всему, Томасы не винили Споллина в своих бедах, поскольку пригласили его и его сына, недавно приехавшего из Дублина, погостить у них.

Вечером 28 декабря Споллин и Томас нанесли второй визит во Френологический институт. Фредерик Бриджес провел их в свой кабинет и спросил, что им нужно. Они сказали, что им нужен совет: они собирались устроить еще одну выставку модели Бродстонского вокзала и хотели бы узнать, считал ли мистер Бриджес это хорошей идеей.

Френолог был поражен. Было очевидно, что Споллин даже не подозревал о презрении, которое к нему испытывали. Мистер Бриджес настоятельно рекомендовал своим гостям не предпринимать подобных действий: он считал, что это вызовет отвращение общественности и только навредит ситуации Споллина. Томас выглядел разочарованным, но продолжал держаться уверенно, пробормотав, что, возможно, они могли бы попытаться сделать это в Сент-Хеленсе. Споллин сидел молча, подавленный. Он растратил все свои деньги на модели, и теперь, казалось, не было никакого выхода из его затруднительной ситуации.

Мистер Бриджес почувствовал возможность. Он остерегался Томаса, который, несмотря на красноречивые слова о благотворительности, явно ухватился за Споллина с целью улучшить собственное финансовое положение, а потому необходимо было найти способ договориться с ирландцем лично. Как можно более непринужденно френолог пригласил Споллина на встречу:

– Если у вас нет никаких планов, то можете прийти завтра вечером.

Эффект оказался именно таким, как он и надеялся. Томас ошибочно предположил, что мистер Бриджес предлагает им консультацию в их будущих деловых начинаниях. Удовлетворенный результатом беседы, он встал:

– Вынужден вас покинуть. Утром я уезжаю в Уэльс к сестре, надеюсь занять у нее немного денег.

Вечером следующего дня Споллин приехал в дом на Маунт-Плезант вместе со своим сыном Джеймсом. Они были угрюмы и выглядели настороженно; мистер Бриджес решил, что их поведение характерно для «выученной изворотливости». Он всячески старался расположить их к себе, но успеха не добился, пока его жена Ханна не вышла встречать гостей. Ее теплота и сочувствие были совершенно искренними, и Споллины расслабились в ее присутствии. Она выразила глубокое сочувствие молодому Джеймсу, сказав, что ей жаль, что юноша в его возрасте оказался в таких обстоятельствах.

Это был верный способ завоевать доверие Споллина-старшего, который яростно защищал своего сына. Неожиданно он обратился к мистеру Бриджесу с вопросом, не согласится ли тот осмотреть череп юноши. Френолог с радостью согласился. Взяв со стола стрелки-указатели, он сообщил Споллину, что угол составляет 25 градусов.

– Средний показатель. Это говорит о том, что орган деструктивности не больше обычного.

– Этого я и ожидал. Джеймс проявляет большое отвращение к деструктивным действиям.

Мистер Бриджес увидел свой шанс:

– А теперь, мистер Споллин, позвольте мне измерить ваш угол.

Он попытался поднести измерительный прибор к голове Споллина, но тот не дал ему этого сделать. Он шутливо оттолкнул его и усмехнулся:

– О нет, мистер Бриджес, не заходите слишком далеко. Через некоторое время у вас будет возможность. У вас, и ни у кого больше.

Мистер Бриджес решил пойти другим путем. Он положил френофизиометр назад на стол и, словно впервые обратив на него внимание, сказал:

– А почему, мистер Споллин, ваш орган поклонения гораздо больше, чем у вашего сына?

Мистер Бриджес объяснил, что орган поклонения – это часть мозга, отвечающая за благочестие и религиозные чувства и расположенная в верхней части мозга. При этом он положил руки на лысину Споллина, как бы демонстрируя это. Пока ирландец отвлекался на бессвязный монолог о различиях между органами самооценки и благожелательности и их взаимном расположении, френолог тайком осмотрел его череп.

Через несколько часов после ухода гостей мистер Бриджес сел за стол, чтобы записать свои наблюдения. Первое, на что он обратил внимание, – необычно большое основание черепа Споллина. Это указывало на то, что у него сильно развиты органы жадности, скрытности, осторожности, консервативности и деструктивности. Голова имела коническую форму, а органы почитания, доброжелательности и совестливости были очень маленького размера. Эти качества предрасполагали Споллина к планированию и осуществлению весьма изощренных схем, причем без зазрения совести, невзирая на последствия для окружающих. Базилярно-френометрический угол составлял около 40 градусов: идеальный угол для убийцы.

Споллин несомненно обладал интеллектом, быстро схватывал новые идеи и тщательно анализировал любые проблемы. По мнению мистера Бриджеса, это делало его уникально опасным человеком, обладающим мозгом «класса настоящего убийцы». Френолог почувствовал, что обязан что-то предпринять. Посидев некоторое время в задумчивом молчании, он достал лист бумаги и написал письмо.

«ДОСТОПОЧТЕННОМУ СЭРУ ДЖОРДЖУ ГРЭЮ, МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Сэр, я хочу сообщить Вам, что Джеймс Споллин, которого недавно судили в Дублине за убийство мистера Литтла, несколько раз обращался ко мне и предлагал снять слепок с его головы в френологических целях, если я найду для него средства, которые позволят ему и его сыну покинуть эту страну. Он пытался получить эти средства путем выставления себя на всеобщее обозрение, однако не преуспел и в качестве последнего средства обратился ко мне за помощью.

Конфигурация его головы относится к наиболее опасному типу. Поэтому не следует допускать, чтобы такой человек находился на свободе в нашей стране. Никто не испытывает к нему симпатии – лишь негодование. Он и его сын, чтобы не голодать, будут вынуждены совершить какое-нибудь злодеяние против общества.

Если бы у меня была возможность оплатить их расходы, я бы с радостью это сделал, чтобы не дать ему больше творить зло в этой стране.

Его умственные способности выше, чем обычно встречаются у таких людей, особенно рефлексивные способности, что делает его лишь более опасным, так как позволяют продумывать преступления так, чтобы уйти от наказания.

Я счел своим долгом, исходя из общественных соображений, сообщить Вам о сильных качествах и опасности этого человека с надеждой, что можно будет сделать что-нибудь для выдворения его и его сына из этой страны. Расходы составят от 25 до 30 фунтов стерлингов.

Имею честь быть, сэр, Вашим покорнейшим слугой,

ФРЕДЕРИК БРИДЖЕС

Френологический институт, Маунт-плейсмент, Ливерпуль»

Мистер Бриджес сложил свое послание, запечатал конверт и положил его на стол в холле, приготовив к отправке. Ответа он так и не получил.

Когда через несколько дней Споллин в очередной раз посетил френологический институт, он пришел один. На этот раз он чувствовал себя гораздо комфортнее и с радостью принял приглашение пообедать с мистером Бриджесом и его женой. Под мягким давлением Ханны Бриджес и влиянием вина дублинец вскоре стал вполне откровенным.

– Как случилось, что вы приехали в Ливерпуль, мистер Споллин?

– Это Томас пригласил меня. Он написал письмо в тюрьму в Дублине, и его переслали в мое жилище. Я согласился приехать, но с условием, что буду получать половину прибыли от любых моих публичных выступлений.

– А когда вы сюда приехали?

– За две недели до того, как газеты написали о моем визите к суперинтенданту Клафу в полицейское управление.

Споллин признавал свой долг перед Томасом, который оплатил ему поезд из Дублина и предоставил жилье, но в то же время чувствовал себя обманутым. Он считал, что его мнимый благодетель перехватывает его письма и постоянно искажает информацию о возможностях, которые он ему предлагает. Мистер Бриджес прервал его, чтобы сказать, что он несколько раз пытался оставить сообщения для Споллина в Auld Lang Syne, но Томас так и не передал их.

К концу вечера френолог и подозреваемый в убийстве окончательно поладили. Тогда мистер Бриджес дал обещание сделать все возможное, чтобы помочь Споллину найти средства, которые позволят ему и его сыну покинуть страну.

Уходя, Споллин рассыпался в благодарностях:

– Я очень благодарен за то, как вы ко мне отнеслись. С тех пор как я приехал в Ливерпуль, я не встречал такой доброты.

Приветливый, вежливый и харизматичный ирландец был идеальным гостем. Многих бы его поведение успокоило, но только не мистера Бриджеса. В своих записях он отметил, что «сегодняшнее изучение Споллина полностью подтвердило мое убеждение об опасном типе его мозга». Он списал его дружелюбие на притворство, «обманный плащ», позволявший ему скрывать истинную порочность своей натуры. «Преступникам того класса, к которому принадлежит Споллин, – писал он, – удается действовать, не вызывая подозрений. Теперь я хорошо понимаю, как люди заблуждались относительно характера Споллина, и что он был бы последним сотрудником Бродстонского вокзала, на которого бы пало подозрение».

В следующую субботу, под Новый 1858 год, Споллин появился снова. Его не ждали, но мистер Бриджес радушно принял его в своем кабинете, пожелал счастливого Нового года и принес стул, который поставил так, чтобы ему было удобно наблюдать за черепом своего гостя. Ханна присоединилась к собравшимся, и некоторое время Споллин был весел и беззаботен. Когда же разговор зашел о его планах на будущее, его настроение резко изменилось. Переломный момент наступил, когда мистер Бриджес признался, что не имеет ни малейшего представления о том, как собрать деньги, необходимые Споллину для выезда из страны. Непринужденность и благодушие ирландца внезапно испарились, и теперь он сидел, молча уставившись в пол; казалось, что он лишился последней крупицы надежды, отверженный, несчастный и одинокий.

Миссис Бриджес сжалилась над ним. Она нарушила неловкое молчание:

– Пойдемте, мистер Споллин. Я посмотрю, что можно сделать для вас. Женщины в таких случаях часто могут сделать больше, чем мужчины. Если я смогу собрать сумму, необходимую вам, чтобы вывезти вашего сына за границу, вы позволите моему мужу снять слепок с вашей головы?

Споллин тяжело вздохнул и некоторое время молчал, прежде чем ответить:

– Да, мадам. Я предоставлю мистеру Бриджесу все полномочия делать то, что он пожелает, и подпишу любой документ на этот счет.

– А вы покинете страну?

– Обязательно, мадам, и буду очень рад возможности сделать это.

– Тогда я сделаю для вас все, что в моих силах.

Споллин, казалось, почувствовал облегчение: появилась надежда на решение его проблем. Мистер Бриджес спросил, куда он собирался ехать. Похоже, ему было все равно, лишь бы подальше от Англии – и он собирался замаскировать свою внешность так, что никто не смог бы его узнать.

Мистер Бриджес кое-что вспомнил:

– Мистер Споллин, видели ли вы скетч, опубликованный в Illustrated Times? Его нарисовали во время суда над вами.

Споллин заявил, что ничего об этом не знал. Несколькими месяцами ранее газета посвятила целую страницу истории его ареста, приложив большой рисунок, на котором Споллин впервые представал перед полицейским судом, с зарисовками различных мест вокруг Бродстонского вокзала и даже картой станции. Ханна пошла за газетой в кабинет мужа. Она принесла ее, раскрытую на нужной странице и сложенную пополам так, чтобы было видно только лицо Споллина. Тот несколько минут молча рассматривал рисунок, прежде чем спросить, видели ли супруги Бриджес сходство. Они согласились, что портрет достаточно точный.

Споллин перевернул газету и взглянул на другую сторону. На нижней половине страницы был изображен дом его семьи на территории станции, а под ним – эскиз кабинета, где был убит Джордж Литтл. Споллин остолбенел. Его лицо залилось краской, а руки начали сильно дрожать. Он отбросил газету, поднялся со стула и уткнулся лицом в руки.

Мистер и миссис Бриджес неловко переглянулись. Было ли внезапное потрясение Споллина молчаливым признанием вины? Они оба именно так это и истолковали; позже Ханна скажет, что Споллину словно показалось, будто он увидел призрак Джорджа Литтла. Когда ирландец окончательно пришел в себя, он объяснился:

– На меня так подействовал вид дома, который когда-то был местом моего счастья и за украшением которого я провел много приятных часов.

В течение следующих нескольких дней миссис Бриджес выполняла обещанное, обращаясь к склонным к благотворительности жителям Ливерпуля в надежде собрать средства, необходимые Споллину. Она говорила им, что это пожертвование будет благотворительным актом по отношению к человеку, который был признан невиновным двенадцатью присяжными, но при этом ходил по улицам в страхе за свою жизнь; к любящему отцу, который не мог обеспечить своего сына. Взывая к христианскому милосердию, она также подчеркивала значимость работы своего мужа и последствия для научного знания, если ему удастся сделать слепок головы Споллина. Все ее уговоры, однако, остались без внимания, и она вернулась в Маунт-Плезант с пустыми руками.

Все произошло так, как и предсказывал Фредерик Бриджес. Он видел, как Споллина оскорбляли на улице, как в него плевали незнакомые люди, и теперь понимал, что даже главный общественный активист Ливерпуля вряд ли даст деньги самому презренному человеку в городе. Бриджес между тем не мог позволить себе упустить такую возможность. Он уже видел, как слепок головы Споллина занял свое место среди слепков Дава, Палмера, Глисона Уилсона и других убийц в его личной галерее, – но это был еще и талисман, вещественное доказательство теории, которой он посвятил столько лет. Он принял решение, что, если потребуется, он сам оплатит билеты для Споллинов. Он отнюдь не был богатым человеком, но у него были кое-какие сбережения, и в случае необходимости он мог занять еще немного денег.

Мистер Бриджес прошел в свой кабинет и достал чистый лист бумаги. Если он собирался стать спасителем Споллина, то хотел оформить их соглашение в виде контракта, чтобы быть защищенным в случае возникновения споров. Подумав немного, он взял ручку и начал писать.

Бриджес попросил Споллина вернуться в следующий понедельник, чтобы обсудить дальнейшие вопросы, и вскоре после семи часов вечера ирландец приехал вместе с сыном. Ханна как можно мягче рассказала ему о своих неудачных попытках сбора денег. Споллин разочарованно опустился в кресло. Когда же заговорил мистер Бриджес, его настроение резко улучшилось.

– Мистер Споллин, поскольку для вас никто ничего делать не собирается, мне придется сделать это самому.

Споллин был вне себя от радости, однако за его заикающимися благодарностями вскоре последовали требования. Он хотел диктовать условия договора, чтобы им не могли воспользоваться, просил мистера Бриджеса купить ему новое зимнее пальто и помочь выкупить несколько вещей, которые он был вынужден заложить.

Мистер Бриджес терпеливо выслушал список требований, прежде чем высказать гостю все, что он думал о его наглости.

– Тогда я не позволю снять слепок с моей головы.

– Что ж, тогда у меня с вами больше нет дел. Чем скорее вы покинете это место, тем лучше. Вы якшались с негодяями и теперь судите меня соответственно.

Споллин вскочил, схватил шляпу и направился к двери. На пороге он обернулся, чтобы сделать прощальный выстрел:

– Когда я приехал сюда, я принял вас за джентльмена.

Ханна поняла, что произошло недоразумение:

– Мистер Споллин, вы, кажется, думаете, что мой муж назвал вас негодяем. Он имел в виду людей, с которыми вы общались с тех пор, как приехали в Ливерпуль. А теперь сядьте, если вы намерены вести с ним дела. Похоже, вы не понимаете своего положения.

Сын Споллина, до сих пор хранивший молчание, поддержал ее:

– Отец, мистер Бриджес не тебя назвал негодяем, а тех, кто нас обманул.

Ирландец успокоился и вернулся на свое место. Мистер Бриджес продолжил на него давить:

– Теперь, Споллин, я знаю, с каким человеком мне придется иметь дело. Вы должны либо подчиниться моим условиям, либо покинуть этот дом. И вы знаете, что каждый дюйм вашего пути будет исследован детективами.

Споллин пробормотал несколько слов о полиции и своем отношении к ней. Мистер Бриджес сказал ему, что, прежде чем они продолжат совместную деятельность, он потребует от отца и сына подписать соглашение. Он взял в руки документ, который оставил на столе, и зачитал его:

«В год Господа нашего тысяча восемьсот пятьдесят восьмой, восьмого января, я, Джеймс Споллин, настоящим даю разрешение Фредерику Бриджесу, практикующему френологу, проживающему по адресу Ливерпуль, Маунт-Плезант, округ Ланкашир, 30, снять слепок с моей головы и лица и сделать мой фотографический портрет в обмен на то, что указанный Фредерик Бриджес найдет для меня и моего старшего сына средства, которые позволят нам покинуть эту страну. Я обязуюсь ни под каким предлогом не позволить никому, кроме упомянутого Фредерика Бриджеса, снять слепок с моей головы и лица, сделать мой фотографический портрет или каким-либо иным образом нарисовать или изобразить меня, а также предоставляю упомянутому Фредерику Бриджесу всю власть над упомянутыми слепком и фотографией, чтобы он мог делать с ними и говорить все, что сочтет нужным и правильным».

Споллин некоторое время рассматривал текст, прежде чем ответить:

– Я не могу позволить сделать свою фотографию, потому что если она будет сделана, то ее потом можно будет скопировать в любом количестве.

Мистер Бриджес был неумолим:

– Если вы приняли такое решение, то наши дела закончены.

Но у Споллина не было выхода – ему пришлось сдаться:

– Это не слишком меня волнует, но последняя часть вашего соглашения дает вам большую власть.

– Это так, я согласен. Но меньшее меня не устроит.

Он достал ручку и выжидающе протянул ее Споллину. Ирландец выдавил из себя улыбку и с напускным благодушием сказал:

– Ну что ж, если я должен сделать это… – Он схватил ручку и поставил свою размашистую подпись. – Споллин теперь мертв.

Он передал перо сыну, который также подписал документ. После этого Фредерик и Ханна Бриджес засвидетельствовали документ и соглашение приобрело официальный статус.

Теперь, когда все дела были завершены, напряжение в комнате заметно спало. Споллин и Джеймс вкратце рассказали о том, что произошло с ними после того, как они были вынуждены покинуть Auld Lang Syne. Поскольку Томас, ранее приютивший их, лишился средств к существованию, они вскоре оказались в нищете: он мог предоставить им место для ночлега, но не более того. Они заложили все, что у них было, кроме одежды. Споллин порылся в карманах и достал банкноты. Бриджес насчитал восемнадцать шиллингов и четыре пенса.

Свою оценку личности Споллина мистер Бриджес основывал на беглом осмотре черепа ирландца. До сих пор у него не было возможности провести полное обследование, однако он считал, что увидел достаточно, чтобы оценить конфигурацию мозга. Он знал, что его новый знакомый не заслуживал доверия, был скрытен и хитер. И был убийцей. Это было не субъективное суждение Фредерика Бриджеса, а беспристрастный вердикт природы. Его вера в точность френологии была непоколебима.

Только вот френология была лженаукой, плохо продуманной теорией, собранной из противоречивых наблюдений и иррациональных предположений. Сегодня мы знаем, что определенные участки мозга действительно выполняют специализированные функции, такие как решение проблем, двигательная активность или обработка стимулов. Эти области, однако, имеют мало общего с теми «органами», о которых говорили френологи и которые были тщательно расчерчены на фарфоровых головах, ставших их реликвией. На образцах, которые изготавливал и продавал мистер Бриджес, изображалось не менее сорока органов, каждый из которых был пронумерован, чтобы помочь новичку. Все они, начиная с первого номера в списке (Эротизм) и заканчивая сороковым (Причинно-следственная связь), не имели под собой никакой научной подоплеки. У Споллина не было органа деструктивности, который можно было бы измерить, и его базилярно-френометрический угол ничего не говорил о его личности – тем более о том, был ли он убийцей. Детальная оценка мистером Бриджесом черт его характера была бесполезна, по крайней мере, с научной точки зрения.

Однако это не означало, что его анализ был полностью ошибочным. Астрологи или хироманты часто говорят правду, даже если их прозрения не имеют ничего общего с движением небес или линиями на ладони клиента. Мистер Бриджес вскоре почувствовал, что был прав, назвав Споллина жадным и ненадежным, поскольку ему удалось получить гипсовый слепок и фотографию только после того, как ирландец предпринял несколько попыток изменить условия соглашения или вовсе его избежать. Усилия Споллина были напрасны, поскольку, как он прекрасно понимал – и мистер Бриджес не преминул напомнить ему об этом, – только при соблюдении описанных условий он мог надеяться покинуть Англию навсегда.

Споллин безропотно перенес утомительную процедуру изготовления слепка головы, однако фотосъемка привела к их последней и самой неприятной конфронтации. Мистер Бриджес отвез его в студию мистера Уилмота, друга-фотографа, который был знаком с особыми требованиями френолога. Споллин сначала отказывался показывать камере правую сторону лица с отсутствующим глазом, но в конце концов сдался. Затем он попросил мистера Уилмота сделать еще одну фотографию для собственного использования, и фотограф с радостью выполнил эту просьбу.

Через два дня, в четверг, 14 января, мистер Уилмот отправился во Френологический институт, чтобы лично передать готовые фотографии. Это были дагерротипы – изображения, сделанные непосредственно на тонких медных пластинах и затем проявленные с помощью паров ртути. Так как даже небольшое трение могло повредить изображение, мистер Уилмот покрыл фотокарточки лаком, чтобы их защитить.

Мистер Бриджес поблагодарил его и с восхищением рассмотрел фотографии. На них сидящий Споллин был изображен в три четверти, одетый в пальто и галстук-бабочку. Это мог быть портрет управляющего банком или семейного врача. Изображения были практически идентичны: одно предназначалось для френолога, другое – для самого Споллина. Мистер Бриджес спокойно взял одну из пластин и разломил ее на две части, сгибая тонкую медь до тех пор, пока она не затрещала. Фотограф был потрясен.

Мистер Бриджес решил, что ему лучше все объяснить. По его словам, накануне он шел по Лайм-стрит, когда его узнал незнакомец, который остановился и спросил, когда он в последний раз видел Споллина. «Почему вы хотите это знать?» – поинтересовался мистер Бриджес. Оказалось, что этот человек знал о фотографиях и договорился с ирландцем о покупке его портрета. Френолог был раздосадован, хотя и не совсем удивлен, узнав, что беспринципный Споллин не смог устоять перед возможностью подзаработать. Что ж, он не собирался это терпеть. Он был готов уничтожить фотографию, чтобы не допустить злоупотребления его великодушием подобным образом.

Споллин прибыл в дом на Маунт-Плезант как раз в тот момент, когда мистер Уилмот уже уходил. Мистер Бриджес провел его в свой кабинет и объяснил ситуацию. Споллин сначала не поверил, а потом возмутился. Он хотел получить свою фотографию:

– Она мне нужна. Я не покину эту страну без нее.

Ханна Бриджес, которая часто оказывалась неожиданным союзником Джеймса Споллина, теперь поддержала своего мужа:

– В договоре ничего не сказано о том, что вы должны ее получить.

– Мне наплевать на этот договор. Никакой договор мне не указ. Я хочу получить портрет.

Фредерик Бриджес услышал достаточно:

– Да, чтобы продать его, мерзкий негодяй. Предупреждаю, что если вы нарушите хоть одно условие договора, то я отправлю вас в тюрьму за получение денег под надуманным предлогом. Вам было легко ограбить и убить мистера Литтла, но теперь вы поймете, что имеете дело с другим человеком. Я знаю вас, я знаю, на что вы способны. Я знаю, что вы сделали. Человека с такой головой, как у вас, нельзя оставлять на свободе.

То ли из-за необычности оскорбления, то ли из-за ярости, с которой оно было произнесено, но именно этот удар положил конец сопротивлению Споллина. Он опустился на стул, его силы были исчерпаны. Фредерик Бриджес, человек, которого он знал менее двух месяцев, обещал ему то, чего он отчаянно желал. Помощь в эмиграции обошлась бы френологу не менее чем в 20 фунтов стерлингов – столько Споллин зарабатывал на станции за четыре месяца, – а что он попросил взамен? Сфотографировать его и сделать слепок его головы. Как ни крути, это была выгодная сделка для ирландца, и все же он не смог удержаться от желания попросить больше. Жадность, которая отравляла многие его сделки в Ливерпуле, наконец-то была нейтрализована нуждой.

К тому же времени у него было в обрез. Мистеру Бриджесу не терпелось избавиться от Споллина не меньше, чем ирландцу – покинуть страну, и френолог уже выкупил два места на корабле, который должен был отплыть через несколько дней. Билеты лежали на его столе, но прежде чем передать их Споллину, необходимо было выполнить еще одну формальность. Мистер Бриджес хотел покончить с отношениями, которые характеризовались взаимной подозрительностью и недоверием. Он выполнил свою часть сделки и не желал оставлять неясностей или возможностей для маневра.

Он положил перед Споллином лист бумаги и протянул ему ручку. Короткий документ, одно предложение. Расписка. Еще одна подпись – и они в расчете.

«14 января 1858 года

30 Маунт-Плезант

Ливерпуль

Это расписка в получении всего, что было обещано Фредериком Бриджесом в соответствии с договором.

Джеймс Споллин»

Морозное январское утро в ливерпульских доках. Ветер, дувший с реки Мерси и пронизывавший до костей, теребил брезент, грозя сорвать его, и свистел в такелаже, заставляя фалы беспрестанно стучать о мачты. Портовые грузчики, слишком легко одетые для столь зябкого дня, в спешке перетаскивали последние ящики с грузом со склада на причал. Многие из кораблей, мягко покачивающихся у причалов, были пароходами – современными чудесами, способными пересечь Атлантику менее чем за десять дней. Судно же, готовившееся к отправлению, было клипером – трехмачтовым парусником с квадратным такелажем, которому даже при благоприятном ветре требовалось вдвое больше времени, чтобы проделать тот же путь. Это был эмигрантский корабль, и большинство взошедших на его борт было готово потерпеть небольшие неудобства ради возможности начать новую жизнь за океаном.

Пассажиры уже зашли на борт и обустраивались в тесных каютах, которые станут их домом на ближайшие недели. Несколько семей наскребли денег на отдельную каюту, однако большинство – несколько сотен мужчин, женщин и детей – разместились в трюме, темном помещении с низким потолком, расположенном прямо под главной палубой. По обеим сторонам этого помещения стояли два яруса широких деревянных коек, разделенных узким проходом. За 8 гиней можно было разделить койку с двумя-тремя другими пассажирами, но без постельного белья, которое пассажиры должны были принести сами. В стоимость билета также входил паек из хлеба, крупы, мяса, картофеля и других продуктов питания, которые тщательно взвешивались с точностью до унции и выдавались раз в неделю. Пассажиры готовили еду сами, используя свою посуду; конечно, на судне был и повар, но не следовало ожидать, что он сможет обслужить палубу, полную эмигрантов, а также два десятка голодных матросов.

На таких кораблях переправлялась разношерстная толпа: немцы, голландцы, ирландцы, англичане. Мало у кого из них были друзья или родственники в Ливерпуле, готовые проводить их, но тем не менее в тот день на набережной собралась небольшая толпа, желавшая посмотреть на отправление корабля. Среди них, ничем не примечательных и не выделяющихся, была пара средних лет, оба хорошенько укутанные, чтобы защититься от холода. Они обменялись парой слов, не отрывая взгляда от палубы и трапа. Фредерик и Ханна Бриджес бросили вызов непогоде не из-за сентиментального желания пожелать Джеймсу Споллину счастливого пути; на самом деле, они хотели убедиться, что он действительно покинет страну.

За несколько часов до этого Ханна руководила последними приготовлениями к долгожданному отъезду. Ей удалось привлечь гримера-любителя, известную в округе женщину, которая специализировалась на маскарадных балах. Для начала они попросили Споллина сбрить свои огромные рыжие усы и бороду, которые делали его узнаваемым, а затем женщина приступила к работе, и у нее получилось изменить его внешность так кардинально, что, когда в зал вошел молодой Джеймс, он не узнал своего отца. Эффективная маскировка была крайне необходима, ведь на борту корабля должны были находиться ирландские рабочие, и даже через пять месяцев после оправдательного приговора нельзя было исключать вероятность того, что кто-то узнает Споллина по его изображению в газете.

До сих пор, однако, все шло без каких-либо проблем. Отец и сын встали в очередь, чтобы предъявить свои билеты, а затем назвали вымышленные имена, чтобы их вписали в судовой манифест. Теперь им предстояло не забывать придерживаться новых имен по крайней мере до прибытия в пункт назначения. Они представились нескольким своим попутчикам, и никто из них, похоже, не знал, что перед ними – один из самых ненавистных людей в Британии. Это была опасная игра, но, к счастью, короткая. Через месяц-другой Споллины будут свободны от преследований и своей ядовитой репутации и смогут делать все, что захотят. И никто – ни полиция, ни правительственные «шестерки» из Дублинского замка, ни «гадюки» с Флит-стрит – не будет иметь ни малейшего представления о том, куда они подевались.

Никто, если не считать неприметной парочки, которая оставалась на набережной еще долгое время после того, как огромное судно отшвартовалось и начало свое величественное движение по судоходному каналу Мерси в сторону Ирландского моря. А они обещали никому ничего не рассказывать.

Эпилог

20

Суббота, 13 марта 1858 года

Его гордые владельцы называли Emerald Isle «самым быстрым судном в своем роде». Спущенный на воду в 1853 году, он был одним из самых крупных пассажирских судов, курсировавших через Атлантику. Три огромные мачты квадратного сечения поддерживали несколько акров парусины. Нос корабля был украшен фигурой ирландского волкодава в прыжке, а корма – резной золотой арфой, которую с одной стороны поддерживал еще один волкодав, а с другой – белоголовый орлан. Под палубой находилась прекрасная кают-компания, отделанная панелями из красного дерева, с толстыми коврами и зелеными бархатными диванами.

Только вот мало кто из находившихся на борту мог хотя бы взглянуть на эту роскошь. Судно Emerald Isle было рассчитано не на комфортную, а на выгодную поездку. Если в роскошной кают-компании могли разместиться не более десятка самых богатых пассажиров, то в убогом трюме – до девятисот. Питание и размещение были ужасны и создавали идеальные условия для распространения инфекций. Врачи путешествовали бесплатно, и это была не простая благотворительность. Любой медик, неразумно принявший предложение, скорее всего, большую часть пути проводил в корабельном лазарете, ухаживая за больными и умирающими.

Дорога в Америку зимой и весной редко давалась легко, и Emerald Isle почти 8 недель провел в море, терзаемый сильными метелями и штормами. В субботу, 13 марта, судно бросило якорь у Манхэттена, и после прохождения таможенных процедур пассажиры были доставлены на берег на небольшой флотилии барж и буксиров. Они высадились на пирсе рядом со скоплением зданий, известных как Касл-Гарден – недавно открывшемся в Нью-Йорке центром приема иммигрантов. Гости Соединенных Штатов были грязными и неухоженными, поскольку почти два месяца не мылись и не меняли одежду. В довершение всех унижений их заводили в ближайшее здание между двумя шеренгами чиновников, словно овец в загон.

Среди этой толпы оборванцев был мужчина лет сорока вместе со своим сыном-подростком. Ни жены, ни других детей не было видно, и, судя по всему, они не принадлежали к какой-то группе. Они сдали свой скудный багаж на досмотр, а затем встали в очередь на осмотр к медицинскому работнику. Получив заключение об отсутствии болезней, они присоединились к медленной процессии в большом круглом зале, где их встретил ряд неулыбчивых чиновников, которые внимательно осматривали иммигрантов и засыпали их вопросами: «Где вы родились? Какова ваша профессия? Ваш родной язык? Куда вы едете? Как вас зовут?» Пара ответила, что они ирландские рабочие, которые собираются остаться в США. Старший мужчина назвался Чарльзом Лоутером, а его сын – Томасом.

На этом допрос не закончился, так как никому не разрешалось покидать помещение, пока не были допрошены все пассажиры до единого и не записаны их данные. Несмотря на то, что было холодно, а многие из иммигрантов болели, их вывели ждать под открытым небом, где через определенные промежутки времени чиновник зачитывал длинный список имен, но с какой целью – так никто до конца и не понял. После, казалось бы, вечного ожидания Лоутеры смогли получить свой багаж и покинуть Касл-Гарден. Они пробирались через лоточников, продающих сомнительные железнодорожные билеты и места в не вызывающих доверия пансионах; мимо добросовестных менял и мошенников; клерков, предлагающих услуги по написанию писем неграмотным; носильщиков, продавцов еды, нищих, пьяниц, извозчиков, полицейских и множества других видов, населяющих эту новую экзотическую экосистему; и наконец вышли на Бродвей – ворота на континент, открывающие путь к новым возможностям, новой жизни.

Ирландцы, называвшие себя Чарльзом и Томасом Лоутерами, действительно прибыли в Нью-Йорк на Emerald Isle. Были ли они теми самыми Споллинами, путешествующими под вымышленным именем? Точно сказать невозможно, но есть все основания предполагать, что Лоутеры существовали лишь как удобное прикрытие.

Споллины находились в Ливерпуле до четверга, 14 января, когда в последний раз посетили Фредерика Бриджеса и подписали расписку о выезде за границу. В следующий вторник газета Liverpool Mercury, репортеры которой внимательно следили за их передвижениями, сообщила, что Джеймс Споллин «отбыл в далекую часть земного шара… в один из последних нескольких дней». И газета, и мистер Бриджес сходились во мнении, что Споллины покинули город по морю. Согласно записям, за этот четырехдневный период из порта Ливерпуля отплыло 51 судно, причем все они, за исключением нескольких, отправились в воскресенье, 17 января. Они направлялись в порты по всему миру: Аделаида, Баия, Барбадос, Калькутта, Гент, Гибралтар, Гавана, Лима… и так далее, вплоть до Веракруса.

Хотя теоретически Споллины могли находиться на борту любого из них, большинство судов были грузовыми и не перевозили пассажиров. Более того, сохранились манифесты большинства оставшихся судов, позволяющие определить имена, национальность и возраст пассажиров. Эмигранты, фигурирующие в этих списках, как правило, были молодыми одинокими мужчинами или путешествовали всей семьей, и потому необычно было встретить среди них мужчину за сорок в сопровождении подростка [33]. Ни на одном из судов, отправлявшихся из Ливерпуля в Бостон, Филадельфию, Новый Орлеан или Мельбурн в те выходные, не было двух пассажиров, которые могли бы быть Споллинами. На самом деле, из всех судов, направлявшихся в Северную Америку или Австралию – два самых популярных направления среди эмигрантов – только в списке пассажиров Emerald Isle фигурировали два ирландца, которые не просто подходили по возрасту, но и были отцом и сыном.

Выбор Нью-Йорка вполне логичен. Этот город в подавляющем большинстве случаев был самым популярным местом для ирландских эмигрантов, более полумиллиона из которых поселились там сразу после Великого голода. Семья самого Споллина была частью этого массового исхода, и во время своих печально известных театральных выступлений он, похоже, намекнул о планах на путешествие, когда спросил зрителей, согласны ли они, чтобы он «ходил по улицам Нью-Йорка без шиллинга в кармане».

Журналисты предположили, что именно туда он и отправился. В пятницу, 5 марта, в газете Dublin Daily Express появилась эта невероятная сплетня:

«Споллин, предполагаемый убийца мистера Литтла в Дублине, прибыл в Нью-Йорк, и, несмотря на то, что он старался изменить свою внешность, в первом же пабе, куда он зашел, хозяйка показала ему его портрет, на обороте которого было нарисовано место убийства. Совершенно потрясенный Споллин разрыдался».

Это изящная история, однако она почти наверняка выдумана; помимо всего прочего, чтобы оказаться в Нью-Йорке 5 марта, Споллины должны были сесть на пароход в Нью-Йорк в ту неделю, когда из Ливерпуля не отправлялось ни одного судна. Столь же неправдоподобным было утверждение нескольких ирландских газет в сентябре 1858 года о том, что Джеймс Споллин был повешен в Нью-Йорке за убийство. Казни в Нью-Йорке в то время были редким и заметным событием и, как правило, документировались – и нет никаких других сообщений о том, что эта казнь имела место.

После этих двух – по всей видимости, недостоверных – наблюдений след теряется. Куда бы ни отправились оба Споллина в январе 1858 года и что бы ни случилось с ними впоследствии, они получили то, чего хотели – они исчезли.

Был ли Джеймс Споллин убийцей из Бродстона?

Полиция и чиновники Дублинского замка, безусловно, считали именно так. В подробном отчете, написанном для начальства на следующий день после того, как со Споллина было снято обвинение в убийстве, королевский адвокат Томас Кеммис высказал предположение, что вердикт был не таким уж катастрофическим, как могло показаться. Он отметил, что в результате судебного разбирательства удалось, по крайней мере, снять «несправедливые подозрения с невиновных» и «неопровержимо установить вину» Споллина – как минимум, в глазах общественности. Два месяца спустя, после неудачной попытки привлечь его к ответственности за ограбление, никто даже не предложил возобновить расследование. Расследовать было нечего: правительство, прокуроры и детективы знали, кто совершил убийство в Бродстоне, и убийце сошло это с рук.

Даже среди тех, кто считал Джеймса Споллина виновным, мало кто высказывал мнение, что присяжные приняли неверное решение. Во вдумчивой статье The Times, опубликованной сразу после суда над Споллином, писали: «Невозможно сказать, что доказательства были убедительными, а вердикт – ошибочным». Читая сегодня протокол судебного заседания, трудно понять, как компетентные и беспристрастные присяжные могли вынести иной вердикт. У обвинения не было никаких вещественных доказательств, связывающих Споллина с местом преступления. Они не смогли связать его с предполагаемыми орудиями убийства или доказать, что он находился рядом с кабинетом мистера Литтла в ночь смерти кассира. Самым разрушительным доказательством против Споллина стало заявление двух его собственных детей о том, что он солгал о своем местонахождении в вечер убийства, однако несоответствия в их показаниях, безжалостно разоблаченные в ходе перекрестного допроса, сделали их вклад практически бесполезным.

После того как показания Люси и Джозефа Споллинов были оставлены без внимания, доводы против их отца стали не просто неубедительными – их почти не осталось. Корона утверждала, что он хорошо знал здания вокзала и что украденные деньги были найдены рядом с его домом. Между тем, исходя только из этих фактов, вероятность того, что именно он совершил преступление, была не больше, чем для десятков других работников железной дороги. В самом центре обвинения зияла огромная дыра, и все это прекрасно понимали. Единственный человек, чьи слова могли бы доказать вину Джеймса Споллина, не был допущен к даче показаний.

Если бы закон разрешал Мэри Споллин давать показания против своего мужа, она могла бы рассказать суду, что видела мужа в окровавленной одежде, что он признался в преступлении и что она помогла ему спрятать украденные деньги.

Пожалуй, самым убедительным доказательством, которое присяжные не имели права рассматривать в ходе судебного разбирательства, было то, что она смогла привести полицию прямо к пропавшим деньгам. Если это и не доказывало, что убийцей был ее муж, то позволяло предположить, что ее утверждение о помощи скрыть пропажу было правдой. Разумеется, рассказ Мэри не остался бы неоспоренным; неизвестно, насколько уверенно она противостояла бы такому опытному в перекрестных допросах человеку, как адвокат защиты мистер Курран.

Хотя большинство современных обозревателей сходились во мнении, что доводы против Джеймса Споллина недостаточно убедительны, никто не допускал даже мысли о его возможной невиновности. Возможно, в Дублине или Ливерпуле действительно были люди, которые страстно верили в это, но спустя время от них не осталось и следа. Исторические свидетельства говорят о том, что поведения Джеймса Споллина после его оправдания в суде оказалось достаточно, чтобы убедить в его виновности даже самых ярых скептиков.

Если это действительно так, то кто виноват в том, что Споллину удалось избежать петли? В своем отчете Томас Кеммис, руководивший как расследованием, так и последующим судебным преследованием, воздержался от критики детективов и адвокатов, но общественность и СМИ были не столь великодушны. Одна из дублинских газет лишь посетовала на «бестолковость и глупость» полиции, но другая пошла дальше – составила длинный список ошибок детективов. Он начинался с безалаберного осмотра кабинета Джорджа Литтла, в результате которого было принято ошибочное решение о том, что кассир покончил с собой. Затем шли многократные неудачные попытки обнаружить хотя бы один из нескольких крупных свертков с деньгами, спрятанных под самым носом у полиции, и, что самое страшное, катастрофически преждевременный арест Джеймса Споллина суперинтендантом Гаем. Если бы детективы внимательно следили за передвижениями Споллина, то наверняка поймали бы его во время посещения тайника – и тогда у них были бы неопровержимые улики, связывающие его с похищенными деньгами.

Другие недоброжелатели сосредоточились на судебном процессе. Обвинение критиковали за увлечение несущественными мелочами, а генерального прокурора осуждали за «безжизненную, бессильную и неубедительную» заключительную речь. В своем разрушительном анализе газета Midland Counties Advertiser и вовсе заявила, что то, как велось это дело, стало «позором для служащих Короны: как адвокатов, так и полицейских, начиная с самых высоких должностных лиц и заканчивая рядовыми констеблями».

Во многих дискуссиях прослеживалась неприятная ура-патриотическая окраска, а некоторые представители английской журналистики с удовольствием нападали на дублинских чиновников. Оппоненты отвечали, что виноваты не ирландские юристы, а английские законы. Непосредственным результатом дела Споллина стали требования реформировать законодательство, причем наиболее очевидной мишенью был принцип, согласно которому жены не имели права давать показания против своих мужей. Через несколько месяцев, однако, продвижение этой инициативы сошло на нет, и только в 1898 году, в соответствии с Законом об уголовных доказательствах, это устаревшее правило было окончательно отменено.

Еще одно предложение заключалось в том, чтобы добавить шотландский вердикт «вина не доказана» к существующим вариантам «виновен» и «не виновен», что позволило бы присяжным дать понять, когда они считают, что обвиняемый может быть виновен, однако доказательств против него недостаточно. Член английского парламента Уильям Юарт – активист, чьи многочисленные успехи включали основание библиотек, финансируемых государством [34], – объявил, что внесет в парламент законопроект, с помощью которого надеется сделать вердикт «вина не доказана» доступным для присяжных в Англии и Ирландии. Возможно, его взгляды изменились, а может быть, у него появились более насущные законодательные предложения, поскольку он так и не выполнил своего обещания и даже не упомянул об этом в Палате общин.

Подобно своему мужу, Мэри Споллин также ясно дала понять, что не хочет находиться под пристальным вниманием общественности. Она и трое ее младших детей – Люси, Джозеф и Джордж – продолжали жить под охраной полиции в доме на станции «Бродстон» до октября 1857 года, когда с ее мужа сняли обвинения в ограблении. Оставаться там они больше не могли, так как жили на территории железнодорожной компании бесплатно, и директора захотели, чтобы они уехали. По предложению Уильяма Кеммиса Мэри и ее детей забрали из дома глубокой ночью и перевезли на конспиративную квартиру в провинциальном городке недалеко от Дублина. Это было сделано в условиях такой секретности, что только два человека – мистер Кеммис и один высокопоставленный сотрудник полиции – знали, где их можно найти. В течение следующих шести месяцев они оставались там под чужими именами, получая еженедельное пособие в размере одного фунта десяти шиллингов, выплачиваемое им правительством.

2 марта 1858 года королевский адвокат направил инспектора Райана для беседы с Мэри о ее будущем. Райан затронул вопрос о возможности эмиграции, но Мэри ответила, что «ничто не заставит ее уехать в Америку». Она боялась столкнуться с мужем и старшим сыном, которые, как она была уверена, обосновались там. Она также исключала Австралию, однако ее устраивала идея переехать в Англию или даже остаться на прежнем месте. Она считала, что на новом месте ее никто не знал и ни в чем не подозревал, а ее дети были там счастливы. Неизвестно, остались ли они в Ирландии или поселились в английской глубинке: ответственные чиновники благоразумно не стали фиксировать окончательное решение на бумаге.

Мэри и ее дети сохранили свои прежние христианские имена, однако взяли фамилию Дойл. Им была назначена государственная пожизненная рента в размере 36 фунтов стерлингов в год, однако Уильям Кеммис хотел сделать для нее больше. 246 фунтов стерлингов из украденных денег железнодорожной компании, найденных благодаря наводке Мэри, все еще находились у полиции. Уильям Кеммис написал управляющему компании Генри Бозиру, чтобы узнать, может ли Midland Great Western Railway пожертвовать эту сумму в качестве выплаты Мэри и ее детям. Мистер Бозир быстро ответил, что директора одобрили его план. Мэри получила 200 фунтов стерлингов с оговоркой, что она может пользоваться только процентами с этой суммы. Этот капитал предназначался для ее троих детей, которые должны были получить по 50 фунтов стерлингов по достижении 21 года – или раньше, если им потребуются средства на образование.

Это последнее, что мы знаем о Споллинах, за исключением письма, хранящегося в Ирландском национальном архиве. В мае 1895 года младший из детей Споллинов – теперь он называл себя Джорджем Дойлом и ему было около сорока лет – написал из Лондона Патрику Коллу, главному судебному адвокату Ирландии. Его послание, написанное из дешевого и переполненного пансиона в Линкольнс-Инн-Филдс, берет за душу:

«Дорогой сэр, я пишу, чтобы узнать о деле, которое может принести мне некоторую пользу. Я младший ребенок покойной миссис Дойл (Споллин), которая была информатором в деле, рассматривавшемся (за убийство мистера Литтла на Бродстонском вокзале) в Дублине в июле и августе 1857 года. Какая-то компания или правительство, не знаю, какая именно, выделила денежную сумму на содержание семьи, и каждый ребенок должен был получить 50 фунтов стерлингов по достижению 21 года. Когда мне был 21 год, я находился на Дальнем Востоке и задержался с отправкой заявления. Я написал его, кажется, в конце 1872 года и получил, кажется, в начале 1873 года через епископа Саутваркского 44 фунта стерлингов, 4 или 6 шиллингов и несколько пенсов. Адвокатом был мистер Лейн Джойнт.

Поскольку в то время я был достаточно обеспечен, я не беспокоился об остатке. Я также помню, что прочитал в расписке, которую подписал, какую-то информацию о том, что в будущем могу иметь право на дополнительные средства. Мне хотелось бы узнать, имею ли я в настоящий момент право на получение каких-либо денег. Мать умерла в октябре 1876 года. Поскольку я сейчас нахожусь в очень стесненных обстоятельствах, небольшая сумма денег была бы очень кстати. Зима была суровой и принесла много страданий.

Надеясь, что Вы наведете справки по этому вопросу, и прося прощения за то, что посягаю на Ваше драгоценное время,

Ваш покорный слуга,

Джордж Дойл»

На следующей неделе он получил краткий ответ, в котором его проинформировали, что главный юрисконсульт Короны проверил ведомственные документы и пришел к выводу, что мистеру Дойлу больше не полагаются никакие деньги от Короны.

Должно быть, это стало ударом для него. Джордж не преувеличивал, говоря о своих «стесненных обстоятельствах». Он зарабатывал на жизнь продажей газет на улицах Лондона, а по данным переписи населения, спустя 6 лет он все еще жил по тому же адресу в Линкольнс-Инн. Вероятно, это была ночлежка, поскольку там проживало еще не менее двадцати человек – все мужчины в возрасте пятидесяти – шестидесяти лет, которые зарабатывали на жизнь мытьем окон, хождением с рекламными щитами или раскраской театральных декораций. Вскоре, однако, у Джорджа возникли трудности с оплатой даже такого убогого жилья. Уже через пару лет он остался без крова, а его имя с удручающей регулярностью стало появляться в реестре Ламбетского работного дома. К переписи населения 1911 года он числился постоянным обитателем этого заведения, а еще через пять лет самый младший член печально известной семьи Споллинов умер там в крайней нищете в возрасте 66 лет.

Еще одно имя, которое неоднократно всплывало в шквале писем и записок между полицейскими, юристами и правительственными чиновниками после провала дела Споллина, – это имя Кэтрин Кэмпбелл. Молодая служанка Ганнингов была взята под защиту полиции в ноябре 1856 года, а вскоре после этого разгласила информацию, которая указывала на виновность ее работодателя Бернарда Ганнинга. Несмотря на то, что впоследствии показания Кэтрин были признаны ненадежными, детективы отказались отпустить ее, и она оставалась в заключении еще десять месяцев. Только после отъезда Споллина в Ливерпуль она была окончательно освобождена.

19 ноября 1857 года она без предупреждения посетила офис Джозефа Финнамора, суперинтенданта, возглавлявшего детективный отдел в Дублинском замке. Кэтрин сообщила ему, что хочет получить компенсацию за потерянное время и ущерб, нанесенный ее репутации. Суперинтендант переслал ее требование королевскому адвокату, который, в свою очередь, передал его генеральному прокурору. В кратком меморандуме мистера Кеммиса по этому поводу содержится откровенно зловещий вывод: «Теперь вы можете счесть целесообразным избавиться от Кэтрин Кэмпбелл».

Генеральный прокурор мистер Фицджеральд ответил в том же духе: «Кэтрин Кэмпбелл не имеет никаких претензий, но я считаю, что от нее следует окончательно избавиться путем выплаты умеренной суммы денег, которая, по мнению королевского адвоката, будет уместна». Мистер Кеммис предложил выдать Кэтрин 10 фунтов стерлингов двумя частями: на первую она должна была купить билет в Америку, а по прибытии получить 5 фунтов стерлингов для финансирования первых нескольких месяцев жизни иммигрантки. Это последнее упоминание о Кэтрин в официальных документах, что может свидетельствовать о том, что она приняла предложение.

Поведение администрации Дублинского замка по отношению к Кэтрин Кэмпбелл кажется необъяснимым. В течение нескольких недель с ней обращались как со звездным свидетелем Короны, затем она стала изгоем, лишившись свободы при крайне сомнительных обстоятельствах. Несмотря на то, что чиновники считали, будто она пыталась извратить ход правосудия, в течение следующих десяти месяцев ей выплачивалось щедрое еженедельное пособие. Когда же она наконец обрела свободу, ей выплатили значительную сумму, которую, по общему мнению, она не заслуживала, чтобы покинуть страну. Почему могущественное британское государство проявило такое внимание к неграмотной девушке, сироте из крестьянской семьи? Возможно, чиновники просто смирились с тем, что их действия навсегда лишили Кэтрин средств к существованию, поскольку без репутации и рекомендаций надежды на трудоустройство у нее не было. Но то, как рассматривалось ее дело, наводит на мысль, что она представляла собой некую угрозу: возможно, обитатели замка опасались, что ее история нанесет урон авторитету администрации, и решили, что Кэтрин лучше находиться на другом континенте, когда она будет об этом рассказывать.

Кэтрин Кэмпбелл была не единственным человеком, чья репутация после расследования оказалась испорчена. Ее бывший работодатель Бернард Ганнинг был обвинен в убийстве; многие жители Дублина считали его убийцей, а его жену Энн – сообщницей. 11 ноября 1857 года газета Dublin Evening Mail сообщила, что Ганнинги наконец-то получили компенсацию. Под заголовком «Компенсация железной дороги» газета сообщила, что директора железной дороги Midland Great Western Railway присудили им 100 фунтов стерлингов и поставили мистера Ганнинга руководить гостиницей на станции «Атенри» с символической арендной платой.

За этим сообщением последовало немедленное опровержение со стороны мистера Бозира, который в письме указал, что гостиница не принадлежит железнодорожной компании и, следовательно, она не может ею распоряжаться. Газета принесла свои «извинения», которые были шедевром язвительного сарказма:

«Письмо мистера Бозира ясно показывает нам, что эти джентльмены были совершенно неспособны оценить страдания, перенесенные во время службы им мистером Ганнингом, как мы это необоснованно предположили, и мы искренне сожалеем, что потворствовали подобным заблуждениям».

На самом деле Бернард Ганнинг действительно ушел с должности на Бродстонском вокзале и использовал компенсацию для аренды железнодорожной гостиницы – небольшого, но высококлассного заведения с собственным садом. То, что такой бизнес мог процветать в городе, название которого стало нарицательным для нищих, свидетельствовало о возрождении экономического оптимизма спустя десятилетие после Великого голода. Хотя отношения мистера Ганнинга с его бывшими работодателями безвозвратно испортились, старые коллеги по-прежнему относились к нему с большой симпатией. В марте следующего года гордый хозяин гостиницы Athenry Railway Hotel был почетным гостем на ужине в Дублине, где ему преподнесли элегантный серебряный чайный сервиз с гравировкой в честь его выхода на пенсию. К сожалению, приятная глава его жизни была прервана, когда он заболел туберкулезом, от которого скончался в 1865 году. Его вдова Энн продолжала самостоятельно управлять отелем, пока не умерла 6 лет спустя от болезни почек в возрасте 60 лет – или «в очень преклонном возрасте», как это описала местная газета.

Лишь у нескольких людей после трагедии в Бродстоне жизнь изменилась в лучшую сторону. Адвокат Джеймса Споллина Джон Эдье Курран был одним из них: его блестящее выступление в суде подтвердило его статус одного из самых талантливых ирландских адвокатов. Лорд главный судья Томас Лефрой почти ничего не сказал во время процесса и мало что сделал для того, чтобы развеять расхожее мнение о его дряхлости; между тем в компетентности его коллеги по судейскому столу Джеймса Генри Монахана сомневаться не приходилось. Главный судья Монахан вел сложное дело спокойно и уверенно, сдерживая толпу важничающих юристов так же легко, как если бы они были учениками воскресной школы.

При этом мало кто из дублинцев одобрил бы похвалу, которой он осыпал полицию. Судья не преминул выразить свое одобрение их работы «в самых высоких выражениях», вызвав такой восторг в официальных кругах, что мистер Кеммис переслал стенограмму генеральному прокурору, заметив, что было бы уместно выдать офицерам своего рода премию. Это предложение было одобрено генеральным секретарем, и пять детективов получили значительное денежное вознаграждение: Дэниелу Райану выплатили 25 фунтов стерлингов, а четверым остальным – по 15 фунтов. Райана также повысили в должности – если до этого он был лишь исполняющим обязанности инспектора, то теперь занял это место на постоянной основе. О премиях так и не рассказали общественности, что, вероятно, к лучшему: правительству было бы трудно их обосновать, когда по улицам слонялось столько голодных и бездомных людей.

В этом списке не хватало одной яркой детали. Работу Августа Гая, который руководил расследованием до его завершения, не посчитали достойной признания. Это, без сомнений, расстроило человека, который когда-то был самым высокопоставленным детективом в Ирландии, и суперинтендант Гай закончил свою карьеру в относительной безвестности. Его перевели в приморский пригород Кингстаун (ныне Дун-Лаогайр), фешенебельный курорт в нескольких милях к югу от Дублина. Обычно для полицейского, приближающегося к пенсии, это было бы приятным местом службы, но его пребывание там не обошлось без происшествий. Во время страшного февральского шторма 1861 года, когда в гавани Кингстауна потерпели крушение более десятка кораблей, Гай и пять его подчиненных, рискуя жизнью, спасли экипаж судна, выброшенного на скалы, и заслужили похвалу за свою храбрость. Два года спустя, после двадцати шести лет работы в столичной полиции Дублина, Август Гай вышел в отставку и вернулся в Англию, поселившись в деревне Уитчерч в графстве Бакингемшир.

Дэниел Райан двигался по противоположной траектории. К 1859 году он стал суперинтендантом отдела G и возглавил детективный отдел. Оставшаяся часть его карьеры была связана больше с политикой, чем с полицейской деятельностью, поскольку кампания за независимость Ирландии, затихавшая на протяжении большей части предыдущего десятилетия, вновь стала набирать обороты. Райан создал сеть осведомителей и собирал информацию о сепаратистских группировках, которые в результате люто его возненавидели. Пик его непопулярности пришелся на 1866 год, когда за одну ночь он собрал 91 подозреваемого националиста и заключил их под стражу без предъявления обвинений. Столь драматичное приостановление гражданских свобод не остановило борцов за независимость Ирландии, о чем свидетельствует еще одна попытка восстания, предпринятая в следующем году – восстание Фениана. Дэниел Райан оставался во главе британского полицейского режима в Ирландии, который Фридрих Энгельс в свое время назвал «железным кулаком», вплоть до своей отставки в 1874 году.

В марте 1858 года Фредерик Бриджес приехал в Дублин, чтобы прочитать цикл из шести лекций под названием «Френология и ее применение в повседневной жизни». Рекламные объявления, в которых подчеркивалась моральная и образовательная польза его работы, говорили о том, что это филантропическое предприятие, но мистер Бриджес приехал туда не из благородных побуждений. Он надеялся нажиться на своей связи с подозреваемым в убийстве. В его багаже были копии наспех сделанной брошюры «Френофизиологические характеристики головы Джеймса Споллина» и несколько гипсовых слепков с черепов убийц. Рассчитывая на живой интерес к рассказам о небезызвестном Споллине, он арендовал на шесть вечеров подряд Мюзик-холл, великолепное здание на Нижней Эбби-стрит.

Когда френолог прибыл в ирландскую столицу, он наслаждался сиянием одного из своих величайших триумфов. Несколькими неделями ранее мистер Бриджес получил неожиданное приглашение в лондонский дом лорда Пальмерстона. Бывший премьер-министр – весь его кабинет только что ушел в отставку – хотел познакомиться с френофизиометрией и обсудить возможности ее применения в системе уголовного правосудия. Френолог был удостоен чести длительной личной аудиенции, а после объяснения принципов своей системы ему даже разрешили осмотреть голову достопочтенного Пальмерстона [35]. Признаки того, что его идеи проникали даже в сердце правительства, дали Бриджесу почувствовать свою растущую востребованность. Только вот поддержка Пальмерстона мало что значила в Дублине, и френолог обнаружил, что выбор места проведения конференции был неоправданно оптимистичным. В зале, рассчитанном на четыре тысячи слушателей, он читал лекции для аудитории, которую единственная газета, потрудившаяся прислать репортера, назвала «чрезвычайно маленькой». Публика устала слушать о Джеймсе Споллине и преступлении, опозорившем ее город; кроме того, в то время в мире происходили и более важные события. Каждую неделю приходили новости о новых жертвах в Индии – сотнях молодых ирландцев, погибших во время службы в британской армии. Семьи по всей стране оплакивали погибших и помогали поддержать тех, кто остался в живых. Разбираться в грязных деталях убийства казалось неприличным занятием, когда так много людей предавались скорби. На тот момент в Ирландии мания убийств прошла.

Одним из наиболее неприятных аспектов недолгого увлечения общественности трагедией в Бродстоне стало то, что оно сделало знаменитым подозреваемого убийцу, в то время как жертва была практически забыта. Ближайшие родственники Джорджа Литтла на протяжении всего полицейского расследования держались в тени и не присутствовали на суде, где их интересы представлял один из двоюродных братьев Джорджа. После этого его мать Фрэнсис и сестра Кейт продолжали спокойно жить в своем доме на Ватерлоо-роуд, и единственный доход им приносил благотворительный фонд, созданный благодаря щедрости их соотечественников в Дублине. Семья Литтлов не получила ни пенни от Британского правительства и, по всей видимости, была обделена вниманием и в других отношениях. После смерти ее брата адвокат Короны несколько раз приезжал на Ватерлоо-роуд, чтобы допросить Кейт, однако после декабря 1856 года никаких официальных контактов с семьей не зафиксировано. В массе корреспонденции, последовавшей за судебным процессом, нет ни одного упоминания о Литтлах, ни одного намека на то, что они могли заслуживать извинений или объяснений. Бюрократия, щедро вознаграждавшая полицейских за неудачи, не могла заставить себя даже выразить сочувствие тем, кого они подвели.

Фрэнсис Литтл умерла в январе 1861 года, через 4 года после бессмысленного убийства ее первенца. Она была похоронена в одной могиле с Джорджем, и ее имя добавили к его надгробию. Надпись почти стерлась за 160 лет дублинской непогоды, однако можно разобрать первую часть эпитафии и фразы из священного писания, которые Фрэнсис выбрала в память о своем сыне.

«Священной памяти

ДЖОРДЖА САМУЭЛЯ ЛИТТЛА,

Упокоившегося 13 ноября 1856 года

в возрасте 42 лет

Блаженны мертвые, умирающие в Господе

(Откровения XIV:13)

Блажен бодрствующий и хранящий одежду свою

(Откровения XVI:15)

Не забывайте также благотворения и общительности, ибо таковые жертвы благоугодны Богу

(Послание к Евреям XIII:16)»

Примечание об источниках и рекомендации для дальнейшего прочтения

Основным источником для написания данной книги послужила подборка документов из архива Registered Papers of the Chief Secretarys Office, хранящегося в Национальном архиве Ирландии. Папка (указанная в каталоге как CSO/ RP/1858/12594), составленная правительственными чиновниками Дублинского замка во время расследования убийства и пополнявшаяся в течение нескольких лет после этого, содержит стенограммы более чем 40 полицейских допросов, переписку между полицейскими, юристами и правительственными чиновниками, а также протоколы совещаний, отчеты о наблюдении и многое другое.

Многие современные газеты проявляли пристальный интерес к этому делу, а также публиковали стенограммы всех судебных заседаний. Особенно ценным источником является ежедневная дублинская газета Freemans Journal, чьи репортажи о расследовании убийства были, как правило, самыми подробными и достоверными.

Полная стенограмма судебного процесса над Джеймсом Споллином была опубликована в виде книги вскоре после вынесения ему оправдательного приговора. Несмотря на свою редкость, она хранится в некоторых библиотеках, а также может быть найдена в интернете: Trial of James Spollen, for the Murder of Mr. George Samuel Little, at the Broadstone Terminus of the Midland Great Western Railway, Ireland, August 7th, 8th, 10th & 11th, 1857 (Dublin: E. J. Milliken, 1857).

Френолог Фредерик Бриджес написал эксцентричный, но яркий памфлет о своих встречах с Джеймсом Споллином, который хранится в Британской библиотеке: Frederick Bridges, Phreno-Physiometrical Characteristics of James Spollin, who was tried for the murder of Mr George S. Little, at the Broadstone terminus of the Midland Great Western Railway, Ireland, on the 13th of Nov, 1856, with an account of the author’s interviews with Spollin (London: William Horsell, 1858).

Кроме того, я многое узнал об особенностях ирландской судебной системы XIX века благодаря всеобъемлющей научной работе В. Э. Вогана Murder Trials in Ireland 1836–1914 (Dublin: Four Courts Press, 2009).

И нельзя не упомянуть полезные работы по истории столичной полиции Дублина: Jim Herlihy, The Dublin Metropolitan Police: a short history and genealogical guide (Dublin: Four Courts Press, 2001); и Anastasia Dukova, A History of the Dublin Metropolitan Police and its Colonial Legacy (London: Palgrave Macmillan, 2016).

Благодарности

Большая часть этой книги была написана во время карантина, и тогда я хотел выразить огромную благодарность за существование наших великих библиотек и архивистов, которые заботятся об их содержимом. В частности, я хотел бы поблагодарить сотрудников Национального архива Ирландии, которые были дружелюбны и неизменно услужливы. Также я высоко оценил помощь сотрудников Национальной библиотеки Ирландии и Британской библиотеки.

Спасибо моему редактору Джейд Чандлер, чьи предложения были бесценны, и всем сотрудникам издательства Harvill Secker, которые сделали процесс редактирования безболезненным. Также, как всегда, спасибо моему агенту Патрику Уолшу за его энтузиазм и советы. И, наконец, моей жене Дженни – за все.

Примечания

1

Френология – это лженаука, которая утверждает, что каждому психическому расстройству соответствует конкретный участок мозга, где оно локализуется. И якобы по впадинам или выпуклостям на черепе человека можно определить, в каком участке мозга может развиться конкретное расстройство. Конечно, сегодня мы знаем, что психические расстройства никак не связаны с поверхностью мозга и строением черепа. Точно такой же лженаукой является физиогномика, в основе которой лежит ошибочное суждение о том, что по внешности человека можно определить его характер и даже склонность к совершению преступлений. Разумеется, никакого отношения к реальности и доказательной базе это не имеет. – Прим. Алёны Ленковской

2

Выемка – это заглубленное линейное сооружение, построенное на трассе железной дороги посредством изъятия грунта. – Прим. ред.

3

Часть территории железнодорожной станции, имеющая комплекс сооружений и устройств, предназначенных для приема, погрузки, выгрузки, сортировки грузов и их краткосрочного хранения. – Прим. ред.

4

Осветительный прибор, в котором источником света служит сетка, содержащая оксиды редкоземельных металлов, нагреваемая горелкой. – Прим. ред.

5

Вероятно, выражение «присяжные обычно оправдывали погибшего» относится к особенностям британской судебной системы, поскольку в российском праве человек, добровольно ушедший из жизни, не может быть обвиняемым в своей собственной смерти. Да, расследование обстоятельств гибели безусловно будет. Поскольку нужно точно установить, что это именно самоубийство, а не убийство. И что человек сам ушел из жизни, а не его кто-то довел до самоубийства. Но самого погибшего у нас не судят. – Прим. Алёны Ленковской.

6

В России присяжные не участвуют в осмотре тела и подобных следственных действиях. – Прим. Алёны Ленковской.

7

В российском уголовном праве человек в принципе может быть убит только умышленно. То есть убийство – это умышленное причинение смерти. Например, понятий «непредумышленное убийство» или «неосторожное убийство» у нас не существует. – Прим. Алёны Ленковской.

8

По случайному совпадению, место совершения этого жестокого преступления находилось как раз за углом от дома Литтлов в южной части Дублина. – Прим. ред.

9

Вообще, тяга к криминальным новостям и сюжетам – это один из способов испытать острые ощущения, при этом находясь в безопасности. Особенно это относится к людям, жизнь которых не отличается постоянными интересными событиями. Адреналин от криминальных новостей – это возможность испытать яркие ощущения, которых может не хватать в обычной жизни. – Прим. Алёны Ленковской.

10

Действительно, многие люди испытывают нечто вроде восхищения даже очень жестокими преступниками. Это связано с тем, что они идентифицируют преступника со своей «темной», теневой частью. У каждого человека есть такая часть, где кроются его пороки, тайные желания, гнев и прочее. Но мы живем в социуме и вынуждены скрывать и сдерживать эту темную сторону нашей личности. А преступники преодолели этот барьер, и для многих по этой причине они выглядят смелыми и уверенными: теми, кто смог бросить вызов обществу и закону. – Прим. Алёны Ленковской.

11

Точнее, за «государственную измену средней тяжести», как незадолго до этого назвали эту разновидность преступлений. До 1848 года его обвинили бы в полноценной государственной измене, караемой смертной казнью. – Прим. ред.

12

Соверен – золотая монета, чеканящаяся с 1489 г. и равная 20 шиллингам, то есть одному бумажному фунту стерлингов. – Прим. ред.

13

В значении «нравственно развращать». – Прим. пер.

14

Джек Уичер сегодня наиболее известен своим участием в расследовании убийства трехлетнего мальчика в Уилтшире в 1860 году, о котором написана знаменитая книга Кейт Саммерскейл «Подозрения мистера Уичера» (The Suspicions of Mr. Whicher). – Прим. ред.

15

Примечательно тем, что в нем впервые было предложено использовать оптографию для идентификации убийцы. Подобное предложение также выдвинули в одном из американских журналов годом позже, но мне не удалось найти ни одного примера, предшествующего этому. – Прим. ред.

16

С понятием «арест» в нашей стране часто возникает путаница. Если мы говорим об уголовном праве в России, то арест – это вид наказания, а не синоним задержания и не мера пресечения. Тем не менее в новостях постоянно пишут «арестовали» вместо правильного «задержали». И после задержания правильно будет не «арестовали на 2 месяца», а «поместили под стражу на 2 месяца». – Прим. Алёны Ленковской.

17

В совершении убийства по умолчанию заложен злой умысел, поскольку это умышленное насильственное преступление. – Прим. Алёны Ленковской.

18

Видимо, особенность судебной системы. В России свидетели не находятся под домашним арестом. Домашний арест – это мера пресечения для подозреваемого или обвиняемого. – Прим. Алёны  Ленковской.

19

Плетеный коврик из коры липы. – Прим. ред.

20

Сегодня в России жена может не свидетельствовать против мужа. Но заявить на него имеет полное право. – Прим. Алёны Ленковской.

21

У Августа Гая действительно не было никакого оправдания тому, что он этого не знал. Этот древний правовой принцип был недавно повторно закреплен в Законе о доказательствах 1851 года, который недвусмысленно гласит: «Ничто не делает… жену способной давать показания за или против своего мужа». – Прим. ред.

22

Даже если учесть, что в то время часто допускалась определенная гибкость в написании фамилий, странно, что почти все источники передают это имя неверно. Он неизменно подписывался как Spollin. – Прим. ред.

23

Официальный термин. Впоследствии королева Виктория объявила 7 октября 1857 года национальным Днем унижения. В этот день закрывались магазины, а люди шли в церковь, чтобы помолиться за мир в Индии. Только в июле следующего года, после многочисленных зверств, совершенных обеими сторонами, был подписан мирный договор. – Прим. ред.

24

От нормандского, в переводе означает «слышать и определять». – Прим. ред.

25

Адвокатская палата в Ирландии – Прим. пер.

26

Их отношения стали темой книги Джона Хантера Спенса Becoming Jane Austen (2003), который предполагает, что Лефрой послужил прообразом персонажа Элизабет Беннет. Эта книга легла в основу (в значительной степени вымышленного) фильма 2007 года Becoming Jane (на русском просто «Джейн Остин»), в котором молодого Лефроя играет Джеймс Макэвой. – Прим. ред.

27

Тут есть еще немаловажный момент: обеспеченные люди имели лучшее образование, и многие изучали право в процессе обучения. Это, с одной стороны, идет на пользу судебному процессу, поскольку человеку без образования сложно понять юридические нюансы. С другой – если судят человека из низшего сословия, то у привилегированных присяжных может сложиться предвзятое отношение, основанное на стереотипах. – Прим. Алёны Ленковской.

28

С франц. – «пересчитайте их». – Прим. пер.

29

По крайней мере один из его потомков также добился высокого поста. Через сто шестьдесят лет после вступления Фицджеральда в кабинет министров его прапраправнучка Эмбер Радд была назначена министром внутренних дел Великобритании. – Прим. ред.

30

В России свой вердикт присяжные выносят в идеале единодушно либо голосованием. Если голоса разделились поровну, то решение принимается в пользу обвиняемого. Оправдательный вердикт присяжных обязателен для судьи, то есть на его основании он выносит оправдательный приговор. Обвинительный вердикт присяжных судья может проигнорировать и оправдать человека. – Прим. Алёны Ленковской.

31

Принц Артур Уильям Патрик Альберт родился 1 мая 1850 года и, возможно, был зачат во время двухнедельного турне Виктории по Ирландии в августе предшествующего года. – Прим. ред.

32

Любое убийство – это насильственное преступление. – Прим. Алёны Ленковской.

33

Даже если бы Споллин и его сын путешествовали под разными фамилиями, они все равно были бы очевидной аномалией в пассажирском манифесте эмигрантского судна. – Прим. ред.

34

Он также был изобретателем синих табличек, которые устанавливают в память о выдающихся жителях лондонских домов. – Прим. ред.

35

Когда в следующем году Пальмерстон вернулся в правительство в качестве премьер-министра, он выделил Фредерику Бриджесу специальную премию в размере 50 фунтов стерлингов из казначейских фондов в знак признания его заслуг. Однако нет никаких свидетельств того, что идеи френолога когда-либо оказывали влияние на государственную политику. – Прим. ред.

Content

Томас Моррис
Убийство на вокзале. Сенсационная история раскрытия одного из самых сложных дел 19 века

Примечание автора

Список персонажей

Часть 1 Убийство

1 Четверг, 13 ноября 1856 года

2 Пятница, 14 ноября

3 Суббота, 15 ноября

Часть 2 Расследование

4 Суббота, 15 ноября 1-й день расследования

5 Вторник, 18 ноября 4-й день расследования

6 Четверг, 20 ноября 6-й день расследования

7 Пятница, 21 ноября 7-й день расследования

8 Понедельник, 24 ноября 10-й день расследования

9 Среда, 26 ноября 12-й день расследования

10 Четверг, 11 декабря

11 Воскресенье, 21 декабря

Часть 3 Подозреваемый

12 Суббота, 14 февраля 1857 года 92-й день расследования убийства

13 Среда, 24 июня

Часть 4 Суд

14 Четверг, 16 июля

15 Пятница, 7 августа

16 Суббота, 8 августа

17 Вторник, 11 августа

Часть 5 Френолог

18 Вторник, 17 ноября

19 Вторник, 24 ноября

Эпилог

20 Суббота, 13 марта 1858 года

Был ли Джеймс Споллин убийцей из Бродстона?

Примечание об источниках и рекомендации для дальнейшего прочтения

Благодарности

Примечания