Колыхалов Владимир Анисимович

Урманы Нарыма. Роман в двух книгах

Владимир Колыхалов родился в селе Сосновка Каргасокского района Томской области. Окончил Томский автодорожный техникум. Работал корреспондентом, редактором Амурского книжного издательства, участвовал в геологических партиях. Учился на Высших литературных курсах в Москве.

Книги Вл. Колыхалова «В долине Золотых ключей», «Ближний Север», «Идти одному запрещаю», «Ночь, полная шорохов», «Июльские заморозки», «Старыми тропами», «Дневник путешествий», «Сверчок», «Кудринская хроника» известны широкому читателю. Роман «Дикие побеги» (1968) отмечен премией имени Николая Островского. Произведения Колыхалова переводились на английский, болгарский, венгерский и чешский языки.

Творчество писателя посвящено родному краю, человеку труда, нашему современнику. Роман «Урманы Нарыма» охватывает события, происходящие ныне в Среднем Приобье.

Колыхалов Владимир

Урманы Нарыма. Роман в двух книгах

Рассказывая читателям о своем пути в литературу, Владимир Колыхалов как-то заметил: «Иногда я спрашиваю себя — если б не было у меня в свое время трудной, полной лишений жизни — раннее сиротство, голод, военные годы в далеком сибирском тылу: не будь всего этого — стал ли бы я писателем или нет?» И сам же, отвечая на этот вопрос, сказал, что, чем труднее жизненная дорога будущего художника, чем больше ударов судьбы он перенес, тем с большим основанием можно считать, что эти невзгоды пошли ему на пользу, обогатили знанием жизни и научили сострадать ближнему.

Но и никакая суровая жизненная школа писателя не сформирует, если нет у него врожденного литературного дара. Так же, как должен быть музыкальный слух у музыканта, талант к рисованию — у художника. Имею в виду мастера, ибо порой в литературе подвизаются ремесленники, чье творчество не соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляет писателю подлинная литература. И здесь я полностью согласен с Владимиром Колыхаловым: писатель непременно должен быть личностью активной, наделенной способностью художнически осмысливать и воспринимать мир. Воспринимать и одновременно уметь передать свое мироощущение читателю. Это, пожалуй, наиболее сложное, требующее невидимого читателю изнурительного, часто подвижнического труда. И то, что книги Владимира Колыхалова пользуются неизменным признанием читателя — это результат его одаренности и работоспособности одновременно.

Говорят — труд писателя — это поиск тех единственных слов, которые необходимы, чтобы наиболее точно выразить его мысль, его мироощущение. «Дикие побеги» (роман, удостоенный в 1968 году литературной премии имени Николая Островского), «Крапивное семя», «Июльские заморозки», «Тающие облака», «Ненастные дороги»… Можно перечислять еще и другие книги Владимира Колыхалова — и во всех них свой, не похожий ни на чей другой почерк, сочный, насыщенный местным говором язык, позволяющий создать запоминающиеся образы, яркие картины из жизни охотников, геологов, рыбаков — людей, которых писатель знает не понаслышке, он жил и работал с ними, вместе ночевал у костров, прошел пешком, проплыл с ними по рекам тысячи километров.

И когда писатель описывает темный Васюган, разлившуюся или входящую в берега Обь, торфянистые топи Нарыма — я зримо вижу эти места, слышу их шумы, шорохи, запахи, ибо сам я тоже много лет прожил там, все это близко и знакомо мне, также как и Колыхалову.

В его биографии, как в биографии многих писателей — годы, отданные журналистике. Работа корреспондентом дала возможность побывать во многих местах, общаться со многими людьми, с которыми, вероятно, не свели бы другие дороги и иная судьба. Потом трудился с геологами, рубил просеки, сплавлял лес по рекам. Сейчас он живет в Томске, но дороги по-прежнему влекут его, каждый год ездит он на север области в близкие и знакомые ему места. Туда, где сегодня человек властно вторгается в нашу сибирскую природу, добывая из-под земли нефть, привнося новое, но вместе с тем, нарушая то, что было незыблемо и чего нарушать нельзя.

Отдавая дань нелегкому труду тех, кто возводит дороги через казавшиеся ранее непроходимыми топи, кто, тесня нарымскую тайгу, строит новые города, добывает нефть, писатель одновременно тревожится о все обостряющихся взаимоотношениях человека с природой. Эта тема вкупе с другой, являющейся как бы ее продолжением — взаимоотношения человека с природным в человеке же в условиях ИТР, четко звучит в «Урманах Нарыма».

Владимиру Колыхалову одинаково удались образы и промысловика-охотника Савушкина, и секретаря обкома партии Латунина, ибо писатель хорошо знает труд таежного охотника и работу партийную, он знаком с работой нефтяников, геологов, сейсмологов. Сегодняшний быт севера Томского Приобья предстает перед читателем во всем своем многообразии; вместе с тем писатель предупреждает — человек не «покоритель» природы, он с природой един, нам отвечать перед грядущими поколениями за леса, реки, воздух, которым мы дышим.

Первая часть романа — «Кудринская хроника» уже знакома многим читателям. «Урманы Нарыма» — продолжение и обобщение начатой темы. Но, можно сказать, что все написанное Владимиром Ко-лыхаловым — это своего рода художественная хроника родного края. Начиная с романа «Дикие побеги», в котором автор возвращает нас в тяжелые сороковые годы, и кончая «Урманами Нарыма», где время действия — годы восьмидесятые.

Жизнь стремительна. Особенно ощутим ее бег на севере Томского Приобья, где за последние десятилетия произошли великие перемены. Владимир Колыхалов не только свидетель этих перемен, но как писатель — их участник. Идет он не по чьим-то, пусть даже горячим следам, он идет вместе с первопроходцами. Он пишет о сегодняшнем дне. В этом достоинство нового романа.

Вадим Макшеев

Кудринская хроника

Глава первая

1

Хрисанф Мефодьевич Савушкин был смолоду удалой, удосужливый, все в руках у него горело и спорилось — и когда конюшил, и когда на быках ездил за полста верст, и когда в пастухах ходил, и когда выпекал отменного вкуса буханки в колхозной пекарне. И по дому всякое дело его любило, и чужому делу (соседям помочь, например) он радел как своему собственному.

Но таежные промыслы, охота на крупных зверей и добыча пушнины уж многие годы целиком завладели Хрисанфом Мефодьевичем, не шли пи в какое сравнение с иными страстями, привычками и работами. Тайга так обратала его, связала таким узлом, что он теперь и помыслить не мог себя на другом месте.

Тайны урманов, повадки зверей и птиц начал он постигать еще с детства, а помогал ему в этом Кирилл Тагаев, крещеный тунгус. Савушкина наделила природа веселостью, мягкостью и добротой, однако не был лишен он суровости, крутости и всего того, что называют в нарымской земле «чалдонским норовом». Лба Савушкин отродясь не крестил, в черта и ведьм не верил, а вот суеверным считался, и не без причины на то. Терпеть не мог Савушкин, если его ненароком, а то и для пущего раззадоривания спрашивали, куда собирается он, куда держит путь. И особенно становилось невмоготу Хрисанфу Мефодьевичу от этого «куда», когда он отправлялся на промысел. На него это действовало, точно удар кнутом. Застигнутый «страшным» словом врасплох, охотник смахивал с себя шапку, бил ею оземь и выкрикивал злым, сорванным голосом:

— «Куда! Куда!» Закудычили, язви вас! К черту катитесь — вопрошатели!

После такого тычка в спину Хрисанф Мефодьевич снимал лыжи, если на лыжах стоял, расседлывал своего Солового, если намеревался в седло сесть. Убиралось ружье, вешался на гвоздь патронташ, и задуманное, желанное откладывалось до другого раза.

Так бывало всегда, сколько помнит себя Савушкин, добравший без мала уже до шестого десятка.

А вчера он впервые в жизни поступил вопреки укоренившейся в нем привычке…

К нему чуть свет заехали в зимовье директор Кудринского совхоза Николай Савельевич Румянцев, по натуре большой весельчак и ловкий просмешник. Близ зимовья Хрисанфа Мефодьевича пролегала дорога, проторенная вездеходами буровиков, геологов, сейсмиков. Румянцев направлялся по этой дороге в Тигровку, самое дальнее отделение хозяйства (целых семьдесят верст от центральной усадьбы), добрался до избушки Савушкина, которого знал хорошо и давно, и надумал попить у него чаю со своим шофером Рудольфом Освальдычем Теусом. Ясное дело, Хрисанф Мефодьевич, любивший встречать гостей, всполошился, сбегал на речку Чузик, что протекала рядом, поднял из-подо льда мордушу, вытряхнул из нее с дюжину ершей, двух крупных щук и подъязка, быстро спроворил уху, накипятил чаю и от души угостил заезжих. Разговор за столом шел бойкий, веселый, Румянцев расспрашивал об охоте, посетовал заодно с Хрисанфом Мефодьевичем, что так неожиданно, вдруг, выпало много снегу, что собаке трудно по таким сугробинам гнать зверя, полюбопытствовал, не нужна ли охотнику помощь, а потом, сотворив на своем узком лице хитренькую усмешку и посверкивая глазами, спросил:

— Ты сегодня куда востришь лыжи, Хрисанф Мефодьевич?

Ну и все! Опрокинулось вверх дном застолье, сбился, как выплеснулся, веселый настрой. Нижняя губа у Савушкина оттопырилась, лоб наморщился и осыпался потом, левый глаз (правый был у него поврежден, стрелял он с левого плеча) гневно забегал по сторонам, словно ища, за что бы ухватиться, за какой увесистый предмет. Хрисанф Мефодьевич горячился, клокотал, как крутой кипяток, но быстро остыл, что тоже было чертою его характера.

Отходчивость Савушкина была всем хорошо известна. Румянцев еще продолжал смеяться, а Теус, крупный, широкий мужчина из обрусевших эстонцев, помалкивал да с укором поглядывал на директора. Дернула же его нелегкая подшутить над Хрисанфом Мефодьевичем! Пропала у человека охота — весь день теперь просидит в зимовье…

Нежданные гости уехали, а Савушкин стал думать, за что бы взяться, чтобы не терять время даром. Но стоявшее в углу ружье и нетерпеливое повизгивание собаки, верного его друга Шарко, до нытья в сердце звали Хрисанфа Мефодьевича в тайгу. Ведь такой был настрой со вчерашнего дня. Ночью не спал, ворочался, представлял себе, как пойдет завтра вниз по Чузику, заберется в самый дальний край угодий, проверит, есть ли следы норки и соболя, да заодно и лосей разведает: скоро за мясом прикатят буровики, но брать им с собой пока нечего — все лицензии целы, ни по одной еще зверя не отстрелял. Савушкин вспомнил свою прежнюю жизнь колхозника и подумал, что охотник-промысловик, в отличие от землепашца, существует по иному порядку, как бы вопреки известной поговорке о лете-припасихе и зиме-подберихе. У охотника весь навар выпадает на зиму: и мясо диких копытных, и боровая дичь, и пушнина. А коли так, сказал себе Хрисанф Мефодьевич, нечего прохлаждаться — седлай Солового, кидай за спину ружье, приторачивай сумку, и в добрый путь. Дьявол съешь его с потрохами, это «куды»! Плюнуть да растереть…

И еще занозила душу Хрисанфа Мефодьевича одна задумка. Позапрошлую ночь он видел во сне отца. Батька его пропал в тайге много лет назад и похоронен на том месте, где случайно был обнаружен его труп. И место это как раз в том углу, куда собирался нынче идти охотник. Там могила, а над ней крест кедровый стоит. Надо сходить поклониться праху родителя, а то уж давно не заглядывал.

Проворно одевшись в свои доспехи, Савушкин оседлал мерина, который по давней неистребимой привычке все норовил ухватить хозяина за руку желтыми, истертыми зубами. Старый конь, а такой непокорный.

— Околевать тебе скоро, а ты все взыгрываешь! — ругнулся Хрисанф Мефодьевич, замахиваясь на Солового кулаком для острастки.

С пенька, потому как был низкорослый и грузный, Савушкин забрался в седло и бодро сказал собаке:

— Пошли, Шарко! Да смотри у меня…

Широколобая, палевого окраса, грудастая крупная лайка с посеревшим от времени загривком побежала привычно впереди лошади, держа хвост кренделем.

Шарко было уже восемь лет и он подходил к закату своей полезной собачьей жизни. Замечалось хозяином, что пес стал уставать, часто ложился, поскуливая и облизывая подушки на лапах, и вообще в нем появлялась старческая леность, желание забиться в тепло и дремать. Хрисанф Мефодьевич подумывал его на тот год заменить. Кличку Шарко дали собаке дети Савушкина — дочь Галя и сыновья Александр, Михаил, Николай. Как сговорились тогда, что Шарик — это не годится (у всех по Кудрину сплошь. Шарики, Бобики, Белки), а вот Шарко ни у кого нет. Дети у Хрисанфа Мефодьевича уже были большие, сыновья учились: один в техникуме — Михаил, Александр в институте в Иркутске на охотоведа, Николай заканчивал строительный вуз, готовился к самой нужной профессии. Галина немного учительствовала после педагогического училища, а потом нашла другую работу себе. Отец спорить с детьми из-за такой странной клички собаки не стал. Да и жена, Марья, взяла их сторону, как это обычно бывало. Хрисанф Мефодьевич хоть и имел свой взгляд на порядок вещей, но жене не всегда перечил. Шарко так Шарко, какая ему, в конце концов, разница. Была бы собака путная, а там хоть как ее назови.

Неторопливо, кидая копытами снег, идет Соловый. Хрисанф Мефодьевич не гонит его, не покрикивает, не бьет стременами в бока. Впереди день, да еще темноты прихватишь часа два-три на обратном пути. Оно и выйдет верст тридцать с гаком. А снежище-то! Едва не по брюху лошади. Шарко по заносам «плывет», купается, язык вывалил. Тяжело…

Поля кончились — раскорчевки тридцатых годов. Понадрывались тут люди, вспомнить, и то берет оторопь. Все поднимали на лом да на слегу, вагой подхватывали под надсадный кряк. Он тогда малым был, на лесоповале и раскорчевках ему еще невмоготу было, но сучья рубил и жег их вместе со смолевыми пнями. Зато уж отцу его, покойнику, работа досталась адова, на ней он и надорвал силы…

Свернули влево, в тайгу, и часа два шли вдоль речки, а потом, такую петлястую, переходили ее по мелким местам раз пять. Молодой лед трещал, Соловый прядал ушами, припадал на задние ноги. Тогда приходилось слезать и вести его в поводу. Неожиданно, как и бывает на охоте, подсекли свежий лосиный след: матерый бык-одиночка мерным шагом шел к северу.

— Шарко…

Савушкин почмокал губами, как это он делал всегда, приглашая собаку к работе.

Пес оживился, потыкался носом в глубокие наступы, попетлял, «почелночил» и… побежал совсем не туда, куда ушел лось, а в обратную сторону, то есть, по выражению охотников, «взял пятной след».

Когда Хрисанф Мефодьевич понял все происшедшее, его охватила дрожь, у него от расстройства зазвенело в ушах, и сердце стучало часто. Острый глаз заблестел, будто расплавленный сургуч. Этого только ему не хватало! И он закричал:

— Ты что, Шарко, очумел?! Взадпятки ты еще у меня не рыскал. Сглазили, накудычили! Ну, Румянцев, шельмец! Икалось бы тебе с утра и до вечера!..

Сжав повод до боли в ногтях, Хрисанф Мефодьевич спрыгнул с Солового, позвал собаку. Вскоре Шарко вернулся, вывалив синеватый язык, уселся в пяти шагах от хозяина, склонив голову набок. Лицо Савушкина опять покривилось, он вскинул ружье, перевел предохранитель и наставил стволы на собаку — в темное пятнышко промеж ушей. Но взгляд Шарко, такой беззащитный, доверчивый, ласковый и недоумевающий, переборол гнев его хозяина и отвел тот момент, тот миг, когда мог прогреметь выстрел… Хрисанф Мефодьевич опустил ружье, выдохнул с облегчением и сел прямо в сугроб, проведя рукой по распаренному лицу. Так он сидел с минуту.

Виляя хвостом, Шарко подполз виновато к хозяйским ногам, ткнулся мордой в заиндевелые, покрытые льдинками, брезентовые голяшки бахил. У Савушкина перехватило в горле, язык вдруг стал сухим и шершавым, а губы сделались клейкими. Сердце не унималось и тукало сильно, до шума в ушах. Ему захотелось пить, но на этот раз он не захватил с собой термоса с крепким горячим чаем. Похватал пригоршней сахаристо-рассыпчатый снег, натер им горячие щеки и лоб. И почувствовал облегчение.

— Прости ты меня, дурака, — сказал он собаке. — Так осерчал на оплошку твою, что чуть не ухлопал тебя. А ведь ты мне столько служил! Грешно вышло бы, ох и грешно…

Хрисанф Мефодьевич гладил собачью лохматую голову, давал Шарко искрошенные кусочки печенья, как делал всегда, поощряя старание своего друга.

— Шарко, — повторил Савушкин, и душа его еще более отмякала, теплела. — Старый ты стал у меня — это верно! Но должен выправиться. Так, как сегодня было с тобой, бывает. И человек нюх теряет. Зрением слабеет и слухом. Ошибся, дружок, напутал, а после и вспомнишь, и наладишься, и побежишь, куда надо… Ну, не скули, не винись!.. Язык у тебя большой, горячий! Всю руку мне обслюнил…

Хрисанф Мефодьевич скормил Шарко все печенье, до крошки. И они поднялись.

Соловый стоял понуро, обминаясь с ноги на ногу, грыз удила, будто тоже переживал на свой лад случившееся.

— Нет, выходит, пути нам сегодня в охоте, — проговорил Савушкин, садясь на коня. — Пошли…

И он повернул Солового в обратную сторону, к зимовью.

2

Ветер сорвал с плоской крыши таежной избушки крупитчатый снег, смел его в пропасть яра, покрутил злобно на лысом льду Чузика и утих, словно запутался в прибрежных кустах краснотала, черемушника, калины и смородяжника — так густо и непролазно было здесь даже среди оголенных зарослей.

Звонкая тишина водворилась лишь ненадолго. Опять надавил порыв свежака, зашуршал на крыше и под навесом, где у копешки сена стоял обсыпанный крупкой Соловый. Качались деревья, кусты. Ветер уже окрепчал, напористо гнал снег по сугробам, свивал его в струи, рождая поземку.

Шарко поджал хвост, постриг ушами и, понурясь, ушел под навес и там улегся под копной сена, уткнувшись носом в пах. Мерин хмурил глаза, похрумкивая овсом. Собака и лошадь за долгие годы привыкли друг к другу и между ними давно установилось согласие.

Хрисанф Мефодьевич нагнулся, смахнул порошины снега с загривка Шарко, и тот заскулил, точно заплакал.

— Чо, замерз, старина? — подал голос хозяин, продолжая ласкать собаку. — Ветер вон какой подымается, а спать на ветру не сладко. На ветру хорошо только блох ловить — они тогда смирны!

Мокрый холодный нос собаки уткнулся в теплую ладонь хозяина. Глаза Шарко в полутьме казались большими, блестящими, будто истекали слезой. И опять, как сегодня в тайге, больно кольнуло в груди Хрисанфа Мефодьевича.

— Ничего, дружок, выправишься. Покажешь еще былую-то прыть!

Нынче Савушкин вовремя, не без доброй поддержки Румянцева, завез в зимовье снаряжение, устроился, печь затопил. Запахло жильем, таким родным, близким духом. Позже подъехал зять Михаил Игнатов, помог запоры поставить на Чузике, чтобы в мордуши рыба ловилась, когда ударят морозы и начнется «загар» реки. Тогда рыба по ямам все равно начнет погибать от недостатка кислорода, так хоть взять ее успеть с пользой для человека. После налаживания запоров собрались на охоту и взяли по чернотропу лося — на пропитание себе и гостям, какие наведаются.

Зять Михаил побыл и уехал, кратковременный отпуск у него кончился, а Хрисанф Мефодьевич остался один в этом тихом местечке, которое он любил едва ли не пуще своего дома, и стал поджидать снегопада…

Снега повалили густо сразу после ноябрьских праздников, в неделю увили, укутали все кругом. Каждый зверь и каждая птица оставили след, можно было идти тропить. Хрисанф Мефодьевич на Соловом покружил изрядно по отведенным угодьям. Боровой дичи в этом году было мало, а лоси держались кучно по рямам за речкой, по заболоченным, мшистым зарослям. Кормов лосям было там вволю, вот они и топтались на облюбованных местах. Хорошо зная стойла зверей, Савушкин попытался взять лосей гоном, но Шарко из-за старости и глубокого снега долго не мог преследовать сильных, быстрых животных, и они уходили, не позволяя собаке настигнуть себя и держать, пока охотник не подкрадется на выстрел. А подходить надо было близко: Савушкин редко стрелял дальше чем за сто пятьдесят шагов.

Подоспел срок добывать пушнину, и она пошла Хрисанфу Мефодьевичу в руки. Почти каждый день он возвращался со шкуркой соболя, а раз как-то принес даже трех. Это была просто редкостная удача. В капканы Савушкин поймал четырех норок, подстерег у полыньи выдру, гнался однажды за рысью и тоже настиг ее. А в заячью петлю влетел такой большой лис, что из его меха можно было бы сшить две женских шапки. Красивый был лис, редкостный — с ярким рыжим крестом по спине, с черными острыми ушками. Такую лису охотники называют крестовкой, и она дорого ценится…

Хрисанф Мефодьевич все продолжал стоять под навесом и смотреть на Шарко. Полное, круглое, безбородое и безусое лицо охотника выражало сейчас задумчивость. Он все еще сильно переживал свою давешнюю горячность. Удумал же — пристрелить Шарко! А за что? За единственную ошибку в его собачьей жизни! Шарко был ему постоянно преданным, верным помощником. Савушкин представил себе, сколько он взял с ним трофеев за последние годы. Пушнина на многие, многие тысячи. А мясо сохатых? И в двадцать тракторных тележек не уложить! За это он премии получал, подарки и грамоты. И медаль — награду правительства. В почете и уважении Савушкину никто никогда не отказывал. Молва о нем шла всюду добрая. А не будь у него Шарко? Мало бы он без него-то сам по себе значил.

— Но как же нам дальше-то быть? — спрашивал Савушкин верного пса своего. — Замена нужна тебе, друг. Да такая, каким сам ты был в сильную зрелую пору. За добрую лайку не жаль и корову отдать, шкуру медвежью! А ты оставался бы у меня зимовье сторожить. Да где такого хорошего пса сразу-то сыщешь?

В углу навеса хранились в ларях продукты. Хрисанф Мефодьевич подошел, пошарил в мешке, вынул краюху мерзлого хлеба и положил ее в лапы Шарко. Пес лизнул хлеб, завилял в благодарность хвостом.

— Грызи… Отдыхай… Я дровами займусь: морозяка крадется.

У поленницы Савушкин остановился, всматриваясь по сторонам и прислушиваясь. Ветер кидался снегом, кутерьмил вовсю, угрожая к ночи перерасти в настоящую бурю. Тракторная тележка, завезенная сюда трактористом-зятем с осени, хлопала мерзлым брезентом. В тележке лежали мешки с овсом да кое-какая поклажа. В тележку он складывал на хранение лосиное мясо, когда удача сопутствовала ему. А вообще при хорошей добыче он в тайге делал саево — такой сруб небольшой на столбах, с полом и плотной крышей. В саево и складывалось на длительное хранение мясо.

Редкие мерклые звезды высеялись над головой. Дальний лес темнел полосой, но ближний лесок за Чузиком не потерял еще своих очертаний. На поля давно уж заброшенной деревни стекал с неба жидкий свет. Желтая луна, как сычий глаз, стояла над кромкою бора. Вызревшее ядро ее туманилось медной пылью. По луне Хрисанф Мефодьевич прежде верно определял погоду. Ясный начищенный круг или рожок ночного светила показывал зимой на мороз. Туманное кольцо могло предвещать буран зимой, а летом — дождь или вообще ненастье. Но теперь приметы все чаще не совпадали. Ожидаешь одно — приходит другое. Савушкин имел все основания утверждать, что в природе нынче все перебулькалось, пойди разберись. Столько всяких ракет запускают — и нашенских, и чужестранных, вот и «понаделали дырок в небе».

Ветер мел снег с завыванием, с надсадными, ухающими порывами. Хрисанф Мефодьевич представил, как выстудится у него в зимовье к утру. Придется вставать и подкидывать в печь, а то его сивые волосы, чего доброго, облепит иней.

Он носил дрова в избушку большими охапками. Мелко наколотые шли на растопку, чураки покрупнее — для долгого, медленного горения. Таскал дрова и думал, что вот теперь он надолго остался один с Шарко и Соловым. Да не привыкать! Обернуться бы только с промыслом, как в прежние годы он оборачивался — из лучших не выходил…

Промысловика влечет в тайгу не нажива, а страсть.

Ведь недаром считается охота пуще неволи! К исходу дня охотник с ног валится от усталости, хватает горстями снег, но идет — продирается зарослями, ломит сквозь чащу, распутывает следы, пока не кончится гон и не прогремит меткий выстрел. Нередко гон длится до самых потемок. Зимою в тайге ночь падает вороном, леденит тишиной и морозом. Застигнутый теменью далеко от жилья — разжигай поскорее костер, крутись на пихтовой подстилке, обарывай сон, дожидайся рассвета…

Нет, не сладкая у охотника-промысловика жизнь! С ней свыкнуться надо.

Савушкин смолоду приноравливался к такой скитальческой жизни, нередко увязывался за добрым тунгусом Кириллом Тагаевым, и тот парня не прогонял — натаскивал, как натаскивают пытливую собаку. Савушкин входил в понимание, и быть бы ему уже тогда звероловом и зверобоем, но женился он рано на пригожей девахе Марье, и жена затянула его работать в пекарню — тестомесом и пекарем. Началось с неудач: из-за подмоченной, комковатой муки дали они тяжелую выпечку. Буханки потрескались, сверху вроде поджаренные, а внутри — клёклые, непропеченные. Ты хоть что с ними делай, а они, буханки-то, все равно такими останутся. Марья заплакала, он дверь на крючок запер, никого не пускает в пекарню: стыдно такой хлебушко людям показывать. А в двери стучат, требуют хлеба хоть там какого, потому что пора горячая, покосная — с солнцем вставали колхозники и на луга уходили… Люди им посочувствовали (их ли разве вина, коли мука такая!) и всю «тяжелую выпечку» разобрали. А потом ладно дело пошло. По две квашни он вымешивал, по сто девять булок за день выпекал со своей женой Марьей. И в этой новой работе нашел Хрисанф Мефодьевич утешение, радость. А тунгусу Тагаеву так сказал:

— Ты меня, друг Кирилл, потом не забудь! Тесто месить надоест — приду к тебе, и ты наставишь меня в охотничьих-то делах. Хочу все же я охотничье ремесло через тебя до конца постичь.

И тунгус отвечал:

— Ну; паря! Надо будет — найдешь меня. Людей расспросишь, и они скажут, где я. Но торопись! Видишь — старею…

Жил тогда Савушкин не в Кудрине, а в Шерстобитове, в родной деревне своей. Хлебы выпекали они с

Марьей румяные, пышные — подовые булки. В ту пору тут деревень было много — по речкам и близ озер. И везде говорили о пекарях Савушкиных с похвалой, угощали детей шерстобитовским хлебом, как будто медовыми пряниками. И ликовали, возвышались души Хрисанфа и Марьи оттого, что дарят они великую радость людям. Воистину хлеб — дар земной! Искони всяк человек на земле был сыт и пьян хлебом. Хрисанф Мефодьевич и нынче нередко говорит:

— Хлеба ни куска, так и в тереме тоска. Хлеба край, так и под елью рай!

Возможно, что и остался бы Савушкин хлебопеком, но заболела Марья, увезли ее на операцию в Парамоновну — районный центр. Это нежданное горе повергло Хрисанфа Мефодьевича в тоску. Придет на работу — в глазах темно, будто на окошки кто черные занавески накинул. И дрова в большой русской печи уж трещали невесело. Пошел Савушкин челом бить своему председателю колхозному. Понял тот мужика — отпустил в пастухи. Замена нашлась, слава богу, и общее дело не пострадало. И хотя Марья его вернулась из больницы поправившейся, но и она не вернулась больше к пекарским делам…

Шерстобитовские скот пасли в лесу, по таежным болотинам, по кулижкам, потому что лугов по Чузику, можно сказать, и нет, а какие были — выкашивались подчистую. Если вспомнить, то лучше других и старательней косил Юлик Гойко, поляк: под каждым кустом все до травинки подберет, в копна уложит. Происходил Юлик Гойко из ссыльных поляков, еще при царе сюда изгнанных. Большой трудолюб он был. А теперь уже стар, ему где-то за семьдесят. Так и остался жить один в опустевшем Шерстобитове, никуда оттуда уезжать не желает.

Тогда Савушкин рад был, что снова соприкоснулся с лесом, тайгой. А тайга человека вольно-невольно настраивает на охотничий лад, заставляет вместе с котомкой прихватывать и ружье. От медведя, к примеру, палкой не отобьешься. И птицу на пропитание без ружья не возьмешь.

А медведи шалили в те годы страшное дело как. По весне раз сломали хребты пяти нетелям. Савушкин обозлился и, дождавшись осени, наставил петель, и попалось ему тогда четыре медведя. Содрал он с них шкуры, взял мясо и сало и рассчитался как бы за причиненный урон колхозному стаду.

По весне Савушкин-пастух брал утку, по осени тоже утку да еще боровую дичь. Много в ту пору было тут этой живности, все добывали на пропитание себе, кто не ленился. Вольно, просторно жилось Хрисанфу Мефодьевичу. Это не в четырех стенах у горячей печи с утра до ночи толкаться. Совсем на душе у него посветлело: смотрит на мир и радуется. Охота! Как в омут тянула она мужика, сладким напевом его завораживала. Изредка попадался ему на пути тунгус Тагаев. Подолгу просиживали они у костра за ухой или чаем, беседовали.

— Ты, Хрисанфа, не мешкай давай, — подзадоривал Савушкина старый Кирилл. — Нынче шишка в урмане, в кедровом острове, богатая уродится, белки и всякого зверя невпроворот будет. Смекай! Кедровый остров — большой, нетронутый, есть где разбежаться.

Зимою приноровился Хрисанф Мефодьевич в тайге пушнину стрелять, капканы освоил и плашки, медвежьи берлоги ломал. А май подойдет — опять на копя да за пастушеский кнут.

Наладилась жизнь, устоялась. Марья тоже в колхозе работает и дома хозяйство ведет. И ни с какой стороны мрачных туч вроде и не должно было на них нанести. Ан большое несчастье не обошло их семью…

Отца Хрисанфа Мефодьевича крепко потрепала первая мировая война, но он без работы тоже не жил — сани ладил в артели, чинил в хомутовке сбрую. А в свободное время до страсти любил рыбачить. Как-то весной, в сороковом году, отпросился он у председателя сходить на таежное озеро, карасевое, а было то озеро далеконько, у болот, под самой деревней Тигровкой, за которой уже начинались иные земли — барабинские. Старик прихватил с собой сеть, сухарей, сала свиного и соли полпуда — рыбу присаливать. Хрисанф Мефодьевич погнал стадо. С ним и отец пошел.

В низинах, по мокрым местам, вовсю пробивалась молодая трава. Уже опушились листочками смородина и черемуха. Дни стояли игривые по-весеннему. Солнце доедало последний снег по логам и овражкам, округа звенела ручьями, будто кто-то невидимый бегал с огромною связкой ключей.

Стадо коров остановилось щипать в низине первую осочку. Тут отец с сыном простились. Хрисанф Мефодьевич посоветовал батьке не перегружать ношей свои старые плечи, если, мол, рыба здорово станет ловиться — присолить ее следует и припрятать на озере. Потом на коне mожнo съездить и привезти. Отец согласился с ним, и узенькая тропинка увела его скоро за тонкомерный, зеленостволый осинник.

Минула неделя, другая — старик с рыбалки не возвращался. Тревожился сын, тревожились люди. Ходили искать вплоть до озера и, не найдя, решили, что отец Хрисанфа Мефодьевича или утонул, или его медведь заломал. А может, искали плохо, но шибко искать было некому. Подоспела страда — сеяли хлеб, огороды пахали. Хрисанф Мефодьевич сам по себе еще колесил в свободное время, засветло огибал верст по двадцать и тоже отчаялся напасть на след пропавшего отца. Рассуждал, что он и так где-нибудь мог по дороге упасть от слабости, потому что за ним и ранения числились, и контузия, и отравление газами…

Савушкин все пастушил. Весна перешла в лето, траву по окрестностям выбили, и Хрисанф Мефодьевич надумал гнать скот подальше, в вершину речки Березовой.

В полдень он варил у костра похлебку и услышал, как коровы его пришли в буйство — ревели тревожно и дико, будто почуяли кровь или зверя. Хрисанф Мефодьевич поспешил к стаду, а от стада навстречу ему бежал подпасок — бледный, с трясущимися губами, в разорванной о сучок рубахе.

— Дядя Хрисанф, — кричит, — там на берегу человек лежит… запах от него муторный!

По головкам бахил, по одежде Савушкин узнал своего отца. Одежда истлела, а труп исклевали вороны. Выходило так, что отец до озера и не дошел — удар пристиг его здесь, у речушки. Может, напиться хотел, да не смог…

А коровы ревели: их сюда приманила соль, а запах тлена взбудоражил животных. С трудом отогнали скотину, а позже Хрисанф Мефодьевич привез сюда гроб и похоронил останки родителя своего. Вытесал крест из кедрового дерева, вкопал. Крест и теперь стоит… Когда случается быть здесь Хрисанфу Мефодьевичу, он подходит к кресту, кладет на него тяжелую руку, другой снимает картуз и молвит тихим, глубоким голосом:

— Вот и опять я к тебе пришел… Знаю, ты на меня не в обиде. Чему доброму с детства учил — я помню. Зла не чиню никому. Хорошему человеку — завсегда помочь рад. Дома детишки растут. Жена, слава богу, выздоровела. У меня ладно с ней все, как завещано было тобой. Не обижаю… Хорошо тут, наверно, лежится тебе — у спокойной-то реченьки?..

3

Печь в зимовье, сваренная из толстого листового железа, гудела под завывание ветра, искры и дым из трубы метались над плоской заснеженной крышей.

Хрисанф Мефодьевич сводил попоить коня, насыпал в фанерный ящик овса и, пригнувшись, нырнул в избушку, где уже витал жилой дух. На столе, у окна, ярко горел фонарь, заправленный соляркой. По средине зимовья, от двери сразу, был узкий проход, в конце которого стоял неширокий стол, но довольно высокий, с ножками, как у топчана — крест-накрест. Нары располагались по обе стороны от прохода и были достаточно широки для того, чтобы вместить и шестерых человек при нужде. А когда народу приваливало побольше, укладывались и в проходе на пол, подостлав кошму. Укрывались шубами, телогрейками — всем, что подвертывалось под руку. На пол обычно ложился Савушкин, уступив свое место слева у стенки кому-нибудь из гостей поважнее, тому же Румянцеву. Не ночевать же было директору совхоза под порогом, хотя тот, будучи человеком житейски простым, никогда в походной жизни претензий не предъявлял.

— Я, братцы, — говорил Николай Савельевич, — могу спать, как спал Святослав, на земле, подложив под голову седло. А нет седла — обойдусь и поленом.

Давно Хрисанф Мефодьевич и Румянцев жили душа в душу, относились друг к другу приятельски, только Румянцев, бывало, подтрунивал над Савушкиным, а Савушкин подтрунивал над директором, но как-то стеснительно, робко. Румянцев же за словом в карман не лез. Однажды лежа на нарах и видя, как укладывается на кошму промеж нар хозяин зимовья (много тогда привалило народу сюда), Николай Савельевич пошутил:

— Вот, Хрисанф Мефодьевич, опять твоя половая жизнь началась! Знала бы Марья Ивановна, чем ты тут по ночам иногда занимаешься!

Посмеялись, и Савушкин посмеялся, а потом, помешкав, ответил директору:

— Пожил бы тут с мое в одиночестве, так знал бы, как зубы скалить. После такого-то воздержания тебя бы к твоей Катерине на вожжах подпускать пришлось.

И хорошо опять вышло, весело. Что говорить, любил Савушкин, когда у него приезжие погостить оставались…

Хрисанф Мефодьевич перенес от порога потник, седло, положил их в передний угол на просушку. Завтра, если погода утихнет, они пойдут с Шарко брать лося.

Почти все способы охоты Савушкину известны, и он ими ловко владеет. Одного не умеет — скрадывать зверя из-под ветра без собаки. Тут нужны лыжи, белый халат и умение подкрадываться бесшумно, тенью. Хитрое, тонкое дело, хотя и простое на первый взгляд. Это не остановленного собакой сохатого бить. При скрадовой охоте так подобраться надо, чтобы лось не увидел, не учуял и не услышал… Есть в Кудрине промысловик — настоящий умелец добывать зверя скрадом. Просил его Савушкин, чтобы тот научил, наставил, но он отказался, мол, отец завещал ему секреты такой охоты держать при себе, ни с кем не делиться… Пусть скрытничает! Савушкин обойдется и без него. Вот восстановится нюх у Шарко, и Хрисанф Мефодьевич вспомнит былые годы. Лосиное мясо требуется зверопромхозу, где Савушкин уже столько лет значится штатным охотником. Лосятина нужна и нефтяникам из управления разведочного бурения… Приезжал сюда к нему главный их инженер Ватрушин Виктор Владимирович, спокойный, обстоятельный человек, привозил три лицензии, просил помочь отстрелять. Работа в разведке тяжелая. Видел Хрисанф Мефодьевич, как у них техника вязнет в болотах, как ломается на бездорожье и как они мучаются, починяя ее на ходу. В тайге сила нужна, а сила без мяса не больно велика. Это он по себе знает. С крупы и галет, например, долго не потянешь: от долгой ходьбы в коленках дрожь появляется, а под ложечкой— как горностай грызет.

Позавчера Савушкин достал из ларя последний кусок сохатины — заветренный уж, по-особому пахнущий. Когда мясо варил, оно пенилось, шибало в нос затхловатым духом. Со свежатинкой разве сравнишь! А с печенью лосиной — сырой? Тут и вовсе сравнения нет. Нарежешь печенку, мороженую, свежайшую, ломтями, посолишь да поперчишь — шоколада не надо! Директор совхоза Румянцев говорит, что в печенке сохатого вся лесная аптека собрана. И верно ведь! Лось поедает побеги различных деревьев, всякую травку, листочки щиплет. Ценное мясо у лося — лучше говядины.

А отварная губа сохатого:

А грудинка!

А жир нутряной!

Хрисанф Мефодьевич так размечтался, что у него стала скапливаться во рту слюна.

В зимовье сделалось жарко невмоготу. Савушкин медленным движением потянулся и стал снимать с себя походную одежду: суконные серые шаровары и такого же материала просторную куртку. Снаряжение удобное, грех роптать. Не промокает: и снег, и морось с него скатываются. Поддевай потеплее трико, напяливай телогрейку под шинельную куртку, и будь здоров — хоть целые сутки гарцуй, не прохватит сквозящим холодом. Разделся, разулся, сунул ноги в выходцы (так он называл большие головки от резиновых старых сапог) и шлепай в них по зимовью, на улицу выходи. Удобно, просто, применительно к обстановке… Одежду и обувь он вздернул на деревянные штыри, вбитые в стены, чтобы сушилось все и было под рукой, наготове. Аккуратность жила в Хрисанфе Мефодьевиче сызмалу.

Поужинав, он насовал в печь толстых поленьев, прислонил кочергу к дверце, привернул в фонаре фитиль и в полумраке улегся на нары. Спальный мешок пока ему был не нужен, а ночью придется забираться в него: холод доймет.

Спать не хотелось. Савушкин еще раз потянулся до хруста суставов, зевнул, и ноющая истома, признак расслабленности, разлилась по усталому телу.

За избушкой шумела тайга, по полям шалил ветер, заметая звериные тропы, человечьи следы. Вспомнился Юлик Гойко, поляк, проживший век без жены, одиноко. Отсюда верстах в десяти стоит его старый-престарый дом с трухлявыми углами, с покосившимся скотным двором, где до прошлого года стояли у Юлика два быка-пороза. Держал он их восемь лет, кормил и поил, пока один из быков, озверев от чего-то, чуть не запорол ухватистыми рогами Юлика Гойку. Тогда Юлик передал в соседнюю Тигровку, чтобы приехали из совхоза люди и забрали у него быков. Отдавал он их государству безвозмездно, но управляющий Тигровского отделения Милюта забил быков, мясо продал буровикам, а вырученные деньги положил Юлику Гойко на книжку. Зачем обижать старого, одинокого человека? Правильно сделал Милюта, но боится теперь, что Юлик узнает и напишет на него жалобное письмо в газету. Он такой — Юлик: сказал, что отдает быков безвозмездно, на том и стоять будет.

Вот пристала же одинокая жизнь к этому Юлику! Занесло его снегом — ни от него следа, ни к нему. Кончатся хлеб, сахар, соль, тогда Юлик выбредет на дорогу, где вездеходы ходят, выставит щит-картонку и напишет на нем своим четким красивым почерком, чтобы привезли ему то-то и то-то, он заплатит за все… Надо бы подсказать тигровскому управляющему Милюте, чтобы трактор послал в Шерстобитово да прочистил дорожку к дому Юлика Гойко. Нехорошо забывать старого труженика. Мало ли что — не желает он ехать отсюда в многолюдную Тигровку или в еще более шумную Кудринку. Каждый живет, как может, как ему хочется.

По полям гулял ветер. Вчера, уже в сумерках, на поля выходили три лося: бык, матка и тогуш[1]. Приближались они к зимовью, а потом ушли в рям, за Чузик, где будут пастись, пока их не потревожат… Савушкин представил себе, как звери стояли у края поля, головами к избушке, как втягивали в широкие ноздри все запахи человеческого жилья, как ерошилась у них жесткая, бурая шерсть на загривках, как вздрагивала толстая, тяжело нависающая губа. Сколько стояли они так в своих каменных позах? Вчера Савушкин немного прошел по их следу. Они осторожно спустились к Чузику, потоптались на берегу — искали, где лед покрепче. Выше переката в том месте речку сковало льдом, и там они перешли. Остановятся в ряме, будут пастись. У них там стойла…

Невольно Хрисанф Мефодьевич стал размышлять, почему в этом сезоне ему не очень везет па лосей. Пропала сноровка, что ли? В собаке ли только дело? Уж не начал ли сам он стареть? Ведь постарел вон тунгус Кириллка Тагаев, перестал гоняться по тайге за зверем. Таким ли он сам-то был в прежние годы! Как ни высунется в таежку, так и с добычей. Чутье вело, подсказывало, будто на ухо шептало, в каком углу, в какой болотине звери стоят. Лишь подумает, повернет туда лыжи — и точно! Дивились многие нюху его, проницательности. И тут Хрисанфа Мефодьевича опять словно кто в бок толкнул: сглазила, изурочила его кудринская знахарка, скопидомная старушня Пея-Хомячиха! Вот рваная чуня. На Савушкина у нее давно зло…

Когда-то Пея-Хомячиха в женки к нему набивалась, да он от нее круто в сторону повернул. На кой ему ляд спекулянтка, обманщица! Жадность всю жизнь у Пеи затмила. Так она и осталась без мужа, без детей. Умрет, а что после нее останется? Одни затхлые тысячи. На могилу прийти будет некому. Не то что цветов — отцветшего одуванчика никто на могильный холм не положит. Слава богу, судьба отвела его от Пеи-Хомячихи. Да разве он смог бы с ней жить — честный, прямой человек, веселый, подельчивый? Нет, увольте, избавьте. Сорного слова о Савушкине добрые люди не скажут, а Пея-Хомячиха всегда на языке у всех. По магазинам, по орсовским базам то и дело шныряет, понаберет там того, другого — цветастых платков, например, и едет с ними в Молдавию, сбывает там ходовой товар втридорога. Из Молдавии сюда везет то, чего здесь не бывает. Так и мотается каждый год челноком, «зарабатывает» себе жирный навар.

Ох уж Пеюшка эта, зазнобушка! До сей поры еще хвалится, что денег у нее столько, что сразу тому мужику «Ладу» купит, кто замуж ее возьмет, и что вообще она такой капитал в руках держит — на четыре машины хватит. Предлагает себя увядающая бабенка, трясет мошной, да что-то никто ни на нее, ни на деньги не зарится. Кому подбирать охота гнутый, позеленевший пятак.

Машина. Савушкину она не нужна, а так в Кудрине уже многие легковые приобрели — в ожидании бетонных дорог, асфальта, когда здесь со временем город построят. Зять его, Михаил Игнатов, которого Хрисанф Мефодьевич в простодушии и любви называет Игнахой, собрался «Ниву» купить. И купит! Поворотливый, ладный мужик, все в руках у него кипит и спорится. А город построят тут, непременно построят, коли так много об этом кругом говорят. Нефть добывать будут, газ. Дороги хорошие выстелят. А машина Савушкину все равно не нужна. Ему и Солового хватит. Мерин добрый, хоть и бывает с норовом. Мерин за трудовые рубли куплен в совхозе. Конь для мужика и охотника выручка. Приставляй к коню розвальни в зиму, летом — телегу и рули в какую хошь сторону. И огород вспахать, и сено убрать, и навоз от пригона на поле вывезти…

Пея-Хомячиха не выходила из головы Хрисанфа Мефодьевича. Последние годы она стала приставать к охотнику, чтобы он ей меха продавал. Изредка Савушкин делал кое-кому услугу — то выдру сбудет, то пару норок, то на шапку ондатровых шкурок. Однако же не в ущерб плану заготовительному. На этот счет у Хрисанфа Мефодьевича было свое разумение: он считал, что хорошему человеку можно и уступить. Ведь свой же он человек — советский, и ему, живущему в пушно-меховом государстве, в сибирской сторонушке дальней, хочется иметь и богатую теплую шапку, и воротник ворсистый. Меха теперь и в магазине есть, да они «кусаются». Вот он купил себе темную норковую ушанку и заплатил за нее шестьсот рублей. Денег не пожалел, но подумал, что все-таки дорого…

Что говорить, выручал Савушкин близких людей мехами и мог бы хоть кому в этом честно признаться. Но Пее-Хомячихе не продал бы он и линючего зайца. Не принимала душа честного, трудового человека суерукую женщину. А Хомячиха продолжала смолой к нему льнуть. И стал он думать, как бы отвадить ее…

Случилось раз, был Савушкин в игривом и озорном настроении. Жена Марья ушла управляться по хозяйству, а Пея — к нему на порог. И тут же давай просить соболей: на родину к себе собирается, в Молдавию, так ее, мол, родственники просили достать собольков. Хрисанф Мефодьевич выслушал и сказал:

— В Сибири у нас меха — необходимость, а в южной стороне — роскошь. В Молдавии жарко, а в Сибири — морозы.

— Продай, — канючила Пея-Хомячиха. — За ценой я не постою.

— Я всех соболей государству сдал…

Пея ему не поверила.

— Видишь — ковер на стене? — спросил ее Савушкин.

— Вижу…

— Так это мне премию в зверопромхозе дали. Богатый подарок. А подарки такие зря не дают.

Савушкин прошелся по комнате, и куражливая, блажная мысль озарила его: «Разыграю жадную бабу!»

— Соболей сдал, а выхухоль оставил. Хочешь — бери! — И глаз Хрисанфа Мефодьевича лукаво ускользнул в сторону.

— Все шкурки вынай, какие у тебя есть! — приободрилась Хомячиха, и на лобик ее, узкий, пергаментно бледный, сбежали морщины. Видать, сильное торгашеское волнение испытывала она тогда.

Она на дыбки привстала, когда Хрисанф Мефодьевич ушел за перегородку и стал шариться там, хрустеть чем-то. Хрустел и посмеивался. Оно и было над чем… Давненько уже он вздернул на проволоку своего вороватого, обленившегося кота и ободрал. Шкура у кота была просто дивной: черная, с мягкой длинной шерстью, и шерсть — с переливами, как вороново крыло на свету. Просто диковинный кот! Но ведь — не выхухоль же! Выхухоль — маленькая, и в здешних краях она вовсе не водится… Пошутковать вздумал Хрисанф Мефодьевич. Однако и то разумел, что шутковать-пошучивать — на себя плеть покручивать: не теперь, так потом отрыгнется. Думал: «Заломлю ей золотую цену, посмотрю, что с нею будет!» И заломил:

— Сто пятьдесят рублей эта выхухоль стоит!

А Пея-Хомячиха от этих слов даже не вздрогнула: шасть костлявой рукой за пазуху, пошарила там, потеребила плоские груди и… выложила на стол перед ним три зелененьких.

Савушкин, не ожидая такого, шибко смутился. И вдруг стал хохотать — от стыда и слабости сил. Хохочет да тянет кота к себе. А Хомячиха как уцепилась, так и не отпускает: пыхтит, хвост у кошачьей шкуры трещит. Тогда Савушкин возьми и скажи:

— Постой, погоди! Старая ты хавронья! Да это же — кот! Натуральный! Я пошутил… Прости ты меня, шалуна.

Глаза у Пеи-Хомячихи разбежались по сторонам, и она стала похожа на одну заморскую птицу… Он вспомнил: эта была птица-секретарь, которую Хрисанф Мефодьевич видел однажды в Москве, в зоопарке, и на всю жизнь запомнил. Глаза у той птицы вдруг закатывались к клюву, и тут же вдруг разбегались в разные стороны. Каждый глаз у той птицы заморской мог существовать сам по себе… Нечто подобное произошло тогда и с Пеей. К тому же морщины на лице ее становились все глубже и резче, точно кожа рассохлась от неожиданности и растрескалась. И Пеюшка поднялась на Савушкина с воплями и проклятьями:

— Да чтоб тебе, окаянному, последний глаз на суку повесить! Да чтоб тебе оступиться на обе ноги! Да чтоб…

— Пея! — смеялся взахлеб Хрисанф Мефодьевич. — Мне глаз один супостат помог в детстве выбить, едва меня, негодяй, не порешил! Но коли я и в семь лет уцелел, и если судьба мне на всю жизнь единственный глаз оставила, то уж я его до конца своих дней сберегу! И с одним этим глазом я стреляю без промаха…

А Хомячиха продолжала накликать на него еще пущие беды-напасти:

— Пусть коня твоего медведь задерет! Пусть от собаки твоей все звери в норы урыскают! Ни дна тебе чтоб ни покрышки!..

Но тут на шум вошла со двора Марья, повела вокруг строгим хозяйским глазом, так повела — как метлой помела. И Пея-Хомячиха разом осеклась и вылетела за дверь, точно ведьма на помеле.

Марья смотрела на мужа, а тот знай себе все хохотал.

— Что тут случилось, господи? Щекотала она тебя, что ли? — спросила жена.

— Нет. Она мне пророчила последний глаз на сучок повесить. — Он это сказал, кое-как отходя от смеха. — Не-ет, мне мой один кривой дороже брата родного! И один зорок — не надо сорок.

— Зачем приходила она, сказывай! — настаивала Марья.

— Не за холерой же, мать! За выхухолью!

И снова смеяться. И за бока схватываться.

Марья увидела шкуру кота на столе. И поняла, что тут случилось. И напустилась на мужа:

— Дурак! Ну чистый дурень! У Пеи вон какой глаз нехороший. Да, да! Я в это верю! Господи… Черный глаз, минуй нас…

Хрисанф Мефодьевич, слушая речь жены, закрыл лицо ладонью — смех как рукой с него сняло. Вспомнил себя семилетним, когда его шерстобитовский лоботряс один в тридцать первом году чуть живота не лишил. А было-то как…

Конец лета перед близким налетом осени. Дождило и парило, теплынь стояла, грибов всяких понаросло. Мать послала его груздей корзину насобирать. Всегда послушный родителям, Хрисанф пошел за деревню, обогнул небольшой кружок и нарвал груздей — небольших, со студенистою бахромой по краям сырой толстой шляпки. Домой уж собрался идти, как вывернулись тут два шерстобитовских парня — Толик Семенцов и Кешка Дядилев. Дядилев Кешка завсегда наглый был, то подерется с кем, то натворит что-нибудь пакостное. А Семенцов Толик — тот поскромней, посовестливей. Дядилев увидал Хрисанфа, к себе подозвал и сунул в руки ему самопал, сделанный из стволины ружья. Бери, говорит, стреляй. Хрисанф стал отказываться, замотал головой. И Семенцов ему стал рассоветовать, мол, не стреляй, там пороху много набито. А Дядилев пристал, точно смола: стреляй, не то морду намою, в ухо дам… Поплакал Хрисанф, поотнекивался, да делать нечего было — положил самопал на пень, чиркнул спичкой, поджег порошины у прорези… Ахнуло так, что даже в селе услышали… Хрисанф ничего не помнил… Донесли его Дядилев с Семенцовым на руках до речки, обмыли, а когда Хрисанф в чувство пришел, то видел мир вокруг лишь одним глазом, а другой у него от взрыва и удара обрезком ствола повредило. В больницу возили, мази вонючей какой-то прикладывали… Зажить-то зажило, но осталась на всю жизнь пустая глазница…

Из-за этой напасти Хрисанфа Савушкина на фронт не взяли, но в трудармии он вынес все сполна, был на заводе оборонном и делал приклады к винтовкам. Как бы там ни было, а фронту все равно помогал.

А Дядилев тот, узнали потом, бежал с фронта, дезертировал, пойман был и расстрелян по приговору военного трибунала. Никчемный вышел из него человечишко…

Пока вспоминал об этом тогда Хрисанф Мефодьевич, вошел к ним директор совхоза Румянцев и тоже спросил— зачем приходила к Савушкину Хомячиха. Хрисанф Мефодьевич не стал скрытничать, рассказал все про «выхухоль». И они хохотали оба, а Марья ворчала: мол, даже и вредного человека, нехорошего дурачить не следует…

Румянцев тот раз зашел к Савушкину за лосятиной. Хрисанф Мефодьевич сбегал в кладовку, вытащил сохатиную заднюю ногу, отрубил от нее кусок на полпуда — от доброй души отдал. И только захлопнулась калитка за Николаем Савельевичем, давай опять прыскать от смеха — до судорог щек хохотал.

— Выхухоль… Ну, спекулянтка кудринская! Ну, бесова баба!

Кончилось тем, что Марья намочила в тазу полотенце холодной водой и утерла лицо озорника. Остудила, выходит, точно расшалившегося ребенка…

— Вот и вспомнилась нынче Пея-Хомячиха, — вслух думал Савушкин, ворочаясь на нарах. — Да пошла она в пим! Не ведьма же — человеческое отродье. Обыкновенная скопидомка здешняя. Такие, поди, и в иных местах водятся.

Лет тридцать пять тому назад Пея такой не была, прозвища «Хомячиха» за ней еще не водилось. Это потом она стала больно ухватистой, жадной.

Если точнее, то «охомячиваться» Пея стала после войны, в тайге, на химзаводе. Бригада мужиков, какие от битв уцелели, готовила там пихтолапку, гнала пихтовое масло, а Пея варила рабочим щи, каши, белье по найму стирала. И начали замечать за ней, что баба мошенничает, «прибирает к рукам» все, что плохо лежит. Но работала — как заводная. Пригнала в тайгу корову, Чернянкой звали, выводила ее пастись на лужайки — привязывала на длинную варовину к дереву. И ахала всякий раз, оставляя свою коровенку, что может медведь на скотину напасть и задрать. Останется Пея тогда без скотинушки сиротинушкой… Сама молоко она редко пила, разве что чай забеливала. Зато торговала молоком бойко и с немалой выгодой, потому что драла с мужиков как бог не велел. И вот Чернянка у Пеи раз потерялась. Пришла баба на лужайку, а коровы и след простыл. Веревка оборванная в траве валяется, Чернянки нет! Пея подумала, что беда не иначе как от лютого зверя пришла и, не помня себя от страха, прибежала к бараку. И тут в отдалении услышала треск. Вот он — идет зверь ненасытный! Корову задрал, теперь за нее возьмется! Пея, не долго думая, воткнулась головой в копешку сена, зарылась по самые плечи и затаилась, как перепелка во ржи, напуганная ястребом.

А треск-то в тайге исходил не от медведя: это шел Савушкин. Хрисанф Мефодьевич видел бегущую Пею, видел, когда она так смешно в копну спряталась, и угадал, отчего у нее такой страх. Охальник проснулся в Хрисанфе Мефодьевиче. Подкрался он к женщине осторожненько, приподнял сзади подол да как протянет ладошкой по крутому бедру! Пея без крика упала в обморок… Отваживался с ней Савушкин долго, бормотал дурацкие извинения и, когда Пею в чувства привел, обещал ей найти Чернянку живой или мертвой. И привел он тогда отвязавшуюся корову, и увидел на лице Пеи радость.

— За шлепок она тот раз с меня не взыскала, — говорил сам себе Савушкин, проводя рукой по стенке зимовья, — а вот за «выхухоль» взыщет. — И рассердился вдруг: — Да пес с ней! Шушера, мякина да сору половина! По Сеньке шапка, по Малашке шлык! Мои тут грехи невелики…

…Сон взял свое. Хрисанф Мефодьевич не храпел, но во сне у него вылетало тонкое носовое посвистывание, как будто рябчик издали подавал свой голос. А бывали здесь у него храпуны, наезжали с ночевками. Выдавали такие многоступенчатые рулады, что крыша у зимовья дребезжала.

Трещало в печи, гудело. За стеной у кормушки изредка всхрапывал Соловый — пыль от овса, наверно, першила в ноздрях у него. А по всему земному раздолью вокруг вихрило снег. И стонала тайга, как обиженный человек.

4

Завывало всю ночь без умолку, и к утру зимовье выстудило. Хрисанф Мефодьевич давно уже забрался в спальный мешок и так в нем пригрелся, что вылезать не хотелось. Он дотянулся до тускло горящего фонаря, прибавил огня. Изо рта выбрасывался парок, при дыхании ноздри и губы слегка холодило. Хрисанф Мефодьевич испытывал сладкое желание зарыться в мешок с головой и поспать еще часика два.

В дверь настойчиво скребся Шарко. Хозяин громко ругнулся на пса, однако тут же возникшее чувство заставило его пожалеть собаку. Что поделаешь, если к старости кровь замедляет свой бег по жилам, не греет, как в прежние годы.

Савушкин раньше собаку к теплу не приваживал, справедливо считая, что лайка должна выдерживать все морозы, спать на снегу в любую погоду, грызть мерзлые кости и хлеб. Так все и шло до поры, и Шарко в тепло не просился. А тут, видно, стало невмоготу, допек леденящий ветер, придется пустить.

Хрисанф Мефодьевич высвободил ноги из спальника и — голые, теплые — затолкал в настывшие выходцы. Защипало подошвы, пальцы как ото льда. Но кровь прилила к ногам быстро, и выходцы скоро нагрелись.

Сначала Савушкин натолкал дров в прогоревшую печь на оставшиеся горячие угли, зачерпнул пригоршню студеной воды из ведра, выплеснул на лицо, склонившись над тазом, и, проделав так раза четыре, стал натирать уши, щеки и нос, подбородок и шею загрубевшими ладонями. Кожу лица кололо множеством мелких иголок, сонливость исчезла, он бодро встряхнул плечами, готовый к движению, привычной работе. Поставив на плиту чайник и сковородку с остатками вчерашней тушенки, Хрисанф Мефодьевич впустил Шарко.

Собака вкатилась холодным клубком, радостно заскулила, мотая хвостом, принялась спешно отряхиваться, как после купания, разбрызгивая во все стороны льдинки и снег. Шкура ее была поседелой от набившегося в шерсть бурана. Остро запахло псиной, но запах этот никогда не раздражал Хрисанфа Мефодьевича, он давно уж к нему привык, как наездник привыкает к терпкости лошадиного пота. Савушкину и спать приходилось рядом с Шарко зимой у костра: жались друг к другу, дышали теплом, отгоняли мороз. И руки закоченелые, оттерев снегом, приходилось отогревать в собачьей шерсти. И выстригать клочья, жечь шерсть, присыпать себе пеплом порезы и ссадины. Ранки тогда не болели, затягивало их быстро.

Многое, многое делил он с Шарко за все годы их дружбы.

Судьба у Шарко была не простой и ни на какую другую собачью судьбу непохожей.

Давно, в один из туманных, промозглых дней поздней осени возвращался Хрисанф Мефодьевич с охоты домой. Подходя к поселку, увидел он издали человека, который, стоя у самого Чузика, вытряхивал что-то из сумки в воду. Вытряхнул, постоял и шаткой пьяной походкой направился к Кудрину. По этой вихляющей походке Савушкин безошибочно определил, что это Мотька Ожогин, мужичонко беспутный, горький пьяница. О нем говорили, что он человек кособенистый. Не так давно он приехал сюда вдовцом с двумя дочерьми и сестрой Ларисой. Она себя чаще всего называла Лорой, и была женщиной, не в пример брату, молодой, сдобной, с пылающим румянцем на щеках. Были они васюганские, а здесь поселились в доме родной своей тетки Винадоры, незаметной, спокойной, робкой старушки. В Кудрине Мотька Ожогин принимался за многие дела — то объездчиком был, то рыбаком, то охотником, но толку от него нигде ни в чем не было по причине его дремучей лености и пристрастию к постоянному пьянству. В охотниках он браконьерил, мог, не моргнув глазом, чужую добычу вытащить из ловушки, проверить не ставленные им сети. Держал Мотька собак и морил их голодом. Тощие, вислоухие, со страдальческими глазами, они увязывались за каждым прохожим, обшаривали помойки. Иногда Ожогин кидал какую-нибудь завалящую корку собаке и принимался обнимать оголодавшее животное, целовать в нос слюнявыми губами, выговаривая при этом приторным голосом:

— Ух ты мой Бобочка! Ух ты сволочь!

А Бобочка пуще ласки хозяйской хотел просто жрать…

От таких людей, как Мотька Ожогин, мудрость и опыт велят держаться подальше. Савушкин так и делал: поздоровается и мимо пройдет.

Тогда, у реки, опознав удаляющегося Мотьку, Хрисанф Мефодьевич подумал: а что он тут, варначина, делал? И подошел к тому месту, где стоял только что Мотька.

Над Чузиком по воде скользил пар, стужно было до онемения пальцев. Савушкин поозирался туда-сюда, ничего не заметил особенного, хотел уже дальше пойти, но вот внимание его привлекло что-то странное: на тонкую пологую кромку берегового песка ниже по речке выбиралась… жаба не жаба, крыса не крыса — издали не понять что. Жабе неоткуда было взяться в такую холодную пору, а водоплавающая крыса передвигается быстрее… Ондатра? Так слишком мала. Из любопытства Савушкин подступил ближе и увидел слепого щенка. Вон что! Мотька Ожогин приходил сюда топить помет от своей сучки. Была у него тогда, оставалась от прежней охоты, рослая лайка. Она приносила приплод исправно, но Мотька щенков не раздавал, а пускал их, как говорил, «в ликвидацию». И делал это на свой лад и манер.

— В ведре утопить не могу — душа стынет, как они начинают на край ведра пялиться, — разглагольствовал он, шлепая толстыми, всегда слюнявыми губами. — А в Чузик вытряхнул — течением уволокло, и никакого тебе страдания чувств.

При виде барахтающегося в осенней воде слепого щенка Хрисанф Мефодьевич крякнул от удивления и вслух произнес:

— Гляди-ка чо! Все твои братья-сестры давно пузыри пустили, а ты плаваешь! На что-то, поди-ка, надеешься? Цепкий, однако же, ты!

Савушкин хотел носком сапога отпихнуть несмышленыша в глубину, чтоб уж скорее утоп и не мучился, да вместо этого наклонился, взял мокрое дрожащее существо, сунул себе за пазуху и сказал:

— Выживешь — хорошо. Околеешь — печали не будет…

Хрисанф Мефодьевич принес щенка в избу, положил на сосновые стружки в старый посылочный ящик, где слепое собачье дитя попищало, подрожало и затихло, угревшись.

Корова у Савушкиных тогда была в запуске. Хрисанф Мефодьевич сбегал к соседям за парным молоком. Идет с кринкой, а навстречу ему важно вышагивает на мягких лапках их собственный кот, черный, атласный, молодой (это из него потом вышла «выхухоль») и тащит в зубах спасенного щенка, точно хомяка или крысу. Хозяин тут же как следует вздул кошачье отродье, а слепыша щенка водворил на прежнее место.

Кормил он его из маленького флакончика через соску. Дети ему помогали, жена. Надежнее и удобнее было бы подпустить щенка к матери, но Хрисанф Мефодьевич на поклон к Мотьке Ожогину не пошел. К тому же щенок сосал хорошо, глаза у него прорезались. Тут и кличка ему подоспела…

Беря маленького Шарко в руки, Савушкин говорил с удивлением и гордостью:

— Жить теперь будешь, стервец! Ты у меня и крещеный, и котом кусанный. Расти да умней, к тайге тебя приучу. Глядишь, самого косолапого не испугаешься!

В то время, когда попал к нему в руки Шарко, Савушкин жил уже в Кудрине, оставив родного дома очаг в Шерстобитове, где жить остался один теперь Юлик Гойко. Того как ни сманивали, ни звали — не двинулся с места. Тут, говорил Юлик, мои мать и отец похоронены, тут и меня погребите, когда помру.

Кудрино, бывшее некогда районным центром, тоже покуда не процветало, но у Кудрина было будущее, круто замешенное на месторождениях нефти и газа. Пройдет не так много времени, и на здешней земле прочно станут обживаться партии геологов, сейсмиков и служба разведочного бурения с прицелом на глубинную палеозойскую нефть. Как местный коренной житель, Хрисанф Мефодьевич в начале этому не очень-то радовался — боялся, что станет наступающая новизна помехой ему в охоте, а потом, поразмыслив да порассудив, сменил пластинку. Но настороженность все же жила в нем. И как ей не жить, настороженности, когда где-то рубили и жгли леса ненароком, из чистого ротозейства, портили реки, озера. Он был, конечно, не против вторжения сюда свежих ветров, но хотел во всем видеть порядок, рачительный глаз хозяина.

С той же меркой ко всему подходил и директор здешнего совхоза Румянцев. Где надо и когда надо Николай Савельевич рьяно вставал па защиту земли и Хрисанф Мефодьевич уже шел к Румянцеву и трубил:

— Не отдавай им поля под застройки. Поля эти наши отцы и деды кровью и потом полили. Да и закон расточительство пахотной земли запрещает. У них, у нефтяников-то, посмотри какая мощная техника! Пусть сами себе раскорчевывают, осушают болота.

— Правда твоя, — соглашался Николай Савельевич, тоже коренной житель, уроженец обской деревин Щуки. — Я им готовые земли ни за что и никак не уступлю. Именно закон и совесть мне этого не позволят сделать. А помогать мы им будем. Жильем, электроэнергией — на первых поpax. Должны помогать! Устраиваться на новом месте всегда тяжело.

— Это так. Но ты не всегда тверд бываешь, Николай Савельевич, — возражал Савушкин. — Отдал управлению разведочного бурения все же приличный клочок под застройку!

— Пришлось… навстречу пойти, — согласился Румянцев. — А почему? Материалы стали к ним поступать, станки, оборудование, а выгружать было некуда. Главный инженер у них, Ватрушин, даже с лица осунулся от переживаний. Сроки развертывания буровых работ сжатые. Нефть государству нужна, и это понимать надо, милый Хрисанф Мефодьевич!.. Зато и буровики, геологи, сейсмики помогают охотно совхозу. Вертолетами семена обещают в посевную на дальние отделения забросить, удобрения вывезти. Тигровка та же от Кудрина вон как далеко, а там — маслозавод. Придется оттуда масло быстро забрать — опять помогут. Мы со всеми должны тут жить в добром согласии.

— Правильно, — кивал Хрисанф Мефодьевич. — Но я не могу равнодушно смотреть, когда они нефть проливают! А взрывы сейсмиков на белорыбных озерах? Разве сейсмики не могли Мирное озеро обогнуть, отшагнуть от него? Прямо посреди озера взрывы произвели, рыбу погубили. Мыслимое ли дело так-то к природе-матушке относиться!

— Да, скверный случай, — сказал Румянцев. — Зато безобразие сейсмикам по суду крупный штраф пришлось выплачивать.

— Если бы из своего кармана! А то все из того же — из государственного.

Румянцев усмехнулся, блеснули его ровные белые зубы.

— Ишь ты какой грамотей! А еще говоришь, что дремучий — живешь в лесу, молишься колесу. Все-то ты понимаешь и знаешь, на ус мотаешь. Даром что без усов!

У Николая Савельевича Румянцева не отнять было ни доброты, ни ума, ни веселости. Держался всегда он спокойно, по возможности старался не раздражаться, не шуметь. Сдерживал себя, умел это делать. А иначе на его беспокойном посту пропасть можно было от постоянных тревог и забот.

Савушкин и Румянцев ценили друг друга и не скрывали этого ни перед кем. И далеко не корыстные интересы сближали их, а простые, искренние человеческие отношения. В обоих хватало и здравого смысла, и той непосредственности, которая так бывает мила и приятна в людских отношениях. Да и пути у них перекрещивались: то в тайге повстречаются, то на поле, то на сельской широкой улице.

Однажды в тот год, когда появился в доме Савушкиных спасенный слепой щенок, но уже позже гораздо, где-то перед зазимками, столкнулись они у совхозной конторы. Было морозно, лужи схватило льдом, и вот-вот ожидался снег. Отдельные редкие снежинки уже и порхали в воздухе, но сплошного покрова, от которого становится больно глазам, еще не было. Однако близость зимы уже обозначилась, и настало время доставать шубу и валенки.

Николай Савельевич, невысокого роста, щуплый, собранный, готовый всегда к острому слову и доброй смешинке, спустился с конторского крыльца, одетый в теплую куртку, обутый в сапоги на меху. Увидел Савушкина, подошел и пожал его лопатистую ладонь.

— Здорово, охотник! — приветствовал Румянцев. — Когда забираться будешь в свою берлогу?

— Как повезешь. Нынче тракторную тележку доставишь туда мне?

— А разве тебе я отказывал?

— Спасибо — нет.

— Вот урожай соберем подчистую…

— Нигде нынче снегом хлеба у вас не присыпало? — Савушкин спрашивал, а сам не смотрел на директора.

— А чем присыпать-то? Белые мухи еще не летели… Чего ухмыляешься? Или где непорядок заметил?

— Не без того. По закрайкам полей есть кое-где неубранные овсы, — сказал Савушкин.

— Недавно проехал по всем отделениям, — задумался Румянцев. — Везде побывал, кроме Тигровки. В каждый закоулок заглядывал — чисто убрано.

— А косачи на хлебах пасутся!

— Ну врешь ведь, Хрисанф Мефодьевич! — Глаза директора уставились на охотника не мигая.

— Разыгрываю. У тебя перенял: ты любишь другим селезенку пощекотать!

— Чувствую — шутишь! А я вот тебе — всерьез. Один человек в Кудрине на охотника Савушкина в обиде.

— Пея?

— Не угадал…

— А больше некому.

От напряжения лоб Хрисанфа Мефодьевича прочертили извилистые морщины: вспоминал, чем же он, не укравший в жизни и медяка, мог досадить кому-то.

— Греха за собой не знаю. — И грудь Савушкина опала от глубокого выдоха.

— Но ведь растет же у тебя щенок от сучки Мотьки Ожогина?

— Ну так и что?

— Щенок — Мотькин, а ты Мотьке за него даже кукиш под нос не подставил! — И так это хитро, умильно глядел на него директор совхоза Румянцев.

Чистый огонь в левом глазу Хрисанфа Мефодьевича померк, как бы туманом подернулся, он сжал свои огрубевшие, в трещинах, пальцы — они захрустели.

— Срамота этот Мотька Ожогин, вот уж воистину — срамота, — негромко выговорил охотник. — Словом — дерьмо! — Тут голос его возвысился, стал жестким. — Он же тогда опять весь помет в Чузик бросил! Я случайно щенка одного подобрал — из жалости больше. — Хрисанф Мефодьевич поправил на голове шапку и усмехнулся: — Ладно, пускай заходит. Вот это — за мной! — И потряс в воздухе кулаком увесистого размера.

Мотька и в самом деле как-то пришляндал к нему. Встал у порога, шмыгает мокрым носом, уставил заплывшие гляделки на Савушкина.

— Что надо? Не мнись — говори! — Щека у Хрисанфа Мефодьевича нервно дрогнула.

— Щенок-то… растет? — осклабился Мотька.

— Кормлю небось, — буркнул Савушкин. — А ты чо, инспектор какой по собачьему делу?

— Щенок-то… от моей сучки, — выдавил Мотька, и пьяные губы его запузырились.

— А это видел? — Желтый ноготь большого пальца Хрисанфа Мефодьевича уперся в ноздрю Ожогинского носа. — Ты своих утопил, а спасёныш — мой! И катись-ка ты давай от меня вдоль по Кудринской!

Мотька косился на кулак Хрисанфа Мефодьевича и понимал, что тот его не ударит, а если ударил бы вдруг, то и убил бы, и тогда бы ему пришлось отвечать. Во всем Кудрине никто не марал рук, не трогал Мотьку. Ногами, бывало, пинали, и то для того, чтобы ничком повернуть, удостовериться — живой ли соколик, али ужо и кончился. Но Мотька Ожогин был на удивление живуч, хотя и успел на селе «обжить» все заборы, ночевав под ними не по одному разу. Нет, не дрогнул Мотька при виде грозной мужицкой кувалды, ибо чуял нутром, что вреда она ему не причинит. И даже пошел в наступление.

— Как ни крути, а щенок от моей суки. И ты его вроде как выкрал! Поставь хоть пузырь за это, язви в душу тебя, Хрисанф Мефодьевич! Ты — богатый, я — бедный. Жалко?

Жадность за Савушкиным не водилась. Подходящему человеку, да если еще тот в нужде, он рубаху последнюю не пожалел бы. Но Мотька разве такой? От подошвы ошметок, злой укор обществу, всему честному миру.

— Иди, срамота, иди! — уже еле сдерживался Савушкин. — Не позорься совсем-то уж…

— Без стопаря — не пойду, — артачился Мотька, — Хоть в кружку на дно плесни…

Хрисанф Мефодьевич, потеряв всякое терпение, сгреб Ожогина Мотьку в охапку, поднял его легко, как обмолоченный сноп, вынес на улицу, поставил на твердь земную и слегка подтолкнул, чтобы придать незваному гостю, попрошайке, ханыжке этому, нужное направление.

Ожогин щетинился, точно ерш на крючке, базлал. Излюбленным выражением его было слово «срамота». И так оно успело к нему пристать, прикипеть, что в Кудрине Мотьку Ожогина за глаза, да и прямо, иначе и не навеличивали, как Срамота.

— Покажу… Не спущу… Так не оставлю… — угрожал Мотька Хрисанфу Мефодьевнчу. — Ты попомнишь меня еще…

— Олух царя небесного, — выдохнул облегченно Савушкин, оставив Мотьку за воротами, среди улицы. — Уродится же чудо такое — не выдумаешь…

«И какого он черта мне нынче вспомнился! — подумал Савушкин, все подкладывая поленья в печь. — Надоумило…»

Шарко нашел под столом в зимовье чистую белую кость, лизнул ее раз, другой и оставил.

— Чо, паря! Голую кость и собака не гложет? — рассмеялся Хрисанф Мефодьевич. — Тогда кашу перловую ешь. — И он вывалил перед Шарко густую, комком, крупнозернистую кашу.

Буря не утихала. Вой ее отдавался в печной трубе.

5

Хрисанф Мефодьевич вспомнил, что он впервые привел Шарко в зимовье однажды в марте. Собаке исполнился год и пять полных месяцев. Сидел Савушкин в избушке, заряжал патроны и услышал близкий лай. Интересно стало ему узнать, на кого это лает Шарко.

Вышел. И не поверил глазам: на тонкой одинокой осинке сидит соболь, головой крутит. Хрисанф Мефодьевич этому страшно обрадовался, сходил за ружьем и снял добычу.

Так Шарко первый раз в своей жизни показал хозяину, что он лайка толковая, не какой-нибудь пустобрех, способный бегать лишь за птичками и бурундуками.

А сколько потом он добывал с ним соболей, загнанных на деревья, под валежины, в дупла — выкуривал их оттуда дымом, вырубал из мерзлой земли, из корневищ.

Так раздольно они охотились много лет.

Но в памяти Савушкина на всю жизнь остался тот первый зверек, голодной весной прибежавший к человеческому жилью на отбросы, что выкидывались охотником за стену зимовья.

И еще одни ему соболь памятен — черный, большой, с голубым подпушком и густой длинной остью.

Тогда у них шел обычный охотничий день. Широкие самодельные лыжи на мягком креплении легко проминали свежий ноябрьский снег. Подмораживало. Яркое солнце все вокруг освещало щедро, но холодно. Шарко, к тому времени уже отлично натасканный, работал старательно, неутомимо. В такие дни Хрисанфа Мефодьевича не покидало ощущение удачи, он верил в добрый час, ему легко дышалось, легко шлось, он почти не чувствовал сопротивления снега под лыжами. И есть не хотелось, хотя время перевалило за полдень и они еще не принимали никакой пищи.

В тальниках возле речки Шарко поднял куропаток, потом табунок косачей, но хозяин выразил к этому полное равнодушие, и собака поняла, что тут работа ее не нужна.

Прошли болото с мелким, кривым сосняком, миновали рям: едва пробрался Савушкин на лыжах через густой и колючий ерник. Два раза пересекали речушку-таежку. Здесь им попадались следы колонка, и Шарко было взялся преследовать красного вонючего зверька, однако хозяин ему запретил. Тут Шарко выразил свое собачье недоумение, замерев и уставясь в глаза Хрисанфа Мефодьевича…

Еще отмахали верст восемь. Это Савушкин одолел столько, а Шарко верняком раза в четыре больше, потому что собака в тайге не ходит прямо, она, как и волк, рыщет, выискивая добычу.

Надо было передохнуть. Савушкин остановился, приподнял шапку, сдвинул ее на затылок и вытер лицо скомканной белой тряпицей. Распахнулся, помахал полами куртки, поостыл, но присаживаться на валежину не стал: не хотел зря терять времени и запала. Особенно крепко сидела в нем вера в большую удачу сегодня. Шарко скрылся из глаз и, пока Хрисанф Мефодьевич стоял да раздумывал, подал голос. По особому взвизгу его Савушкин понял, что это на соболя.

Да, короткое страстное взвизгивание означало то, что собака пошла по соболиному следу и что зверек где-то близко. Опыт подсказал охотнику, что соболь голеей, чистиной не побежит и мелколесье минует, а, учуяв погоню, полезет в самую чащу, в буреломник, которого в тайге пропасть. И по густому кустарнику ударится бежать соболь, где собаке с ходу и не пробраться, а на лыжах охотнику и вовсе не пройти. Но Шарко все равно настигнет зверька, поднимет на дерево или загонит в нору, в дупло, в какую-нибудь поваленную трухлятину.

Наконец-то Хрисанф Мефодьевич подрезал соболиный след и был удивлен размашистости прыжков, глубиной и величиной отпечатков лап.

— Ну и кот! — восхитился Савушкин. — Такого матерого мне еще не приходилось встречать.

Шарко гоном ушел далеко. Было тихо до звонкости. Это бывает — такая вот вдруг тишина, что урчание в собственном животе может показаться чуть ли не рыком зверя. Тишина во время гона может одно означать: собака пока не догнала добычу. И гон предстоит долгий, может быть километров пять протащит их соболь.

Савушкин видел, идя следом, усердные поиски Шарко. Охотник срезал следы, чтобы укоротить себе путь. Шарко распутывал соболиные росчерки на снегу и уходил все дальше. Так протянулось часа полтора. И вот собака залаяла звонким, захлебывающимся лаем. Она звала хозяина…

Испытав такое знакомое и всегда полное новизны волнение, Хрисанф Мефодьевич прибавил шаг. По его прикидке выходило, что лайка и соболь верстах в трех, не ближе. Следы заводили в залом, в густые заросли. Охотнику пришлось снять лыжи, идти вброд по снегу, утопая меж кочек и осугробленных валежин. Стало жарко, впору хоть сбрасывай с себя все. Он распахнулся, смахнул с головы шапку и некоторое время шел голоушим, пока не почувствовал, что кожу на голове стало поламывать. Не скоро еще заметил он кряжистый выворотень и у комля его крутящийся хвост Шарко.

Долго не могли они выгнать зверька наружу. Собака, припадая на передние лапы, грызла мерзлую землю, корневища, отщипывала зубами смолевые щепки, вся была взбудораженной, перепачканной землей и древесными крошками. Хрисанфу Мефодьевичу пришлось рубить грунт топором, корни, ширять палкой в пустоты, где мог под корягами схорониться соболь. Но, перепуганный насмерть, зверек не высовывался. И тогда Савушкин прибегнул к последнему средству: надрал бересты, поджег и сунул ее, коптящую, под валежину…

Через недолгое время соболь не вынес чада и молнией метнулся из-под коряги на стоящую рядом лиственницу. И Савушкин обомлел: зверек был совершенно черный, без рыжеватого пятна на горлышке, какие обычно встречаются сплошь и рядом у соболей в здешней тайге. Зверек уже был на самой макушке, свесил оттуда голову и зыркал на собаку и человека, слегка прикрывшись мохнатой лапкой. Хрисанф Мефодьевич знал, что соболь теперь никуда не уйдет и надо унять одышку, чтобы точнее прицелиться.

Выстрел сбросил соболя с вершины лиственницы, но, падая, он зацепился в развилке дерева и повис, как на рогатине. Надо было или влезать на высокое гладкоствольное дерево, или рубить его. И Савушкин взялся рубить…

Часа четыре одолевал он матерую, крепкую, точно кость, лиственницу, нажег мозоли, изнемог так, что поджилки тряслись. Аппетит у него разыгрался, а еды с собой не было. Он терпел и похваливал себя за старание, за то, что топор не забыл прихватить, а то случалось — топор забывал. Не окажись топора, пришлось бы идти сюда завтра опять, корячиться по снегу сквозь ерник, перекатываться через валежник. Он бы пришел, а соболя уже могли бы вороны расклевать или филин. Хоть плачь тогда…

День источал последний свой свет. Хрисанф Мефодьевич думал скорее добраться до зимовья и стал сокращать дорогу. В поздних сумерках, скатываясь с крутого берега Чузика за островком, угодил он в чуть затянутую ледком полынью. Господи, и как только вылез с лыжами, выбрался на свет из-подо льда! А мороз потрескивал, и сил уже было мало. Кое-как дотащил свое насквозь ознобшее тело до зимовья, огонь развел. Одежда на нем была как панцирь. Когда он из нее высвободился, она колом стояла, какой-то шкурой змеиной казалась. Пил цельный спирт, потом чай и медленно-медленно приходил в себя. Раз пять накладывал в печку дров, натопил, точно в бане, а его еще все знобило и встряхивало. Обошлось, слава богу, не зачихал, не закашлял… Утром, ладом отоспавшись, трепал за уши Шарко и говорил:

— И за что нам с тобой только деньги платят! Вон Пея-Хомячиха, а с ней еще кое-кто, судят-рядят, мол, охотнику золото само под ноги сыплется… Эх, побегать бы им по тайге хоть один зимний день да разок в полынью врюхаться! Свое бы отдали, лишь бы у печки сидеть, в тепле, уюте — чаи распивать, телевизор смотреть…

С богатой добычей вернулся Савушкин в ту зиму. А на диковинного черного соболя приходили смотреть другие охотники — головами покачивали, языками прищелкивали: удивлялись, завидовали. Никому из них такой чудный соболь сроду не попадался.

В заготконторе приемщик пушнины рассматривал редкий трофей, тряс шкуру в воздухе, дул на мех: ость искрила, подпушек голубел. Потом приемщик пушнины в книгах рылся, вычитал что-то там и сказал:

— За такого зверя на мировом аукционе мы вагон канадской пшеницы берем. Когда я в Ленинграде на семинаре был, нам там об этом рассказывали.

Савушкин помнил, во сколько ему оценили тогда черного соболя: в сто шестьдесят рублей и сорок копеек. И пусть толковали, что мало он за него получил, но Хрисанф Мефодьевич горд был тем, что самый дорогой и красивый зверек в здешней тайге попался ему. Рассказывали знающие, что черный соболь перебежал сюда из Баргузинского заповедника. Если так, то удивляться приходится, какую он даль покрыл, через какие преграды прошел, скольких охотников обхитрил…

Поздней осенью, когда всех промысловиков собирали в районный центр Парамоновку на слет перед началом нового сезона, приглашали на разговор и Хрисанфа Мефодьевича. Начальство коопзверопромхоза хвалило его, поощряло: дали в подарок ему транзистор «Альпинист». И с той поры веселит его в зимовье музыка в часы отдыха…

6

Савушкин попил чаю, такого густого, черного, что им можно было оси телеги смазывать. От такого «крепака» Хрисанф Мефодьевич сильно потел, но в голове от чая яснело, в тело вливалась особая сила, бодрящая: вставай и иди — долго, не чувствуя устали.

Все еще буранило, дуло со свистом: стонали, скрипели деревья. Вдали было бело, и лес различался плохо. Опыт подсказывал Савушкину, что надо переждать, не соваться пока в тайгу. Вон даже Шарко не пошел за ним из зимовья на улицу — лежит под столом, кашу перловую доедает.

Но без дела Хрисанф Мефодьевич долго не мог. Руки так и чесались взяться за что-нибудь: за топор, за пилу ли. Лежали готовые чурки, он их переколол и поленья перетаскал, чтобы не замело снегом и не носить потом с дровами в избушку сырость. Управившись с одним, он тут же принялся за другое. Прикрывая лицо от жгучего ветра мохнашкой, он спустился по заметенной тропе к Чузику, продолбил лед в узкой проруби, поднял за колья мордуши из глубины… Опять были ерши и щуки да один язь — желтый и жирнобрюхий. Ловилась мало-помалу рыбешка! Хрисанф Мефодьевич был и этому рад.

Годами, особенно по весне, когда еще был разрешен паводковый лов рыбы, брал он помногу язя, окуня, щуки, ельца и сорожняка. Елец жировой по вкусу не уступал сельди, тарани и вобле. Рыбу Савушкин сдавал и тоже неплохо на ней зарабатывал. Был даже особенный, памятный год, когда он не знал, куда деваться с уловом. И в этот именно год Хрисанф Мефодьевич чуть не лишился Шарко…

Пес заболел чумкой. О том, что это именно чумка, ему сказал кудринский ветеринар Чагин, добрый, почтенный человек, по возрасту старше Хрисанфа Мефодьевича. У Чагина лет шесть тому назад умерла жена, женщина тихая, почти незаметная, но на ней весь дом держался, хозяйство все. И так она всем этим владела, что муж по смерти жены не вдруг нашел, где лежат его вещи — все она ему подавала и выдавала, все было чистое, выглаженное, все пахло каким-то особым домашним запахом. Жена умерла, и Чагин не то чтобы вовсе духом упал, но места себе долго не находил. Он так и не женился вторично, однако в доме держал прежний порядок, у него было чисто прибрано, всегда он радел гостям, а уж в советах и помощи никому не отказывал. Его можно было и в ночь разбудить, в мороз и плохую погоду. Вставал, собирался и шел…

Савушкин к нему и привел своего исхудавшего пса — прямо во двор. Собака едва на ногах держалась. Шкура обвисла, топорщились кости, лапы подламывались и разъезжались. Большие глаза скорбно смотрели из-подо лба, ставшего теперь еще шире… Чагин, помнится, тогда спросил, чистая ли это порода. Если Шарко — чистокровная лайка, тогда безнадежное дело: чистопородных излечить от чумы невозможно.

— Порода одна у нас тут — кудринская, — сказал Савушкин. — Никто точно не знает, какой кобель какую сучку перескочил… У Мотьки Ожогина есть собачонка, так этот мой — от нее.

— Тогда непременно у твоего пса есть примесь дворняги. А это значит, что болезнь до паралича не дойдет, — ободрил Чагин Савушкина и погладил Шарко. — Лечить будем!

В течение месяца Хрисанф Мефодьевич водил собаку к ветеринару Чагину на уколы. Чагин вспрыскивал Шарко лекарства в пах, и тот, понимая, что ему делают люди добро, сам ложился на спину и вытягивал ногу… Шарко не только выжил, но и поправился полностью, без осложнений. Он не оглох и нюха не потерял. Савушкин радовался выздоровлению собаки, как привалившему счастью, как празднику. В подарок Чагину из благодарности он принес большую мягкую барсучью шкуру, но ветеринар принимать ее отказался, а попросил, если есть, барсучьего жира: надо было помочь одному хорошему человеку укрепить слабые легкие. Савушкин тут же сбегал домой и притащил литровую банку. И с той поры они с Чагиным задружили. Прежде только здоровались вежливо, а теперь, повстречавшись, подолгу трясли друг другу руку и останавливались, в сторонке где-нибудь, поговорить о разных житейских делах.

После чумки Шарко, уже на следующий год, случилось с ними обоими еще одно несчастье: их искусала гадюка.

Брал он чернику на небольшом болотце, а змея из-под кочки выползла и укусила его за указательный палец на правой руке. От такой неожиданности Савушкин вскрикнул. А Шарко на голос его — тут как тут. Змея уползает, шуршит. Шарко на это шуршание кинулся, схватил зубами гадюку, давай трепать, пока не растерзал в клочья. Но и змея успела схватить собаку за щеку.

Щека у Шарко бугром; рука у Хрисанфа Мефодьевича тоже пухнет. Савушкин руку в запястье перетянул, а собака бросилась искать для себя целительную траву… Удивительное произошло потом дело! Хрисанф Мефодьевич многим об этом рассказывал, да мало кто ему поверил…

А было все вот как. Шарко побегал в округе и скоро вернулся, стал — повизгивать, заглядывать хозяину в печальные глаза. Савушкин охал, не сдерживаясь, голова у него кружилась, его стало тошнить. И тогда Шарко очень настойчиво позвал его за собой. В тяжкую минуту мысль работает быстро. Хрисанф Мефодьевич понял: если четвероногий друг нашел ту самую исцеляющую от змеиного яда траву, какой извечно лечат себя собаки от гадючьих укусов, то можно и ему, человеку, пожевать это растение. Коли оно собаке служит противоядием, то послужит, наверное, и охотнику. Попытка не пытка. Иначе он может упасть и не добраться до своего жилья.

И Савушкин пошел за Шарко, пришептывая:

— Не торопись… Обожди… Я должен успеть за тобой…

В ногах была слабость, в голове — боль и туман. Рука все распухала и синела.

Шарко не уходил далеко от хозяина, слабым повизгиванием подавал о себе знать. Наконец собака припала к земле и стала щипать низенькую траву, с мелкими готочками синеньких невзрачных цветов. И Хрисанф Мефодьевич опустился на колени, начал рвать и жевать эту траву. Он набивал ею полный рот и, морщась, кое-как прожевывал и проглатывал… Ел он траву с синенькими цветочками минут пять и перестал только тогда, когда перестала щипать траву собака… Лежа на спине пластом, зажмурив глаза, Савушкин прислушивался к ударам сердца: оно билось часто, с надсадой и шумом. В организме у Хрисанфа Мефодьевича шла борьба, и у него было такое ощущение, что он вот-вот потеряет сознание и провалится в вечный ледяной мрак…

Савушкин не помнит, сколько он так пролежал. Вдруг его словно толкнули под бок, он резко перевернулся на живот, и это было так кстати, потому что у него открылась страшная рвота… Когда судорога и спазмы прошли, Хрисанф Мефодьевич почувствовал себя легче. Шарко был тут же и опять начал срывать синецветную низкую травку. Савушкин, пересилив отвращение, стал делать то же. Вспомнилось давнее детство, когда они с матерью заблудились в тайге и ели от голода хвощевые пестики, молодые побеги сосны. Так же рвало, была пустота в животе. Но и было спасение…

Хрисанф Мефодьевич проснулся средь ночи в лесу. Рядом, свернувшись калачиком, лежал Шарко. Первое, что почувствовал Савушкин, это ознобную дрожь и легкое головокружение. Но мысли были ясные, одурь, туман прошли. Боль в теле, в висках исчезла: трава синецветка побеждала змеиный яд. Но его колотила дрожь. И тогда он нашарил спички, развел костерок. Рука была все такой же распухшей, однако опухоль дальше не распространялась. Хрисанф Мефодьевич подумал о том, что трава, какую он ел, может быть, сама ядовита, но, попав в кровь, столкнувшись со змеиным ядом, сгорает, неся живому спасение.

Он не болел так долго, как обычно страдают люди от укуса гадюки. Скоро после этого вынужденного самолечения травой его перестало тошнить, грудь расправилась, сбивчивое прежде дыхание выровнялось и голову больше не стискивало горячими железными обручами. Встретившись с ветеринаром Чагиным, Савушкин рассказал ему эту историю. Тот подумал, покачал головой и ответил:

— Удивительно… Это еще лишний раз подтверждает известную поговорку: век живи, век учись.

…Вспомнилось вот Хрисанфу Мефодьевичу о змеином укусе, о том, как верный Шарко его спас, и так заныло в душе, заскребло под сердцем. Ведь и в самом деле — чуть было не застрелил он в горячке собаку, когда та пошла вчера за лосем «пятным» следом! Век бы себе не простил такой глупости…

Хрисанф Мефодьевич занес в тепло пойманную рыбу. Еще не окоченевшие щуки задвигались, поползли по клеенке стола, оставляя за собой тягучую слизь.

Шарко дремал, положив на передние лапы большую голову.

— Дремлешь, старик? — ласково проговорил Савушкин. — Ничего, мы с тобой помышкуем еще! Мы с тобой… и близко, и далеко поохотимся. Сходим туда, куда и седая ворона костей не занашивала. Ты мне догонишь, поставишь зверя, а я стрельну и не промахнусь, глядишь. Хотя оно и у меня всяко бывает: не каждая пуля по кости, иная и по кусту…

А вьюга мела и выла. Первая настоящая вьюга в новой зиме. Разгулялась на резвых ногах — удержу нет.

Глава вторая

1

— А есть ли мне путь туда, куда и седая ворона костей не занашивала? — ухватился за эту мысль Савушкин. — Не далеко ли собрался суму тащить? В твои ли годы шастать в какую-то тмутаракань? Не лучше ли присматривать начинать к жилью поближе место? И не заставит ли оскудение тайги совсем бросить промысел? Рано ли поздно — заставит!

Хрисанф Мефодьевич вспомнил недавний свой разговор со старшим сыном Николаем, строителем, а после, попозже, со средним из сыновей, Александром. Александр у него роста невысокого, в очках, и тоже пошел по отцовской линии: после армейской службы уехал в Иркутск и выучился там на охотоведа-биолога. Рассудительный, как и Николай, спокойный, но в споре всегда гнул свою линию. Он-то тогда и сказал отцу:

— Скоро ты, батя, бросишь охоту и займешься клеточным звероводством, и тебе разрешат разводить неплотоядных животных. Сейчас везде к этому дело идет. Наука и практика давно доказали, что вообще звероводство, когда оно верно поставлено, и прибыльней и надежней охоты. Наступает так называемый «эффект пустой тайги». Численность пушного и всякого зверя падает, птица тоже редеет; вырубают леса, осушают болота, и в этом первая причина оскудения природы. А то выпадут годы бескормные, то зимы суровые, то наш технический век в каком-нибудь месте наступит своей железной пятой. Немало причин, которые теснят дикий животный мир. А клеточные зверушки от этого не зависят. Человек взял их под опеку, поит, кормит, следит за размножением по всем правилам биологической науки. Соболь и норка, нутрия и песец… Лисы уже одомашнились и даже, подобно собакам, пушистые хвосты свои кренделями закручивать стали. Полный мир и согласие с человеком!

Савушкин уважал серьезные разговоры, умел терпеливо выслушивать. Не перебивал он и Александра. А когда тот умолк, возразил:

— Ты, сын, наверно, прав, но не по духу мне это твое размышление, не по нутру. Я живое прикосновение к природе люблю. И ты его любил, и братья твои — Николай с Михаилом. И зять Михаил, Игнатов-то наш, из той же породы. Мы все у костров прокоптились, страсть к следопытству, к хорошему гону не потеряли.

— Брата Мишу ты мог бы отсюда и исключить, — сказал Александр. — Он в этом смысле краюха как раз отрезанная. На буровую пошел работать и, похоже, его теперь оттуда не выманишь.

— И пусть! Каждый себе дорогу выбирает, — ответил Хрисанф Мефодьевич. — Он учился на механика, работает дизелистом на буровой, и это ему по носу… Нет, как ты там хочешь, а я в тайге еще поброжу! Техника, нефть потеснят — дальше уйду. От зимовья моего верст двадцать до старообрядческого скита. Пойду туда, скажу: мужики-бородачи, не гневайтесь, когда я где-нибудь с краю ваших угодий ловушку поставлю или с собакой зайду! И пустят! Знаю я их. И они меня знают…

Сын Александр понимал отца: вгрызся в тайгу его батька, руками-ногами за корневища держится. Но сам Александр от этого отдалился: после учебы пожелал распределиться в коопзверопромхоз под Омском, будет там разводить клеточных норок.

Человек достигает всего. Тех же норок научились выводить и белых, и голубых, и шоколадного цвета, и даже сиреневого. Хрисанф Мефодьевич одно время отлавливал по заказу новосибирских ученых живых норок, крепко в том отличился, и его приглашали в тот институт в Академгородок, где над зверьками разные научные работы проделывают. И насмотрелся же он там чудес! И все удивлялся изобретательности людей.

А под Москвой, в Пушкине, вон как сильно улучшили породу соболей. Вывели таких черных, с густой переливчатой шерстью, что и в природе, поди, подобных нет. И норки в клетках много красивее тех, каких он добывает по Чузику. Снимешь шкурку, а она вроде как грязноватая, броскости нету в ней. Вон у него на купленной магазинной шапке — одна к одной, искрятся, переливаются, темные, будто осенняя ночь. Смотришь на шапку — любуешься. Но и опять же цена! Шестьсот рублей — это все-таки деньги. Правда, он за ценой не стоял: уж ему-то, охотнику, ведомо, как тяжело достается пушнина…

Думы о будущем промыслового дела не оставляли Хрисанфа Мефодьевича. Под вой метели он сводил Солового к проруби, напоил коня. Ветер сек снегом Савушкину лицо, выбивал слезу. Ну и приспела погодка, накатила некстати; неизвестно, сколько так вот продержится. Но и без того не бывает, чтобы ненастью вдруг не обрушиться с небес на землю. Когда-то же надо и ветрам подуть…

Был уже полдень. Савушкин сидел за столом, вытянув ноги, отхлебывал из кружки горячий чай, дыша паром. Хоть и держала его метель без дела, но он думал, и справедливо, что в зимовье ему все-таки лучше, чем в кудринском доме. Томительно на душе, да терпимо: шум тайги успокаивает. А дома, в поселке, зимою сидеть — не приведи господь! Как в заточении каком он там себя чувствует. Грудь теснит, дыхание сбивается — воздуху вроде бы не хватает ему. Жена Марья ворчит, когда он уходит в лес, мол, на ней и дрова, и вода, и топка печей в большом доме, и уход за скотиной. Муж убегает в тайгу-де отсиживаться, а бабе все хлопоты тут на плечи.

— Ну и глупая ты у меня старуха, — скажет Хрисанф Мефодьевич и почешет затылок. — Отсиживаться! Да тебя бы туда послать на денек по заносам полазить, ты бы вкус теплого угла у печи поняла. Конечно, тебе достается, сочувствую, но и я там не пряник медовый ем.

Это «сочувствую» так способно разжалобить его Марью, что она начинает вдруг хлюпать носом и утирать цветастым ситцевым передником глаза. Полная грудь Марьи вздымается, опадает и снова вздымается. Неприятно такое видеть Хрисанфу Мефодьевичу. Он для порядка стучит кулаком по столу и строго велит прекратить жене причитания. Рассерженным голосом и с обидой он спрашивает, чьими стараниями добыты шкуры медведей и росомах, что лежат в комнатах на полу и по окованным сундукам, шапки собольи, что носят они с дочерью Галей, кто достал им воротники на пальто? И Марья сникает, глаза ее устыженно моргают, подбородок склоняется и ложится на грудь. Настроение у Хрисанфа Мефодьевича испорчено, и он в этот день, если собрался перед тем ехать, уже не едет. С нагруженных саней он скидывает провиант и снаряжение, заносит все в кладовку, а на сани закатывает бочку ведер на двадцать, укрепляет ее тугими веревками и едет к реке по воду, бренча привязанным к головкам саней ведром. Потом с женой, дружно и ладно, они вычерпывают воду из бочки, переливают ее в кадушки, что рядком стоят дома на кухне — запас питья делают для скотины. Хрисанф Мефодьевич входит в полное понимание забот жены, до глубины сознает, что Марье одной тяжело со скотиной, ведь с живностью дома дня не промедлишь. На подворье у Савушкиных свиньи, корова, бык, нетель, овец дюжина, конь. Но конь — животина особая, и забота о нем лежит целиком на Хрисанфе Мефодьевиче. В покос Соловый так же незаменим, как в тайге на охоте. Савушкин одно время предлагал Марье сократить у себя поголовье домашних животных, оставить лишь корову, одну свинью и необходимую ему лошадь, но жена поднялась, что называется, на дыбы. Пусть она будет мучиться, пусть ломит ей ноги и руки, ноет по ночам поясница, только она без домашности не останется. А у телевизора посидеть время найдется.

— Что ли, смерти моей желаешь? — расшумелась однажды Марья. — На пенсию выйти и без работы остаться? Да это же трудовому человеку верная гибель! От безделья люди-то больше всего и помирают.

Без хозяйства Марье Савушкиной было невмоготу, как ему без тайги и охоты. И тяжко, и годы уж клонят пониже к земле, но, пока ноги держат, не отступится он от промысла, а она — от привычных своих хлопот дома.

«Отсиживаться в зимовье уезжаешь!» Трепанет тоже бабий язык несуразность такую! — вспоминал Хрисанф Мефодьевич колкие слова и слезы жены. — Только в метель-то и посидишь у тепла в избушке. И не сидел бы, может, да снегодуй велит».

Стреноженным конем чувствовал себя в это буранное время Савушкин. И скука томит. И гость в непогодь никакой не заглянет. А то бы чайку за компанию попили, языки поточили. Да некого ждать.

Все ближе к зимовью Савушкина поселок Тигровка да старообрядческий скит, не носящий более никакого другого названия. Из Тигровки к нему люди заглядывают, тот же Милюта, управляющий, заезжает, когда в Кудрино на совещание какое-нибудь путь мимо держит. Но такое случается в вёдро, а не в ненастье. Кому и зачем охота тащиться в метель? Разве какой вездеход прогрохочет, не сворачивая к зимовью. Ему, железному, сильному, гусеничному, буран нипочем. И дороги не нужны столбовые. Несется — пыль позади, облаком снег вихрится. Скоро сейсмики поведут свои поезда в самую глухомань. Эти ребята покоя не знают. И достается же им. Почище геологов из конца в конец по тайге мыкаются. С осени поглядишь — бодрые, машины у них отлаженные, нигде не помято, не погнуто. А к весне — в чем душа только! Техника так искорежена, переломана по пням-колодинам, будто из какого побоища вышла. Буровые станки у сейсмиков тонут в болотах, и оттуда их, из топей-то, вызволяют немыслимыми путями, приспособления самые хитроумные придумывают. Приходилось Хрисанфу Мефодьевичу быть свидетелем этих мучений.

Зять Савушкина, Михаил Игнатов, Игнаха, сам высокой статьи механизатор на весь Кудринский совхоз, и тот головой трясет, когда о сейсмиках речь заходит. Даже на свой счет сомневается — справился ли бы он с работой на этих профилях. Для ремонта у сейсмиков нет никаких условий, а дела вершить надо. Вот и выходит, что в сейсмопартии не просто нормальный труд, а целое поле сражений. Но еще не было, кажется, случая, чтобы сейсмики не забирались в самые малодоступные дали, не преодолевали невзгод…

А ведь и вправду она существует еще, такая тайга — дремучая, неоглядная. Меряют каждый год ее вдоль-поперек, да измерить не могут. Летал Хрисанф Мефодьевич над тайгою на самолетах и вертолетах во все концы, на коне, на Соловом своем, вымеривал многие версты, пешком исхаживал. Лет двадцать тому назад здесь вообще тайга непролазной была, сумрачной. Это теперь по тайге сплошь профили, визиры, по которым можно ходить и без компаса. А по воздуху и вовсе в любую точку тебя забросят. Сиди в вертолете, посматривай в кругленькое оконце, меряй глазом пространство, примечай, где какой лес растет, где речки извилистые текут, где болота, озера. На какое место укажешь, там и присядут — лишь бы чистина была, голея, чтобы машине было зависать безопасно.

Летал над тайгою Савушкин, много летал. Дочь-то его, Галина, тому всегда поспособствовать рада. Она в кудринском аэропорту в кассе сидит, в ее же обязанность входит встречать и отправлять самолеты. Все пилоты, которые здешнюю сторону не обходят мимо, знакомы с ней. А с некоторыми она просто в большой человеческой дружбе. Вот часто сюда прилетает веселая симпатичная женщина — Валя Хозяйкина. Галина ее обожает и все удивляется, как она, по профессии врач-стоматолог, вдруг стала пилотом.

— И вовсе не вдруг, — улыбаясь, рассказывала как-то в диспетчерской Хозяйкина. — Через немалые трудности пришлось пройти. Два раза ездила поступать в летное училище. Мечта такая была у меня, с детства мечта! От аэроклуба до аэрофлота. Как поманило небо, так и держит.

Хрисанф Мефодьевич тоже в диспетчерской был в это время, справляться о вертолете к знакомому авиатору заходил, слушал тот разговор и думал: «Всего человек добивается, если захочет. И среди охотников женщины есть, и смелости, и выносливости у них хватает.

И эта пилотша — из тех, из настырных. Молодец бабонька!..»

Новости в Кудрино первыми привозили они же — пилоты. О том, что тут собираются строить город, еще и молвы-то не было, молчали газеты и радио, а он, Савушкин, уже знал. Новость, впервые услышанная им от дочери Галины, постепенно начала подтверждаться. Сначала на окраине Кудрина шустро обосновалась группа сейсмических партий; через год прибавилось люду у геологов. А потом, так же быстро, стало врастать корнями и управление разведочного бурения. Главный инженер буровиков-разведчиков Виктор Владимирович Ватрушин и молодой начальник всей этой службы Саблин умели по-деловому и накоротко сходиться с людьми, все у них вертелось, кипело, хотя и трудностей поначалу перемыкали они будь здоров сколько. Дела их и жизнь проходили на глазах всего кудринского населения. Многое видел и Хрисанф Мефодьевич, даром что большую часть года в тайге проводил.

В размеренный, тихий, устоявшийся уклад жизни Кудрина стремительно врывалась новизна.

Мысль Хрисанфа Мефодьевича опять репейной колючкой ухватилась за старое, снова обеспокоила его душу: хватит, останется ли ему здесь шири-простору, будет ли он по-прежнему гарцевать в царстве тайги, или уж этому царству приходит конец? Он размышлял, прикидывал так и этак, и выходило, что простор пока еще есть и на этом просторе водится зверь, птица гнездится. Вот только побережней, порачительней не мешало бы быть! Не жечь, не рубить понапрасну. А то ведь что? Те же геологи, сейсмики, буровики начинают по осени тайгу утюжить на тягачах и «Уралах», дичь боровую с подъезда скрадывать и стрелять в несметных количествах. Глухари, косачи — птицы хоть и не глупые, но доверчивые. Подъезжай вплотную, приоткрывай дверцу кабины, выставляй ствол и пали, пока последний косач с ветки не упадет камнем. Не улетает боровая дичь от машины, когда она непуганая. По косачу бьют — он головой вертит, почку клюет как ни в чем не бывало. Не дикая, осторожная птица, а прямо какой-то смертник. Попадет пуля — камнем падает оземь. Другие сверху на него смотрят, ждут последней своей минуты…

Когда боровая дичь тут водилась тучами — столько ее наколачивали! В азарте в лютую жадность впадали и не замечали ее за собой. Это уже была не охота, а настоящий грабеж природы. Дичи и так битком в кузове, а стрелки из кабины по сторонам продолжают зыркать — не зачернеет ли где еще на вершине дерева глухарь или тетерев.

— Иметь бы вам совесть! — всегда с горечью говорил о таких разбойниках Савушкин. — Охота, конечно, дело азартное, но не терять же голову.

Теряли и совесть и голову. А без совести, справедливо считал Хрисанф Мефодьевич, нормально жить человеку немыслимо. Кого совесть не гложет, тот и боли чужой не почувствует, куска хлеба голодному не подаст, руку в беде не протянет. У бессовестного душа, точно проржавевшая кружка: сколько не наливай в нее — не задержится. С бессовестным человеком лучше и дел не иметь. Бессовестны? — это и Мотька Ожогин, и те, кто может ранней весной лосиху с теленком убить. Хрисанф Мефодьевич схватывался нередко с такими негодниками, тыкал в глаза им словом, крыл на чем свет стоит, и так хотелось по наглой физиономии кулаком припечатать, да мудро от этого сдерживался. Иногда помогало и слово. В тайгу едучи — оглядывались, боялись попасть ему под колючий взгляд.

В этих сражениях с браконьерами Савушкина крепко поддерживали и Ватрушин, и Саблин, и Румянцев. Ну а об участковом, лейтенанте милиции Владимире Петровине и говорить нечего: тот всегда приходил на помощь охотнику в таких делах. Перво-наперво был проведен строгий учет огнестрельного оружия, у нарушителей ружья или отбирались, или владельцев двустволок и одностволок заставляли оформить все нужные документы, вступить в охотничье общество. Иные, косясь на Хрисанфа Мефодьевича, говорили ему:

— А сам-то ты соблюдаешь и сроки, и нормы отстрела? Полный порядок, что ли, блюдешь?

— Блюду. Я — промысловик, — отвечал Хрисанф Мефодьевич. — Сколько положено мне по договору, столько я и добываю.

— И ни в чем, ни в чем ты перед природой не виноват?! — домогались настырные.

Тут Савушкин задумывался и однажды ответил с полной честностью и прямотой:

— Виноват. Да еще как! Был случай, можно сказать, несчастный, когда я в тумане, на чучелах в скрадке по весне сидя, заслышал над головой шум крыльев и выстрелил на этот шум. И упал на воду, представьте себе мое горе, смертельно раненный лебедь…

— Вот видишь! — вскричали ему враз те, кого он стыдил и совестил за их безобразные дела в тайге. — Тяжкий грех на тебе самом!

Поник головою Савушкин, ничего не сказал — ушел. Но к порядку в охоте не переставал призывать и после этого откровенного разговора.

К счастью, оголтелых охотников среди приехавших осваивать недра было немного, и Хрисанф Мефодьевич верил, что сообща, миром можно и потеснить дурные наклонности.

2

Кудринские месторождения нефти и газа открыли давно, а подступиться вплотную долго не решались. Причины на то были серьезные.

На средней Оби, в пределах земли нарымской, уже широко осваивались два нефтегазоносных района, а кудринский (он же и парамоновский — по названию райцентра) все еще оставался как бы в резерве. И сам этот третий район был менее доступен, чем те северные два. Дороги в Кудрино не вели никакие. Речки по здешней земле, правда, текли, но маловодные, извилистые: теплохода по ним не отправишь и тяжелой груженой баржи — тоже. Мелкие суда тут ходили лишь в короткое время весеннего паводка. А завозить сюда предстояло все — от гвоздей до гравия, которого здесь не имелось. А сколько других разных грузов намечалось доставить в Кудрино! И в огромных объемах.

— Подкопят силы, дождутся зимы и двинутся к нам скопом, — говорил Хрисанф Мефодьевич, когда речь заходила в Кудрине на нефтяную тему. — Сначала надо сюда дорогу построить. Без нее по нашим пням да колодам и по морозу зимой не много напрыгаешь. Я зимником раз проехал до областного центра, так боже ты мой! Думал, все зубы повыпадают, и придется мне их потом собирать по кабине «Урала».

— Насчет дороги кадровый охотник Савушкин мыслит правильно, — замечал со всегдашней своей ухмылочкой директор-совхоза Румянцев. — Проложат дорогу — начнут разработки. А к этому сразу же нужно нефтепровод в строй вводить. Без него и нефть нашу девать будет некуда. А государству она нужна! Кудринские миллионы тонн еще как пригодятся! Ты читаешь газеты, Хрисанф Мефодьевич? Во всем мире — энергетический голод.

— Читаю, когда ты мне в зимовье почту пересылаешь с попутчиками. Или сам завозишь! — подмигивал Савушкин. — В тайге, по правде, я больше радио слушаю. И приятно, если про Кудрино наше Москва говорит. Уже несколько раз в последних известиях вспоминали!

Да, все верили в тихом Кудрине, что придет время, и задрожит земля не от грома — от гусениц сверхтяжелых машин, от вертолетного грохота, от поступи сотен прибывших сюда людей. До той поры кудринцы жили с некоторой долей зависти к своим северным соседям, где давно уже били фонтаны и полыхали красные зарева факелов, по ночам далеко озаряя пространство. Сама Парамоновка, как райцентровское село на Оби, несколько лет тому назад уже слегка прикоснулась к громкой славе нарымской земли, когда рядом с поселком прошел своей серединой мощный нефтепровод. Тогда в Парамоновке был организован штаб стройки. Туда на целые месяцы залетали важные лица из министерств и главков — как говорится, дневали и ночевали в Парамоновке. И секретари обкома партии жили подолгу здесь, чтобы на месте, без промедления, разрубать возникающие узлы, влиять на ход важной стройки. Нефтепровод соорудили в короткий срок, и на митинге по случаю «красного стыка» руководитель областной партийной организации Викентий Кузьмич Латунин сказал речь, в которой были и такие слова:

— Удивительная, товарищи, вещь! История нам подсказала, что если на карте здешней земли обозначить нитку нашего нефтепровода, то она совпадет с той тропой, по которой в царское время бежали из Нарыма политические ссыльные. Видите, как распорядилась жизнь, воля партии и время! Мы дали выход тюменской и нашей нефти на восток страны. Этот нефтепровод строили представители многих национальностей. И все они проявили высокий патриотизм и мужество…

Хрисанф Мефодьевич, как и многие в Кудрине, слушал тот митинг по радио и с гордостью думал, что и он по воле судьбы или случая может считать себя немного причастным к той большой стройке.

Тогда Савушкин охотился в северной стороне. Соловый, поёкивая селезенкой, легко носил охотника по тайге, моложе был и резвее. В тот год особенно хорошо промышлялось, много было всякого зверя и птицы. Во все погожие дни в небе без устали стрекотали вертолеты, переносили тяжести на подвесках. Со стороны поймы в глубину тайги достигал гул трубоукладчиков, канавокопателей, мощных тракторов. Всю эту технику Савушкин уже видел не один раз и молча восхищался ею. Трасса нефтепровода пролегала близко от его охотничьих троп, и Хрисанфа Мефодьевича, человека таежного, не переносившего всякого шума, все же поманило туда — к нефтетрассе. Сначала он испугался этого своего желания, снял шапку и сильно стал натирать ладонями уши. Далекий гул от этого как бы приблизился, приобрел еще большую четкость. И желание Савушкина сходить туда, откуда доносился гул, не унялось, а наоборот обострилось. Трудно было ему объяснить свои чувства в эту минуту. Наверно, подействовали разговоры Хрисанфа Мефодьевича с зятем Михаилом, Игнахой, который за всякую технику стоял горой. Да и сам Савушкин, если уж так откровенно признаться, не был ее хулителем. Куда без техники теперь? Да никуда! Вертолетом он пользуется. На самолетах летает. И огород давно не копает лопатой. Тот же зятек на тракторе заезжает и перепахивает все в считанные минуты. И если бы Савушкин тогда ладом покопался в душе своей, то понял бы еще и другое: гордился он тем обновлением, которое шло на дремучую его землю. Обновление многоголосое, шумное, звучащее далеко по стране…

На исходе был март, и Савушкин уже почти отохотился. Дни, как на радость, приходили один за другим ослепительные, со звоном капели и легким подтаиванием снегов. Хрисанф Мефодьевич, выйдя к рыбацкому поселению Юрты, оставил коня у знакомого мужика, сам встал на широкие лыжи и вскоре оказался в самой тяжелой точке нефтепровода — на речке Кудельке, через которую подводники прокладывали дюкер. Не ведал Савушкин, что накануне здесь побывали на белом большом вертолете министр Мингазстроя страны Кортунов и первый секретарь обкома партии Латунин. Маленькая Куделька, таежная речка средней величины, держала всю трассу. Куделька хранила какую-то тайну, а какую — подводники разгадать не могли. И дюкер лежал все еще не опущенный под воду.

По обоим берегам Кудельки, на месте строительства, снега почти не было. Изрытая, перемешанная земля, а на ней — хмурые люди, встрепанные, усталые, сердитые, суетящиеся. И постороннему глазу было понятно, что дело у них не спорилось, и они от этого нервничали, перекрикивались и даже ругались. Стоящая на том и другом берегах техника не работала, но двигатели порыкивали на малых оборотах.

Хрисанф Мефодьевич снимал лыжи, думая поставить их у большой ободранной с комля лиственницы, когда к нему подошел человек средних лет в распахнутом черненом полушубке, с развевающимся по сторонам красным шарфом. Лицо у подошедшего было бурым от загара и ветра, точно его усердно и долго натирали наждачной бумагой. Савушкин подумал, что этих людей сильнее, чем его, дубит здесь воздух и солнце. Усмешка у человека в черненом полушубке была кривая, а взгляд приятный, теплый и удивленный. На смуглом лице синева глаз казалась почти небесной.

— Здравствуй, товарищ! — сказал подошедший. — Интересно тебе поглядеть, как мы тут в речушке этой барахтаемся?

— Может, и так, — отвечал весело Савушкин. Вы тут кем будете? Главным, поди, водокрутом?

— Почти. Я начальник подразделения подводников. — А имени и фамилии не назвал.

И Савушкин решил тоже не называть себя. Но то, что он местный охотник, признался.

— Ух ты! — хлопнул рукавицей о рукавицу начальник подводников. — Пару темненьких собольков я бы купил у вас!

— А светленьких не надо? — игриво спросил охотник.

— Да и таких можно, — не почувствовал розыгрыша подводник. — Только вот денег нет при себе…

— И хорошо! Я без мехов. И вообще — не торгую, — напустил на себя сумрачность Савушкин.

— Сознательный? — И взгляд синих глаз опять мягко прошелся по лицу Хрисанфа Мефодьевича.

— Как учили…

— Верно, — как-то устало сказал подводник и предложил охотнику присесть на пенек.

Однако Савушкин садиться не стал. Решил объяснить, почему захотелось ему прийти сюда, поглядеть на дела людей.

— Грохот у вас тут! Даже по ночам не смолкает, — заметил Савушкин.

— Эх, дорогой человек! — сокрушенно вздохнул подводник. — Моторов не глушим, сами не спим как следует… Прошли Обь, перешагнули без особых препятствий Васюган и Чаю, а вот на какой-то ничтожной Кудельке споткнулись. Лед ломкий, дробится, будто стекло. Не то что ледорез — человека-то не всегда выдерживает! Не речка — каленый орешек. Одни мы всю восьмисоткилометровую трассу держим. Упреки высокого начальства для нас — как подзатыльники. Краснеть надоело…

— Это что же за колбаса такая? — спросил Хрисанф Мефодьевич, показывая рукой на дюкер. — Как стрела. Или как будто ракета лежачая.

— Ради этой конструкции мы здесь и находимся! Дюкер! По нему под водой пойдет нефть. Дюкер надо на дно уложить, а у нас не получается, и мы мучаемся. Сначала урезы, траншеи не удавались, но кое-как с ними справились. Теперь майну… ну, искусственную полынью… очистить не можем: лед хрупкий. А майну требуется очистить быстро и так, чтобы ни льдинки в ней не было. Иначе протаскивать дюкер начнешь — поранишь обшивку. А такое нам допускать не положено.

— Значит, вся ваша загвоздка — в речке? — задумчиво спросил Савушкин.

— Конечно — в ней!

— Послушай-ка, парень, — стал говорить охотник, — Может, я что не так понимаю, но мне вот что кажется…

И замолчал на минуту — задумался. И эта минута показалась подводнику долгой, а у него, подводника, затеплилась какая-то надежда, возник интерес. Он и поторопил:

— Ну?

— Поди, не запряг, не нукай… Я эту Кудельку знаю — приходилось рыбачить тут раньше. Берега у нее больно топкие, как кисель…

— Поэтому мы и с урезами долго бились.

— А чего, и побьешься…

— На дне же — плотные глины. И много ила нанесено, — все более оживлялся в разговоре подводник.

— А когда ил в воде, тогда и лед непрочный, — заметил Савушкин. — И вам не машиной надо резать его, а долбить пешнями.

— Пешнями? — Синие глаза инженера стали выпуклые от удивления. — Да у нас — посмотрите — какая техника! И где я столько пешней возьму? Ведь каждая пешня — пара рабочих рук. А у меня — горсть людей и тысяча сил в машинах.

— Идите-ка вы в Юрты, позовите на помощь тамошних рыбаков. Заплатите им хорошо, и они вам полынью сачками очистят за милую душу.

Савушкин говорил это весело и уверенно. Инженер-подводник подумал, что-то прикинул и без лишних слов пошел с Хрисанфом Мефодьевичем в деревню.

И привалило к вечеру сюда двадцать рыбаков в розвальнях, с сачками и пешнями. А кони — как на подбор — гнедые. И Савушкин с ними был. Его по-настоящему захватил интерес, что получится из той простодушной подсказки, что дал он отчаявшемуся человеку видать, большому знатоку своего дела. И этот интерес грел душу Хрисанфа Мефодьевича.

Помнится Савушкину, как двое суток, без перерыва, лишь с короткими передышками, не выпускали они из рук пешни, сачки. На ходу пили кофе, ели горячие пирожки, что подвозили им на машине.

И снова была работа до пота, до мозолей и ломотья в пояснице. Во все стороны брызгал лед, искрился — особенно ночью, при свете огней. Гирляндами висели на столбах мощные лампочки. Шуршали сачки, стекала вода. Движения людей по обоим закрайкам льда были едиными и упорными.

А майна — четыреста метров в длину, и ширины немалой. Мороз подоспел вовремя, как по заказу, градусов под тридцать. Лед по краям выдерживал лошадей и людей.

Помнит Хрисанф Мефодьевич, как заблестела майна темной водой. Чистое зеркало, а над ним от мороза — туман. Начальник подразделения подводников бегал с просветленным, счастливым лицом. Надо было спешить, и все понимали это. Савушкин так вошел в роль советчика, что тоже бегал от берега к берегу, размахивая руками и выкрикивая слова в общем старании и гуле.

Рыбаки-юртинцы сделали свое дело, но возникло новое осложнение: нужна лебедка, чтобы протаскивать дюкер, а ее еще раньше угнали на Север и не успели к сроку вернуть. Однако расторопный инженер нашел из этого выход: протаскивать дюкер с помощью тягачей.

Пять тягачей впрягли, как пять норовистых коней, но точного, единого натяжения не было, и толстые тросы из-за рывков лопались.

— Добейтесь синхронности в натяжении! — кричал инженер дизелистам.

И добились ее.

Целые сутки ушло тогда на укладывание дюкера через Кудельку. Захваченный общим азартом, Хрисанф Мефодьевич не уходил. Он увлекся, ему было радостно в этой людской сознательной толчее.

— Бросай охоту, переходи к нам! — шутил начальник подразделения.

— Боюсь, тайга по мне заскучает, — отвечал бодро Савушкин.

И пришел час, когда начала продвигаться нефть, — медленно, выдавливая с шипением воздух сквозь вантузы. Савушкин, не менее взбудораженный, чем другие, жадно смотрел на все это, прислушивался к разговорам. По внутренней связи переговаривались:

— Ну как там у вас, на Кудельке?

— Шипит!

— Хорошо, что шипит! Подходит нефть. Ждите! Поток продвигается к вам беспрепятственно.

Шли часы — напряженные, длинные. Показалась эмульсия… И вот она — нефть! Хрисанфу Мефодьевичу запомнилось точное время, когда это случилось: шесть часов тридцать минут утра.

Момент был, конечно, торжественный. Подводники кидали вверх шапки; не удержался и Савушкин — тоже подбросил свой треух. Все одержимо кричали, обнимались, как бывает только в час наивысшей радости. В свете огней, казавшихся уставшими, как и люди, руки и лица рабочих блестели жирными пятнами нефти. И Хрисанфа Мефодьевича помазали нефтью. По трубе нефтепровода она шла чистая, теплая — настоящая кровь земли.

Наступил день — облачный, светлый. Пора была возвращаться Савушкину. Начальник подводников и все сердечно прощались с ним. Инженер выглядел уже не угрюмым, взъерошенным человеком, а молодцом. И сказал, не гася блеск в своих синих глазах:

— Один француз тонко заметил, что родина у человека там, где проплывают самые прекрасные облака. Стоит взглянуть на это вот небо, и убедишься в справедливости сказанного.

Белые, грудастые облака плыли неторопливо в высоком мартовском небе. Они вызывали в душе Хрисанфа Мефодьевича глубокие чувства к родной земле…

День вообще тогда был полон тепла и света. Все далеко вокруг виделось, все сквозило и ласково дышало первым земным испарением. Проталины еще не проглядывали, но корки сугробов вычернились от вытаявшего на них сора. У старых берез снег приосел, и вот-вот у стволов должны были обозначиться темные ободы. Выглянет скоро земля из-под зимней шубы!

Крепко запомнились те дни Савушкину.

Не забылись ему и другие…

Много позже того, что было с ним на Кудельке, познакомился Савушкин в Кудрине с инженером-нефтяником Ватрушиным из управления разведочного бурения. Ватрушин был чем-то похож на Румянцева. Оба среднего роста, остроносые, сухопарые, только Виктор Владимирович казался замкнутее, но временами и из него, как из Румянцева, прорывалось веселье, искренний смех. Но редко таким можно было видеть Ватрушина: его хозяйство в ту пору устройства на необжитом месте переживало большие трудности. Когда забот полон рот, то тут не до шуток, не до веселья.

Однажды Ватрушин и Савушкин оказались вдвоем в вертолете. Виктор Владимирович летел на Север по своим служебным делам, а Хрисанф Мефодьевич забирался подальше в тайгу, чтобы лучше устроиться и заранее осмотреть угодья, где ему предстояло в очередной раз вести промысел. Пролетали Кудельку, и Савушкин крикнул, склонившись к уху Ватрушина, что он тут когда-то бывал и даже участвовал в прокладке дюкера… Потом заблестело внизу заповедное озеро с круглым огромным зеркалом. И на темной глади его все увидели лебедей. Они явились глазам, как внезапное озарение.

— Чудо! Вы только взгляните! — воскликнул Виктор Владимирович. — У нас на Волге сейчас такое можно увидеть лишь в Астраханском заповеднике!

— Я тут проходил один год, как раз мимо этого озера! — прокричал Савушкин. — Лебеди здесь гнездятся!

Хрисанф Мефодьевич встряхнулся от приятного воспоминания, передернул плечами. Тогда они с тунгусом Кириллом Тагаевым ночевали у этого озера, а чтобы ничем не тревожить лебедей, выбрали место подальше от берега.

— Чуткая птица и самая ранняя! — все восторгался Савушкин лебедями, хотя озеро уж давно скрылось из виду. — Позже всех улетают на юг, а возвращаются — чуть солнышко повернет на весну. Еще метелит, снежит, но лебеди уже набиваются стаями по полыньям, по пропаринам, ждут, когда разольются воды…

— Вы как поэт говорите! — похвалил охотника инженер Ватрушин.

Вертолет шел над землей метров на триста. Расстилалась тайга — до самого горизонта. Лесистые — между болот — острова (по-нарымскому гривы), петлястые узкие речки, стиснутые мшистыми зыбунами, осколки озер и крохотных озерушек. Мнилось, что щедрая чья-то рука расплескала по этой земле злато-серебро, и блещет оно, и сверкает в погожие дни под солнечными лучами.

Лето уже закатилось, и воды почти повсюду пестрели скоплениями уток. На мелких местах, в густой порыжелой траве, жировали кряковые, шилохвость, соксуны. По илистым бережкам елозила чирковая мелкота. Глубоких рыбных озерец держались щеголеватые гоголи и разного вида чернеть. Еще более глубоководных обширных озер — горбоносые турпаны. Глаз человеческий невозможно было насытить всеми теми картинами, красками, узорами. Пестрый цветистый ковер выткала на болотах природа. Затейливо, сочно, дивно! Разнообразные мхи впитали в себя и охру, и сурик, и зелень различных оттенков.

— Вы вот с Волги, а я там никогда не был, — сказал Хрисанф Мефодьевич. — Так где красивее, Виктор Владимирович, у вас или здесь?

— На Волге — свое. На Оби — свое. Одно другого не исключает, не заменяет, — ответил Ватрушин. — К какой земле чувства больше лежит, там и есть глубинная, сокровенная красота.

Савушкин покивал, поулыбался и вновь замолчал.

Душа охотника чуяла, что скоро осень пройдется холодным дыханием по листьям осин и берез, опалит их до звонкой румяности. Но перед тем, как на землю упасть, жар листвы порадует взор человека.

Летели над поймой Оби. Тут была уже своя живописность. Постриглись луга, прибрались, уставились сплошь стогами. С поднебесья стога особенно были похожи на богатырские шлемы. Посмотришь — и впрямь рать несметная и могучая, готовая принять на себя все бури и вьюги, всю стынь-холодень долгой нарымской зимы.

Хрисанф Мефодьевич видел в тот год Обь иную — в разливе. Но как теперь похудела она! Резвости-прыти убавилось, протоки, курьи обмелели, и сама она наплела на пути своем несметно кос и закосков. Уморилась — пора на покой. Обь — великая труженица. Богатырски полгода работает. Богатырски полгода спит…

Летели уж час. Пилот помаячил Савушкину, чтобы готовился к высадке. Хрисанф Мефодьевич радостно засуетился и еще раз взглянул на картину внизу.

Блестела, искрилась под солнцем вдали Обь. Она казалась измученной на долгом своем пути к океану.

3

Из четырех детей Хрисанфа Мефодьевича самым близким душе его был младший сын Миша. И к Николаю, и к Саше с Галей имел он глубокие отцовские чувства, но позднее дитя, наверно, всегда дороже, да если оно еще «рук не отымает». А Миша рос именно таким тихим, смышленым, с мальчишками дрался редко и озорством не досаждал.

Время пришло — ушел служить в армию, и там, как и в школе, прилежен был, сообразителен, настойчив, и командиры дважды за время его службы присылали в родительский дом благодарности «за достойное воспитание сына».

Служба кончилась. Михаил погостил дома с месяц и направился в город учиться «по дизельной части», как обычно отвечал Хрисанф Мефодьевич, когда кто-нибудь спрашивал у него о судьбе младшего сына. Никому не рассказывал Савушкин, как переживал он с Марьей, рассуждая наедине с ней о будущем Михаила. Родителей занимал вопрос: куда он направится после учебы?

Останется в городе, устроится в какую-нибудь механизированную колонну — пополнит отряд «бродячих» специалистов, или вернется в Кудрино? Отцу с матерью так хотелось-желалось, чтобы парень приехал домой, стал бы вновь простым сельским жителем, поселянином.

И сложилось все лучше некуда. На освоение кудринских месторождений стали привлекать людей опытных, знающих специалистов. Инженер Ватрушин, уже неплохо знакомый тогда Хрисанфу Мефодьевичу, подал благую мысль: Михаил Савушкин — дизелист, а дизелисты нужны управлению разведочного бурения. Не откладывая, отец написал сыну, и тот с радостью распределился в названную организацию, попал на пятнадцатую буровую, ведущую бурение как раз на палеозойских отложениях. И вот полгода спустя, зимою, побуждаемый исключительно любопытством узнать, как «это сверлят землю», Хрисанф Мефодьевич, вместе с Ватрушиным, залетел к сыну на буровую.

До той поры Савушкин видел ажурные вышки только издалека. А тут она, милая, рядом — скрежещет, грохочет, лязгает. Мороз стоял — лед кругом, пар, туман. Впору бы бросить все, сидеть по теплушкам, но нет — работа не прерывается, буровую не останавливают. Почему?

Виктор Владимирович Ватрушин объяснил ему, что бурение скважины можно сравнить с выплавкой металла: и там и там начатое надо доводить до конца без промедления. Затопил домну — держи огонь, пока не выплавишь и не разольешь металл. Начал бурение глубокой скважины — бури, не останавливай, если не хочешь, чтобы ствол осложнился. А осложнения от остановки могут появиться самые разные. То выпучит глину. То случится обвал. А еще, что хуже всего, снаряд, глядишь, прихватит. Остановишь бурение и сведешь все на нет. Поэтому и гоняют буровики глинистый раствор день и ночь, заставляют его циркулировать. В глубине земных недр, известно, тепло и горячие струи раствора приходят на помощь холодным. В любой мороз буровая должна дышать, жить.

— А какая она там, нефть-то, на глубине? — интересовался Хрисанф Мефодьевич и был весь согрет любопытством.

— Какая? — ненадолго задумался Виктор Владимирович. — Там она — как шампанское!

— Поди-ка чудачишь меня, мужика! — с недоверием отнесся к такому сравнению Савушкин.

— Лучшего образа я и не подберу, — настаивал инженер Ватрушин. — Нефть под землей именно вспененная от пузырьков растворенного газа.

Недавно отмечали Новый год, и сравнение глубинной нефти с бодрящим игристым напитком развеселило всех, кто слышал этот разговор охотника-промысловика с инженером.

Мороз ковал, и к полудню не потеплело. Как панцирные, стояли сугробы, торосы. По земле гулял ветер, мел крупу. Хрисанф Мефодьевич, не в пример другим, не опускал у шапки ушей, не поднимал воротник полушубка. Не красовался — просто не было такой надобности.

— Первые в эту зиму морозы, — сказал буровой мастер Калинченко, известный в стране нефтяник, имеющий уже не один орден. — А до этого погода стояла на удивление мягкая. По буровому станку сужу: пока без надсады работает.

— Плюнь через левое! — посмеялся Ватрушин.

— Ты знаешь, Виктор Владимирович, — продолжал Калинченко, — что эти станки на крымские условия работы рассчитаны, а не на наши — нарымские. Станок сносно ведет себя до минус сорок. По как поднажмет мороз посильнее, так начинают свечи ломаться при резких ударах об элеватор, хоть и сталь легированная, высших сортов сталь.

— Да успел я тут уже кое-что разуметь, — сказал Ватрушин. — На Волге природа мягче. А здесь такой, бывает, закрутит мороз, что смазочное масло ножом можно резать. — Говоря, Виктор Владимирович вскидывал подбородок: была у него эта отличительная привычка.

— Без подогрева в сильную стужу — хана, — добавил Калинченко.

Хрисанф Мефодьевич, уже повстречавшийся с сыном Мишей и вдосталь наговорившийся с ним, не отвлекал его больше от дела и ходил по пятам за инженером Ватрушиным, слушал, смотрел, изредка что-нибудь спрашивал, а больше — молчал. Обратит на него внимание Виктор Владимирович, пояснит какой интересный вопрос — и спасибо. Умел Савушкин быть незаметным: профессия следопыта давно его этому научила. И сын Михаил у него, слава богу, скромностью не обделен. Постоял давеча с отцом, побеседовал, поулыбался и вернулся к своим дизелям, оставив дальнейшие разговоры до того часа, когда его напарник сменит.

Хрисанф Мефодьевич стоял сейчас посторонясь и не мешал вести деловой разговор инженеру Ватрушину с буровым мастером Калинченко. Буровой мастер как-то сразу и без сомнений пришелся по душе Савушкину. И не потому, что похвалил сына Михаила за старательность и хорошее знание дизельных двигателей. Просто Калинченко был, что называется, броский мужик. Вон у него какие большие серые глаза, черные, красивого изгиба, взлетающие брови, высокий лоб, и вообще лицо — живое, подвижное. Хрисанф Мефодьевич не любил окаменелые, истуканские лица: они вызывали у него жалость и озорное желание пощекотать человека с таким лицом, рассмешить его. Калинченко был веселый, в разговоре словоохотливый и не шумливый. И улыбка добрая: к ней так и тянешься сердцем. Вот он посмотрел долгим, ласкающим взглядом на Хрисанфа Мефодьевича, спросил:

— А как вам, товарищ охотник, в вашей тайге живется-можется?

— Неторопливо, но споро живется, — ответил Савушкин.

— Основательно, значит? — не сводил с него теплого взгляда Калинченко.

— А без основы — куда? — подмигнул Хрисанф Мефодьевич. — Ветром сдует!

Ответ понравился, и все трое весело посмеялись. И опять охотник отошел в сторону, и опять не мешал разговору нефтяников, слушал, как они и о чем толкуют.

— Следим за тобой и на опыте твоем других учим, — сказал Ватрушин, обращаясь к Калинченко. — Скорости проходки не сбавляешь, и она у тебя по объединению самая высокая.

— Всяко бывает, — скромно заметил Калинченко. — Мы сметкой живы. Подводим пар, обогреваем ротор. Осушку воздуха делаем по нами же придуманному образцу. Стараемся…

— Все это можно было бы давно уж облегчить, — сказал Ватрушин с досадой, как говорят о каком-нибудь неприятном и надоевшем вопросе. — Как ни тяжел камень, а с места сдвигать его надо, чтобы прохода не загораживал. А его обходят, приноравливаются. Государство отпускает огромные средства на исследования по нашей отрасли, а ученые все еще медлят помощь нам оказать. Для здешних сибирских условий разве такие нужны буровые станки? Но даже на таких вы умудряетесь ставить рекорды! А дай вам добрую, подходящую к здешним условиям технику?

— Не помешало бы, — улыбнулся Калинченко. — Может, скоро и доживем — придут новые буровые станки.

— Кстати, как у вас вчера прошла опрессовка? — спросил главный инженер.

— Нормально. Давали сто двадцать атмосфер давления на колонну, а утечки было всего пять единиц.

— Ну, это даже более чем нормально, — заметил Ватрушин.

— Переволновался опять я, Виктор Владимирович, — признался Калинченко. — Сколько уж лет опрессовываю, а привыкнуть к этому испытанию никак не могу. Чуть что не так — и беготня, и возня. Не за себя — за других страшновато бывает. Ведь может рвануть и повлечь жертвы.

— Избавь нас от них всевышний! Ватрушин по привычке вскинул подбородок. — На здоровье не жалуетесь? Эпидемия гриппа до вас еще не дошла?

Умные, глаза Калинченко зажглись юморком.

— От гриппа мы перец нюхаем, — ответил буровой мастер с легким смешком. — Исключительно помогает!

— Шуточки! — Ватрушин переглянулся с Савушкиным.

— А я не помню, когда и чихал, — вник в разговор Хрисанф Мефодьевич.

— Закалка охотничья, — сказал Ватрушин.

— Когда нам лосятину дадите на буровую? — спросил Савушкина Калинченко. — Строганины поесть охота!

— И вы сырое мороженое мясо едите? — спросил охотник.

— Привыкли давно. И едим с удовольствием, — ответил Калинченко.

— У меня в зимовье лосятина есть. Присылайте вездеход — отгрузим по сдаточному акту.

— Идемте в балок, — пригласил буровой мастер.

В балке у Калинченко было тепло, а с мороза — даже и жарко. Из транзистора услаждающе лилась музыка. На раскаленной докрасна плите побурливал чайник, приставленный с краю. Калинченко налил по кружке крепчайшего, выставил в мисках сахар и сушки, водрузил на стол большую сковороду с мясными котлетами и этим очень потрафил Хрисанфу Мефодьевичу.

Калинченко Савушкина расспрашивал о промысловых делах, позавидовал ему, а потом буровой мастер и главный инженер опять перешли к нефти, к тем сложностям, с какими приходится сталкиваться нефтяникам постоянно. Добыча должна возрастать, а сроки сжаты, вот и приходится каждому на своем посту туго. Ватрушин посетовал, что управление разведочного бурения пока без начальника (тогда Саблин лежал в больнице с воспалением легких), без дирижера то есть, и лично ему, главному инженеру, со всех сторон достается сполна. Начинать ему тут пришлось с колышка, но постепенно, конечно, все отлаживается, и уже скоро можно будет ожидать продуктивные скважины, приращивать запасы нефти к тому, что имеется.

— Как с дисциплиной в бригаде? — Поинтересовался Виктор Владимирович.

— Много молодежи пришло, — сказал Калинченко, потягивая маленькими глотками горячий чай. — С одной стороны, это хорошо, но и хлопотно в то же время. Не все получается ладно у молодых, однако же смену воспитывать надо. Тут-то и должен быть коллектив, как одна натянутая струна. Конечно, воспитываем начинающих, прививаем им навыки. Известно, какие качества отличают бурильщика: спокойствие, выдержка, знания и деловитость.

— На той неделе я вам отправлял корреспондента из областного радио, — напомнил Ватрушин. — Взял он тут материал?

— Да, много записывал на магнитофон, расспрашивал. — Калинченко задумался, улыбнулся чему-то.

— Интересный малый, — сказал Ватрушин.

— В унтах, полушубке… Шапка на нем из собачьего меха — огромной величины, — начал припоминать буровой мастер. — Утеплился он кстати так хорошо, потому что и морозило уже крепко, и ветер дул. На буровой везде лед, мы ходим с красными лицами. Но работаем! И такой у меня вышел разговор с корреспондентом. Спрашивает:

«Как с морозом вообще-то справляетесь?»

Отвечаю:

«Нынче еще не ломались и не простаивали подолгу».

«Согреваетесь?»

«А без этого как!»

«Водкой или спиртом?»

Я расхохотался и говорю:

«Буровики — чаем! Буровая — паром!»

Ну, ходим мы с ним, я объясняю, он пишет. На молодых обратил внимание, поинтересовался, часто ли они ошибаются. Я человек откровенный и прямо ему отвечаю:

«Бывают оплошки. Где надо сперва головой поработать, там они, молодые-то, сразу руками берутся. Расчета не сделают, тут и жди какую-нибудь загвоздку».

«И случалось такое уже?»

«Пока от большого греха судьба миловала, потому что — следим».

Корреспондент старательно все заносит в блокнот, магнитофон иногда включает, но я заметил: в одном месте он ухмыльнулся слишком красноречиво.

«Заметили что-нибудь?» — спрашиваю.

«Да, от одного рабочего спиртом пахло!»

Поверите ли, меня даже в краску бросило. Думаю, неужели Ивлин опять? Помнишь, Виктор Владимирович, лишали его премиальных за это дело? Ну, он и оказался тем самым «унюханным»! И как я его не заметил, когда мы заступили на смену… Вынужден был факт признать и дать слово корреспонденту, что подобное не повторится, что это все же случайность. Ивлин потом плакал. Разбирались тут с ним всей бригадой. Видите ли, именины у друга были, так он с именин еще не проветрился… Дал мне тогда Ивлин расписку, что если вот так хоть один раз попадется, гоните, мол, в шею. Я поверил. И ребята в бригаде тоже. Кажется, крепко подействовали товарищи по работе на Ивлина…

Ночевать остались в балке у Калинченко. Хрисанф Мефодьевич плохо обычно спал на новом месте и думал,что будет ворочаться, пялить глаза в потолок. Однакоуснул он на удивление быстро и спал крепко.

Утром опять кипел на плите большой, носатый дюралевый чайник. Усаживались к завтраку. Но никто не успел и глотка чаю выпить, как за балком возник шум, послышались голоса. Все трое быстро оделись и выскочили на мороз, в утренний стылый туман.

Возле цистерны с горючим, питающим котельную буровой, суетились пожилой татарин-слесарь и дизелист Михаил Савушкин. Из цистерны хлестало топливо. В том месте, куда била струя, снег почернел и протаял. Слесарь и дизелист были залиты все мазутом. Хрисанф Мефодьевич подумал о сыне, что Миша его молодец — прибежал на помощь, на выручку человеку, не побоялся испачкаться, а ведь это, наверно, совсем не по его части дело.

Теперь к ним присоединились Калинченко, Ватрушин и сам он, Хрисанф Мефодьевич. Таскали ветошь, выстругивали пробку, чтобы забить ее плотно в образовавшееся отверстие. Савушкин старался вместе со всеми — песком забрасывал черный снег. Ему объяснили, что нельзя так оставить: заметит мазут на земле инспектор водрыбонадзора — штраф и прочие всякие неприятности.

— Авария плевая, а придирка может выйти большая, — пояснил Хрисанфу Мефодьевичу Ватрушин. — У нас насчет этого строго.

Охотник подумал и тяжело вздохнул.

— Миллионами тонн черпать нефть, да чтобы нигде не пролить? Это ведь невозможно! — Савушкин посмотрел в глаза инженеру.

Ватрушин на это ничего не ответил.

4

Недавнюю жизнь кудринской округи охотник Савушкин мог бы сравнить с тихой заводью, где хоть вода и без тины, и рыбка водится, и глубь такая, что с головой скроет, но все равно не стрежень. Заводь она и есть заводь. Ни шири, ни устремленности вдаль — одна круговерть, мельтешение на месте. Бросишь палку — закрутит ее, помотает туда-сюда, да и прибьет к бережку, а то и замоет, затрет ржавой пеной.

То ли дело — стремнина реки! Катятся воды неудержимым потоком, несут на себе и толстые бревна, и лодки, и разные суда. Тут-то и жизнь. Тут уж не зазеваешься…

Было Кудрино заводью, глухим таежным углом, да срезало быстриной излуку, спрямило колено, и вот она новь — врывается в окна и двери не спрашиваясь, напирает весенним потоком.

Чем больше Хрисанф Мефодьевич примечал новизну и узнавал прибывающих сюда людей, тем крепче устаивалось в нем убеждение, что все затеваемое есть для здешних мест благо — благо для края, для жителей его, а значит, и для самого Савушкина.

А как не желать перемен к лучшему в своем доме! Извечно молит об этом душа человека.

Кудрино заметно и быстро ширилось. Люди прибывали сюда бойкие, многознающие, веселые. Уже появились нефтяные вышки и кое-какие строения, двигалась техника, и ее год от года все прибывало. Савушкин и такие, как он, сперва приглядывались к этому с настороженностью, боясь воровства или какой-нибудь порчи. Но опасения мало-помалу умерились, ибо «пришлые» занялись сразу делом, и дело их было велико.

Новизна поманила к себе и коренных кудринцев: соблазняли и крепкие заработки, и новая мощная техника. Зять Хрисанфа Мефодьевича, цыгановатого вида, здоровый, крутой мужчина, хотел было тоже перебежать к покорителям недр, но директор совхоза Румянцев усовестил:

— Ведь ты у нас лучшим был звеньевым на заготовке кормов! И вообще — первый механизатор! И мы ли не поощряли, не ублажали тебя?

Михаил Игнатов опустил свои черные глаза, потеребил курчавую бороду и сказал:

— Все, конец! Больше не буду играть в суму переметную…

Сам Хрисанф Мефодьевич считал себя причастным к наступающей новизне: как-никак, он помогает добывать мясо лосей для котлового питания буровиков. Да и сын его, Миша, кажется, прочно обосновался в управлении разведочного бурения…

Вечный таежник, Савушкин жил в зимовье одиноко, до изнеможения гонялся за зверем, спал у костра, а думы о наступающих переменах не выходили из головы. Иной раз накатят мысли, будто свежаком обдадут: ни сна, ни дремы. Он вспоминал то время, когда впервые загудел растревоженным ульем райцентр Парамоновка — село большое, старинное, вблизи Оби. Занималось оно искони рыбодобычей, лесом, пушниной. Жизнь текла устоявшаяся, размеренная. Вдруг толчок: строительство в Сибири крупного нефтепровода и нефтеперекачивающих станций. И понаплыло ж сюда людей, понаехало! К пяти тысячам парамоновского населения прибавилась сразу еще тысяча. Жить этой тысяче было негде, начали занимать служебные помещения, бараки, определяться на постой к старожилам. Койки в гостинице ставились ярусом, и гостиничные номера были похожи на корабельные каюты. На какое-то время Парамоновка стала самым притягательным местом на всей нарымской земле. О ней говорили по радио, с экранов телевизоров, писали в столичных и местных газетах. Именно здесь, на восьмисоткилометровой трубе, был сварен последний «красный стык». Министр Мингазстроя тех лет Алексей Кириллович Кортунов лично при этом присутствовал вместе с секретарем обкома Латуниным…

Но закончился трудовой шум на трассе, убрались на новые места все строительные подразделения, и прежний размеренный ритм вернулся в парамоновские пределы.

Однако слава не забыла и не оставила Парамоновку: ее «звездный час» приближался. И он к ней явился через кудринские месторождения. Отсюда должна пролегать в таежную глухомань дорога. Отсюда протянется высоковольтная линия. Отсюда пойдет в глубину тайги еще один нефтепровод…

Говорят, что каждый кулик болото свое восхваляет. А разве зазорно? Хвали, коли есть за что. От родного комарино-болотного края охотник Хрисанф Мефодьевич Савушкин сроду не отрекался. Тут он родился. Тут его жизненный путь вычерчен. И путь этот следует умно продолжить.

Радуясь переменам, Савушкнн понимал, что новое оседает вовсе не на пустом месте. И хотя допустимо было сравнивать прежнюю здешнюю жизнь с тихой заводью, но точно ли уж такая тихая была эта заводь? Мало ли пережито, изведано. Мало ли тягот легло на людские плечи. И люди жили тут богатырские. И живут по сей день…

В стародавнее время, еще при царе, Кудрино было уж точно диким краем. Семь-восемь юрт остяков лепились по берегу Чузика, с десяток домов русских поселенцев и один пятистенный домище местного купца Гирина. Как и водилось, держал купец лавку, торговал солью, мукой, сахаром, чаем, охотничьими припасами и прочим товаром, а скупал у охотников через своих скупщиков пушнину. Зверя и птицы было тогда, рассказывали старики, хоть палкой бей, ореха кедрового и ягод всяких урождалось так много, что и малой доли из того богатства не собирали. Торговля у купца Гирина шла оборотисто, в миллионщиках он не значился, но капитал все же нажил немалый. Добро проматывать было некому: Гирин с женой жили бездетно. До революции Гирин не дожил. Вдова продолжала мужнино дело, пока Советская власть не положила тому конец. От отца и других старых людей Хрисанф Мефодьевич слышал, что вдова-купчиха считалась женщиной набожной и после смерти супруга ничем иным не занималась, кроме «молебствия о спасении души». Молва гласила, что она исполняет завет покойного мужа, испрашивая ему и себе у бога отпущение грехов. Народ как говорит? «Без греха господь един». А уже купцу-то куда совать рыло в праведники. Какой купец был на руку чист! Гласит же пословица, что «деньга попа купит и бога обманет»…

Молилась купчиха Гирина исправно, ездила в большой город, будто бы к алтарю, возвратилась, а за нею, через короткое время, пришел небольшой отряд белых, стали белогвардейцы пушнину у остяков отнимать и много тогда в этом грабительском деле успели. В конце концов беляков выгнали из Кудрина партизаны. В партизанах были многие парамоновские и жители других, крупных и малых сел. Отец Хрисанфа Мефодьевича тоже ходил партизанскими тропами. Тот белый отряд, когда его потеснили, сначала ушел прямиком в Тигровку, а затем болотами — в барабинские края. С мехами награбленными прихватили белые заодно и вдову купца Гирина. И убралась она, слух прошел, не с пустыми руками, а с золотом…

Мало осталось свидетелей тех событий. Отец Хрисанфа Мефодьевича рухнул в тайге у Березовой речки под тяжестью пережитого. Но если пройтись по Кудрину, можно найти одного очевидца — богатырского старика Крымова, распечатавшего в прошлом году вторую сотню лет. На веку своем похоронил Митрий Крымов трех жен, живет с четвертой, но и та, хоть и моложе его годов на тридцать, «уже похилилась, потому что и паралич ее бил, и другая хвороба клевала». У самого же старика Крымова силы еще не истратились и память не пострадала. Правда, в непогодь ноги тяжестью наливаются, однако этот недуг дед преодолевает тем, что парит в бане суставы, натирает пихтовым маслом и, поглядишь, «опять дюж». Всех удивляя, Крымов все еще сам огород пашет, и сено «с подмогою» ставит. А корову доить помогает соседка.

Столетний старик Митрий Крымов доводится дядей совхозному директору, и племянник, Николаха Румянцев, не забывает его, гордится родством с этим необыкновенным человеком.

В зрелой поре и силен же он был, Митрий Крымов! Но силой сроду не хвастал, а потешаться умел и любил. Раз поехали Кудринские мужики на подводах за сеном, только выехали за поскотину, глядь — стоит в снегу сосна вполобхвата, и стоит по-чудному — комлем вверх. Пососкакивали с розвальней мужики, хлопают рукавицами, дивятся: кто так мог сделать, да как? Такое вытворить только медведю под силу. Вот так и гадали, пока кому-то в голову не пришло: да это же Митрия-силача работушка, это он на досуге потешился!

На таких, как Крымов, земля кудринская держалась, не зарастала быльем-травой. С отцом Савушкина Крымов тоже лиха хватил на полях гражданской войны, и до нее еще, и после нее. Оба они «Колчака воевали и Врангеля». А новая жизнь начала зарождаться — опять на обочине не отстаивались, на печи не отсиживались. В артели пошли добровольно и «сомнением башку не ломали».

В тридцатые годы колхозы на кудринской земле «высыпали, точно грибы после дождичка». По многочисленным речкам от истоков до устья, по крупным озерам расположились малые и большие деревни числом без мала полста. Как поселение, так и артель. Рыбу ловили, готовили ее впрок, брали пушнину обильно, заготавливали ягоды, кедровый орех, гнали смолу и деготь. Особой статьей шел строевой лес, который готовили в зиму, а сплавляли весной. Корчевали тайгу под пашни и прирастили к тому, что было, не одну тысячу гектаров. На раскорчевке труд был из всех работ самый тяжкий. Тракторов в те места тогда еще не загоняли: далекий тупик, бездорожье на многие сотни верст. Топоры, пилы, ваги, слеги, собственный горб да огонь в помощь — сучья и пни сжигать. А древесина вся до бревнышка в дело шла. Упаси бог, чтобы бревно где бросить!

Горько переживает Хрисанф Мефодьевич, когда беспорядок ему на глаза попадается. В нем самом от рождения живет бережливость — от глубины души она у него идет, от сознания. Как-то при рытье длинной траншеи увидел он за селом сваленный в кучу строевой лес. Остановился, махнул чумазому трактористу:

— Так и оставишь небось? А это же добрая древесина, и в дело сгодится. А коли сгниет — ни уму, ни сердцу.

— Уберем мы эти бревна, — сразу, без хитрости пообещал парень.

— Смотри. Мы тут всегда порядок держали…

Да, много пашни подняли тут жилистые мужицкие руки! И все раскорчеванные поля посреди тайги непременно запахивались. Урожаи хорошие брали. Но и маяли себя люди на отвоеванных нивах и коней не жалели.

Перед войной все колхозы по кудринским землям были крепкие и стояли основательно, на своих ногах, без подпорок. А война пришла — стала жилы вытягивать, соки высасывать. Ряды мужицкие поредели, за все в ответе остались бабы, подростки да старики.

Митрий Крымов, когда война началась, по годам давно уже выбыл из призывного возраста, но по-прежнему силы неимоверной был. Досталось ему тогда в артели своей всем верховодить, и он, приняв тяжкий крест на себя, не сваливал его с плеч до конца пятидесятых годов, до той поры, когда разоренные хозяйства на кудринской земле были ликвидированы, а земли их отданы одному большому совхозу.

Посмотреть сейчас на столетнего Крымова, на огромные узловатые руки его, можно и не расспрашивать старика ни о чем. Винтовку и саблю держали они, в кузне молотом били, на бойне быков валили, плуг водили (и водят), носили пастушеский кнут. Столько переделали эти руки, что всего и не перечтешь.

В Кудрине и теперь многие помнят, как Митрий Крымов однажды по осени артель свою выручил.

Хлеб молотить — молотилка сломалась. А в соседнем колхозе с обмолотом покончили, и молотилка там без дела стояла. Договорились, что возьмут у соседей от молотилки череп от конного привода. А череп этот чугунный, литой, тяжеленный: на подводу его в фургон восемь мужиков взваливали. Взвалили и повезли и уперлись в болото, в заросли, кочки, и через это чертово место на лошадях никак не проехать. И расстояние болотом немалое: четыре версты, зато потом уже твердь, дорога полевая, и там можно опять коня пускать. Вот тут-то Митрий Крымов со своей силой кстати пришелся. Уговаривать его было незачем, понимал: надо этот — чугунный череп перенести на плечах, выбирая по болоту места посуше.

Все, кто поблизости был, собрались посмотреть, как будут грузить на Митрия многопудовую чугунину, и как он пойдет с нею. Навьючивали сообща, точно каурку какого. На плечи и спину ему положили добрый навильник сена, чтобы тяжелый груз тело не надавливал, а спереди, для равновесия, на лямках подвесили мешочки с дробью. И Крымов, с такой-то ношей, благополучно добрался до заболотной дороги, только с лица стал красный, рассказывали, как вызревший помидор. И председатель артели дал бригадиру Митрию Крымову два дня отгула, чтобы тот смог сходить поохотиться. Охотником Крымов был тоже наизаядлейшим, только времени для таких развлечений тогда выходило мало…

Не один Митрий Крымов был на здешней земле силачом. Другие тоже встречались и тягаться с ним пробовали. Да только напрасно все! Никто его тут не обарывал, на лопатках он ни под кем не лежал.

Как-то Хрисанфу Мефодьевичу довелось у столетнего человека чаю попить. Ехал Савушкин по кудринской улице в своих розвальнях на Соловом, видит — директор совхоза Румянцев его подзывает, а с ним стоит начальник парамоновского райсельхозуправления Кислов. Оказалось, что Николай Савельевич, помня о своих обязанностях племянника: помогать родному дяде, хотел отвезти Крымову мяса из собственной кладовой и муки. Савушкин рад был оказать маленькую услугу. Муку и мясо в розвальни погрузили и все трое поехали к ветерану труда и колхозного строя.

Кислов — щупленький, тонколицый мужчина, под стать Румянцеву. Савушкин между ними двумя смотрелся полным, солидным, плотным. Едут, перебрасываются словами, друг над другом подшучивают. Кислов на шутки обидчив, вообще заносчив (уж Хрисанф-то Мефодьевич знает), Кислов имеет привычку поджимать губы, покусывать. А Николай Савельевич любит таких задорить. Едет в дровнях и говорит, что его дядька, если бы вдруг захотел, то и его, Румянцева, и Кислова — обоих на крышу дома закинул бы. Кислов сидит хорохорится, что-то бормочет. Кислов всегда так себя держит: неуступчивый в споре, обидчивый и капризный, старается «я» свое показать, грудь выпятить, а выпячивать там и нечего.

Дом у Крымова небольшой, зато аккуратный, и вокруг все у него чисто прибрано. Дрова лежат в ровных поленницах, сено заметано, по огороду разложены ровные кучки навоза: чистит в хлеву и сразу отвозит на больших санках. У калитки метла огромная и такой же величины лопата — снег заметать и сгребать. Не тропинка среди сугробов, а просторная улица разметена к крыльцу.

Дед Митрий увидел в окно, как подкатили к калитке розвальни Хрисанфа Мефодьевича, и быстро, не надевая пальто и шапки, налегке вышел на мороз. Он стоял на крылечке, и крупная белая голова его почти касалась легкого, из тонких жердей, навеса. Сдвинув густые пучки бровей, он щурился от резкой белизны снега.

Кислов, не видавший старика ни разу, дал ему лет семьдесят пять, но уж никак не сто. Кислов нес перед собой свиной бок, а Румянцев с Хрисанфом Мефодьевичем тащили, пригнувшись, мешок с мукой.

— Да вы ко мне, как к татарскому хану, с дарами! — звонким, не старческим голосом встретил их Крымов.

— Давно, дядя Митрий, собираюсь тебя навестить, да все какая-нибудь помеха выходит, — сказал Николай Савельевич. — Куда ставить?

— Тащи в кладовую! А я вам сейчас — расчет…

— Ни рубля, ни копейки! — возразил резко племянник. — Чаю попьем, побеседуем, и все.

Кислова представили. И он начал вести себя с дедом запанибрата: ты, мол, тут, дед, в Кудрине знаменитость— силач. А у нас в Парамоновке таких экземпляров нет.

— И не надо! Зачем завидовать? — отрезал старик. Погибель тому, кто завидует кому.

— Да ты, дед, язвительный, — поморщился Кислов.

— По делу. И в меру, — произнес Крымов и так повел головой, точно отбоднулся.

Вошли в дом. В горнице было светло и пахло травами. Пучки их висели по разным углам, под притолокой.

Минут через десять на столе уже пыхтел электрический самовар, а другой — пузатый, старинный, будто какой ветеран, красовался на полке в простенке. Медь его была до блеска начищена, и в ней отражались искаженно фигуры сидящих.

Хозяин поставил к чаю печенье в тарелочке — покупное, варенье — свое, клюкву мороженую, посыпанную сахаром, но не перемешанную.

Хозяйка не произносила ни слова, стояла худая, немощная у русской печи и терлась щекой о ее теплый бок. В глазах старухи были и любопытство, и скорбь, она силилась улыбаться, видно, из чувства приветливости к гостям, показывая беззубый рот с младенчески розовыми деснами. На лицо ее смотреть было грустно.

— Старуха вот все хворает, а меня ржа не берет, — с шутливостью сказал дед Митрий. Мощные кисти рук его ощутимой тяжестью лежали на кромке стола. — А пишут и говорят по телевизору, что в нашем веке бабоньки дольше мужиков живут.

— Факт нынче бесспорный, — заметил Кислов и поджал, покривил губы.

— Без доброй помощницы в хозяйстве трудно, — ответил старик своим мыслям, заботам.

— Да ты везде сам успеваешь, — решил подбодрить дядю племянник. — Вон даже самовар старый находишь время драить! Что ты его, медное пузо, на чердак не забросишь, коль электрический есть?

— О прошлом память храню, — отвечал Митрий Крымов, помаргивая голубенькими глазами. — Чем старше становишься, тем память дороже.

— А я на бронзу и медь без трепета смотреть не могу, честное слово! Когда в водолазах служил — намучился с цветным металлом, — признался Румянцев. — Доставалось на корабле нам чистить разные медные части…

— Все удивляюсь тебе, Николаха. Моряком был, а сам — хрупкий, — прищурился весело старик. — Вон у вас в Рогачеве есть управляющий Чуркин. Не мужик — бык! И он, кажись, тоже в матросах служил.

— Служил, — подтвердил Николай Савельевич.

— Так оно и похоже, — встряхнулся Крымов. — И видом, и силой вышел.

— Откуда ты знаешь, дядя, что Чуркин силой взял? — спросил хитровато Румянцев. — Ты же с ним не боролся.

— Видно сокола по полету. Литой мужик, — стоял на своем Крымов. — А бороться… Молод он для меня. Ему-то и сорока еще нет, а я пень обомшелый.

— Мне, дядя, моя сухопарость на пользу шла, — сказал весело племянник. — Там, под водой-то, толстым воздуха не хватает и в скафандре тесно. Одышка таких-то скоро берет!

Хрисанф Мефодьевич, слушая разговор, не сводил взгляда со столетнего богатырского старика. И Кислов, затаившись как-то, тоже смотрел на деда Митрия. Но вдруг заерзал, опять стал морщиться и спросил:

— Правда ли нет, будто ты, дед, раненого медведя через себя стволами ружья перебросил?

— Был такой грех со мной, — подмигнул Митрий Крымов Хрисанфу Мефодьевичу. — Охотник вон знает, что на медведя идти — не мышь давить… Перекинуть-то я его перекинул, но и стволы у ружья погнул. По сей день жалко. Ружье шибко уж доброе было.

— Тогда не медведь это был, а какая-нибудь росомаха! — посмеялся Кислов.

— Ну и не верь, — посмурнел дед. — Не приневоливаю.

Митрий Крымов отвернулся от Кислова, стал смотреть на племянника и Савушкина.

— Медведя я, значит, ребятки, двумя пулями сильно задел, — заговорил через паузу дед Митрий. — Он на меня и попер! И что же вы думаете? Другого не оставалось, как подхватить его на бегу на стволы и во всю силушку вверх подбросить… Упал он в колодник за моей спиной, а так как был смертельно раненный, то побился, поцарапался там и затих.

— История точная, — горячо подхватил Савушкин. — Я сам погнутые стволы у его ружья видел.

— Я медведей-то на охоте не трогал, — задумался дед. — А тот, перекинутый-то, порешил мою корову и телку. Пришлось поневоле с ним посчитаться. Да и сила еще была прежняя — не боясь шел.

— Да ты и сейчас кого хочешь под микитки возьмешь! — сказал Румянцев. — Он, мужики, сам огород себе пашет, и плуг в его руках кажется не стальным, а как деревянным, что ли. Смотришь, когда он работает, и приходит на ум былинный Микула Селянинович!

— А что тебе — трактор загнать к нему в огород жалко? — спросил Кислов, покалывая глазами Румянцева.

— А я ему сам не велю этого делать, — ответил дед Митрий. — Я дряхлеть не хочу, вот в чем дело! Наш брат, кобылка, еще везет! Вот сено вручную косить трудновато стало. Через силу ломлю. А через силу и конь не прянет. Косилку автоматическую купить собираюсь. Но как достать? А косилки такие есть. Надо бы легкой техникой пособлять мужику, который с землей в ладах, корнями в нее, кормилицу, врос и в город уезжать не стремится.

Кислов рассуждений этих не подхватил, поднялся из-за стола, поглядел на часы.

— За чай — спасибо. А впрочем, дедусь, мог бы ты вот сейчас племянника своего на крышу закинуть?

— Да что ты к нему все притыкаешься, Андрей Демьяныч? — не выдержал Савушкин. — Экий ты… зацепистый человек!

— А кому такой страх нужон? — задал спокойно вопрос Крымов, но поглядел косо на въедливого человека. — Ерепениться я не люблю, а за живое меня задеть трудно…

— А закинул бы, дед! — кривил рот начальник райсельхозуправления. — Твой племянник много мне досаждать последнее время стал. — Кислов помедлил, задрал голову, поглядел в потолок. — Коровник у него в Рогачеве старый — тридцатых годов постройка. Ну и что? Можно еще подшаманить и зимовать, но он настырно новый построить хочет. А материалы где? Где фонды? Нету их, и все тут! Но Румянцев без конца тормошит меня, районные и областные власти — требует, допекает. Проходу уже от него нет!

— И правильно тормошу, допекаю, — мягко, с улыбкой ответил Румянцев. — Возьмемся с управляющим Чуркиным за тебя — не отвертишься, будешь пробивать фонды и решать задачу по-государственному. Тому нас учат, к тому призывают.

— Не торопись, — возразил Кислов. — Вот состоится решение о передаче Кудринского совхоза под опеку нефтяников, тогда заживешь. Все будет тебе: и стройматериалы, и деньги, и рабочая сила. А мы пока не в состоянии решить твой больной вопрос.

— Нет, ждать у моря погоды не будем. — Румянцев помял в руках шапку. — Коровник на двести пятьдесят голов в Рогачеве мы непременно построим. И срочно! Или я тут не директор. Или Чуркин в управлении нашего хозяйства — потерянный человек. Если не так, уйдет он со своего поста! А потерять такого хозяина…

— Смотрите вы на него! — наигранно возмутился Кислов. — Дед, молю тебя богом — забрось этого супостата на крышу!

— А ты, паря, видно, сердит, — буркнул Митрий. — А кто сердит да не в силе — сам себе враг. Не силься глотать меня — подавишься. И силы моей не домогайся. Есть пока сила! Я ее в кузнице выковал. А вы свою силу на машины переложили… Извиняй, что конфужу тебя! Сам напросился…

Хрисанфу Мефодьевичу часто потом вспоминался этот заезд к столетнему Крымову. И на силу человек дюжий, и на слово. И чего Кислов тогда на него налетал? Ведь так себе мужичок — комарик.

Сталкивала жизнь прежде Савушкина с Кисловым. Сталкивала и по-смешному, и по-дурному — по-разному…

5

Гость не кость — за порог не бросишь.

Тех, кто заглядывал к Хрисанфу Мефодьевичу в зимовье, он привечал радушно. По нутру ему были люди открытые, и он на таких не жалел ни доброго слова, ни сытного угощенья. Но душа его замыкалась, черствела при виде пустых и спесивых, напускающих на себя бог знает что. Спесивые, заносчивые встречались ему, правда, не часто, но уж когда он о них «спотыкался», то одного чванливого хватало «по самые ноздри». Тогда и разговор, и застолье были не в радость, все тускнело вокруг, светлый день становился сумрачным.

Кислова впервые представил Савушкину Румянцев. Была суббота, топили баню, и Николай Савельевич, сам не выносивший сильного жара в парной, быстро выскочил в предбанник, а Кислов с Хрисанфом Мефодьевичем остались еще попариться. Попарились и начали мыться. Кислов попросил потереть ему спину, и Хрисанф Мефодьевич, намылив мочалку, от души и с усердием так надраил плечи, бока и поясницу райсельхозуправляющему, что спина стала ярко-малиновой, а сам Кислов постанывал при этом и сладко покрякивал.

— А теперь мне шваркни-ка немного, — попросил его Савушкин.

Кислов промолчал и стал ополаскивать себя прохладной водой.

— Потри теперь мне! — громче сказал Хрисанф Мефодьевич. — Не слышишь, что ли, Андрей Демьяныч?

— Слышу… Только мне, знаешь, не солидно спину тебе тереть. Будешь хвастать потом, что я это… спинотером у тебя был!

Савушкин посмеялся над такой застенчивостью, стыдливостью Кислова, а после, когда за стол сели у Савушкина, когда Кислов стал пить и есть не стесняясь, подковырнул гостя:

— А ты, дружок, никому не рассказывай, что лосятину ел со мной и водку пил. А то ведь, знаешь, что могут подумать…

А тем же летом, под осень, Кислов попросился в зимовье к Савушкину на недельку. Хрисанф Мефодьевич принял его, поставил на довольствие и ни словом не обмолвился на тот счет, что гость приехал в тайгу с пустыми руками: ни хлеба, ни сухаря не привез. Кислов ходил по тайге за Савушкиным — кишкой тянулся: задышка брала его от непомерного курева и в коленках ломило. Чтобы гость не мешал, Хрисанф Мефодьевич оставил его на третий день в зимовье кашеварить. Вернулся под вечер, а Кислов сияет: я, говорит, прогулялся до Шерстобитова, там у поляка Юлика Гойки за пригоном нарвал шампиньонов — кастрюлю полную наварил, пережаренным луком на сале заправил.

— Есть будешь? — спросил.

Хрисанф Мефодьевич похлебал немного грибовного супа и положил ложку: не поправилось ему что-то. А Кислов навалился — тарелки четыре усидел. И ночью с ним началось… Смута в желудке Андрея Демьяныча была так велика, что он метеором соскакивал с нар, вышибал щупленьким телом в зимовье дверь, и с улицы слышался трескоток, на который Шарко начинал не по-доброму лаять. Так всю ночь Кислов и промучился, сам не спал и хозяину не давал. Утром Хрисанфа Мефодьевича разобрал дикий хохот, он чувствовал неудобство от того, что смеется над человеком, но не мог погасить в себе волны этого приступа.

— Ох, господи, — сказал Савушкин, умаявшись от смеха. — Теперь ты у нас чемпион по шампиньонам.

Кислов обиделся и в тот же день оставил зимовье охотника.

А потом еще раз побывал Андрей Демьяныч у Савушкина в избушке.

На мотолодке по Чузику приехал он не один — с Румянцевым и рогачевским управляющим Чуркиным, прозванным за хозяйскую сметку и рачительность Фермером. Оба были Кислову непосредственно подчинены, но, что называется, шапки перед ним не ломали, держались независимо, так как знали цену себе и Кислову и были знакомы друг с другом немало лет.

Хрисанф Мефодьевич, заслышав мотолодку, вышел встретить гостей на берегу. Узнав, что едут они в Тигровку по совхозным делам и собираются у него заночевать, чтобы утром продолжить путь, он обрадовался.

— Ночуйте! С вами и я отдохну.

Он рад был приезду Румянцева, Чуркина, с которым нередко прежде и на охоту хаживал, и застольничал в его, тоже гостеприимном, доме.

Тимофей Иванович Чуркин моложав был, виден, брови имел густые, широкие, а губы толстые, добродушные. Сам же и посмеивался над собой:

— О толстогубых одна женщина в Рогачеве у нас говорит: шлёп большой, а тяги мало!

— Проверено, значит, на опыте! — подкусил его директор совхоза.

— А как же! — смеялся Чуркин. — Пока на язык не возьмешь — не узнаешь: кислое или сладкое.

Чуркин был роста среднего, но медвежистый, с толстой багровой шеей. О нем толковали сельчане, что если Чуркин кулак сожмет, то уже верещать начинаешь. Но, как человек сильный, он не трогал никого пальцем, а его самого трогать просто боялись. В компаниях, где гулял Чуркин, был всегда мир и лад. И вообще какого-либо беспорядка в Рогачеве не наблюдалось, хотя этот порядок в хозяйстве и жизни удавалось устраивать нелегко.

Чуркин вовремя успевал отсеяться, вовремя убрать, хорошо намолачивал, и к осени у него, смотришь, все перепахано, огрехов нет и солома уложена в скирды. Охотники, из тех, что любят ездить стрелять косачей, глухарей из кабины машины, ругали Тимофея Ивановича за то, что по пахоте трудно к дичи подъехать — не мог подождать Фермер, повременить с перепашкой недели две. На подобные стоны, когда они достигали его ушей, Чуркин отвечал:

— Мать вашу в три попа! Да неужели я белых мух дожидаться буду! По стерне не успели погарцевать! И слава богу: меньше дичи загубите. Весной я шибко люблю на токах тетеревиные песни слушать и петушиные бои смотреть.

На Чуркина и Румянцева Хрисанфу Мефодьевичу было приятно смотреть, но Кислов его тихо раздражал. Раздражал еще с тех дней, когда они виделись раньше.

Так с виду Кислов тихий, а заглянешь в его желтые, как у ястреба, глаза, усмотришь в них притаившуюся дурнинку, на тонкие губы посмотришь, и все уже ясно. До женщин Андрей Демьяныч падкий был до безудержности. Все бы ему целоваться да под подол лезть. Женщины гонят его, отпихивают, не знают, куда деваться от назойливости Андрея Демьяныча. А ему хоть бы что! Раз в компании видел его таким Савушкин и сделал вывод: «Срамной мужик». У Кислова жена была гречанка, самая настоящая, и боялся он ее пуще огня. Может быть, оттого и вольничал, что дома воли не давали…

Встретив тогда гостей на берегу Чузика, Хрисанф Мефодьевич стал жарить на большой сковородке язей, варить картошку, и Чуркин с Румянцевым ему помогали. Кислов ни к чему не притрагивался, ходил начальственно по бережку: то руки на груди скрестит, то за спину заложит.

— Изображает из себя большую шишку на ровном месте, — усмехался Румянцев, кивая в его сторону.

— Без этого он не может, — отвечал басовито Чуркин. — Но к столу первый пожалует.

— Хрисанф Мефодьевич, — обратился Румянцев к хозяину. — Ты нам по стопочке-то разрешишь? Язи у тебя поджаристые— аппетит вызывают.

— На природе и отдыхе — сам бог велел, — сказал Савушкин. — Я уже отвесновал, домой собираюсь. Рыбу подвялю — и ходу. Марья моя огород ждет пахать. Глаза, поди, проглядела, меня поджидаючи!

— Ловилось нынче? — спросил Румянцев.

— Да случались уловы, Савельич, не пожалуюсь. Щука да язь в основном.

— Хорошее у тебя место, веселое! — похвалил Чуркин.

— У вас в Рогачеве тоже места замечательные! — не остался в долгу Савушкин.

— Оно так, — согласился Чуркин. — Только речка поуже да рыбы поменьше.

Крикнули Кислова и сели за стол. Виночерпием взялся быть Тимофей Иванович.

— Тебе наливать? — спросил он, подмигивая, Андрея Демьяныча.

— Малёху можно…

— Совсем малёху? — прищурился Чуркин.

Кислов заерзал на месте, потом привстал, тяжело повел взглядом на Чуркина, буркнул:

— Краев не видишь?

— Так-то вот лучше! — крякнул Чуркин. — Не бойся, Андрей Демьяныч, к дояркам тебе сейчас не идти, а к утру все выдохнется. Тут воздух свежий…

— Смородинки пожуете, — сказал Хрисанф Мефодьевич.

— А я ему мускатный орех дам! — засмеялся Румянцев и погладил пальцем свой прямой, острый нос.

— Спасибо, — замотал головой Кислов. — Ты уже раз в Парамоновке выручал меня мускатным орехом! Жена все равно унюхала.

— Андрей Демьяныч! — воскликнул Румянцев. — Да какой тогда тебе был мускат, когда ты на ногах не стоял!

Желтые ястребиные глаза Андрея Демьяныча забегали, заблестели, он выпил налитое молча, без кряка, положил перед собой крупного, килограмма на полтора язя.

— Породистый язь в Чузик заходит. У нас в речке Корге такого нет, — заметил Чуркин.

— Здесь рыбе больше простору и корм получше, — сказал Хрисанф Мефодьевич. — Вот рыба жир и нагуливает.

Минуты две ели молча. И опять Савушкин повел разговор.

— И у соболя мех тут хороший: подпушек гуще и ость длиннее… Мой сын Александр, охотовед, объяснял, что в этом деле не только корм важен, но и… какая-то генетика.

— Мудреного в этом нет ничего, — сказал Румянцев.

— Вот именно! — подхватил Кислов, у которого от выпитого «в душе отмякло». — У нас в райсельхозуправлении бухгалтер есть, старый пес уже, так он так понимает генетику. Это, говорит, когда от овса родится овес, а от пёса пёс. За то и зовут его за глаза Псоичем.

— В глаза-то боитесь, — качнул головой Чуркин. — А то обсчитает!.. Ладно, Андрей Демьяныч. Хватит о том говорить, о чем бог не велит. Лучше ответь нам честно и прямо: поможешь выбить стройматериалы на рогачевский коровник?

— Перезимуешь и в старом! — бросил небрежно Кислов.

— Мать твою в три попа! Завалится ведь! На всех других отделениях такой рухляди не увидишь, как у меня. Стропила не выдержат, если снегом привалит ладом, и завалит буренок когда-нибудь вместе с доярками. Кого судить будут? Не Кислова, а Чуркина и Румянцева.

— А новый строить начнешь без фондов — тоже по голове не погладят. — Кислов чесал себе темя и морщился. — Вон у Николая Савельевича на такой счет опыт есть. Судили тебя, Румянцев, за гостиницу и столовую в Кудрине?

— Судили якобы за перерасход средств. А разобрались— нашли экономию двадцать шесть тысяч. Тут подоплека другая была. И называется она амбицией.

— Ревизор ногу подставил! — усмехнулся Кислов.

— Да, приезжал один такой резвый из областного Стройбанка. Меня в то время в Кудрине не было. Что до коровника в Рогачеве, то он действительно в угрожающем положении. Как хочешь, Андрей Демьяныч, а строительство нового нам придется начать.

Пока стоит тот, старый, на новый вам средств не отпустят, — сказал Кислов. — Еще хочу раз подчеркнуть: подождите немного, скоро тут все изменится. Нефтяники— шефы богатые. Они вас возьмут под крылышко.

— Это еще когда будет! — возразил Румянцев. — Конечно, большая помощь придет к нам сюда с севера области. Там уже база — дай бог! Начнут осваивать наши месторождения — пойдет и техника, и люди, и все.—

Николай Савельевич говорил с улыбкой твердой уверенности. — Тогда-то мы заживем побогаче, И все же, Андрей Демьяныч, строительство коровника на двести пятьдесят голов в Рогачеве этой весной надо начинать. Закрывать лучшее отделение совхоза нам никто не позволит. Люди пришли осваивать край, и этих людей кормить надо. Лосятины, что добывает промысловик Савушкин, на всех не хватит. — И Румянцев тепло, с белозубой улыбкой посмотрел на Хрисанфа Мефодьевича.

— К продовольственной проблеме мой промысел — что? Лишь подспорье! Так говорит мой сын Александр. — Савушкин наливал всем в кружки смородиновый чай. — Лосятина лучше всего и полезнее в строганине. Главное — надо коровушек холить, хлеба растить. Когда я ходил пастухом, когда ездил на ленивых быках— за полсотни верст, то же самое говорил и думал.

— Не знаю, братцы, как вы с коровником выкрутитесь, — все уклонялся от прямого ответа Кислов.

Чуркин слушал и не мигая глядел ему в переносицу, где, то сбегаясь, то расходясь, играли складки. Чакнув зубами, словно перекусывая травинку, управляющий высказался откровенно:

— Часто ты к нам наезжаешь, Андрей Демьяныч. И мы тебя привечаем, встречаем. Но вот, понимаешь… Какое у меня остается от визитов твоих впечатление? Наезжаешь ты к нам попить, попеть иногда, мягких женщин пощупать. А практический твой результат? В лучшем случае — обещание, которое редко когда выполняется! И кажется нам, что ты уже давно не на своем месте сидишь.

Вот тут-то, помнит Хрисанф Мефодьевич, поднялась пыль. Хозяину зимовья вмешаться пришлось, и нашел он выход самый удобный: пригласил всех на улицу поупражняться в стрельбе из мелкокалиберной винтовки по консервным банкам. Хороший спорт — полезный и отвлекающий.

— День-то какой, ребята! — говорил он ликуя. — Тишина, солнышко льется. Хоть ладонями черпай!

Стреляли по уговору все стоя — с плеча, иногда попадали, чаще мазали, но азарт был у всех, и патроны из пачки убывали быстро.

Страстно, по-майски куковала кукушка. Голос птицы обкатанный, круглый. И так это было приятно и сладко, что Хрисанф Мефодьевич, почти не принимавший участия в милом баловстве, подумал: «Главное в ранней весне — голос кукушки. Только этот голос по-настоящему и замечаешь среди других птиц весной да ранним летом!»

Савушкин выделял кукушку из всех птиц особо, знал ее место в природе, ее пользу как пожирателя страшной гусеницы шелкопряда и по-человечески как-то прощал ей бездомность. Ну что ж, не умеет кукушка гнезда вить, а жить-то надо. Вот и ловчит, как может. Она птица, она глупая. Иному человеку, рвачу и мошеннику, в жизни больше прощается, хотя пользы от него никакой — один урон обществу. К примеру, пройдоха Пронька какой-нибудь или Мотька! Вот-вот, он-то, Мотя Ожогин, как раз и подходит сюда — форменный захребетник, лентяй и алкашник! И ест, и пьет за чужой счет. Давно бы надо заставить его трудиться, а ему все попустительствуют…

Та кукушка куковала тогда где-то за речкой, далеко. Там, где она куковала, цвела черемуха, красными прутьями переплеталась с другими кустами волчья ягода. Там, в молодой зелени тополей и берез, в цветении лиственниц, пели иные птицы, но кукушка была слышнее всех. Откуковав, бездомная птица прилетела прямо к зимовью и уселась на тонкую, не опушенную еще березку. Помолчала, для равновесия подвигала вверх-вниз длинным хвостом и опять начала свою простую песню. И тут Хрисанф Мефодьевич заметил, что Кислов собирается в нее выстрелить.

— Ну, ты это брось, Демьяныч, — проговорил Савушкин и, приложив усилие, взял винтовку из рук Кислова. — Будет, побаловались…

Андрей Демьяныч не спорил с ним, но долго, протяжно глядел своими желтыми глазами на Хрисанфа Мефодьевича.

— Дерьма пожалел, — сказал Кислов. — Бандитка она, не птица. Я бы их всех на чучела переделал.

— А ты за кукушку шелкопрядову гусеницу, косматую и колючую, как проволока, уничтожать будешь? — веско так спросил Савушкин. — Боюсь, не проглотишь— застрянет, подобно ячменному колосу.

— А она, что ли, шелкопряда ест? — спросил Кислов.

— Не знал? Только она и ест. Одна-единственная из всех пернатых. — И Хрисанф Мефодьевич, казалось, остался доволен, что объяснил человеку, просветил вроде…

После этого гости засобирались ехать дальше, в Тигровку, ночевать решили не оставаться. Настаивал на этом Кислов, спорить с ним не стали. Савушкин долго слышал треск подвесного мотора и думал, что они наверняка где-нибудь заночуют в пути, половят сеткою рыбу, сварят уху и опять заведут разговоры о совхозных делах, может, снова поссорятся и помирятся без его, Савушкина, участия. И слава богу! Пусть едут. На душе легче, когда после людского шума остаешься один в окружении леса, полей, птичьего щебета. Радеет душа крестьянина при виде домашних животных. Вот вьется Шарко у ног. Вон Соловый следит за хозяином, косит выпуклым серым глазом. Наелся овса, пощипал молодую осочку и пьет себе из колоды. Красиво смотреть, как с его чутких, мохнатых, мягких губ стекает вода, когда он поднимает голову…

Хрисанф Мефодьевич видел в ту ночь хорошие сны и только наутро, бросив случайный взгляд на винтовку, обнаружил, что она без затвора. Он обыскал углы, обшарил, перетряхнул все шмутки-обутки, лазил под нарами, чихал от пыли. Затвор от малокалиберной винтовки точно провалился. И тогда, с тревожно бьющимся сердцем, весь потный, переживая за то, что теперь придется ответ держать в милиции за плохую сохранность нарезного оружия, что его могут обвинить в ротозействе, Хрисанф Мефодьевич вышел на улицу, там еще посовался туда-сюда, ничего не нашел и потом, встав как вкопанный, глядя на чистое утреннее небо, сказал:

— Туча нашла на мою седую голову! Это Кислов смошенничал! Больше некому. Ну что он за человек! Взял и сорвал на мне зло за обиду. Не дал ему по кукушке выстрелить! Правильно, что не дал…

Вспомнив о своем кудринском участковом лейтенанте Петровине, которому он должен будет обо всем рассказать, Савушкин вздохнул с некоторым облегчением. Петровин — человек требовательный, но славный, умница. Это не старшина Аркаша Вахлаков, что был до него. Поди, поймет: ведь не потерял же он целиком винтовку, никому не попала она в чужие руки. Конечно, объяснений и штрафа не избежать. Ну что же теперь — пусть спрашивает с него участковый по всей законной строгости.

Перед Савушкиным сидел Шарко: собака смотрела на хозяина вопросительным, умным взглядом. А что, если попробовать заставить Шарко искать пропажу. Но затвор— не дичь, не шапка, не рукавица, поймет ли собака, чего от нее хотят?

Хрисанф Мефодьевич знал из кино и прочитанных книг (хотя читал он, по правде сказать, немного), как обучают служебных собак, к примеру овчарок, и решил то же самое проделать с Шарко. Он давал ему нюхать то старый бахил, то варежку, бросал ее в сторону и заставлял приносить. Так они тренировались с час, и Шарко уже с первой команды таскал поноску. И тогда Савушкин дал ему обнюхать винтовку, взял собаку за косматый загривок, направил вперед и сказал:

— Ищи! Найди мне кусочек железа. Он так же, как это ружье, пахнет маслом и порохом. Ну же, вперед, вперед!

Шарко обежал зимовье, тыкался носом в траву, сбегал к речке, вернулся и остановился под кустом бузины, завилял, завилял хвостом, как это он делал, когда находил подранка — тетерева ли, утку. Волнуясь, Хрисанф Мефодьевич пошел к собаке. И чудо произошло: у ног Шарко валялся затвор винтовки!

— Голубчик! Умница ты мой! Друг сердечный! Кому рассказать — не поверят. Не поверили же мне, что ты мне помог от укуса змеи вылечиться. Не поверили! А ведь это правда была, правда!

Шарко, обласканный, завороженный добрыми словами хозяина, прыгал, визжал — весь исходил нежной собачьей радостью.

Его кормили вволю весь день. Глядя на него, Хрисанф Мефодьевич все не мог нарадоваться. Винтовка была вычищена и смазана, спрятана подальше от посторонних глаз. Никому больше не даст он ее в руки! Уж так больно кольнул его в сердце этот случай, прямо змеей ужалил. Нет, лучше подальше прятать да потом поближе брать.

6

Наигралась, натешилась непогода и к вечеру третьего дня угомонилась. Хрисанф Мефодьевич, выйдя из зимовья, увидел перед собой ровную, выстиранную белизну снега, уже начинающую постепенно впитывать синеватую сумеречность. Воздух набирал звонкость, как это обычно бывает после метели. Под каблуками повизгивало, похрустывало, хотелось сейчас же куда-то идти, устремиться — так Савушкин насиделся за время ненастья, натоптался на одном месте.

Лес молчал, уставший роптать все эти дни и ночи. Ни порыва ветра, ни дуновения. Не шелохнулись даже тоненькие былинки на оголенном яру Чузика. В той стороне, куда опустилось за кромку тайги медно-красное солнце, небо сквозило промытой голубизной. Обрывки низких, дымчатых туч скатывались к восточной окраине горизонта.

Пролетел молчаливо ворон и умостился на сук высокой осины за речкой. Хрисанф Мефодьевич называл эту породу пернатых «помойщиками», не любил, как большинство людей, «горластое воронье», но умом признавал санитарные качества этих птиц.

— Ворон — птица ты вещая, — вслух проговорил Савушкин, — только каркала бы на свою голову!

Шарко вертелся подле.

— Чуешь, дружок, что завтра наш с тобой денек! Смотри, пес, не подкачай, как в прошлый-то раз. Нам ли с тобой похваляться охотой! Хоть охота и похвальбу любит, но то не про нас говорено.

Шарко радостно закрутил головой, подкатился к ногам хозяина, прыгнул ему на грудь и обдал лицо горячим дыханием. К ним обоим вернулось то редкое возбуждение, то состояние, которое так волнует перед выходом на большой промысел.

Хрисанф Мефодьевич сварил овсянку, добавил в нее перетопленного свиного сала и дал собаке наесться досыта. Солового он покрыл на ночь попоной, напоил и задал корму, чтобы конь утром тоже не чувствовал голода. Перочинным ножом он срезал жиденький, ухлестистый черемуховый прутик — для подстегивания мерина. Для подгона лошади Савушкин всегда срезал или талиновый прут, или черемуховый, но никогда — осиновый. В этом тоже была для него дурная примета: если осиновой веткой коня стегать, то конь сохнуть будет.

Снаряжение еще раз было тщательно перепроверено, выложено на видное место. И Савушкин, повалившись на нары, заставил себя быстро уснуть.

Рассвет еще только брезжил, а Хрисанф Мефодьевич уже седлал лошадь, привязывал к седлу топор в чехле, пустые мешки, стянутые ремешком в узел, котомку с небольшим запасом еды. За день скитания в тайге он к пище обычно и не притрагивался, но всегда ее брал с собой на какой-нибудь грешный случай. Колодник, завалы, крутобережные речки. Тут или конь подвернет ногу, или с самим что стрясется. Так что спички и харч лучше иметь при себе.

В кармане по правую руку в охотничьей куртке глухо позвякивали пулевые заряды. Дробовые он брать не стал, чтобы не соблазняться стрелять по рябчикам. Хрисанф Мефодьевич шел за лосями, и нечего было размениваться на пятаки.

А лоси, те, что подходили к зимовью перед метелью, а потом ушли за речку, там и должны пастись где-то, скорее всего — за рямом, в мелком кормовом осиннике. Кормежки им вволю, да и буран пристиг, никуда далеко не уйдут. Напасть на след, подойти с осторожностью, а Шарко постарается крутнуть одного, удержать…

В седле Хрисанф Мефодьевич сидел ловко, как влитой. Соловый размеренно шел по занесенной старой тропе. Шарко «челночил» впереди лошади. В одном месте из-под снега с фырканьем вылетели рябчики, расселись по деревьям и были чуть видимы, потому что заря едва начала наливаться. Савушкин вспомнил, как однажды сказал ему сын Александр:

— Ты, батя, поучений Владимира Мономаха не читал, конечно, а живешь по одному из его заветов.

— По какому, сынок?

— Мономах говорил: «Пусть не застанет вас солнце в постели».

— Мудро он думал, — отвечал тогда сыну отец. — В ненастье можно и отсидеться, потому что светила все равно не видать. А при доброй погоде вылеживаться нечего. Кто рано встает, тому бог дает. А на бога надеяться — самому не плошать.

Уже рассвело совсем, из леса повыгнало сумеречность, макушки самых высоких лесин горели красным холодным огнем. Следы и лежки лосей попадались только старые, полузанесенные снегом. Массив густого мрачного ельника, вставший вдруг на пути, был знаком Савушкину, как было знакомо тут ему все на многие версты окрест. Однако в прошлом году в этом ельнике Хрисанф Мефодьевич до упаду гонялся за соболюшкой. Зверек долго шел верхом и совершенно невидим был в сплетении ветвей хвойного леса. Хоронясь от преследования, соболь долго хитрил, но Шарко верхним чутьем находил его и гнался за ним неотступно. Хрисанф Мефодьевич умотался вконец — и задышался, и потом покрылся весь: от него на морозе парило, как от залитой водой головни. В одном месте ельник разредился, зверек спрятался на макушке разлапистой ели. Тут-то его и высмотрел зоркий глаз Савушкина. Когда соболюшка упала к ногам после меткого выстрела, Хрисанф Мефодьевич, ладом разглядев ее, даже плюнул с досады; мех светлый, с грязноватым оттенком, шейка с подпалом, почти рыжая. Цена такой шкурки и в тридцать рублей не обойдется. А мороки со слежкой, с погоней-то было! Полдня, считай, потерял. Но, успокоившись, отдышавшись, Савушкин бережно положил снятую шкурку в левый карман. И такой немудрящий, малый трофей охотника радует. Сегодня — поплоше, завтра — получше. Так и живет надеждами промысловик.

Массив ельника нынче можно было преодолеть беспрепятственно по визиру: ровная просека, как простегнутая. Свернув налево и держась кромки хвойника, Савушкин через полчаса вышел на другую просеку. И опять табунок рябчиков, этих шумных, стремительных птиц, точно дразня его, вылетел в самой близости. Нахохленные, в ярком свете зимнего утра, они выделялись броско и притягательно на оголенных ветках берез и осин. В ельнике же заметить их было невозможно.

«Двух рябков на обед мне обычно хватает», — подумал Хрисанф Мефодьевич и равнодушно проехал мимо. Сегодня он ни за что не хотел будоражить тайгу пустяковыми выстрелами.

Рябчики начали тонкий, мелодичный пересвист. Сейчас снова соберутся в табунок, облюбуют березы и станут склевывать почки. Больше пищи им нет. Рябина не уродилась, а какая была, ту соболь подобрал подчистую. От березовых почек у рябчика мясо с горчинкой, по зато и полезное.

Продвигаясь верхом на Соловом по просеке, Савушкин видел бегущего далеко впереди Шарко. Ничто покамест не возбуждало собаку.

Где лоси? Где свежий их след?

Томительно протянулся еще один час. Но Шарко уже не было в поле зрения. Можно предположить, что лайка взяла след. Савушкин поднял уши у шапки и стал прислушиваться. Полная тишина: ни треска, ни лая, ни голоса птицы. Под ногами Солового шуршат хрусталинки сыпучего снега, да слышно собственное дыхание. Временами конь фырканьем прочищает ноздри, и это сердит Хрисанфа Мефодьевича, он дергает повод. Соловый вскидывает головой, звенят удила. И опять прозрачная, звонкая тишина, давящая Савушкину на перепонки.

Но вот, далеко где-то, будто взлаял Шарко. Охотник замер… Нет, послышалось. Соловый, на минуту приструненный, получает в бока стременами и продолжает путь дальше. Хрисанф Мефодьевич сворачивает с тропы направо, едет еще минут двадцать и натыкается на вчерашние лосиные лежки. Все истоптано, обглодана кора на поваленной ветром осине, а молодой осинничек точно подстрижен с вершинок большими острыми ножницами. По отпечаткам копыт Хрисанф Мефодьевич узнал, что это бродит тут та самая троица, что подступала к его зимовью. Да, это они: бык, матка и тогуш. Наметанный глаз охотника определил, что самцу лет восемь — десять. Савушкин с приятным замиранием сердца ожидал знакомого заливистого лая Шарко. И скоро такой лай он услышал.

— Поставил… Держит…

Савушкин слез с коня, привязал его к тонкомерной сосне. Все было в нем собрано, сжато — ни волнения, ни лишних движений. Он зарядил ружье, остановился на миг, потянул воздух ноздрями, и губы его прошептали:

— С богом…

Говорилось все это даже не шепотом — одним дыханием. Соловый, оставшись стоять, привычно понурился, готовый к долгому ожиданию. Скоро из мокрой шерсти его выпарит мороз влагу, и шкура коня заблестит инеем.

Хрисанф Мефодьевич не спешил. Уж если Шарко догнал зверя, то не упустит, будет держать, подзывая хозяина. Надо было проверить, есть ли хоть какое-нибудь движение воздуха. Савушкин послюнил указательный палец, поднял над головой. И почувствовал равномерное охлаждение. Ниоткуда не дуло, не колебало. Это могло значительно осложнить скрадывание. Придется не просто приближаться к зверю с осторожностью, прячась за кусты и деревья, а стелиться по снегу, ползти. Взмокнешь весь, задышишься: в прошедший буран местами намело сильно — на голеях сугробы, пожалуй, по пояс.

Поневоле придется ложиться на бок и перекатываться. Да следить надо, чтобы в стволы ружья снег не набился.

Снег обминался с легким морозным шорохом. Хрисанф Мефодьевич подступал к добыче с такой осторожностью, с какой крадутся разве что медведи и рыси. Опять была мокрой спина, пот затекал в глаза. Теперь он видел, где Шарко крутит лося. А крутил он его в низком пихтовнике. Идти незримо, тенью. Если бы можно было не дышать…

Еще продвинувшись метров на сто, Савушкин четко различил темный, горбатый загривок и голову с саженным размахом рогов. Раз темный, значит, и крупный. Тут водились и светлые лоси, но те были мельче, и рога у них размером, формой отличались от темношерстных.

Шарко, как всегда, наседал на лося спереди. Лось то кидался к собаке, пытаясь поддеть его сохами, то смирно стоял и пережевывал жвачку. Это жевание жвачки в момент опасности и раньше удивляло Хрисанфа Мефодьевича. Или зверь так себя успокаивал или делал вид, что собака ему не страшна, что видал он врагов и почище.

Вот когда время остановилось, казалось, совсем. Надо было еще и еще приближаться (не карабин, не винтовка в руках, а обыкновенная гладкостволка), но вдруг лось учует человеческий запах, сорвется с места, и уж тогда никакая собака его не удержит. Пылью развеется вся твоя ловкость и предосторожность. Крепись, дыши и начинай все сначала.

Особого беспокойства лось пока не проявлял. Он видел и слышал только собаку, чуял запах ее и старался прыжками, наскоками прогнать от себя. В просвет между пихтами охотнику была видна грудь быка. По прикидке Савушкина расстояние сейчас едва ли превышало восемьдесят метров. Прогалина чистая, ни сучок не мешает, ни ветка и если стрелять, то теперь, немедля. Хрисанф Мефодьевич взял на мушку лопатку зверя и выстрелил…

Лось споткнулся, могучая голова его стала заваливаться к передним ногам, к земле. Но вот зверь сделал прыжок и выпрямился, встал изваянием, однако сильная дрожь охватила все тело животного. Было ясно, что пуля задела его, задела крепко. Собака почуяла кровь и пришла в еще большую ярость. Шарко готов был вскочить на спину зверя, вцепиться ему в загривок. Ветки пихточек сейчас загораживали цель, и Хрисанф Мефодьевич, держа ружье наготове, пробежал шагов пятнадцать вперед.

Прогремел второй выстрел, и лось упал. Туша его темным бугром лежала на белом снегу. Шарко, вгрызаясь в простреленный бок, хрипел и давился шерстью. Теперь сердце Савушкина колотилось, ноги ослабли, и он медленно брел по снегу к добыче. Сейчас он вытащит нож и перво-наперво распахнет поверженному животному горло. Надо сначала выпустить кровь, потом развести костерок, а уж тогда приниматься за свежевание туши. За многие годы охоты Хрисанф Мефодьевич так хорошо изучил анатомию лося, что при снятии шкуры, разделке обходился карманным складным ножом с широким коротким лезвием.

Вынув нож, он подошел к голове зверя. Шарко метался, забегая то спереди лося, то сзади. Никто из них, ни собака и ни охотник, не думали, что в лесном великане жизнь до конца еще не угасла и сила была в нем.

Тогда Савушкин вонзил лезвие ножа, по телу лося пробежала судорога, а затем, в агонии, он так ударил задними ногами, что срубил копытом молодую елку и насмерть зашиб упоенного кровью Шарко…

И произошло все это так неожиданно! Хрисанф Мефодьевич отпрянул и упал на спину в снег. Шарко, не издавший даже всхлипа, дернулся несколько раз, вытянулся и затих. Из зияющей раны в груди, рассеченной копытом зверя, шел на морозе пар, как будто последний дух отлетал от верного друга Хрисанфа Мефодьевича. Оторопелый охотник, при падении сронивший с головы шапку, почувствовал, как у него леденеют виски.

Лось продолжал еще биться, отшвыривая далеко от себя окровавленный снег, но скоро затих.

Савушкин подошел к Шарко. Глаза у собаки были открыты: остекленевшие, мутные, они отражали лучистую голубизну неба. Синий язык был закушен в оскаленных желтых клыках.

— Вот смерть какая постигла тебя, — хрипло сказал Хрисанф Мефодьевич. — Ах, как неловко ты забежал! Из-за неловкости твоей все и вышло… — А мог и я оказаться. И я мог попасть под копыта… Замертво ведь упал! Но жизнь-то, сила играли еще… Елку-то… как топором скосил!..

К Савушкину пришло раздражение.

— Нет, врешь! Дела я своего не оставлю! Жизнь не кончилась. «Жизнь только умнее велит быть…

Он прислонился спиной к дереву, покривился от молчаливого плача, зажмурил глаза. И слезы сами собой выдавились на ресницы.

Глава третья

1

Рогачево — деревня давняя и по нынешним меркам внушительная. Числом дворов она уступает лишь дальней Тигровке и Кудрину. Дворы солидные, под стать достатку хозяев, стены многих домов красиво обшиты вагонкой и, пропитанные олифой, янтарно горят на солнце в погожие дни. Рогачевское отделение Кудринского совхоза славится устойчивыми высокими урожаями зерновых и картофеля, немалыми, по сравнению с другими, надоями молока, всегда здесь в достатке кормов, и потому не зря Тимофей Иванович Чуркин держит славу лучшего управляющего. Необидная кличка Фермер бытует за ним уже лет пятнадцать-семнадцать, с тех пор, как он, после возвращения со службы на Тихоокеанском флоте, заступил на свой беспокойный пост.

Стоит Рогачево на берегу речки Корги. Яры ее круты, местами берега всхолмлены, а сама Корга до удручения захламлена наносником, коряжником, так что даже в весенний паводок проехать на лодке по ней мудрено.

Вверх по Корге от Рогачева на добрый десяток верст уходят поля с клеверами, аржанцом, викой, овсом и пшеницей. Окружают поля еловые и березовые леса вперемешку с осинником, рябиной, калиной, черемухой. Дальше леса переходят в настоящие таежные дебри, болота, где и опытному таежнику заплутаться в два счета можно. В тайге пока еще водится всякий зверь и годами бывает обильно боровой дичи.

А рыбных мест поблизости нет. В самой Корге рыбы не густо, и представлена она в основном ершами, окунями, чебаками, ельцами да пескаришками. Раньше и язь сюда заходил. Смолоду Чуркин любил посидеть на берегу омутка с удочкой. Он и теперь бы непрочь мелочишку подергать, да на это баловство времени нет.

Но охотой Тимофей Иванович все еще увлекается страстно. Иногда, по пути на поля, заворачивает в лесок, авось попадется глухарь, косач, а уж рябчик-то непременно. В былые-то годы в Чуркине тоже заядлый промысловик сидел, не давал покоя душе. И выследит зверя, бывало, и скрадет, и добудет. На медведя ходил не однажды и силой с ним мерился, ловкостью, хитростью. И одолевал, не без того. И теперь часто думает, что на медведя сходить бы надо, снять с него шкуру да подарить главному инженеру разведочного бурения Ватрушину — за добрые его дела и помощь совхозу. Виктор Владимирович и знать об этом не знает, но хочется Чуркину сделать широкий жест. Поделился он этой задумкой своей с Румянцевым, а директор совхоза шутливо сказал:

— Сначала — добудь. А сулить — не сули. А то ведь потом, если осечка у тебя с косолапым выйдет, просмеют за посул шкуры неубитого медведя!

Все верно, все так. Но раз уж задумано, то постараться надо провернуть дело. Ватрушин человек крепкий на слово, отзывчивый, хотя и у самого забот выше маковки. Но если что скажет, пообещает — все так и будет исполнено. Сколько уж раз нефтяники выручают совхоз вертолетом. Особенно дорога помощь их в посевную кампанию. Полей много, и поля разбросанные. Дорог в распутицу нет никаких, а семенного зерна развести нужно уйму. Не винтокрылая техника, так замучились бы.

Мрачноватая комната управляющего в рогачевской конторе донельзя прокурена. Не может никак бывший моряк подводного флота бросить дурную привычку смолить папиросу за папиросой. Во всем «Кудринском» два таких наизаядлейших курильщика — управляющий Чуркин и директор Румянцев. Как сойдутся вместе, так закоптят, задымят и себя, и всех окружающих. И подобралась же пара! Моряки бывшие оба. Надо им было так крепко на табаке ста́кнуться! На нос по пачке в день — самое малое. И никакого внимания на пропаганду о вреде этого проклятого курева.

Правда, брались оба спорить — руки жали, давали друг другу слова-обещания, мол, в самом деле, хватит себя, окружающих отравлять гнусным дымом, но больше месяца не могли удержаться. На все у них силы воли хватает — и на работу до пота, и на прогулку на лыжах находят время, и на купание в Чузике, Корге до поздней осени, а вот этой никотинной заразы не могут преодолеть. Чуть что растревожило душу — хлоп по карману, вынимай кисет! Жены их с ними бороться замучились. Да что жены! Начальству из района клялись, столетнему деду Крымову обещание давали, охотнику Савушкину (Крымов с Савушкиным аж синеют от недовольства, когда близко слышат табачный дым). А какой толк с пустых обещаний?.. И Чуркина, и Румянцева кашель бьет по ночам, прочихаться утрами не могут, а все дымят, дымокуры…

Тимофей Иванович сидит за столом грузный, широкий, как неохватный кедровый комель. В каждой складке его крупного, выразительного лица залегла озабоченность. Много-много забот беспокоят его крестьянскую душу, но одна забота — лютее всех: старый коровник, простоявший с тридцатых годов, совсем ни к черту стал. Скрипит, трещит, того и гляди повалится, а в нем двести дойных коров. Случись беда — будет позору на весь Парамоновский район. Немедля надо начать строительство нового помещения, а фонды где? Их выбить не так-то просто на внеплановую стройку. В райсельхозуправлении Кислов — человек равнодушный и не пробойный, перед вышестоящим начальством робеет, ему скажут «нет», он и уйдет, платочком утрется. Это когда он сюда приезжает, то гонору у него — на пятерых разделить можно. В потемках бабеночку, какая под руку подвернется, прижать норовит, запустить ей лапу за пазуху. Не зря прозвали его Хорем. В курятнике хорь точно так же разбойничает. Ну, это, допустимого дело, личное. А вот коровник — совхозный, и о нем надо думать, его надо строить.

В последний приезд Кислов обещал Чуркину и Румянцеву «пробить вопрос со стройматериалами», да что-то успеха не видно пока. Конечно, дело не шуточное — нужны сотни кубометров бруса, теса, плах. Нужен шифер, стекло и все комплексное оборудование. В Парамоновке стройматериалы есть, но как добыть эти злосчастные фонды? Чуркин держит уже на примете бригаду строителей: мастеровые, толковые парни, с пробойным, опытным бригадиром. Только команду дать — и прилетят орлы. Чуркин на то и Чуркин, Фермер. Ждать у моря погоды — не по его нутру. По договоренности с Румянцевым, он уже часть стройматериалов достал, и дело идет к тому, что управляющий на свой страх и риск, начнет закладывать новый коровник на двести пятьдесят голов. Учат проявлять инициативу, рачительность. Так где же их проявить, как не здесь? Хозяин он в Рогачеве или пешка какая? Вот тут он и должен, обязан показать себя. И покажет! Дождется весны и, как говорит его любимая теща, благословясь, начнет. Не в личных же целях он будет все это делать! В государственных, а значит — в народных. И пусть попробуют его в чем-нибудь упрекнуть. Партийная совесть не позволяет ему успокаиваться. Вот если крыша на старой ферме провалится и придавит кого-нибудь? Тогда Чуркина схватят за мягкое место, встряхнут за шиворот. И так встряхнут, что и «ох» не скажешь. Рот зажмут — язык не высунешь…

Ну, хорошо, раздумывал Чуркин, придут сюда скоро богатые, сильные организации — еще богаче, мощнее тех, что уже крепко обосновались на кудринских землях, придут и, по ведому свыше, возьмут под свою опеку совхоз, сделают из него что-то вроде огромного подсобного хозяйства. Население возрастет многократно. И населению надо мясо к столу, молоко, овощ, сметану. Село, значит, примет помощь крупной промышленности. Село и вернет свои блага сторицей. Но когда еще будут эти фонды, опека, дополнительная техника, кадры? Не сейчас же вот прямо упадут они манной небесной, не сегодня, а завтра. Пусть и близком, но завтра. Протянется еще, может быть, года три-четыре. Четыре года! А коровник-то у него, который поднимали, когда еще дед Митрий Крымов в два раза моложе был, в угрожающем положении! И чего тут ждать да тянуть со строительством, мать его в три попа!

Всю прошлую зиму, вплоть до весны, Тимофей Иванович спал тревожно. Ему грезились страшные сны, он вскакивал, точно подстегнутый, от резкого телефонного звонка, будь то дома или в конторе, вздрагивал от стука калитки. Все тревожился, что вот прибегут, позвонят и скажут: коровник обрушился!.. И как он мог согласиться разместить все дойное стадо своего отделения на зимовку в аварийном коровнике? С осени была тут комиссия, авторитетные лица. Хмуро, придирчиво все осмотрели и пришли к единодушному выводу: для зимовки коров не пригоден. Был составлен и подписан комиссией акт. Надо было убирать две сотни коров, а куда? Пускать на убой продуктивных животных было бы преступлением. И без того поголовье крупного рогатого скота увеличивается по совхозу и району медленно. Спешно искал Чуркин выход и нашел его в том, чтобы укрепить старые балки подпорными столбами, «подшаманить» перекрытия и оставаться на новую зиму «при своих интересах». Чуркин, человек в общем-то спокойный, выдержанный, все, что было нужно в коровнике укрепить — укрепил, а потом пошутил грустно, что у него в Рогачеве ферма стала похожа на шахтную лаву, которую, чтобы не завалилась, поддерживает крепежник.

— Не тоскуй, Тимофей Иванович, — успокаивал его директор, — еще зиму перезимуешь, а там…

— А там что, Николай Савельевич? — спрашивал Чуркин.

— Выстроим…

— Надеяться-то хорошо, но у меня всю зиму на душе будут кошки скрести, — рубил Чуркин воздух ладонью.

— У меня, представь, тоже.

Почти каждый день управляющий делал два-три захода в коровник. Войдет, навострит уши — большие, чуть оттопыренные, заросшие изнутри волосом, и слушает— не стонет ли где-нибудь балка. А балки потрескивали, особенно в сильный мороз. Доярки и скотники, точно озорники какие, уж стали подшучивать над своим управляющим.

— То не лед трещит, не комар пищит!.. Да, Тимофей Иванович? Споем-ка лучше давай «Вдоль по Питерской»! Чего горевать! Жить надо, молоко давать надо.

Чуркин отвечал обычно так, ободренный их поддержкой и неунывностью:

— Перезимуем, коли сказали гоп! Страх-то в душе не завелся?

— За женщин — не скажу, а мы, мужики, ничего, — говорил бойко молодой скотник.

— А сам чего-то вздыхаешь, Петра! — подлавливал его управляющий. — Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко. Хоть за курицу, да на свою улицу.

Девки и бабы прыскали, а храбрый скотник Петруха заливался румянцем и убирался с глаз, напялив поглубже шапку.

Понимал Тимофей Иванович, что животноводам не так уж и весело, но хорошо они делают, что подбадривают себя и его. Да и то еще надо понять, что свыклись. Но ему, управляющему, никак не свыкнуться. На флоте он был старшиной, и здесь за старшего. А кто к порядку привык, тот беспорядка не терпит. Вот и ходит, слушает, как постанывают отжившие свое бревна. За зиму раз пять посылал снег с крыши сбрасывать, чтобы перекрытия и опоры лишней тяжести не испытывали, а сам тем временем все выискивал, запасал материалы для будущего коровника. И проект уже был: строение сто на двадцать, со светом, теплом, автопоением, кормозапарником. Бригадира строительной бригады подбадривал в письмах: мол, как весной подам сигнал, так на крыльях летите ко мне.

Весна пришла шумная, скоротечная. Быстро согнала снега, прогрела землю, по низинам остро пошла в рост трава. Коров стали гонять на выпас. Только теперь Тимофей Иванович почувствовал полное облегчение, даже курить стал меньше. Скотный двор опустел. Однажды ранним утром приободренный Чуркин шагал к коровнику. Было, как говорится, раным-рано. Навстречу Тимофею Ивановичу шел чуть нахмуренный, цыгановатый Михаил Игнатов — зять любимый Хрисанфа Мефодьевича, которого он называл иногда Игнахой. Тесть ценил зятя за дисциплину, за трудолюбие, словом, ценил за многое доброе, что было в Игнатове. На заготовке кормов, например, тот так работал со своей бригадой, что не только на весь район — на всю область слава о нем шла. Все премии, вымпелы, подарки ценные были в бригаде зятя. С таким человеком можно было договариваться о деле и быть уверенным, что он не обманет, а исполнит и хорошо, и в срок.

Место встречи управляющего и лучшего тракториста совхоза было обговорено еще вчера. Сошлись, поздоровались скупо и направились к трактору, который стоял на выезде из коровника и уже похлопывал синим дымком. Чуркин засунул руки в карманы брезентовой куртки. Вид у него был решительный, непоколебимый.

— Разматывай, Миша, трос, захвати им подряд четыре крепежных столба, что в прошлом году мы подбивали под балки, и выдерни к черту их! Мать его в три попа!Если обрушится кровля, значит, мое ретивое не зря култыхалось всю зиму.

— Болело, поди? — Белые зубы блеснули в черной бороде и усах Игнатова. Чуркин подумал, что у тракториста такие же ровные, белые зубы, как у Николая Савельевича.

— Ты спрашиваешь — болело ли у меня сердце! Еще бы! Куда сердце летит, туда око бежит. У меня — все к коровнику. Посмотреть на Чуркина — такой бугай, а за флакон с валерьянкой хвататься стал. Жена ночью проснется, к груди моей припадет ухом — ритм считает.

— Она у тебя и учитель, и медик одновременно? — продолжал шутливо переговариваться Михаил Игнатов, волоча трос к коровнику.

А Чуркин между тем продолжал разговор на отвлеченную тему.

— Жена у меня настоящей травницей стала. Уж я смеюсь: скоро ты, говорю, Пее-Хомячихе на хвост наступишь, хлеб у нее отберешь!

— Пея в Кудрине успевает, а до Рогачева руки у нее не дотягиваются, — заметил Игнаха.

— Слышал, как она Мотю Ожогина от придури избавляла.

Тракторист повеселел.

— Это когда я на курсах учился в городе, а Мотька за невестой моей решил приударить! И куда лез? Если Галку мою с Ожогиным рядом поставить, так они будут смотреться, как лакированный туфель со стоптанным кирзовым сапогом. Высоко о себе Мотя мнил!

Чуркин на эти слова громко захохотал.

— Или влюбился, или так блажил… Давай я тебе, Михаил, пособлю!

Вдвоем они зачокеровали подпоры. Чуркин потер ладони, будто готовился ухватить нечто тяжелое и неудобное.

— Слушай, а чего это нам Мотька Ожогин вспомнился? — удивленно спросил управляющий.

— Да вспомнили, что его Пея от придури травкой отпаивала!

— А теперь-то он как — излечился?

— От придури — вроде, но от воровства и пьянства его могила излечит… Ну, я сажусь и дергаю! — сказал Игнатов.

Он забрался на сиденье, взялся за рычаги. Тимофей Иванович, посутулясь, отошел в сторону. Загнав в угол большого, толстогубого рта беломорину, он напряженным, цепким взглядом наблюдал за действиями тракториста.

Трос постепенно натягивался, в глубине коровника затрещало — стали вылетать один за другим крепежные столбы. Была короткая пауза, и вдруг с грохотом, подняв облако застаревшей пыли, обрушилась часть кровли и одной из стен коровника. В сыром весеннем воздухе распространился особенный запах трухлявой древесины.

— Отжил, болезный! Спасибо тебе за многолетнюю службу, — с чувством проговорил Чуркин. — Этот коровник строили мой дед, отец Хрисанфа Мефодьевича и старик Крымов. Полвека, считай, стоял!

— Добро ладили! — сказал Игнатов.

— Умели рубить! — Чуркин вытер со лба непрошенный пот и тяжело перевел дыхание. — Карл Маркс как учил? Он учил, что с прошлым надо расставаться весело. Вот мы, Михаил, весело и расстались. Наверно, только у нас здесь, в медвежьем углу, и сохранилось еще такое старье. В других хозяйствах, посмотришь, все новое, прочное. А мы тут маленько призадержались с развитием. Ничего! Построят на Чузике город, и будет на нашей улице праздник.

— По бревнам растащить этот одр, что ли? — спросил Игнатов.

— Нет! — Тимофей Иванович приложил указательный палец к губам и хитро повел глазами. — Во-первых, рухнул коровник сам. Понял? Во-вторых, кому надо — пусть едут и смотрят. А нам сейчас, засучив рукава, немедленно рыть котлован под фундамент нового здания. Шукну строителям, и понеслась душа в рай!.. А вообще-то ты, Миша, видишь, что могло быть? И коровок прихлопнуло бы в один тяжкий час, и тех, кто их старательно каждый день за сосцы тянет.

— Тогда звони Румянцеву и доложи обстановку, — сказал Михаил.

— Ему — не буду. Сначала — Кате, жене его. Как совхозный диспетчер и добросердечная женщина, она всегда понимала мои заботы, тревоги…

Екатерина Ивановна Румянцева, а для многих попросту Катя, была человеком действительно с мягким, отзывчивым сердцем, все принимала близко: успехи в совхозе — радуется, как где-нибудь плохо — до слез довести себя может. Случится ли где какая авария, потравят ли всходы нерадивые пастухи, уйдет ли под снег неубранный хлеб — места не находит, истерзается вся. Как-то однажды далекая Тигровка нуждалась в печеном хлебе (с пекарней там что-то произошло), так она «тупой пилой мужу шею перепилила», пока тот не добился вертолета через Ватрушина и не послал туда выпечку кудринской пекарни. У Кати что в душе, то и на лице, скрывать свои чувства она не умеет, будь то радость, печаль или горе. И тревоги Тимофея Ивановича она принимала к сердцу, спрашивала:

— Как ты там, дышишь?

— Пока кислорода хватает, Катерина Ивановна, а дальше не знаю, что будет, — говорил Чуркин и поводил плечами, как будто одежда стесняла его, сковывала. — Что новенького на кудринском горизонте?

— То же самое, что и на рогачевском: вертолеты летают.

— Пусть себе. Это к лучшему. Ну так пиши, принимай сводку…

Сейчас он вошел в контору и посмотрел на часы. Было так рано, что еще не у всех по деревне печи топились. Петухи едва начинали распевать заспанные голоса. Взбудораженный Тимофей Иванович хорошо думал о себе в эту минуту, и тракториста Мишу Игнатова, Игнаху, хвалил: ловко же тот управился с подпорками, и обещал никому ни слова. Приписан, как говорится, Игнатов был к Кудрину, но вчера он здесь оказался, в Рогачеве, и Чуркин попросил его заночевать на отделении у них, чтобы утром все задуманное и порешить.

Звонить Румянцевым домой управляющему не хотелось. Катя наверняка занята приготовлением завтрака, потом будет собирать свою гвардию в школу. Не стоит людям мешать в такой ранний час. Всполошатся, а ведь ничего не случилось плохого, кроме хорошего…

Сидя у себя в конторе, Чуркин курил с таким удовольствием, с каким не курил давно.

Наконец можно было звонить в совхоз.

— Диспетчерская?.. Катерина Ивановна? Доброе утро… Как всегда, ты уже на боевом посту!

— Привычка, Тимофей Иванович! Муж говорит, что я даром хлеб не ем. Это он меня хвалит так, подбадривает. Доверие начальства надо оправдывать!

— А верно, я слышал, что ты собираешься в кудринскую милицию переходить секретарем? — басил дружелюбно Чуркин.

— Как лопнет последний нерв на этой работе, так точно уйду! В милицию — с радостью! Теперь там нет Аркаши Вахлакова. Новый участковый пришел — стройный, высокий, веселый. Да, он самый — Владимир Петровин!

— Большая потеря будет для сельскохозяйственной отрасли! Это я честно! Без такого диспетчера, как ты, Катерина Ивановна, мы — пропащие люди!

— Не пропадете… Что-нибудь новое есть? Передавайте — записываю…

— Новое, Катерина Ивановна, в том состоит, что старый коровник у нас с одного края рухнул!..

— Что?! И пришибло кого-нибудь? — испугалась натой стороне провода Катя.

— Тогда бы и радости не было — сплошное горе, — тихо посмеивался Чуркин.

— Напугал ты меня, Тимофей Иванович!.. И радешенек! У меня от твоего сообщения аж трубка заискрила.

— Еще бы! Я сейчас, знаешь, как тот председатель колхоза пятидесятых годов, из деревни Коровино. Тебе Румянцев об этом не рассказывал? Нет. Тогда послушай… Война здорово нас тут всех поразорила, и вот тот председатель артели, чтобы зазвать людей в свое хозяйство, сел письмо в газету писать. И так его начал: «На живописном берегу реки Пузё привольно раскинулось село Коровино»… Ну, здорово, правда? А в том селе Коровино — пять дворов. А Пузё — речушечка, которую легко переплюнуть… Свое письмо, красиво написанное, он отослал в редакцию, а вскоре пришло решение об укрупнении мелких артелей… Вот я и думаю, что тот председатель обрадовался, как я теперь! Старое одеяние сбросим, в новое вырядимся. Отстроим коровничек — залюбуешься!

— Строить-то тебе, Тимофей Иванович, с оглядкой придется.

Чуркин почувствовал, как сразу потускнел Катин голос, улетучился ее мягкий юморок. Спросил:

— Ты намекаешь на что-то? Или что-нибудь знаешь?

— Не забывай, как моего Румянцева судили за кудринскую столовую.

— Да знаю. А чем все то кончилось? Благодарностью за экономию средств.

— А нервы не в счет, так по-твоему, что ли? — Катин голос дрогнул.

— На то и нервы, чтобы их тратить! На то и жизнь!.. У меня сводка готова. Принимать будешь?

— Диктуй…

Чуркин подвинул к себе поближе тетрадь в клеенчатом переплете, перелистнул ее на нужную страницу и стал передавать сводку.

* * *

Строительство нового коровника в Рогачеве началось сразу же по весне. Залили фундамент, выложили из бруса стены и… выдохлись. На большее стройматериалов у них не хватило. Начались звонки и письма в район, область, но все это, видимо, не попадало в руки тех, кто мог сказать веское слово и подкрепить его практической помощью. Дело оказалось настолько нелегким, что даже участие первого секретаря Парамоновского райкома партии Игнатия Григорьевича Кучерова пока ничего положительного не приносило.

Вот уж и лето в зените. А оно, это лето, не крымское, а нарымское: глазом моргнуть не успеешь, как лист полетит, за ним запорхают и белые мухи. Куда коров ставить, если стройку не довести до конца?

У Чуркина щеки опали, брючный ремень ослаб на целых четыре деления. Однажды, когда он сидел нахмуренный в своей мрачноватой конторке и смотрел на облупившуюся, давно не беленную стену (уж тут не до таких «пустяков» было), позвонил Румянцев. Чуркин услышал его обычный раскатистый голос, ободряющий тон и даже представил, как тот радостно, белозубо улыбается. И не мог понять причину приподнятости Николая Савельевича.

— Чему весел так, товарищ директор? — спросил управляющий.

— Радуешь! — приободрился Тимофей Иванович. — Если на том совещании собираются действительно рассматривать все вопросы в комплексе, то наш рогачевский коровник туда же должен входить. Продовольственная программа прежде всего на нас с тобой ложится. Молоко, мясо и хлеб — нам добывать!

— Ты, Фермер, только вперед меня не выскакивай, — предостерег Чуркина Румянцев. — А то ведь ты бываешь шустрее шустрого. Надо к нашему вопросу подход найти, обдумать все хорошо.

— Я разае против? Ты — директор, тебе и карты в руки, — немного обиженно отвечал Чуркин.

И опять, после этого разговора с директором, управляющий лучшего отделения Кудринского совхоза стал спать тревожным сном, ожидая приезда Латунина.

2

Румянцев и сам измотался с этим коровником, выискивая недостающие четыреста пятьдесят кубометров пиломатериала. Вроде, и обещают, а не дают.

— Я тебе что говорил! — кипятился Кислов, поджимая тонкие, нервные губы. — Нырнул в омут, теперь выплывай, выбарахтывайся. По всей области вон какое строительство! Такие объекты большие и важные, что на нас с тобой и внимания не обратят.

— Ты это брось! — тоже горячился Румянцев. — Конечно, на общем фоне рогачевский коровник — песчинка, конопляное семечко. Но если мы эту стройку начали, то должны благополучно и кончить.

— Благополучно вам с Чуркиным намылят шею. Самовольники!

— Не пугай нас, Демьяныч! Мы в делах больше твоего битые. Не в свой карман кладем. Если уж так будет туго, дойду до обкома партии.

— Валяй, — отмахивался начальник райсельхозуправления. — Пиши, звони. Мне душу облегчишь!

— Ты на это рассчитываешь?

— Да как сказать… Требуй! По уху не ударят.

Румянцев мужик был из цепких, ухватистых и выкручиваться умел. На это хватало у него и ума, и знаний, и выдержки, и ловкой изворотливости. Хоть и стоило это усилий, иногда и больших, и, может быть, одна Катя, жена, и знала тому истинную цену.

Не так давно директору Кудринского совхоза пришлось пережить тяжелые дни: его обвинили в расточительстве, в распылении государственных средств, но он не был ни в чем виноват, как потом все и выяснилось. Однако нервы ему и Кате потрепали порядком. Дело касалось строительства совхозной гостиницы, школы, столовой.

Эти объекты в Кудрине затеяли строить еще до него, и Румянцев, придя к руководству хозяйством, застал стройки «законченными» на одну треть. Сооружались они силами передвижной механизированной колонны подрядным способом. Сроки сдачи прошли, и нового директора совхоза, естественно, начали подгонять. А он уже и сам разобрался во всем и засучил рукава.

Едва отвели посевную кампанию, как Николай Савельевич ушел с головой в совхозные новостройки, не давал покоя ни себе, ни прорабу мехколонны Бурбею. С грехом пополам, к поздней осени возвели гостиницу и столовую при ней, и школу успели сдать к началу учебного года. Теперь в Кудрине была новая восьмилетка, было где пообедать и ночевать приезжему человеку. Кудринцы радовались такому событию, но кто-то из слишком «дотошных» людей увидел оплошность строителей: туалет в школе отнесли слишком далеко от учебного корпуса. Пошла куда надо «цыдуля», где прямо указывалось, что во время перемены дети не успевают добежать до туалета и на урок возвращаются «в мокрых штанишках». Автор «цыдули», как говорится, хватил через край, но письму дан был ход и… туалет немедля приблизили к школе, а Румянцеву сделали замечание, хотя школу и туалет закладывали до него. После этого автор жалобы еще больше воспрянул духом: успех побудил его к новым «деяниям». Он направил еще одну жалобу, в которой теперь возмущался тем, что-де в совхозе не экономят государственный рубль, допускают перерасходы, и просил, чтобы соответствующие органы занялись проверкой как следует. Фактов в доказательство своего обвинения аноним-автор не приводил, однако и это письмо не оставили без внимания.

И однажды в Кудрино пожаловал инспектор-ревизор областного Стройбанка, некто Притыкин. Николай Савельевич, по простоте душевной, сам ездил его встречать на машине с Рудольфом Освальдычем Теусом, привез гостя в поселок и поместил в совхозной гостинице, недавно отстроенной, в люксовском номере, где были не только телефон, телевизор, умывальник, но и простор для хождения из угла в угол. Подхалимства в Румянцеве не было, но он, как директор совхоза, считал своим долгом встречать и устраивать приезжающих к нему гостей.

Инспектор Притыкин остался доволен приемом и всем, тепло попрощался с хозяином совхоза, который по вызову срочно должен был вылететь в райцентр на совещание по предстоящей зимовке скота.

— Не беспокойтесь, — сказал Притыкин Румянцеву— Письмо на вас анонимное и в нем, по всей вероятности, много натасканного. Похоже, кто-то сводит с вами счеты. У вас недруги есть?

— Да, поди, как не быть недругам! — искренне ответил Николай Савельевич. — Пословица говорит, что на весь мир не будешь мил.

— Вот и прекрасно! Разберемся, угладим, уладим, — успокоил Притыкин совхозного директора.

— А я и не беспокоюсь, — сказал на прощание Румянцев, пожимая пухлую, влажную руку ревизора-инспектора, который, должно быть, страдал, судя по полноте, болезнью сердца. — Козьма Прутков советовал смотреть в корень. Почему-то мне кажется, что он тут имел в виду всех контролеров и ревизоров. Желаю вам успеха!

Дальнейшие события, связанные с проверкой директорской честности, начали развиваться неожиданно вкось…

В Кудрине с давних пор существует одно предприятие — лесхимзавод. Занимается оно валкой березняка и осинника на дрова, пилит из хвойника брус, тес и плаху и снабжает этим стройматериалом исключительно Новосибирск, откуда регулярно гоняют сюда по зимнику (экая даль!) тяжелые грузовые машины. Вяжет Кудринский лесхимзавод метлы и веники для парных в банях, выстругивает черенки для лопат и грабель. Но главное у лесхимзавода не это.

Главное — пихтовое масло, на которое спрос в стране растет с каждым годом. Производство пихтового масла не сложное, однако же трудоемкое: много надо рубить пихтолапки, собирать ее в тайге по большой площади, сваживать к установке, где потом и выпаривают пихтовый бальзам — прозрачный, душистый. С химзавода за масло — особый спрос. Когда все идет ладно — хвалят и премируют. Когда завал — мнут бока. В тот год предприятие как раз много не додало своей основной продукции, и в кудринский лесхимзавод прибыл представитель из самой Москвы.

Директор лесхимзавода, предвидя грозящие ему неприятности, само собой, озаботился тем, как бы получше да посердечнее встретить гостя. Чем кормить и поить — речи не шло (и стерлядей с Оби привезли самолетом, и глухаря истушили в сметане, и клюквы, брусники отборной хватало, и…), но как занять в гостинице люкс, когда люкс уже занят? За Румянцева оставался его заместитель, молодой человек Кайдаров. Житейского опыта у Кайдарова не было, особой смекалки тоже и, когда ему позвонил о своей «острой нужде» руководитель лесхимзавода, с которым Кайдаров был более чем в приятельских отношениях, Кайдаров без задней мысли сказал:

— А мы этого, областного, переместим в другой номер. Не велика шишка!

Сказал и сделал. Причем, самолично помог перенести вещички инспектора-ревизора. Притыкин, конечно, жутко обиделся и свое неудовольствие выразил не двусмысленно:

— Безобразие! Таких, как мы, повсюду встречают хлебом-солью и коньяком! А вы ко мне тут, как к бедному родственнику…

Лицо Притыкина пылало, точно осенний кленовый лист, редкие волосы на темени от испарины разом взмокли, а сытенькое брюшко вздымалось и опадало, вздымалось и опадало. Словом, расстроили человека и озлобили. Скоро, однако, Притыкин взял себя в руки, произнеся одно лишь короткое слово:

— Ладно…

Это обычное и так часто употребляемое слово должно было тут выражать суть поговорки: «Наш Кузьма всех бьет со зла». Фининспектор начал выискивать, вынюхивать недостатки, а при особом усердии и желании всегда можно найти, к чему придраться и предъявить обвинения даже телеграфному столбу за то, что он «окопался и слишком окоренел». За несколько дней неустанных поисков Притыкин насобирал целый воз и маленькую тележку «нарушений», «отклонений» от проекта и составил акт. Румянцев к тому времени вернулся из Парамоновки, ознакомился с документом, в сердцах назвал этот акт липовым и подписывать его наотрез отказался.

— Мы при строительстве гостиницы и столовой из сметы не выходили, — заявил он Притыкину.

— Областной прокурор разберется, — морщился фининспектор и отводил глаза в сторону, не выдерживая прямого взгляда Румянцева.

Ревизор укатил в город и сделал все так, как обещал: представил материалы проверки в прокуратуру. Скоро пришла бумага районному прокурору Демешину, с которым Румянцев когда-то вместе работал в райкоме партии. Демешин позвонил из Парамоновки директору совхоза, заговорил приветливо:

— Слушай, Николай Савельевич, у тебя по строительству перерасход обнаружен.

— Никакого перерасхода, Михаил Феофанович. Тут в мое отсутствие этого Притыкина из люкса переселили в обычный номер, вот и «образовался» перерасход. — Слово «образовался» Румянцев выделил интонацией.

— Я тебя понял. Возбуждать дела не буду, но ты все-таки переведи в банк треть своего оклада, а квитанцию вышли мне.

— Михаил Феофанович! Мне эти семьдесят-восемьдесят рублей не жалко, но с какой стати? По смете у нас все в ажуре.

— Значит, с таким вариантом не соглашаешься?

— Потакать Притыкину не хочу!

— Тогда придется суду доказывать, что ты белый.

— Лучше так, Михаил Феофанович! Честнее и благороднее, как говорят.

— Жди. Выездной будем делать…

А тут как раз подоспел отпуск, все уже было обдумано и решено на семейном совете: Румянцев летит в Закарпатье печенку лечить, а Катя с детьми отправится в Павлодар к отцу с матерью. И вот тебе на! Сиди на чемоданах, ожидай выездной суд. Катя заплакала: за мужа ей было больно. За пятнадцать лет их совместной жизни она своего Николая хорошо знала: честный, не жадный, на работе горит и подкупить себя сроду не даст. Уж вот и нервы расшатаны, печень стала шалить.

Бывает вспыльчив и тем часто портит отношение с начальством. Суд… Как он один тут останется? И Катя сказала:

— Пока вся эта чехарда не пройдет, я с детьми никуда не поеду.

— Но ведь родители тебя с внуками ждут. Ты им писала, что скоро приедешь. Отец расстроится. Он и так сильно болен.

Катя кивала, наклонив голову, разглаживала подол сарафана на коленях; верхняя губа у нее обиженно наползала на нижнюю. Николай Савельевич знал, что уговаривать жену бесполезно: как надумала, так и поступит.

Жизнь из привычного ритма не выбилась: продолжалась работа, всегдашние хлопоты. После июльской засухи, когда спичку было боязно зажечь в лесу, зарядили дожди — бесконечные, нудные. На улице стало серо, промозгло, крыши и стены домов почернели, только на огородах запоздало зазеленела картофельная ботва. Катя молча управляла домашним хозяйством, ходила на службу в диспетчерский пункт, принимала, передавала сводки. Как раз в это время сползли и опрокинулись на узком мосту через Чузик два молоковоза, и Катя сцепилась ругаться с дорожным мастером Утюжным, который исполнял прямые свои обязанности с такой прохладой, что на дела его рук тошно было смотреть. Мосты через таежные речки гнилые, расшатанные, возле собственного дома Утюжного озером разливалась лужа, и ее надо было обходить за версту.

— Когда осушением домашнего болота возмешься? — язвительно задавала ему вопрос Катя, имея в виду эту самую лужу. В ней свинья-то, и та лечь боится, потому что с ушами зальет!

Утюжный скалился, передергивал нижней губой, потом верхней с черными усиками, густыми и коротко остриженными, будто под носом ему мазнули ваксой, крякал и ловко отбрехивался:

— Так она ж меня не касается, лужа! Когда к дому иду, то стараюсь кружным путем попадать.

— Ох, накажут тебя за твое нерадение, Утюжный! — предрекала Румянцева. — Не я твой начальник, а то бы ты у меня поплясал камаринского…

Дорожный мастер боялся встречаться с Катей, избегал ее. Но она его находила, доставала из-под земли, и тогда он никуда не мог деться от Катиных гневных слов.

— Совесть у тебя есть!? — кричала она на него в телефонную трубку. — Опять две тонны молока разлили у моста через Чузик! Молоко так тяжело достается, а ты помогаешь его в речку спускать! Полкана спустить на тебя надо, Утюжный! В газете с песочком продраить!

Последние Катины слова стали пророческими: фельетон о дорожном кудринском мастере был напечатан в парамоновской районной газете. Злой получился, едкий. А написал его, с легкой руки, участковый уполномоченный Кудрина лейтенант Владимир Петровин. И повод нашел подходящий: в той самой луже, что озером разливалась у дома Утюжного, утонул пьяный какой-то ночью. Тут уж Петровин покатался на косточках дорожного мастера, хотя какие там у Утюжного косточки— жир сплошной, как у закормленного кабанчика.

— Дожился, дождался всенародного осмеяния, — качала головой Катя.

— Что теперь будет со мной? — спрашивал растерянный Утюжный.

— Дадут по шапке! Поменяют твою ондатровую на кроличью. Пожалеешь небось…

Переругиваясь иногда с Утюжным и такими, как он, Катя забывала на время свою печаль. Суд все не ехал и ждать становилось тяжко, невыносимо. В доме Румянцевых, обычно таком веселом и шумном, поселилась гнетущая тишина. Мальчишки перестали играть в борьбу, уткнулись в книжки. Старшая дочь уходила к подругам или тоже читала в своей маленькой комнате. Переживания родителей передавались детям. Телевизор включали редко, и то это делал хозяин. Видно было, что он крепится. Но шутки и смех у него выходили наигранные, вялые — без живой искры.

К тому, что было, что лежало камнем на душе Кати, прибавились еще слухи, мол, директор совхоза у них человек ловкий: не успел поработать, а уже и заворовался, замошенничался, руки погрел. Заведующая совхозной базой, кудринская Трындычиха, больно старалась на этот счет. Румянцев ее журил, наказывал за непорядки, так она начала ему мелко мстить. Ей подпевала Пея-Хомячиха. Сойдутся вдвоем, начнут тараторить— водой не зальешь. И Мотька Ожогин туда же. Но из этих троих ни на кого так не злилась Катя, как на Хомячиху. Вот уж чья бы корова мычала, а ее бы молчала. Сама вся в обмане и лжи, спекулянтка отъявленная, ворожейка, знахарка, а невиновного человека, коммуниста лезет судить! Не выйдет, не запачкать им грязью Румянцева. И на партийной работе он был, и председателем сельсовета избирался, и в партшколе учился. Везде о нем доброе слово по делам его сказывалось. И в совхозе труды Румянцева видно, даром что он тут недавно. Мог и не ехать сюда, нашли бы где и получше местечко…

Те недели, что ожидали выездного суда, горькими им показались. Шофер Рудольф Освальдыч, человек молчаливый, медлительный, помогал по воскресным дням скрашивать жизнь директорской семье. Подъедет к калитке на своем чистеньком вездеходе, войдет в дом, остановится у порога, сияя широким, натужно-красным лицом, позовет съездить на Чузик или в бор за грибами, или к Чуркину в гости. Тимофей Иванович звонил из Рогачева постоянно, приглашал в воскресенье сходить на болото за черникой, за речку Коргу за красной смородиной. И Румянцевы садились всей семьей в машину, ехали. Движение, дорога, природа настраивали на успокоительный лад.

Суд, наконец, явился в Кудрино. Николай Савельевич пришел к ответу в новом синем костюме, при галстуке, хотя было жарко, дожди прекратились, и августовское солнце снова светило ярко и благодатно.

Два дня суд добирался до истины, и добрался-таки. Сметная стоимость построек коммунально-бытового назначения равнялась ста двадцати шести тысячам рублей. Израсходовано же было только девяносто четыре. Где же хищения, перерасход? Налицо очень солидная экономия. За это надо премии выдавать, объявлять благодарности. А директору совхоза, за радение его и смётку, вон чего хотел «удружить» фининспектор Притыкин! Плюнули в душу честному человеку, семью терзали, отпуск пошел насмарку. Да что б ему пусто было, Притыкину! Чтоб он икал целые сутки кряду! Из мелкой личной обиды такое кадило раздул! Опасны для общества и такие люди, как этот ревизор! Ничего, отольются ему невинные слезы…

Катя долго не могла унять своего расстройства. Но печаль мало-помалу сменилась радостью.

В отпуск они тогда так и не съездили. Отдыхали у речки с удочками, жгли ночами костры, ходили в погожие дни по ягоды и грибы. Опять повернулась к ним жизнь доброй, светлой стороной.

Николай Савельевич был скоро отозван из отпуска. В разгаре была заготовка кормов, и приближалось не менее жаркое время уборки урожая.

3

О своей жене Николай Савельевич всегда думал с нежностью и теплотой. Могла же тогда уехать с детьми в Павлодар, а вот не уехала, не захотела оставлять его одного в трудные дни. Тесть Румянцева, инвалид войны, ждал свою дочь и внучат, но Катя отписала родителям, не вдаваясь в подробности, что нынче поездка у них не выгорает, что у Коли «дела по совхозу тяжелые», оставим, мол, встречу до будущего года.

А легко ли ей было это сказать: «Оставим встречу!» Старик больной, с сорок четвертого года без ног. Мужественный человек, а жена его подвижница. Таким женщинам, как она, при жизни памятник надо ставить.

Когда Николай Савельевич на последнем курсе своей партийной учебы в Омске женился на Кате (она работала воспитательницей в одном из детских садов), собрались они к ее родителям в Павлодар. Увидев мать и отца жены, он был поражен: перед ним были сильные, не сломленные люди. Он прикинул в уме, сколько же лет его теперешняя теща ухаживает за своим искалеченным войной мужем! Да, какой тяжкий крест выпал на ее долю. И ни жалоб, ни слез, ни вздохов. Веселые речи, живые, нескованные движения…

Теща быстро собрала на стол, сели обедать. Зять начал было расспрашивать тестя о минувшей войне, о боях, в каких тот участвовал. А тесть его, человек с изможденным лицом, худой, весь такой скелетистый, улыбнулся горько, свесил голову и сказал:

— Не спрашивай меня, сынок, об этом. Не спрашивай, если не хочешь, чтобы сегодня у меня на глазах заблестели слезы. Нервы потрепаны, порваны. Да и как им крепкими быть, если, представь, мне в полевых условиях четыре раза ампутацию делали. Отпилят — гангрена. И опять пилят, пока не спасли от смерти. Видишь вон, как ноги укоротили-то? А я ведь до войны пахарем был, землю люблю…

Катя потом наедине говорила мужу:

— На слезы я слабая. Увидела раз, как отец весной протянул с кровати руку к цветочному горшку, взял комочки земли, размял на ладони и нюхает. Потом отвернулся к стене и долго молча лежал. А у меня от увиденного всю душу сжало! И наревелась же я тогда в тайне от родителей…

— Вы в Павлодар из деревни приехали? — спросил Николай жену.

— Да. Отцу дали квартиру, как инвалиду войны. В деревне печь надо топить, дрова, воду носить. Мать там совсем из сил выбилась, еле ноги носила. — Катя провела рукой по волосам мужа, сказала с улыбкой: — Я за тебя знаешь почему замуж пошла? Чтобы в городе жить!

— Шутишь!

— Конечно!

— А то я могу тебя в Омске оставить, а сам на село поеду.

— И я! Куда иголка, туда и нитка.

В село так в село: это обоих устраивало. И далекое Кудрино позже тоже не испугало их. Тогда уже много писалось и говорилось о тамошних месторождениях. Значит, придет когда-нибудь и туда большая — с размахом — жизнь.

Да, не побывала в тот год Катя с детьми у родителей в Павлодаре из-за амбиции Притыкина. А муж настаивал, даже билеты заказывал Гале Игнатовой, дочке Хрисанфа Мефодьевича, но Катя ответила свое твердое «нет», и на том усилия Румянцева кончились. Уж если его Катя поджала тонкие, нервные губы, округлила глаза, считай, что с ней сладу не будет. Внушительно и спокойно ответила она мужу:

— Мы остаемся с тобой.

Вот такой она и бывала — стойкой, непокорной, когда от нее жизнь этого требовала. На работе ли, дома Катя не менялась, оставаясь сама собой, не льстила, ни под кого не подлаживалась. Мало бы кто мог так справляться с диспетчерской должностью, как справлялась она. Управляющие на отделениях, и Чуркин в том числе, этот Фермер, побаивались ее, без обиды называли то «следователем», то «прокурором». К вечеру у Кати все графы заполнены, цифры обсчитаны — можно докладывать и в райком, и в райисполком, да хоть в само министерство. Начинала она обычно с Тимофея Ивановича Чуркина. Дела у него — лучше всех по совхозу, а когда с приятного день начинаешь, потом легче до самого вечера дышится. Но, бывало, и Чуркин ее огорчал. Как-то однажды она его спрашивает:

— Дай показатели по молоку, Тимофей Иванович, порадуй район высоким надоем.

— У меня, Катерина Ивановна, дизель из строя вышел. Электроэнергии нет — коровы не доены.

— Господи, и когда к нам сюда высоковольтную линию подведут! — огорчилась Румянцева. — Сидим каждый на своем движке и от его исправности целиком зависим.

— Как начнут разрабатывать месторождения, так и государственная электроэнергия к нам придет, — басил в трубку рогачевский управляющий. — Моли бога, чтобы это скорее произошло.

— Я не крещеная — бог меня не услышит.

Труднее всего было Кате соединиться с Тигровкой, с управляющим Милютой: оттуда сводку передавали по рации. Помехи бывали такие, что уши от треска закладывало. Прибежит Катя домой с работы, сядет за стол, а голову ей забивает собственный голос: «Алло! Алло!» Зажмет она виски ладонями, наклонит лицо и сидит так, точно в оцепенении…

Все сведения по совхозу, добрые и дурные, пропускала она через чуткое свое сердце. То застрянет машина с зерном, то остановятся комбайны — не могут перебраться через ложок на новое поле. То чья-нибудь бригада «горит» с заготовкой кормов, то на ферме падеж. А у кого-то возросли привесы молодняка — это приятно, это радует. И рождение, и смерть — все волновало ее, находило в душе отзвук.

Звонила она из своего диспетчерского поста. Звонили и ей.

— Катя, голубушка, — просил чей-нибудь женский голос. — Ребеночек заболел, температура высокая. Узнай, может, какая машина попутная будет к нам?

И машина отыскивалась. Не отказывался от участия в таком человеческом деле и Рудольф Освальдыч.

Дети для Кати всегда были дороги, будь то свои или чужие. Со своими тремя ей достается. Отцу все некогда, он и дома-то иногда не ночует — то в район, то в Тигровку, а в Тигровку легче заехать, чем выехать. Дождь прольет, порасквасит глину и — стоп, машина! Подвернется тягач из экспедиции — выручит. Нет — жги костер, кипяти в котелке чай.

Когда в Кудрине не было гостиницы, дом Румянцевых многим гостям распахивал двери. Секретарь ли райкома приедет, из районной милиции кто, Кислов ли пожалует — милости просим. Вот постель, вон стол с самоваром, кастрюля со щами на печке. Как говорится, чем богаты. Приводя гостя в дом, Николай Савельевич ему обязательно скажет:

— Не стесняйтесь. И запомните, что на наши рабочие отношения это не повлияет. За что надо с меня взыскивать — взыскивайте.

Гости в доме — хозяйке хлопоты. Но уж такая она шустрая, что у нее на плиту все быстро приставлено, парится и жарится, гудит самовар, пахнет мясом, пережаренным луком. Никто из гостей от Румянцевых голодным не уезжал. Катя могла и среди ночи подняться, квашню завести, печь натопить, настряпать румяных, с хрустящей корочкой пирожков. А когда затевались пельмени, она командовала:

— Засучивайте, гости, рукава, становитесь к рабочему месту. Пельмени — стряпня коллективная.

Иной гость и не ждет указаний, а сам добровольно становится в ряд к столу. Мясо прокручено, тесто раскатано, и ровненькие «ушастики» ложатся на убеленный мукою противень.

Катя относилась к тем умным женщинам, которые совершенно не ставят цели командовать в доме и мужа держать, что называется, в повиновении. Но власть ее, как бы сама собой, тонко распространялась на Николая Савельевича всегда, и особенно, когда это было необходимо. Она умела видеть, ценить и щадить его мужское достоинство, зря не шумела и не понукала, а просила сделать то-то и то-то, как бы советуясь. Такое отношение ему было по нраву, и она была этим тоже довольна. Как муж, как глава семьи, Румянцев никогда не занимался ненужной, глупой похвальбой жены, этим дешевеньким подхалимажем. Зато по большому, счету Катю он ставил высоко и знал ей истинную цену. В его глазах Катя выросла еще больше, когда отказалась от поездки в Павлодар. Не умер бы он, не загулял — пережил бы все в одиночку. И обиды на жену не держал бы. Но что-то, конечно, осталось бы неприязненное и горькое, ущемило бы душу. Хорошо, что она тогда на своем настояла…

«Потому не уехала, — думал Румянцев, — что помнит и мою заботу о ней, когда ее однажды так жестоко беда коснулась».

Они только недавно перебрались из одного обского поселка в Кудрино, обосновались в том доме, где и теперь живут. Дом им понравился — просторный, высокий, снаружи красиво отделан фальцованным тесом. Летом с уличной стороны — вьюнки от завалины до карниза. По изгороди — поленницы дров. Есть огород и есть где держать скотину. Одно плохо — не было своей бани. Но баня была приличная у соседей напротив. Договорились, что раз в неделю будут ходить туда.

Однажды по осени Катя топила сама, вроде бы выгребла все головешки, задвинула вьюшку, помыла полы в предбаннике и парной, плеснула на камни из ковшика— проверила крепость пара. Осталось ей выскоблить лавки, полок, как это делала ее мать когда-то. Скоблить начала, а что было дальше — не помнит…

Очнулась она уже дома, услышала с разных сторон далекие, тонкие голоса, будто писк комаров, увидела мутные лица — мужа, детей, соседей. И белый халат врача… Голова раскалывалась от боли, но эту боль подавляла другая, невыносимая — боль в лопатке, словно кто в нее выстрелил или ударил ножом.

— От угара ее мы спасли, — говорил врач, от которого сильно пахло нашатырным спиртом. — А вот ожог… Необходимо срочно везти в Парамоновку, а может быть, даже в область.

«Я потеряла сознание и упала спиной на раскаленную печь!» — подумала Катя, и перед глазами ее поплыло, закружилось.

— Ожог тяжелый, — сказал врач, но Катя уже не слышала его слов.

На правой лопатке у нее был выжжен лоскут кожи, величиной с мужскую ладонь. Она бы наверно сгорела, не подоспей муж с ведрами холодной воды.

Болела Катя полгода. Николай Савельевич брал отпуск без содержания, летал в город Бийск — доставал там на местном заводе облепиховое масло. Оно-то и помогло залечить ожог до конца.

Вот было время тогда суматошное для Румянцевых! Сам он руководил большим, сложным хозяйством, не знал покоя ни днем, ни ночью. И за детьми догляд, и за больной женой. Мыл полы сам, управлялся в хлеву с поросятами — приходилось держать своих, чтобы на сторону не заглядывать и пример другим подавать… Не скоро после беды в дела включилась жена. А как включилась, к нему самому хворь пристала: так однажды схватило печень, что его на самолете по санзаданию увезли прямо в город.

Попал он сначала там в руки неопытные. Осматривал его молодой врач, измерял выпуклость печени, что-то высчитывал и бухнул, как говорила старая мать Николая Савельевича, «наобум Лазаря»:

— У вас цирроз…

В первые секунды смысл этого слова не дошел до сознания Румянцева, а когда дошел, он, с обычным своим юморком, пробубнил:

— Доктор, вон там, у порога, мои ботинки стоят. Подайте один мне сюда — я его в вас пульну!

— В меня? — поднял удивленно брови молодой врач.

— Именно!

— Вы невоспитанный человек, — обиделся доктор.

— А вы? Я же своими ушами слышал, какой вы мне диагноз поставили: «Цирроз». А вам разве в институте не говорили, что это слово при больном не произносят!

— Простите, — густо покраснел молодой медицинский специалист и потупился. — У меня это вырвалось… непроизвольно. Так сказать, мысли вслух…

Румянцеву была тут же назначена консультация у профессора-клинициста.

Профессор, мужчина седой и поджарый, вида спокойного и задумчивого, осматривал Николая Савельевича молча, выстукивал его и выслушивал, как дятел больное дерево. Румянцев лежал на койке, полуприкрытый серым байковым одеялом, и ожидал приговора.

— Вы, кажется, из села? — спросил профессор.

— Да. Из Кудрина.

— Во многих селах нашего края я был, но в Кудрине не приходилось. Там у вас что?

— Я в совхозе директором…

— Отлично! Овсы растут на ваших полях?

— Превосходные! — Румянцев приподнялся повыше. — В прошлом году местами взяли с гектара на круг по сорок центнеров!

Профессор кивнул и задумался.

— Тогда мой вам совет-предписание. После того, как мы вас отсюда дней через двадцать выпустим, вы дома возьмите отборных овсяных зерен, запаривайте их и пейте отвар.

— И долго? — обрадовался Николай Савельевич такому простому исходу.

— Пока не заржете.

В палате поднялся смех: шутливый ответ профессора развеселил больных.

— Посмейтесь. Это нам всем полезно, — сказал профессор и вышел.

Овес Румянцев запаривал и регулярно пил отвар по утрам и на ночь. Болезнь отступила, и Николай Савельевич но сей день добром вспоминает столь простой и полезный совет ученого.

4

Уже на втором году работы Румянцева директором Кудринского совхоза однажды в марте прилетел сюда на белом большом вертолете первый секретарь обкома Викентий Кузьмич Латунин. Вопрос, по которому здесь собирались на совещание важные лица, касался кудринских месторождений, шла пристрелка к тому, что скоро тут должен был осваиваться во всю ширь и мощь новый — третий на Средней Оби — нефтяной район. На большой совет собирались геологи, строители, нефтедобытчики.

Латунин, человек крупномасштабный, энергичный, привыкший смотреть в корень, охватывать все дела широко, по-государственному, не мог не поинтересоваться и жизнью здешнего совхоза.

С Румянцевым Латунин поздоровался очень приветливо, посмотрел на него своим прицелистым взглядом, в котором были и строгость, и доброта, и спросил:

— Ну как у вас, новый директор, идут на поправку дела?

— Слабо пока, Викентий Кузьмич, — скромно ответил Румянцев.

— Посылая сюда вас, мы и не ожидали, что вы разом здесь горы свернете, — сказал Латунин. — Но к лучшему все же наметилась перспектива?

— С кормами нынче неплохо вышли. Приостановился падеж скота. Зерновые порадовали. Строительство стали вести интенсивней. Устаревшего много тут осталось от малосильных колхозов! Убирать надо, а силенок пока не хватает. Дороги плохие, а расстояния огромные. Разбросанность отделений помехой стоит…

— Скоро мы вас приблизим, товарищ Румянцев. Построим дороги. Нефтепровод. Аэропорт с бетонной взлетной полосой. Настоящие комфортабельные самолеты прилетать сюда станут! Такого еще эта окраина не видала. — Серые, строгие глаза Латунина потеплели. Вы сами откуда родом, Николай Савельевич?

— Здешний я, — поторопился ответить Румянцев. — На Щуке родился.

— Это как понимать? — Латунин тряхнул головой, седоватые его волосы упали на лоб, он резким движением ладони убрал их назад.

— Щука — деревня неподалеку от Парамоновки, — смутился директор совхоза.

— А ведь и верно: «Родился на Щуке»! «В Щуке» — не скажешь: не по-русски получится. — Латунин искренне посмеялся над этим курьезом, и опять его тон стал деловым, суроватым. — А новизне-то вы рады тут?

— Все ждем перемен, Викентий Кузьмич! — ответил Румянцев приподнятым голосом.

Латунин задумался и сказал после паузы:

— Карасевки, Ершовки, Щуки… Поселений с такими названиями по нарымской земле немало разбросано. По рыбным места и названия давались. Понятно, ибо охота и рыбная ловля были тут основными занятиями. Испокон века ходили люди по здешней земле, а того и не ведали, что под ногами, на глубине, залегает нефть. И какая — палеозойская! Вы, Румянцев, читали статью академика Трофимука? — Латунин назвал одну из центральных газет. — Ученый с мировым именем дал прогноз многих нефтяных месторождений…

— К стыду своему, я эту статью пропустил, Викентий Кузьмич, — честно признался Румянцев, зная, как не любит Латунин лукавых, завуалированных ответов. Уж ему лучше — напрямоту, чем ходить вокруг да около.

Латунин помедлил и произнес с легким упреком:

— Надо читать. Как это вы… Заботы, проблемы у нас с вами общие. Палеозойскую нефть впервые добыли в Кудрине. И в той статье нарымским геологам воздана заслуженная похвала… Какие отношения у совхоза с геологами, сейсмиками, нефтяниками?

— Да отношения нормальные, деловые. Но бывают споры из-за земли, — признался Румянцев.

— Если вы им не уступаете плодородные земли под промышленные объекты, то делаете правильно. Это было бы расточительством. У нас иногда что ни база, то целый гектар занимает. Деловые люди на Западе поступают иначе: на малом клочке земли вбивают мощные сваи и поднимают сооружения в воздух… Присоединяйтесь, Николай Савельевич, к нашему общему разговору на совещании. Сбор ровно в час…

Николай Савельевич позвонил Кате, что домой не зайдет, остался в конторе и, порывшись в подшивках, нашел тот номер газеты со статьей академика Трофимука. Все еще испытывая неловкость от замечания секретаря обкома, принялся за чтение.

Известный ученый писал, что за последние годы наука накопила данные о нефтегазоносности палеозойского «этажа», и специалисты Сибири даже установили размеры палеозойских осадочных бассейнов, способных «генерировать углеводороды». Получены и первые признаки нефти высокого качества. Академик Трофимук рекомендовал вести поиск нефти на тех площадях, где уже выявлены притоки горючего. Охватывать нужно не только толщу известняков, но и залегающие ниже осадки…

Статья была понятна Румянцеву. Не так давно главный инженер Ватрушин (управление разведочного бурения уже начало обосновываться) давал ему популярные сведения о палеозое. Директор совхоза был и в курсе того, какая борьба шла вокруг палеозойской нефти. Находились маловеры, и маловеры эти шумели, оказывали препятствия при закладке первой буровой скважины на палеозой. И только фонтан нефти, полученный в палеозойских отложениях, заставил их примолкнуть.

От разговора с первым секретарем обкома, от прочтения статьи академика Румянцев был как-то особенно возбужден. Он и прежде, когда ему приходилось встречаться с Викентием Кузьмичом, испытывал те же чувства — прилив бодрости, приподнятости, веру во все то новое, что так всколыхнуло еще до недавнего сонный Нарымский край. Вспомнилось, как утверждали его кандидатуру директора на бюро обкома, как напутствовали, обещали поддержку и помощь. Это рождало уверенность в личных силах и не давало упасть духу даже в самые трудные моменты. А уж трудностей тут хватало.

С ощущением подъема душевных и физических сил Николай Савельевич сел в машину.

— На базу к геологам трогай, Рудольф Освальдыч! Поедем посмотрим, послушаем да намотаем на ус…

Прибывшие на совещание осматривали базу разведчиков недр, и, по всему видать, Латунин был недоволен ею. Руководитель строительства, белолицый тертый товарищ, наученный опытом и умеющий скрывать свои мысли, старался живописать иную картину.

— База полностью обустроится в будущем году, — увещевал он. — Тут вырастет истинно современный поселок вахтовиков, который строится по проекту. Жилые балки оттеснятся домами. За нами же и прокладка трехсоткилометровой дороги. Это будет тракторный проезд из песка. По болотам проляжет настил из бревен. Для этого вальщики валят лес, укладывают лежневку…

Латунин слушал нахмуренно и не выдержал:

— Все, что вы мне только что тут говорили, я, представьте себе, знаю! Товарищ подрядчик! Вы будете стоять в углу, если в таком духе станете продолжать свою работу. Плохо вы разворачиваете строительство нефтепровода! Чего вы ждете? Весеннего половодья? Так имейте в виду, летом вы здесь поплывете. Природа всегда была несговорчивой.

Пройдя затем в напряженном молчании шагов двадцать, Викентий Кузьмич снова заговорил:

— Вот работа геологов радует! Что у них ни доклад, то душе отрада. Академик Трофимук был у нас и уехал в Новосибирск окрыленный. На прощание сказал, что он верил в палеозойскую нефть всегда, а теперь верит вдвойне. А Трофимук — человек сдержанный.

Стоявший поблизости первый секретарь Парамоновского райкома партии Игнатий Григорьевич Кучеров кстати заметил:

— У наших геологов, Викентий Кузьмич, нынче глаза гореть стали ярче: недавно опять тут получили новый фонтан на палеозое. Воистину так: кто глубже копает, тот и до истины добирается.

Латунин на это кивнул, задержал внимательный взгляд на одном, на другом лице и сказал:

— А ведь где-то же есть еще не один Самотлор!

На совещание собрались в конторе геологической экспедиции. Было тесно. Латунин сел в центре комнаты — осматривался, приглядывался к публике. Взгляд его серых глаз был просветленный, мягкий. Он уважал беспокойное племя неутомимых искателей. Все в рабочих одеждах, сосредоточенно строги. Никакого парада — предстоит деловая беседа, обмен мнениями. Разговор начал Латунин.

— Министерство и главк, областной комитет партии поставили ясную перед вами задачу: дать в самое ближайшее время первые тонны нефти с новых месторождений. Прогнозы вы сами даете на долгие годы. Но как выполняются решения? Давайте послушаем специалистов.

Встал высокий, подтянутый человек — начальник нефтегазодобывающего управления из самого северного города области. Это был Николай Филиппович Мержин. Румянцеву уже приходилось раньше видеть его, и он успел отметить душевную мягкость Мержина. Мержин имел своеобразный, как бы надтреснутый голос, который ложился на слух приятно и убедительно. Говорил Николай Филиппович всегда убежденно, слегка запальчиво.

— Район здесь, Викентий Кузьмич, весьма перспективный, — начал свое выступление Мержин. — Толкуем сейчас о трех миллионах, а в будущем речь надо вести уже о десяти. Палеозой действительно обнадеживает. Но как можно быстрее надо вводить в действие нефтепровод. А с ним все сложней и сложней…

Оказалось, что пока проложено всего сорок километров трубы, сделано пять километров поворотной сварки. Место тут сложное — почти сплошные болота. Уже теперь необходимо выбрать в тайге гривы повыше, где можно летом работать. Труба полностью поступит в июне, а в зиму предстоит выйти на трассу и проводить сварку. Освоить за четыре месяца двадцать пять миллионов рублей — задача трудная. Вызывает тревогу дорога — проезд. Без гравийной трассы не обойтись. Лежневки надолго не хватит: трактора разобьют ее быстро.

— Чтобы не тормозить работы, Викентий Кузьмич, необходимо не тормозить лимиты. Нам надо все сразу! — подчеркнул Мержин. — А так называемая «технология подачи по частям» неприемлема. Она крадет уйму драгоценного времени.

Потом встал и долго говорил начальник строительного управления Сушков из северного того же города, ссылался на неимоверные трудности, критиковал землеройное управление, напомнил опять о болотах и огромных расстояниях. Латунин слушал его какое-то время внимательно, однако не выдержал и взмахом руки остановил оратора.

— Пустое выступление! Дел на вершок, а слов на мешок. В сущности, ваши строители работы еще не начинали. Лес на трассе вы должны валить сами, не ждать подмоги со стороны. Рубить трассу будет тот, кто ее будет строить. Не ждите и действуйте! Если трасса окажется не готовой, вы вынудите монтажников наступать вам на пятки…

Из других речей выяснилось, что техника шла сюда пятнадцать дней. По трассе — пни и завалы. Поэтому даже крепкие корчеватели выходили из строя.

Разговор о лесе, а бережном отношении к этому бесценному добру не мог не зайти. Кто-то подсчитал, что с полосы трассы, протяженностью сорок километров, можно взять тридцать тысяч кубометров деловой древесины. А раздвигать лес бульдозером по сторонам и оставлять его гнить — настоящее варварство. Свое же добро выбрасываем на ветер.

Латунин слушал и хмурился, делал пометки себе в маленькой красной книжке. Голос его зазвучал глуховато:

— Проблемы, задачи понятны, я думаю, каждому. Вспомните, как мы начинали осваивать нефть лет десять тому назад! Не имея ни опыта, ни достаточных знаний! Собирались в бараках, а нередко и под открытым небом, а как дружно и слаженно все у нас получалось! Теперь у нас есть мощный опорный пункт на севере края. И сил много, и опыта не занимать. Так давайте прибавим энергии, помножим ее на высокую дисциплину, порядок, и тогда нам не будет стыдно смотреть друг другу в глаза.

Взгляд Латунина остановился на смуглом лице полного, невысокого человека. Ивин, руководитель всех среднеобских геологов, работал на своем посту уже много лет. Истолковав взгляд секретаря обкома как приглашение к дальнейшему разговору, он поднялся и подошел к стене, где были развешаны карты, схемы, разрезы буровых скважин, данные каротажной разведки.

— Начинайте, начинайте, — улыбкой подбодрил его Викентий Кузьмич. — Порадуйте всех нас своими открытиями.

Из слов Ивина картина вставала внушительная. В экспедициях уже были разведаны площади, откуда можно ожидать прирост. Это Оленье, Катыльга, структуры Поселковая, Дальневская, Павловская. Наибольший интерес представляет собой Иголская структура. Именно тут была обнаружена палеозойская нефть. По геологическому строению с Иголской структурой связана Пешеходная. Здесь тоже известковые отложения. Характерно, что любые вскрытия в палеозое дают приток нефти.

— Хотел бы я видеть сейчас всех тех, кто усиленно сопротивлялся развитию нефтяной промышленности в Нарымском крае, — сказал Викентий Кузьмич. — Сколько пришлось преодолеть разного рода сопротивлений! Успоряли, что нет у нас тут нефти. А она есть, как видим, в мезозое и палеозое. Васюган, Кудрино — живое тому подтверждение!.. Какие нужды у геологов здешней экспедиции?

И геологи ухватились.

— В экспедиции всего десять автомобилей, — сказали они. — На них и лежат все перевозки. Двигатели, мосты — проблема. Нужно полное обустройство базы. Есть претензии к министерству геологии: оно отрывает людей в другие места, в то время, когда для нас важно основные усилия сосредоточивать здесь, в Кудрине.

— Это все? — спросил Латунин.

— Нет. Позарез нуждаемся в новых сейсмических машинах. И просим помочь заполучить подрядчика на строительство жилья для геофизиков.

— Согласен, — кивнул Латунин. — Будем строить жилье со всеми удобствами. Раньше мы были беднее и распыляли средства. На новом этапе старье не годится. Прошла пора, когда мы строили поселок вокруг каждой буровой. На то теперь вертолеты, чтобы вахты возить. Летайте, работайте, а ваши семьи жить станут по-новому, хорошо…

После совещания все вышли на улицу. Солнце сияло вовсю, кое-где уже по-мартовски топко плавился снег, крупнел и ноздрился. Легкие распахнулись после застойного кабинетного воздуха, шапки поползли на затылок, лбы оголились и заблестели.

— Морозы нынче, кажется, не очень-то досаждали вам, — сказал Латунин.

— Нарым по холодам стал сдавать, — ответил инженер Ватрушин. — У нас в управлении разведочного бурения, Викентий Кузьмич, радист один есть. Он когда-то на Диксоне жил. Так этот радист в письме на Диксон сообщил друзьям, что он поселился теперь «на южном Севере», что ему тут нравится. Отсюда, говорит, даже воробьи на зиму не улетают!

— У вашего радиста явно юмористический склад ума, — засмеялся Викентий Кузьмич, направляясь к вертолетной площадке. — Что ж, товарищи, разрешите вам пожелать всего доброго! Геологам за их большие заслуги мы поможем сполна. Надеюсь, что по палеозойской нефти нас поддержит Центральный Комитет партии, правительство и Госплан.

Белый вертолет поднялся в голубое мартовское небо и взял направление строго на север — в сторону нефтяного центра нарымской земли.

Румянцев вернулся домой проголодавшийся и возбужденный. Катя была уже дома, готовила ужин. Пахло жирными, истомленными щами и яблочным пирогом. Окружив стол, ребятишки стоя с удовольствием уплетали его.

— Я, мать, без обеда сегодня, — сказал Николай Савельевич, снимая сапоги у порога.

— Деньгами решил получить? — пошутила Катя. — Садись и наверстывай… Новостей много?

— Целый короб. Большие дела намечаются. И так уж толкуют много про наше Кудрино, а скоро — в колокола зазвонят.

Николай Савельевич умывался. Катя держала в руках полотенце и смотрела на мужа радостными глазами. Она любила, когда он бывал такой — не замученный хлопотами, не расстроенный, а восторженный, оживленный.

И не спешила расспрашивать: сам начнет рассказывать обо всем не торопясь.

Глава четвертая

1

Румянцевы нервничали: с отделением Рогачево нарушилась телефонная связь. У Кати образовалась «прореха» в сводке, а Николаю Савельевичу очень был нужен Чуркин с полным перечнем стройматериалов, необходимых для завершения коровника. Румянцев звонил в Парамоновку секретарю райкома Кучерову, и тот просил обсчитать объем бруса и всего остального, чтобы при разговоре с Латуниным, появление которого в Кудрине ожидалось к двенадцати часам дня, не заглядывать в потолок. Иначе говоря, нужно было подать Викентию Кузьмичу письмо ясное и лаконичное. Кучеров сообщил, что первый секретарь обкома останется в Кудрине ночевать и на другой день проведет депутатский прием.

— Как у тебя с заготовкой кормов и уборкой? — спросил секретарь райкома.

Румянцев представил себе его ожидающее, внимательное выражение глаз, впалые смугловатые щеки и ответил раскатистым баритоном:

— Пока все идет без помех, Игнатий Григорьевич. Как говорится, вперед шибко не лезем и сзади не отстаем. Силос, сенаж закладываем. Солому скирдуем. Она пригодится! Рогачевское отделение в этом году по зерновым опять лучше других. И снова зашевелилась во мне прежняя мысль, Игнатий Григорьевич!

— Какая?

— А чтобы Чуркину весь яровой клин отдать, а остальным отделениям — кормовые культуры. Вы же знаете, что у нас Чуркин черный пар держит. Ругают, конечно, его за самовольство, а он на своем стоит. Зато у него и зерно! От стариков приходилось вам слышать, какие хлеба в Рогачеве богатые были? Бабы снопы вязали — друг дружку не видели.

— Ясно, к чему ты клонишь.

— Хочу свое наболевшее, если придется, высказать Викентию Кузьмичу. И еще вопрос… Записку мою в облисполком помните? Да, по мясу. Частичный забой скота мы ведем, а холодильников не имеем. Чехарда получается: мясо от нас самолетами отправляют на Север нефтяникам, идут на такие затраты, а потом часть этого мяса, опять самолетами же, обратно везут к нам в Кудрино для снабжения геологов, сейсмиков, буровиков. Ну разве это разумно? Разве по-государственному? Разумнее реализовывать нам по фондам тонн пятьдесят на месте. Прямая выгода.

— Высказывай, что у тебя еще накипело?

— С электроэнергией бедствуем.

— Потерпите — осталось не так много ждать, — ободряющим голосом сказал Кучеров. — От Парамоновки к вам тянут линию электропередач. Недавно на вертолете трассу я облетал. Просека — километров двести идет, а вырублена — как по линейке. И чистота! Весь строевой лес подобран, в штабеля сложен. Помнишь, как доставалось раньше за это от Викентия Кузьмича? Ну, так учли, что называется, критику! Огромную работу проделали лэповцы. Одного леса убрали на тысяче гектаров. Опоры уже к вам пошагали…

— Хорошо! Значит, не надо будет нашего представителя опять посылать в Ленинград на завод «Русский дизель» со слезным письмом о помощи.

— Помню я эту одиссею! — подхватил Кучеров. — Тогда ленинградцы, спасибо им, отгрузили вам дизель для электростанции. Они бы и вновь помогли, да надобности такой уже нет. Дадут вам в ближайшее время государственную электроэнергию!

— Спасибо за важное сообщение, Игнатий Григорьевич!

— Я вот что скажу тебе, Николай Савельевич, — продолжал Кучеров. — Мы ничью инициативу не сковываем. Обращайся к Викентию Кузьмичу со своими вопросами, но прошу об одном: подумай и взвесь. Чтобы все доказательно было, обоснованно. Ты знаешь, Латунин пустых разглагольствований не любит…

В это время Кучерова попросила междугородная станция, и Николай Савельевич, наскоро попрощавшись, положил трубку.

Времени было без пяти восемь утра. Румянцев подумал о нелегкой и беспокойной работе Игнатия Григорьевича, что вот он уже и в годах, и везет этот воз лет пятнадцать, болезнь себе нажил — гипертонию, а никто от него стонов и жалоб не слышал. Как-то прошел слух, что Кучерова берут в область на повышение, но он отказался, ссылаясь на то, что не все еще успел сделать полезного для здешней земли, которая была ему тоже родной. Нефтепровод прокладывали через Парамоновский район при нем. Мощную насосно-перекачивающую станцию строили при нем. И телевидение тут появилось при его же настойчивости. Теперь надо освоить месторождения и выстроить город. Самое время держать крепко руку на пульте. А когда будет исполнено заветное, можно найти где-нибудь поспокойнее поприще.

Кучерова в районе ценили, а его отказ от повышения еще больше придал ему доброй славы и человеческого уважения. К Румянцеву он относился почтительно, ровно, видел в нем человека незаурядного и, зная, на какой трудный пост он согласился пойти, держал его в поле зрения и помогал, чем мог и как мог. Обещаний давать Кучеров не любил, а брался и делал; если сил не хватало — отказывал сразу, не водя за нос. Так вышло с коровником в Рогачеве: уж больно со скрипом пробивались такие крупные внеплановые стройки. Но помощь Латунина, на которую крепко надеялся и Кучеров, позволит довершить начатое.

Румянцев стоял у окна и с грустью смотрел на моросящий дождь.

— Похвалился, что все у меня хорошо с уборкой урожая, а вот он и гость-злодей, непрошенный и ненужный, — сказал Николай Савельевич.

— Не хвастался бы, поди, за язык не тянули, — обронила Катя. — Глядишь, и туча мимо прошла бы…

— Ну, я, во-первых, не так уж и хвастался, — нахмурился Николай Савельевич. — По состоянию на сегодняшний день мы не отстаем на уборке зерновых, а по кормам — даже с опережением идем. Одна бригада Игнатова Михаила по два плана дает. Вот кто умеет держать в руках коллектив! Сам пашет, как вол, и других за собой тянет… Дождь, конечно, некстати, да что нам он! Мокрый дождя не боится, а голый — разбою. Надоест поливать — перестанет.

— За Чуркиным надо бы отправить Рудольфа Освальдыча, — проговорила Катя.

— Сейчас пошлю.

Жена подала к чаю оладьи, малину, толченную с сахаром. Вид у Кати был невеселый: губы поджаты и глаза тусклые.

— Чего эго ты такая сегодня? — спросил Румянцев.

— Погода действует.

— Да не поэтому! День с Чуркиным по телефону не поболтаешь, и уже на лице скорбь вселенская! Уж не влюблена ли ты в Тимофея Ивановича?

— Давно! А ты и не знал? Вот не догадливый муж у меня! — Катя наигранно фыркнула, глаза ее ласково, насмешливо заблестели.

— Люблю откровенность. Люблю, когда ты разудалая, стремительная, когда у тебя в складках платья ветер порхает.

— Смотри-ка чо! Сейчас от твоей похвалы в пляс пойду — от печи до порога!

Катя приняла шутливый тон мужа, в уголках ее губ, в тонких морщинках, притаилась мягкая, ничуть не обидная язвительность. Опершись о припечек бедром, она покачивала головой. Волнистые волосы россыпью падали ей на плечи.

— Эх, к чаю лимончика бы! — мечтательно произнес Николай Савельевич, любивший все острое, кислое. Сходил в комнату, где у окна росло в старом железном ведре лимонное дерево, нарвал листочков, помял их и бросил в чай, — Не пробовала, Катюша? Очень душисто!

— Так у меня ты весь куст обкорнаешь, — сказала жена. — Приспособился. Всегда эти мужчины что-нибудь выдумают.

— Больше не буду. Считай, что последний раз.

Чай был горячий, но по чалдонской привычке пил он его торопливо, пошвыркивая, и в короткое время легко осилил четыре стакана. На лбу и верхней губе от такого усердия выступил бисерный пот. Николай Савельевич себя причислял к категории «нарымских водохлебов».

— От воды ты и сухой такой, звонкий, — беззлобно подкалывала иной раз Катя. — Где чай, там и телесные немощи.

Напившись вволю и похрумкав кусочком пиленого сахару, Румянцев вытер лицо полотенцем, и, кинув на плечи плащ, вышел на улицу. Пахнуло сырым ветерком, окропило дождем-бусенцом. Подумал, что ветер, возможно, к обеду развеет тучи, подсушит и можно будет вести обмолот. Обещали погожий август: должны же прогнозы оправдываться. Задержался немного на тротуаре, что сам себе вымостил от крыльца до калитки, взглянул на небо. Тучи ползли какие-то дряблые, полупрозрачные, и кропили они мелкой, немощной сыпью. Сочно бросались в глаза голубые просветы, и они обнадеживали. Окрест не было видно ни единой живой души, все были заняты делом, своим ли общественным: близость осенней поры заставляла людей поторапливаться. Тротуар возле дома блестел чернеными ровными плахами. Вспомнилось, как он строгал их, как подгонял и как ему было приятно делать эту работу. И вообще тогда они много старались с женой, чтобы жилось им в Кудрине радостно. Расчистили двор, поменяли забор, покрасили штакетник в ласковый синий цвет, прибили весной скворечники, в божеский вид привели запущенный палисадник под окнами. Катя с детьми насадила там и насеяла разных цветов, из которых больше всего правились ей георгины и астры. Поздняя, стойкая живость этих цветов как-то мало трогала душу Николая Савельевича, но жена радостно, ревностно оберегала возделанный ею цветник, хотя никто на него и не посягал. Только однажды из хлева у них выскочили поросята и прямиком ворвались в палисадник, потоптали, порушили клумбы, сломали какой-то редкий вид георгина… Катя готова была тут же заколоть пронырливую скотину. На глазах у нее блестели слезы. Николай же Савельевич, держась за живот руками, покатывался от развеселого смеха. Долго потом еще улыбался он, бросая иногда мимолетный взгляд на свой палисадник…

Совхозные гаражи находились неподалеку от дома Румянцевых. Николай Савельевич шел туда через мокрый пустырь, заросший бурьяном. Колючки высоких репейников и густой череды цеплялись ему за одежду.

Поднявшись на взлобок пригорка, он увидел Рудольфа Освальдыча: тот стоял подле своей машины, невысокий, плотный, свесив по швам тяжелые огрубелые руки. Это была у Теуса обычная поза: встанет, не шелохнувшись, и ждет. Любитель шутить и сам легко сносивший шутки, Николай Савельевич как-то сказал Теусу:

— Ты, Освальдыч, не обижайся, но я хочу насчет тебя выразиться. Позволишь?

— Валяй, — спокойно и добродушно отвечал Рудольф Освальдыч.

— Ты так капитально стоишь на земле, что тебя и домкратом не стронешь с места!

— Гы-гы! — посмеялся Теус. — Такой характер.

— Хороший характер, Освальдыч, основательный!

От похвалы лицо Теуса покрывалось пятнами сложных оттенков — от соломенного до фиолетового, а губы расплывались в самой радушной улыбке.

Вообще между директором совхоза и водителем закрепленной за ним машины лежало полное понимание. Таким душевным отношениям можно было только завидовать. За годы они крепко сработались.

— Дружище Освальдыч, — сказал Румянцев, беря шофера за локоть. — Кати-ка скорей в Рогачево, вези сюда Чуркина. Пусть захватит вчерашние данные в сводку по всем показателям и полный перечень материалов, оборудования для коровника.

— А новостройка у Чуркина что надо выходит, — заметил Рудольф Освальдыч.

— И я о том же. Доделаем — нос Кислову утрем, посрамим его за нерасторопность. Жду вас в конторе.

Теус вместился в машину и покатил.

Румянцев шагал к конторе совхоза и прикидывал, сколько ж они с Освальдычем за эти годы исколесили пространства. Многие тысячи верст! И памятны больше всего самые первые дни…

Не ведал тогда Румянцев, как обширны владения его. Молчаливый, задумчивый здоровяк-эстонец поначалу стеснялся заговорить, знай с прилежностью и терпением возил нового директора по землям большого хозяйства. А дороженьки были — сущее наказание: мочажины да топи. Машину на выбоинах швыряло из стороны в сторону, и в самую пору водителю бы тут изругаться, но от Теуса — ни одного сорного слова. Лишь изредка покряхтит да покашляет.

Ну и простор! Ну и воля…

Десятки маломощных артелей постепенно утратились, а вместе с ними прекратили свое существование и множество деревень. Едешь, едешь — мелькнет косогор, усеянный мелкой травой на выгонах да высоченной пожухлой крапивой на заброшенных огородах. Встанет перед глазами похилившийся черный амбар, или низенькая изба с выклеванными окнами. А то и того не встретишь — пустырь. В ответ на вопрос Рудольф Освальдыч скажет, что тут, мол, жила-была Таволга, там — Лавровка… Заброшенные места навевали на Николая Савельевича грусть. Но понимал он умом, что все это неизбежность и всякие сожаления напрасны. Уже один вид домиков-крошек напоминал о том, что жилось в них бедно, терпелась нужда и горе. Теперь не то время, и подавай людям дом побелей, попросторней, клуб, магазины и непременно — больницу и школу, чтобы детишки с учебой не маялись, не шастали на уроки за многие километры, не обмораживали носы. Помнит и сам он, Румянцев, как бегал за девять верст в школу. Помнит. А вот на быках по таким расхристанным дорогам водить обозы ему не довелось: мал был. А какая была это мука — люди рассказывали! Тот же Хрисанф Мефодьевич из Шерстобитова в Кудрино — полста километров с гаком — только за трое суток одолевал на ленивых быках. Хрисанф Мефодьевич признавался Румянцеву:

— Три килограмма муки тебе на шесть дней пути туда и обратно, подводу быков — и мучаешься! Быки ленивые, хитрые. А если в грязи где, в болоте увязнет какой — света не взвидишь его подымать! Была у нас немка одна — Моря Рецер, Мария значит, тоже ходила с нами в обозе. Так та от бессилья быка поднять — уши ему кусала! А мы, мужики, и вовсе безжалостные были: горящей головней под хвост тыкали… Из всех быков— один добрый, послушный был — Баяном звали. За лошадью пойдет — не отстанет. Хлестать жалели его.

Войдя к себе в кабинет, Николай Савельевич остановился у карты области, где Парамоновский район бросался в глаза знаками, обозначающими нефтяные и газовые площади. Знаки эти по просьбе директора совхоза нанес своей рукой инженер Ватрушин. Как новая продуктивная скважина, так новый знак появлялся на карте. Румянцев хотел быть полностью осведомленным по части нефтеразведочных дел. И в этом желании Ватрушин ему помогал.

На той же карте от Кудрина к областному центру тянулась ломаная линия зимней трассы, жирно прочерченная красным фломастером. Этой дорогой-зимником возят тяжелые грузы нефтяники, сейсмики, геологи и совхоз. Дорога трудная, по болотам и тайге, тянется почти на шестьсот километров. В первый же год своей работы на новом месте Румянцев стал говорить Теусу, что хочет проехать с ним по зимнику и воочию посмотреть, испытать на себе все его прелести. Но, человек осторожный, как большинство хороших шоферов, давно сидящих за баранкой, Рудольф Освальдыч отказывался: мол, на легковой машине, даже вездеходной, нечего и соваться — застрянешь в болоте, а свет не ближний. Николай Савельевич от этих убедительных отговорок приходил в еще пущий задор и подтрунивал над водителем:

— А еще сибиряк! Тут люди в войну на быках не боялись огромные расстояния преодолевать, а ты на машине струсил. А в старину как было, при царе-то батюшке? Вон у меня был по линии матери дед, так его от Царицына до наших мест в кандалах по этапу гнали за поджог барского имения! Вот это муки были так муки! А деду в то время шел уже семьдесят пятый год!

— Крепкий народ раньше был, — соглашался Рудольф Освальдыч.

— Вот тот мой дед в бане так парился, что другие ничком на пол ложились. А потом самовар чаю выпивал. Умер на сто тринадцатом году.

— Мы до таких лет не доживем, — говорил Теус и хитровато посматривал на Румянцева. — А на легковой по зимнику — все равно рискованно…

Тогда упрямый Румянцев сел однажды в кабину «Урала», идущего в город за взрывчаткой для сейсмопартии. Девятнадцать часов непрерывно тянулся рейс! У Николая Савельевича отнялась поясница, а голову так намотало от езды по пням и колдобинам, что шейные позвонки ныли и шапка казалась в пуд весом. Водитель «Урала», наверно, испытывал то же, но виду не подавал. Недавно его наградили орденом — четверть века водил он машины по северным трассам, если такое вот бездорожье можно было назвать «трассой». Водитель Румянцеву нравился, но в нем чувствовалась большая, чем в Освальдыче, замкнутость. Однако когда дорога пошла сплошною тайгой, он начал ронять слова:

— Зерна-то сколько… растеряно… Взгляни на обочины! Видишь? Это все ваше добро…

— Семена?

Семена… Как на раскате, на выбоине подкинет зад, на сторону занесет машину, так брезент не выдерживает — зерно разлетается веером по сторонам. И весь таежный участок этой дороги, верст до восьмидесяти, вот такой золоченый..

— Нет пока выхода. Горько смотреть, но что сделаешь? Каждый год в совхоз доставляют таким путем семена. На потери уходят многие тонны. Теперь я увидел это собственными глазами. — Румянцев вздыхал и облизывал пересохшие губы. — Как нужна нам сюда дорога! Настоящая — с твердым покрытием, хорошо спрофилированная!

Да, с такими потерями, трудностями завозили семенное зерно в Кудринский совхоз. Завозили… А его поначалу и сыпать-то было некуда. Ближе к весне — расчистили площадки, ссыпали в ворох, закрыли соломой, брезентом…

Надо было немедленно строить зерносклады. Румянцев их, тоже через великие трудности, выстроил. Помогли опять же нефтяники, тот же Ватрушин, а они сами переживали свои неурядицы при обустройстве.

Вот тоже было… Доставили буровикам в одно лето на баржах цемент: три пирамиды мешков выгрузили на крутой берег Чузика. Когда выгружали, стояла сушь, а потом зарядили дожди. Влага пробила мешки, и цемент запекся. Не весь: внутри пирамид еще оставался цельный, не заклекший, и тогда, едва прекращались дожди, все, кто хоть что-нибудь строил, устремлялись к Чузику, извлекали сухие мешки и увозили к себе: не давали такому добру пропасть окончательно. Таскали цемент и Пея, и Мотька Ожогин, все таскали, кому не лень было горб свой подставить. И Румянцев таскал — только не для домашних нужд: на этом цементе директор совхоза достроил зерновые склады, площадки. Никто тому не препятствовал, ибо подмоченный цемент уже не годился для такой важной работы, как обсадка буровых скважин…

Три первых года очень уж трудно было Румянцеву. Но из всех напастей он выделял особо одну: выход из строя мощного дизеля на совхозной электростанции.

Однажды Кудрино осталось без света, электроэнергии. И выход из положения единственный был: ехать в Ленинград, на завод «Русский дизель», бить челом, просить о срочной помощи. Послали туда с этой миссией женщину, главного экономиста хозяйства, снабдили ее письмом из обкома партии. Расторопной оказалась та женщина, сходила и в Смольный, и в торговый отдел завода — уладила все. Нашла общий язык с важного вида вахтером на проходной, который больно уж придирался к ее документам. Но как бы там ни было, а следом за ней пришла телеграмма, что дизель для

Кудринского совхоза отгружен. Теперь эту махину весом в двадцать шесть тонн надо было сгрузить с платформы железнодорожной станции и доставить сюда. Вот по этому зимнику, по которому ездил однажды Румянцев, и везли тот дизель на К-700. Помаленьку, не торопясь одолели болота, мосты и мостки. Морозы стояли крепкие, они-то и помогли завершить дело благополучно. Тот дизель работает и по сей день, но мощности электростанции уже давно не хватает… Где-то идут по тайге и болотам опоры высоковольтной линии, гудят провода. Придет в Кудрино большая электроэнергия. Как и придет на смену зимнику настоящая автодорога.

— А пока надо думать, как побыстрее достроить коровник в Рогачеве, — задумчиво говорит Румянцев, усаживаясь за свой письменный стол. — И далеко ж мы живем — на окраине. И даже когда здесь выстроят город, он тоже будет далекий, окраинный…

Подвинув к себе бумагу, взяв остро отточенный карандаш, Румянцев, не дожидаясь приезда Чуркина, начал набрасывать черновик записки на имя Латунина.

2

Игнатий Григорьевич Кучеров появлялся в райкоме партии обычно за час до начала рабочего дня. Всегда у него была масса дел, заковыристых каких-то вопросов, а времени никогда не хватало: сутки казались короче своих двадцати четырех часов.

С тех пор, кака начали вплотную осваивать нефтяные залежи на севере нарымской земли, строить там город в неимоверно тяжелых условиях на заболоченном месте, время приобрело иную ценность: оно уплотнилось. Все было подчинено одной высокой цели: изменить привычную для этих мест жизнь. Да и было ради чего стараться. Будучи от природы человеком выносливым, крепким, Кучеров сравнивал теперь свое состояние души и тела с сильно сжатой пружиной. Расслабленность и покой наступали лишь ночью и то не всегда: телефон мог поднять с постели в любой момент.

На всю жизнь в памяти Кучерова остались месяцы строительства первого крупного нефтепровода, особенно март семьдесят третьего года, когда прокладка трассы, по сути, была уже завершена. Но в отдельных местах еще были определенные трудности. Хватало их и вблизи Парамоновки.

В ослепительно солнечный день марта прилетели сюда Латунин и, уже ныне покойный, министр Мингазстроя Алексей Кириллович Кортунов. Латунин тогда вообще неделями не покидал нефтяную трассу. Требовалось колоссальное напряжение людей и техники, потому что вопрос стоял так: или нитку нефтепровода завяжут в оставшиеся два месяца, или пусковой срок оттянется еще на год. Наступит распутица, вскроются реки, нальются водой болота — все невольно замрет. А восточные районы страны ждали тюменскую и нарымскую нефть, ибо нефть эта была заверстана в план пятилетки. Если поворошить память да полистать блокноты, то встанет то время как наяву…

Вертолет держит курс от Парамоновки к северу. Все, кто на борту, озабочены, погружены в нелегкие размышления. Кучеров как сейчас видит их лица, жесты. Трассовку, где в миниатюре представлена более чем восьмисоткилометровая труба сечением тысяча сто двадцать два миллиметра, где обозначены все «горячие» точки, смотрят министр, секретари обкома, начальники главков. Многие подразделения Мингазстроя возводили тогда этот нефтепровод. В то время ему еще не было равного по протяженности и сечению трубы. Не было равного и по трудности, с какой рождалось это сооружение здесь, в самом сердце Западной Сибири.

Кортунов был озабочен: никто еще не видел улыбки на его усталом, нездоровом лице. Он говорил как бы слегка удивленно:

— Начальники подразделений меня еще ни разу так крупно не подводили. Боюсь, не пришлось бы вам всем держать ответ в Москве на коллегии министерства.

И сразу же уточнялось, кто из руководителей трестов, строительных управлений ослабил дело до такой «тонкости», что оно стало рваться.

Кортунов превосходно знал всю свою огромную армию трассовиков, постоянно общался с ними, жил их тревогами, нуждами, радостями. И на то были причины особые. В годы войны Алексей Кириллович командовал полком, в боях заслужил звезду Героя, а после победного дня почти все воины его полка ушли с ним прокладывать нефтяные и газовые магистрали. Следы их нелегких трудов остались повсюду на территории нашей страны — от знойных песков Кара-Кумов до непролазных болот Васюганья.

А васюганские топи (земли кудринские, парамоновские тоже лежат в их пределах) поистине непролазные. Но эти трясины надо было пройти.

С высоты в ясный день обзор трассы был исключительный. Иногда вертолет делал круг и зависал над каким-нибудь сложным узлом, чтобы все можно было разглядеть, сделать отметки. Все пассажиры записывали себе что-то в блокноты. Записывал по своему парамоновскому участку трассы и Кучеров. Стоит только вынуть из стола свой старый блокнот — и в подробностях вспомнишь беспокойство тех дней.

«Через речку Ильяк перебросить вторую нитку в недельный срок».

«Заметен излом трубы при укладке ее в траншею на 531-м километре. Вырезать повреждение и врезать катушку».

«Ясно, почему произошел излом: укладывали трубу малым количеством трубоукладчиков и погнули!»

«В местах, где провисла труба, подбивать надо снегом. Снег растает, и труба даст равномерную посадку».

«Стрелы у экскаваторов — слабые. Новая машина, а ее приходится сразу усиливать. Конструкторская недоработка».

«Искусственный грунт? Чепуха! Берега начнет размывать. Переувлаженность в наших местах страшная».

«Катерпиллер» в морозы не глушат. Правильно. Чтобы не замерзал, чтобы потом не терять время на разогрев, не портить технику. Удивительная машина — «Катерпиллер»! Ножом срезает полуметровый пласт мерзлоты, точно масло!»

«Роторный экскаватор, машина непрерывного действия, стоит без работы. Расточительность!»

«Трубу фиксировать перемычками через каждые сто метров, чтобы весной ее не подняло паводком».

«Бездействует трубоукладчик. Почему?»

«Прокладка дюкера через речку Кудельку неимоверно затянулась. Страшно затормозились дела у подводников. Видно, у каждого есть в жизни своя Куделька, свой Рубикон».

«Да, положение на трассе можно резко исправить лишь при двухсменной работе. Для освещения ночью электроламповый завод нашего областного центра выделил десять тысяч лампочек, чем полностью удовлетворил запросы строителей. А завод резиновой обуви обеспечил на весну и лето всех трассовиков болотными сапогами».

По профессии геолог, Кучеров впитывал в себя опыт строителей нефтепровода, учился. Именно в Парамоновском районе участок трассы был самый трудный.

Недоделок тут выявилось тогда немало. Зато какое захватывающее зрелище являла собой труба там, где лишь осталось уложить ее в траншею и засыпать. На ум приходили самые неожиданные сравнения: взмывающая ракета… спина кита, всплывшего на поверхность. Солнце ломало тучи на аспидно-черной выпуклости трубы.

3

Размашистым шагом, покачиваясь, Игнатий Григорьевич вошел в кабинет, снял плащ, потер по привычке прохладные сухие ладони. Просторный, красиво отделанный деревом рабочий кабинет секретаря райкома был уже чисто прибран. В отпотевшем графине стоял холодный клюквенный морс. Кучеров любил здесь бывать с утра, когда меньше всего можно ждать беспокойных звонков, когда есть в запасе целый час на размышления, на просмотр свежих газет, на разговоры с руководителями предприятий по программе, намеченной еще с вечера. Кабинет был нужен для заседаний бюро, коротких аппаратных совещаний. Без кабинета, конечно, не обойтись, но лучше всего засиживаться в нем поменьше. Кучеров так и делал, будучи человеком по натуре непоседливым. Он умел и находил охотно себе работу там, где в нем больше всего нуждались.

Когда на каком-нибудь объекте, на буровой или у сейсмиков возникали трудности, Игнатий Григорьевич спешил туда и старался «разрубить узел». Работы было всегда непочатый край: в одном месте напряжение снижалось, в другом возникало. Избыток хлопот держал его в строгой рабочей форме.

В последние годы вертолет заменил ему все виды транспорта, а Кучеров жаждал проехать на коне в кошеве по снежной равнине, и катер не исключался: ведь на Оби летом такой простор и так легко дышится. Нo все это теперь стало отодвигаться на задний план: время продиктовало иные скорости и вынуждало спешить. Сетовал ли в таком случае Игнатий Григорьевич? Нет. Для него самого, как и для других, примером тут был Викентий Кузьмич Латунин, личность крупная, притягательная.

Латунин родом был тоже из окрестных сибирских мест. Обладал он широким умом, сильным характером, завидной работоспособностью и старался разбудить жизнь на обширных просторах Среднего Приобья, которое было печально известно, как край царской ссылки и каторги.

Да, в экономическом отношении бывший Нарымский край основательно приотстал от других областей и краев Сибири. В самом областном центре, в этих «сибирских Афинах», как его называли когда-то, наука, например, кое-как перебивалась в узких вузовских рамках, а старинный город почти не строился. Из богатств здешней земли осваивались стародавние: лес, пушнина, рыба. Да и тут шаги были невесть какие широкие. Зато на соседней тюменщине вовсю уже били газовые и нефтяные фонтаны. Латунину пришлось приложить громадные усилия, чтобы о здешнем болотном крае заговорили иначе, чтобы старинный сибирский город вернул свое утерянное значение.

И Парамоновка вон как расстроилась за минувшие десять лет. Каменные магазины, Дворец культуры, гостиница. Обскую пойму стали осваивать мелиораторы. Преображение земли продолжается, и вот уж стоит на очереди Кудрино. Кучерову в высшей степени было приятно, когда дела хорошо складывались.

А недостатки и недоделки — их, конечно, не избежать. От Латунина их не скроешь — увидит и спуску не даст. Так отчитает за промахи, что хоть сквозь землю проваливайся. Водилась за Викентием Кузьмичом суровость, крутость характера, но понять его было можно: он хотел, чтобы все работники партийного и хозяйственного звена трудились с такой же полной отдачей, с какой работает он сам.

Как-то недавно Кучеров был приглашен Латуниным в город нефтяников на севере нарымской земли. Сказал: смотри и учись, тебе, мол, в Кудрине город строить.

Поехали осматривать энергетический узел. Уже одно то впечатляло, что все конструкции доставлялись сюда авиацией. Начальник стройки докладывал, что отныне северный город обеспечен теплом с перспективой на тройное увеличение жителей. Котельная на три котла. Когда два работают, один остается в резерве. И мощность внушительная: сто пятьдесят тысяч кубометров воды или пара в час. Энергетический узел снабжен автоматикой.

Слушая толковые, лаконичные пояснения, Латунин не мог сдержать восторга:

— Что сказать? Молодцы! На дальнем севере, за два года с небольшим, воздвигнуть такое сооружение — достойно похвалы. Вы открыли простор будущему своего города и за это спасибо.

А следом за похвалой начались и нелестные замечания: бытовки неряшливые, сиденья грязные, старые. В таком неуютном месте не то что заседания проводить — сидеть просто так стыдно. И стены обшарпанные изнутри и снаружи.

И опять добрый отзыв: понравилась стометровая дымовая труба. Сферическая поверхность, а как ровно выложена!

— Сразу видно, что работали мастера. Откуда? — поинтересовался Латунин.

— Новосибирские каменщики, — ответил начальник строительства. — А уловители вредных примесей мы сделали сами.

— Значит, будете жить в своем городе с чистым воздушным бассейном, — заметил Латунин. — А это в наши дни исключительно важно…

Окружающая среда и охрана ее заботили Викентия Кузьмича постоянно. Все знали, как он годами бился за сохранение сибирского кедра, за эту жемчужину лесов, добивался полного запрещения его порубок, дошел до самых высоких инстанций в правительстве и, кажется, камень сдвинулся с места.

В северном городе нефтяников Латунин останавливался в гостинице «Кедр», которую так аккуратно вписали в молодой кедровник, отделали деревом изнутри и снаружи, и дерево, кедр в основном, пело, дышало смолой, успокаивало. По широким, разметенным дорожкам вокруг двухэтажного здания Викентий Кузьмич гулял перед сном…

Отложив газеты, Кучеров попытался и дальше представить себе завтрашний день, предположить, в каком русле пойдет депутатский прием в Кудрине. Перед ним лежал список желающих встретиться с депутатом Верховного Совета страны. Записалось восемнадцать человек — не так-то и мало. Но вопросов, по прикидке секретаря райкома, набиралось с лихвой.

Конечно, прежде всего разговоры пойдут о жилье. Теперь немало строят и в Кудрине, однако хватает еще и балков, старых бараков, которые легче снести, чем ремонтировать, и которые продувает насквозь, как цыганский шалаш.

Аптека плохая в самой Парамоновке. И тесно, и шумно в ней. И ссоры случаются в коллективе из-за тесноты. Уж год как утверждена проектно-сметная документация, но некому строить — подрядчика нет.

Не избежать жалоб депутату и на некоторых руководителей. Обюрократились, отдалились от дел насущных. И есть тут, конечно, его вина, первого секретаря райкома Кучерова. Сколько можно терпеть бездеятельность того же Кислова? Заваливает работу райсельхозуправления, а райком партии все новую кандидатуру на этот пост подбирает. Не смолчат о Кислове ни Чуркин, ни Румянцев. И пусть говорят: у них на то есть основания…

Размышляя вот так, Игнатий Григорьевич видел многие свои упущения в работе и вины с себя не снимал. К чему отговорки, увертки, что, мол, одному везде не успеть, за всем не углядеть. Как одному? А целый райкомовский аппарат, исполком, широкий актив? Лучше уж честно признаться, что какие-то звенья ослаблены, что кое-кто не исполняет долга, как того требуется. Цепь крепка слабым звеном. Вот и ищи его, заменяй, укрепляй.

Заведующий общим отделом райкома партии Матятин чего-то вдруг так однажды «забылся», что охоту на уток открыл для себя раньше срока, грубил районному охотинспектору, чванился перед ним. А инспектор — молодой человек, второй год после института, комсомолец. Словом, показал пример товарищ Матятин! Наказали, конечно, ружье отобрали — пятизарядку, штраф заставили уплатить, на бюро выговор дали.

Много это иль мало? Пожалуй, лучше бы совсем Матятина убрать, отстранить от работы в аппарате райкома. Если случай этот дойдет до Латунина — непременно заставит вернуться к вопросу и пересмотреть его в более жесткую сторону. Браконьеров и так расплодилось полно. Хорошо однажды сказал Кучерову прямодушный старик Крымов:

— Заведется один ловчила, и все советское дело портит!

У правды вкус горький, но тем она и прекрасна.

Просматривая фамилии записавшихся к депутату, Кучеров увидел в числе их и Митрия Павловича Крымова. Не удивился: Крымов крепок, деловит, боек на слово и вообще — удалец с богатырской заставы. А все-таки интересно — зачем ему депутат? Уж не собирается ли он, по наущению Румянцева и Чуркина, речь вести о рогачевском коровнике? А коли так — что тут страшного? Ведь Крымов самый настоящий ветеран колхозного строительства. Ему, пожалуй, обязательно надо встретиться с Викентием Кузьмичом…

4

Рудольф Освальдыч привез Тимофея Ивановича Чуркина из Рогачева довольно быстро. С лица Фермер был сердитый, шел грузно, набычив голову, часто вздергивал крутыми плечами. Увидев Румянцева за столом в кабинете, щуплого, прижатого грудью к ребрине столешницы, со взъерошенными волосами, но улыбающегося, Чуркин загудел с нарочитой сердитостью:

— Только собрался я по полям объезд делать, а ты меня — цоп. Ну, здорово, моряк, держи «краба»! — И Тимофей Иванович пожал Румянцеву растопыренную пятерню.

— Тише ты жми — пальцы раздавишь! — поморщился Николай Савельевич. — У тебя «краб» — целый короб!

— Не мне упрек — моим родителям. — Чуркин вскинул под лоб густые брови, глаза его излучали тепло, упрятанную смешинку. — Сажусь без приглашения. — Он всей своей массой упал на стул, и стул под ним не заскрипел, а взвизгнул.

— Что с телефоном стряслось? — спросил Румянцев. — Моя Катерина вчера валерьянку пила от расстройства… Ну, доберусь я когда-нибудь до ваших сердечных отношений!

— Наловчился булавки втыкать в мою толстую шкуру! — отшутился Чуркин, двинул плечи вперед, и пиджак у него на спине округлился, натянулся, точно парусина под тугим ветром. — Телефон! На нашем участке линия порвана. Какой-то лихой водитель на тягаче мимо столба проехать не мог. Была бы просто машина — осталась бы вмятина у нее на физиономии. А то — тяжелый тягач! Ему ничего не доспеется. Ударил — телеграфный столб, как былинку, сбил.

— Участковому я все равно позвоню, — осерчал Николай Савельевич. — Что делают, черти! И в самом деле— трудно найти, чей это тягач был. ГТТ здесь у всех организаций есть, кроме нашего «Кудринского».

— И я говорю — бесполезно искать, — хлопнул ладонью по столу Чуркин. — Петровин — участковый хороший, но… Я сегодня с утра послал одного парня на мотоцикле к связистам. К завтраму связь восстановят.

— Все с собой прихватил, что наказывал?

— Как учили. Вот письмо, вот сводка…

Румянцев стал читать Чуркину свою записку на имя Латунина. По ходу чтения они проставляли цифры, что-то добавляли, что-то вычеркивали, и записка была отдана на машинку.

Время незаметно подобралось к обеду, и Николай Савельевич предложил сходить к нему попить чаю, еще раз мимоходом подкольнул Тимофея Ивановича насчет особого расположения к нему Катерины, но Чуркин на эти подковырки решил, видимо, не обращать внимания.

— Даже и прекословить не хочешь? — задорно спрашивал Румянцев и потирал от удовольствия руки. — Крепок ты духом, силен!.. Ну, шутки в сторону. После обеда Теус отвезет тебя в Рогачево, и ты там будь у себя. Поля полями, за уборкой, силосованием догляд не снимай, но и чтобы тебя не искать, если Викентий Кузьмич пожелает своими глазами взглянуть на рогачевскую незапланированную ферму. Она как незаконнорожденное дитя!

— Зачать-то зачали, а не родили, — засмеялся Чуркин.

— Раз зачали, то и родим! В наших условиях объект просто необходимый. Не дачи ведь себе строим…

— Доярки проходу мне не дают, спрашивают, где нынче скот в Рогачеве зимовать будет. — Тимофей Иванович провел напряженными ладонями по вискам, пригладил рыжеватые, распушенные волосы. — Мне четыреста кубометров одного бруса надо, да того, да другого, да третьего. Тогда со строителями я этот коровий дворец воздвигну. Уж потом по особой статье спрашивайте с меня мясо и молоко.

— А известно ли тебе, Фермер, что тот скотный двор, который от времени рухнул, строил еще мой дядя Митрий Павлович Крымов?

— Известно.

— Тогда хорошо. Да, на заре колхозного строительства это было. Крымов и мужики помастеровитее сами пилили лес, сами рубили. Доставалось им, как ломовым лошадям.

— Ну, Крымову-то, допустим, полегче было. Кто силой мог тут с ним сравняться? Никто.

— Это другой вопрос. Да я не о том… Видишь, в чем штука. Крымов тоже на прием к Викентию Кузьмичу записался. Вот мне и пришла мысль подсказать старику, чтобы он в разговоре про этот коровник вспомнил. Когда ветеран говорит — иной табак. Понимаешь?

— Дипломатично! — восхищенно заметил рогачевский управляющий.

Они отобедали, и Чуркин уехал назад с Теусом. Румянцев постоял у калитки своего дома, всласть покурил и направился к Крымову. Идти было далековато, и Николай Савельевич уже заранее испытывал удовольствие от неторопливой ходьбы.

Как и предполагал он с утра, погода к полудню прояснилась. Напористый теплый ветер рассеял низкий туман, и небо вновь приобрело прежнюю высь и выпуклость. Друг за другом, вдогонку, бежали редкие мелкие облака, похожие на искрошенный лед в половодье. Веселое вёдро, такое желанное для хлебороба, возвращалось на обширные просторы кудринских земель. В такую пору людям бодро живется, споро работается и все успевается.

Несмотря на проливший в ночь сильный дождь, на улицах было не грязно, не стояли, как прежде, разливанные лужи. Утюжный, отчасти по застонавшей в нем совести, но больше от страха, что наказание рано-поздно настигнет его за бесхозяйственность, вдруг стряхнул с себя напрочь сонливую одурь, нагнал в Кудрино всевозможную дорожную технику, проложил в низких местах отводные канавы, избавил улицы от лишней влаги и грязи. И вообще такая обвальная лень скатилась с плеч дорожного мастера, что его проснувшейся энергии хватило с избытком на строительство новых и ремонт старых мостов через речушки и мочажины. Теперь более не сползали под яры самосвалы, не опрокидывались молоковозы, не проливалось тоннами столь драгоценное молоко. И диспетчеру Кудринского совхоза Кате Румянцевой пока не было повода для расстройства и слез.

Шагая по мягкой траве, Румянцев неодобрительно думал о том, что он слишком много проводит времени в машине и мало ходит пешком. Расстояния, разбросанность отделений? Да. Сотню верст за день без транспорта не одолеешь. Но все-таки надо стараться побольше двигаться. Зимой выручают лыжи, а летом вот так просто пройтись все не хватает времени. Известно, какая нагрузка ежедневно выпадает на совхозного руководителя. Однако же надо, надо постоянно искать для себя физическую ношу. Один друг его детства шутил: люблю, говорил он, бегать в серых штанах по серой погоде! А хорошо!..

Румянцев бодро шагал сейчас по зеленой траве в сапогах, в добротных (именно — серых) брюках, в синем плаще и без головного убора. Волнистые волосы его развевались — их растрепывал ветер. С тополей запоздало падали редкие капли. Воробьи галдящими стаями летали над огородами, падали кучно на созревающие подсолнухи.

Славно, отрадно. Ветер мягкой волной ударяет в лицо, люди здороваются приветливо: кто руку поднимет — взмахнет, кто приподымет картуз или шляпу. Приятное ощущение, живое. Примерно такое же, как ношение воды от колодца на коромысле. Девица ли молодая навстречу, старуха ли, древний старик — тоже с водой или по воду. Невольно улыбка, ответное доброе слово… Водопровода в Кудрине пока нет, да и будет ли? Так что хождение к колодцу с ведрами для Румянцева остается удовольствием. Давят полные ведра на плечи, от усердной работы покрякиваешь, а так приятно размять бока, понапрягать суставы…

Только подумалось о воде и колодце — Пея-Хомячиха на другой стороне улицы показалась. С полными ведрами — к счастью, к удаче. Невесела что-то сегодня Хомячиха, никак обманул ее кто, но только беда подобного рода ее постигает редко. Тот еще не родился, кто может как следует провести борзую старуху. Разве по мелочи что промеж рук у нее уйдет.

Идет Пея — в землю глаза, рот на замке, точно воды набрала. У Николая Савельевича возникает желание окликнуть ее, о чем-нибудь пустяковом заговорить, заглянуть ей в глаза, поудивляться, как они у нее, будто маслом подмазанные, туда-сюда бегают. Наверно бы, Пея поставила на землю ведра, подтянула потуже концы платка в горошек, напрягла бы морщинистый подбородок и стала бы жаловаться на плохой урожай в ее огороде, что картошку уже подкапывать пробовала, а в гнезде клубеньков — совсем ничего, что петух плохо кур топчет, и яйца через одно болтунами выходят. Непременно Пея сказала бы о «плохом слухе и нюхе» ее дворового старого пса Моряшки, который в произношении Пеи звучит как «Морашка». Да и на сельчан бы ему Пея-Хомячиха жаловалась, что соседи к ней ходят просить по пятерке на водку, а она не дает — потакать нехорошим привычкам не хочет. А сама-то что делает! Поставила в коровнике у себя сепаратор, пропускает молоко сразу же после дойки, разбавляет обратом цельное молочко и продает геологам да нефтяникам по полтиннику литр. Вот по ком уж давно тюрьма плачет… Нет, Пею директор совхоза Румянцев не остановит — иди, проходи мимо! Благо, она его, кажется, и не видит.

А вон на дамском велосипеде неспешно катит навстречу Румянцеву Володя Рульмастер. У Володи фамилия другая, но зовут его в Кудрине не иначе, как только Рульмастер. Пристрастие у него к велосипеду просто какое-то дьявольское: он на нем лишь зимой по сугробам не ездит. Когда его видят на велосипеде гарцующим, точно джигит на коне, то спрашивают:

— Рулишь?

— Рулю! — отвечает Володя. — Рулю! Вы же знаете, что я по рулям — мастер!

Отсюда и началось увековечение его прозвища, которое напрочь вытеснило истинную фамилию Володи. Та, настоящая, нужна ему теперь только в день получения пенсии — для росписи.

Пенсионер Володя Рульмастер сидит на веломашине прямо — не горбится, не сутулится. Шляпа на нем соломенная, тулья у шляпы прямая. Крупные, выпуклые стекла очков блестят экранами от прямых лучей солнца. Сам велосипедист роста малого, лицом морщинистый, дряблый. В любом селе, пожалуй, всегда найдутся такие коротыши. О Володе Рульмастере говорят за глаза, в зависимости от времени года:

— Метр со шляпой!

Или:

— Метр с шапкой.

Перед уходом на пенсию Володя был кочегаром химзаводской кочегарки — пар в котельной поддерживал. Никто в Кудрине толком не знал о его родословной. Считался от неприкаянным голым перстом, но потом вдруг отыскалось у него много родственников. Однако никто не ехал к нему, и он ни к кому не ехал с уютного насиженного местечка. Родня не скупилась на посылки с фруктами, теплыми, для здешней зимы, вещами. И был год, когда Володя Рульмастер получил этих посылок семнадцать штук! Он распаковывал их, рассматривал вещи, примерял, потом складывал снова в ящички, ящички ставил друг на друга и прислонял их к стене в своем маленьком доме. Но как-то, по чьей-то подсказке или собственному наитию, он распродал присланный товар, а на деньги от проданного купил себе кинопроектор из самых простых, приобрел заодно ленты короткометражных фильмов и долгими зимними вечерами, когда еще тут телевидения не было, крутил сам себе кино. Крутил одну ленту за другой, попивал чаек и покуривал. А может, не только чаек попивал… И опять же — покуривал. И однажды, уснув, заронил искру. Зачадили матрас и ватное одеяло, наполнили избу дымом… Как не задохнулся и не сгорел тогда самый забавный пенсионер Парамоновского района, это осталось до сей поры загадкой. Вроде бы кто-то, проходя мимо дома Володи Рульмастера, учуял или узрел мерзкий, въедливый ватный дым, позвал людей, и распространение огня прекратили, а сам кинолюб был вытащен на свежий воздух, где и пришел в себя.

Вообще Рульмастер слыл за человека шутливого, неунывного и отнюдь не злого. Он был доволен жизнью, и жизнь по возможности улыбалась ему.

Завидев директора совхоза, Володя Рульмастер притормозил свой неторопливый велосипедный бег, ловко спрыгнул и протянул Николаю Савельевичу небольшую, но жесткую от кочегарской работы руку. Он улыбался, готовый к веселому разговору. Из-под очков на Румянцева смотрели сощуренные, неопределенного цвета глаза. И директор сказал добродушно:

— Ты, Володя, в любую погоду радостный, лучезарный, а в солнечный день и подавно!

— Когда пенсионер начинает грустить, он тогда скоро отправляется к праотцам. А я жить хочу долго.

— Исключительно трезвое желание!

— А ты видел (они были давно накоротке), тетя Пея прошла от колодца с полными ведрами?

— Конечно. Только вот отчего она нынче такая грустная? Не ты ли, Володя, ей досадил какой-нибудь своей шуткой?

— Я тут ни при чем. Дорожный мастер Утюжный ненароком нанес ей удар.

— Да что ты! Каким это образом?

— Не образом, а натурально. Утюжный от скуки у нас на все руки. И даже берется часы ремонтировать. — Володя поправил очки и шляпу.

— Ну, дороги, мосты он в Кудрине починил. Впору и за часы браться, — все более веселел Румянцев от разговора с Рульмастером. — Так все же чем он обидел Пею?

Володя Рульмастер сделал вид, что не расслышал вопроса. Он затолкал в волосатое ухо мизинец, подрыгал усердно им, прочищая естественный слуховой аппарат, при этом весь сладко сморщился, чихнул и выговорил с досадой, похожей на удивление:

— Годы мои… простудные! Западать что-то в ухе стало.

— Твои шестьдесят четыре — щенячий возраст по сравнению со столетием моего родича Митрия Павловича Крымова.

— Ну, тот — старик!

— А сено — косит! Нынче уже и откосился, поди. Картошку копать готовится. Так что там случилось между Утюжным и Пеей?

— У Пеи сломались наручные часы, она их отнесла в ремонт дорожному мастеру.

— И они канули.

— Только несколько странным образом. Корпус остался, а все внутренности разлетелись от удара воздушной волны.

И Володя Рульмастер озарился сладчайшей улыбкой. Прислонив дамский велосипед к городьбе, жестикулируя, он рассказывал о недавнем смешном происшествии.

Чтобы наглядно представить случившееся, надо хоть раз увидеть дорожного мастера Утюжного вблизи. Мужик он здоровый, плечистый, рукастый, с большой головой, заросшей дремучим волосом. Но самая главная примечательность его внешности — это нос, напоминающий кабачок средней величины. Прорези ноздрей у Утюжного так велики, что похожи на лисьи норы. Часто Утюжного, будь то зима или лето, хватает насморк, одолевает потрясающий чих. В то время, когда Пея к нему обратилась, Утюжный, как говорится, сопатил. За обещанную бутылку пшеничной он все же часы у нее в ремонт взял. Пея ушла, а Утюжный, ничуть не медля, сел с ними за чистый кухонный стол, поближе к свету, все до винтика и колесика разобрал, нашел испорченную деталь — ось маятника — и уж хотел было отложить ее в сторону, как глаза его сами собой начали закрываться, голова запрокидываться, и дорожный мастер поселка Кудрино рявкнул, то есть чихнул… Когда он открыл глаза, то увидел перед собой клеенку в сиреневую полоску и не обнаружил ни одной детали от разобранных часов Пеи-Хомячихи. Удивление и скорбь его были, наверное, велики…

— Чтоб его разорвало! — взахлеб смеялся Румянцев. — Знаю, как он громогласно и троекратно чихает. Стекла в окнах дребезжат.

— А пол в избе у него — весь в щелях, — досказывал Володя Рульмастер. — Ничего не собрал, не нашел. Пея в сельский Совет бегала жаловаться. Она в прогаде бывать не любит, только в выгоде. Если Утюжный денег ей за часы не вернет — в суд подаст.

— И подаст!

— Я Утюжного увидел и спрашиваю: а нельзя ли, говорю, найти такой ма-аленький токарный станочек и на нем весь часовой механизм выточить? Утюжный так рассвирепел, что ноздри у него от втягивания воздуха слиплись. Я скорее на веломашину и закрутил во всю мочь педали…

В веселом настроении от встречи с Володей Рульмастером Николай Савельевич подошел к дому с синенькими наличниками, где жил его дядя.

5

В тот самый момент, когда племянник почувствовал под ногами мягкость гусиной травы вперемешку с ромашками, Митрий Крымов, может, минутой раньше, выйдя из дома проветриться, сел на сосновый чурбан посреди своего прибранного дворика. Могучий белоголовый старик, одетый в поблекшую от многократных стирок рубаху-толстовку, перехваченную в поясе ремешком, выбрал часок отдохнуть и пожарить на солнце спину. Хорошо пригревало, припаривало, как бывает обычно после дождя в конце июля, начале августа. Старик, заслышав шаги, звяк щеколды и увидев племянника, шевельнулся, подвигал руками, до того покойно лежащими у него на коленях.

— Здравия желаю! — по-военному приветствовал его Николай Савельевич.

— Здоров! Проходи… Спасибо, не забываешь заглядывать к старику… А я тут месяц с покосом бился, да вот, слава богу, отстрадовался.

— Уже? — удивился племянник, окинув глазами двор. — И впрямь! Грабли, косы, вилы стоят в углу.

— На старой закваске живем. У каждой работы время свое. Это вы моду взяли до белых мух траву жулькать! Там уж и соку в ней нет, а вы все строгаете, бензин-керосин жгете. У нас прежде в колхозах шустрей управлялись!

— Давай, Митрий Павлович, наводи на племянника критику! Заслужил.

— Да ты в том не один виноват. Совхоз «Кудринский» еще до тебя пустили в распыл. А при тебе, паря, он даже и поправляться стал. Со стороны видней.

— Все замечаешь!

— Куда мне теперь за всем-то догляд настоящий взять! — отмахнулся Крымов наигранно вялым движением руки. Между тем лицо его отражало не кичливое довольство собой. — Покос одолеть — большую обузу свалить. Два добрых стожка на корову наскреб — мне и ладно. В суставах стал тяжесть испытывать.

— А давно ли мне хвастал, что в полной силе еще находишься! — подмигнул для задора племянник.

— Ну, к примеру, я такое не мог сказывать. — Дмитрий Павлович захватил узловатыми пальцами струистую бороду и с видимым удовольствием пропустил ее через жменю. — Один старик в Парамоновке, лет на тридцать меня моложе, бросил свое хозяйство вести по неспособности двигаться. О себе он сказал мне так: «Погас фитилек мой, ни дыма, ни копоти — замираю». Я, конечно, такого изречь о себе не могу, но признаю свою старость. Тоже древний уж хрыч, пора шерсть со спины стричь!

— Тебе бы старушку поздоровей, помоложе, так ты бы еще свое ухватил! — продолжал гнуть племянник.

Крымов повалил голову набок, рассмеялся. Крепкие, еще белые зубы так и сверкнули.

«Удивительно! — думал Румянцев. — У меня тоже белые зубы, но уже двух коренных недостает. И пломбированных полно, а возрастом я его в два с половиной раза моложе! Чем объяснить? Где причина? Порода? Ну так и я с ним одних кровей. Искать причину, видимо, надо в условиях жизни. Людям прошлого чище дышалось, спокойней спалось. Нервы у них миллионами клеток не сгорали от стрессов. Ели сытно и просто, а рабочую лямку тянули, как лошади».

— Здесь, Николай, посидим, или в дом пройти хочешь? — спросил Митрий Павлович.

— Конторы… Машины… Дома… Надоело! Лучше на солнышке, на свежем воздухе. — И с этими словами Румянцев уместился на бревнышке, что лежало у козел, видимо, приготовленное на дрова. — Топлива мы тебе привезем — не пили. Одному-то ширыкать неудобно.

— Привезешь — спасибо скажу. А пилить долготьё я помалу буду, чтобы кровь не застаивалась. Безделье — смерть.

— Все бы вот так рассуждали и делали — рай бы уж был на земле, — сказал Румянцев.

— А в раю, поди, скука кромешная! Ни с кем ни поспорить, ни побороться. Ни свистнуть, ни плюнуть — чистота! Еще — благовоние ладана и порхание херувимчиков.

— У райских врат с ключами какой апостол стоит?

— Да Петруха, кажись… Забывать уже старое стал. А ведь меня, тебе не в пример, в церкви крестили, а после я кое-чего из православных книг узнавал, из проповедей. Потом это все перебулькалось. В революцию я уж такой был сознательный! Царя долой и бога туда же. А когда-то я в хоре церковном пел, и таким это сладким пение казалось… Годы прошли — «Варшавянку» петь стали и «Марсельезу»… Ленина видеть мне не доводилось, а Калинина речи я слушал. В охране солдатом при нем стоять довелось, когда он в Сибирь приезжал.

— Этот факт твоей биографии нам известен, — говорил племянник.

— Эх, ветровые годочки были! Но время клонит к земле. А гнуться не хочется. А что попишешь? И столетнюю сосну ветер расшатывает. Не вечны, хоть двести лет проживи, а не вечны! Все просимся в рай, а смерти боимся.

— Не думай о ней, Митрий Павлович! — искренне попросил Румянцев.

Старик скосил на него глаза, облизал губы.

— Чо о ней думать-то! Сама придет и достанет. У нее, у заразы, коса острая! — И дядя со значением подмигнул племяннику. — А ты ко мне, вижу, не по праздному часу зашел.

— До праздности ли в страду, и вообще… — Румянцев склонился, сорвал, процедив сквозь пальцы, головки ромашки, размял, поднес к лицу и понюхал. — Удивительная трава! Благодатная, как ты говоришь о полезных травах.

— А как же не благодатная, когда всякая могила травой порастает.

— Ты что-то сегодня все больше за упокой, а мне охота — за здравие!

— Тогда и я с тобой. Но знай, что нет таких трав, чтоб узнать чужой нрав. — И старик рассмеялся, может, и сам не ведая, что сказал впопад.

— Сколько встречаюсь с тобой, всегда удивляюсь тебе, — проговорил Румянцев, привставая с бревна. — И памяти, и ухватке, и смыслу слов. Не зря ты у нас, Митрий Павлович, по всем статьям ветеран. Империалистическая война за твоими плечами. На гражданской тоже ты побывал. В партизанах сражался. Колхозы начали строить — опять Крымов тут!

Митрий Павлович расправил плечи, выпрямил спину. Слова племянника ему явно нравились.

— Когда, Коля, было пятьдесят лет Советской власти, районный военкомат поздравил меня и одарил подарком— именным самоваром. Значит, вспомнили мои прежние боевые заслуги, спасибо…

— Первый колхоз у нас тут в Рогачеве создали? — спросил Румянцев.

Крымов согласно кивнул, белые космы его колыхнулись.

Да, тогда они «сгрудились в кучу», организовали артель, построили скотный двор, конюшню, завели инвентарь для работы в поле и на лугу. В просторной хомутовке с большими светлыми окнами сели мужики шорничать, ладить отменные сбруи, уздечки, хомуты, седла, седелки. У конюхов бригадиром был он, Митрий Крымов. Порядок держался крепкий, все его слушались, почитали. Жена Митрия Павловича на ферму дояркой пошла. А те времена — не нынешние, и в животноводстве было сто крат трудней. Просто надсадный был труд.

— Как вспомнишь — вот чертомелили-то! Сейчас вашим доярочкам скотники все подвезут, уберут, а тогда доярка сама все вручную. И прорубь зимой на речке пешней долбит, и корм задает, и чистит в стойлах. У моей бабы пальцы буграми взялись, по утрам она со слезами их теплой водой распаривала… Война пришла — еще лише стало. Доярки, кто помоложе, бывало, застонут, а жена моя молча им руки свои напоказ выставит, те и уймутся… Маруся у меня еще моложава была, лицо подрумяненное, неизношенное, а сам организм весь расшатку дал. Умерла в начале апреля — месяца не дожила до победного дня.

— А вот я об этом не знал. Стыжусь, — сказал Румянцев. — Значит, в то время, еще довоенное, ты конюшил в Рогачеве, лес валил, вывозил его по дороге-ледянке, потом всей артелью коровник вы строили, а жена потом там дояркой работала?

— Так, племянничек, так… Марусю мою раз даже премировали: сатину, что ли, отрезец на сарафан поднесли. Все скроить собиралась да сшить, но так и не сшила… Когда наряжаться-то было в ту пору? Пимы в резиновых оголовках, дерюжный платок да телогрейчишка рваная — вот и вся сбруя, вся тут одёжка. Заболеешь— молчишь: война, всенародное горе. Мне, помню, на лесоповале ногу бревном больно зашибло — еле мог наступать на нее, вся голень синюхой взялась. А чем лечили? Припарки да грелки, да превозмогание боли в себе. С неделю помаялся и опять на деляну. Силу большую имел, а ее надо было всю тратить, себя не жалеть. Спрос на силу, выносливость тогда был особый, ведь все тяжести поднимали руками, горбом под собственный кряк. Дух какой-то азартный в нас жил тогда. Нам бы в то время хоть малость из тех машин, что вы теперь не щадя гоняете и угробляете. Мы бы с ними да с нашим усердием больше доброго понатворили.

— Это правильно. Однако и нынче у нас есть труженики примерные. И таких — большинство. А дисциплину, порядок укрепим, — сказал Румянцев.

— Всех в одну кучу и я грести не хочу, — подумав, ответил Крымов. — Но лодырей, увертливых людей понаплодилось изрядно. Пьют лишнего много.

— А ты сам прежде-то с водкой как ладил? — Племянник с усмешкой глядел на дядю.

— Трезво глядел! После бани и в праздник, на покосе с устатку и сегодня приму. Да ведь иные-то каждодневно до посинения носа сосут ее! Горькая, а другому-то слаще, чем титька младенцу! Машины спьяну ломают, сами уродуются. Мыслимо ли такое изголение терпеть? Скажу депутату про это.

— Скажи, скажи, Митрий Павлович! Викентий Кузьмич сам из простого народа и к народу прислушивается. Завтра во фрак наряжайся, а я за тобой машину пришлю.

— Фраков мы не носили, племянник. И машину — не надо. Я и пешком дойду.

— Непременно машину. Как ветерана труда и родственника мне стыдно тебя не уважить. Но вот что… Если затеется у тебя разговор с депутатом о прежней колхозной жизни, скажи товарищу Латунину, что рогачевский коровник ты в тридцатые годы строил и что его пережил! А мы, дескать, новый возводим, крепкий, красивый, большой. А материалов, скажи, не хватает, и мы, мол, на помощь вашу шибко надеемся. Это просьба моя к тебе.

— Чуркин у вас — молодец управляющий. Ты бы его от меня, ветерана, взял да и похвалил. Тоже мужик богатырский, хозяйственный. За ним ходить и подбирать не надо. Воз сена везет — клочка не уронит.—

Крымов опять пропустил струистую бороду через жменю. — Однако, племяш, без чая я с тобой не расстанусь. Дым из трубы, слышишь, вкусный валит? Старуха блины печет. Заходи — и к столу.

И Румянцев пошел в дом Митрия Павловича, чтобы еще теплее поговорить за самоваром.

6

В числе желающих встретиться с депутатом Верховного Совета страны Митрий Павлович Крымов оказался последним. Рудольф Освальдыч привез его принаряженным, с расчесанной бородой, которую он то и дело поглаживал, касаясь ее осторожно и не помышляя более пропускать через жменю, как это он делал вчера, беседуя с племянником. В левой руке он держал батожок из молодой лиственницы. Ходил он с ним больше для форса, чем для опоры, постукивал им да поигрывал: ссекал крапиву и колючий татарник, если они мешали ему пройти где-нибудь через пустырь.

Ждать долго Крымову не пришлось. Только поднялся он на крыльцо сельсовета, как дверь перед ним распахнулась, и взволнованный Румянцев взял дядю за рукав, подвел к кабинетной двери и сказал:

— Иди завершай большой разговор…

Войдя в кабинет председателя сельсовета, он поклонился, а Викентий Кузьмич, шагнув ему навстречу, подал руку, окинув старика теплым, внимательным взглядом, предложил сесть поближе. Депутата Крымов видел впервые, а все остальные, кто здесь присутствовал, были ему знакомы. Секретарь Парамоновского райкома партии Игнатий Григорьевич Кучеров тоже был здесь и тоже поднялся, чтобы поздороваться с ветераном.

— Присаживайтесь, — заговорил Латунин и мельком взглянул на лежащий перед ним лист бумаги. — Какие претензии, просьбы, Митрий Павлович?

— Да вроде и нету претензий, а так — разговор и мыслишки мужицкие, — отвечал с легким смущением Крымов. — Меня вон товарищ Кучеров давненько знает… Лет десять тому назад, что ли, я с тремя пенсионерами девять стогов сена поставил вручную. Август сырой стоял, трава задержалась в росте — сплошная вода была на лугах. Мы с литовками по высоким местам, по кустам и наяривали. Все сено совхозу продали. Игнатий Григорьевич нас благодарил…

— Да, крепко тогда они совхоз поддержали, — улыбнулся Кучеров. — И сено было! Все первым сортом пошло.

— Мне тут подсказали, Митрий Павлович, что вам уже сто первый год. А тогда, в девяносто, вы — косили? — Латунин уважительно, с удивлением смотрел в лицо старика.

— И по сей день кошу. И бросать это полезное дело не собираюсь. По своему крестьянскому разумению так скажу: бог дал здоровье в дань, а хлеба сам достань. Всю жизнь этим и заняты.

— Мудро, — кивнул Латунин и что-то пометил у себя на листке.

Митрий Павлович приободрился, с лица улетучилась некоторая первоначальная напряженность, и он был спокоен теперь, источал доброту, собранность. Когда возникала пауза, Викентий Кузьмич выжидал, не торопил вопросами.

— Я прежде всего вот чо хочу сказать, — продолжал Крымов. — Построят тут город, а как наш поселок Кудрино? Отодвинется он аль придвинется?

— На том же месте останется, где его старожилы в незапамятные времена поставили, — ответил Латунин. — По проекту город будет отсюда в семнадцати километрах. А Кудрино совершенно ничего не потеряет, зато многое приобретет.

— Разумное дело. — Старик Крымов приподнял и опустил с легким стуком свой лиственничный батожок. — Все идет к лучшему… Вот скажу я, Викентий Кузьмич, долго не было здесь электричества — ни до войны, ни после. Захолустье, глубинка, медвежий угол. По справедливости — так всё и было. А теперь мы жизни не мыслим без света электрического. Телевизоры появились недавно — чисто показывают, хороший звук. Многим таким довольны! И холодильники держим, и машины стиральные по второму разу уже завели. Спасибо за доброе! А вот чего боязно: не сманит ли город люд деревенский? Мясо, хлеб, молоко, овощ, картошку всем надо… Я преклонен годами, но пока жив и в силе — буду жить для людей и для себя с обоюдною пользой. Скот держу. Совхоз помогает: дрова подвозят, быка для покрытия коровы дают… С лугами — туго.

Выкос бы надо иметь постоянный, комбикормов побольше и дельного пастуха.

Латунин обратился к Кучерову:

— Закрепите за такими рачительными хозяевами луга на постоянное, длительное пользование. А с комбикормами что? Правительство специально выделяет фонды для населения. Неужели тут у вас, Игнатий Григорьевич, отпускается из этих фондов колхозам, совхозам?

— Ни одного килограмма, Викентий Кузьмич, — уверил Кучеров.

— Почему же тогда частнику трудно купить у государства то, что ему положено? Если мало комбикормов получено на район, просите еще — дадим… А с пастухом, Митрий Павлович, — Латунин усмехнулся в сторону, — я вам не помогу. Тут дело сугубо ваше, крестьянское.

— Викентий Кузьмич, я не прошу, а печалюсь, — подался вперед Митрий Павлович. — Беда наша в том, что пастуха не можем нанять. Вот времена пошли! Прежде отбою от этой должности не было. Целыми семьями нанимались личный скот пасти. А мы в прошлом году нашли кое-как одного — за целых пятьсот рублей в месяц, так он, поганец, все лето пьянствовал больше, чем пас. Отчего это, думаю? Другие стали зажиточно жить, замучились с деньгами. Иные даже не знают, куда их девать…

Крымов замешкался. Латунин кивком попросил его продолжать.

— Транспорт тяжелый наносит вред нашим лугам и улицам. Раньше на бричке проедешь — следа не видать, везде была мягкая травушка. А нынче как вездеходище прогрохочет по лугу, так рана. И заживает нескоро потом. Запретить безобразие надо бы! Есть похуже места, объездные — там и езди.

— Вы думаете как, отчего это — от спешки или от нерадивости? — поинтересовался Латунин.

— Который человек безрассудный — тот же дурак… простите за грубое слово. Вот безрассудные так нелепо и делают. Пресекать таких тоже нужно, да будет ли прок? Ведь от черта крестом, от медведя пестом, а от дурака нечем.

— Да так ли уж много таких, Митрий Павлович? — протяжно, с легким укором сказал Латунин.

— Много не много, а попадаются. Семья-то, конечно, большая, а в семье — не без этого самого….

— А вообще, на ваш взгляд, хорошо, что сюда идет город? — спросил Латунин.

— Для молодежи — да. Для стариков — не очень. Это я по себе сужу-ряжу. Потревожат нашу спокойную стариковскую жизнь!

— С какой стороны?

— А с той, что сети рыбацкие начнут воровать, стога сена жечь горе-охотники. На Оби такое не раз уже случалось.

— А какие дома у вас тут построят! — Латунин задумался. — Городские дома, со всеми удобствами.

— Мне в них не жить.

— Почему?

— Не пригласят.

— А если? — Вы же участник революционных событий, ветеран труда. Пригласят — пойдете? — Латунин хитровато посматривал на старика.

— Тогда — подумаю.

— Ну, Митрий Павлович, — рассмеялся Викентий Кузьмич. — Душа у вас чисто крестьянская! И в колхоз, наверно, с сомнением шли?

Старик подобрался, выпятил грудь, взгляд его посуровел.

— Не-ет, Викентий Кузьмич, я первым тут был добровольцем!

— Тогда не понятно. В артель — добровольно, в каменный дом — с оглядкой!

Крымов вздохнул, затаив в бороде усмешку.

— В своей-то хибаре вольней. Да и привычка! Я не один такой. Знаю людей, которых из деревни в город ни за что не выманишь. Вот у нас есть охотник Савушкин, Хрисанф Мефодьевич. Тому без тайги, без зимовья и жизни нет… Конечно, городские условия заманчивые. Но обидно будет, если ради них народ посрывается с места. Молодежь к крестьянскому делу привлекать надо. Газ и нефть — хорошо. А кому вожжи-то передать — рычаги тракторные?

Старик глубоко задумался.

— Продолжайте, пожалуйста, — ласково попросил Латунин.

— Прошлым-то летом, так же вот откосившись, ездил я в Парамоновку. Покос там еще был в разгаре. И вот я картину вижу… Взрослые на лугах суетятся, а молодые (их помогать прислали) рассыпались на яру, коптятся на травке под солнышком — как жировые язи вялятся! А мне, старику, куда отраднее было бы видеть их не лежачими, а в труде… Теперь на другое взглянуть. Картошки нам уже и сейчас не хватает. А город выстроится, тогда что? Горожане с мешками за местными жителями бегать будут. Заголосят: продай, батенька, хоть за десятку ведро! А почему бы в совхозе побольше землицы не отвести под картошку? Урожаи на этот корнеплод тут отменные. Я директору говорил, это племянник мой, и он тоже со мной соглашается. Но ему надо, чтобы команда сверху была, а так он один не может.

— Здравые, очень правильные у вас суждения, — поддержал Латунин Митрия Павловича. — О нормальном землепользовании, о производстве продукции в личном хозяйстве, о труде подлинно творческом ведете вы разговор. И я с интересом слушаю вас, Митрий Павлович.

— А вы про нашу нужду рогачевскую знаете, Викентий Кузьмич? — спросил ободренный Крымов. — В Рогачеве, на тамошнем отделении значит, коровник упал. Старый был, еще я его строил! В том помещении держалось двести дойных коров. Теперь они, это, без крова остались. На бойню их, что ли? Жалко. Начали в Рогачеве новую ферму, но она получилась не запланированной. Сделали один шаг, а на другой мочи нет, ну и вроде как расшиперились… Материалами надо бы им помочь, Викентий Кузьмич! Отделение-то — лучшее в нашем совхозе. И управляющий там, что медведь здоров, умен, поворотлив. Чуркин, Тимофей Иванович. Может, слыхали…

— Вы ставили этот вопрос где-нибудь, Игнатий Григорьевич? — обратился Латунин к Кучерову и так это строго взглянул на него.

— Ставил, Викентий Кузьмич. В разное время и в разных инстанциях. Не помогли. А вас беспокоить, откровенно скажу, не решился…

— Напрасно. Ну, хорошо, разберемся с этим в рабочем порядке… Что еще у вас есть ко мне, Митрий Павлович?

— Одно личное дельце, если позволите. — Старик опять приосанился. — Не помогли бы вы мне купить в личное пользование моторную сенокосилку? Годы мои не малые и махать николаевской-то косой становится тяжеловато. За сенокосилкой буду ходить, как за плугом. Сама, паря, все ж таки косит! Мне об этой косилке из газетки читали. Семь лошадиных сил! А марка ее называется «МФ-70», чехословацкого производства. На такую обновку денег найду. Ежели что, племянник поможет, Румянцев. У нас тут много лужков и полянок в лесу не выкашиваются. Идешь осенью, видишь, как на них трава поржавела, повысохла — и душе больно. Куда приятней, когда добро-то, природы дар, к рукам прибран… Сенокосилка мне в радость большую будет. И с этим покорно благодарю.

Старик Крымов вышел, бережно притворив за собой дверь.

— Какая натура, характер! — проговорил Латунин. — Вы посмотрите только — пенсионер, столетний дед, ему бы на озере рыбку удить, предаваться приятному отдыху, а он… Видали его! И не корысть старика к делу влечет, не жажда накопительства, а извечная человеческая потребность в труде. Старая гвардия! Люди такого покроя без работы себя скверно чувствуют. Нет, из крепкого сибирского пласта этот старик!..

Глава пятая

1

Понурясь и тяжко вздыхая, Хрисанф Мефодьевич разводил костерок шагах в четырех от убитого лося. Огонь пробежал с треском по бересте, она вспухла от жара, покоробилась и горела с дегтярной копотью. Дымок напоминал о березе, пахнул соком этого дерева, сладко щекотал ноздри. Дым бересты всегда действовал на Хрисанфа Мефодьевича успокоительно. В занявшийся огонь он подбрасывал мелкие хрупкие сучья елки, которые нарубил топором с комля, не валя дерева. Еловые сучья сразу принялись трещать, щелкать мелкими злыми угольками. Один такой трескучий огонь прилетел ему в щеку, ужалил. Савушкин хватил себя по щеке ладонью, потер саднящее место пальцами и начал, немного озлясь, наваливать на костер трухлявины старых валежин, пеньков. Подымив, потрещав, костер набрал силу и скоро заиграл живым, ярким пламенем, распространяя вокруг тепло. Хрисанф Мефодьевич достал оселок из кармана охотничьей куртки и начал на нем править лезвие складного ножа. Давеча, распахивая лосю горло, он попал на кость и притупил лезвие. А привык он работать ножом острым, как бритва.

Сохатый, утопив один лемех рогов в снегу по самое ухо, бурым бугром вздымался на белом, с кровавыми пятнами, истоптанном снежном намете. Поодаль от зверя лежал убитый его копытом Шарко. Из широкой кровавой раны белым клычком высовывался круглый излом собачьего ребра. Падавшая крупка с еловых лап не таяла больше на морде лайки. Хрисанф Мефодьевич понял, что Шарко уже стал застывать: мороз выжал из него уже последние капли тепла. Еще немного, и с собаки трудно будет снять шкуру. А лось, эта огромная масса, остынет не скоро.

Чувство горечи за утрату постепенно в Хрисанфе Мефодьевиче ослабевало, комок в горле растапливался, уже можно было свободно дышать. Жалко, конечно, так жалко Шарко! Преданный друг, многолетний, душевный зверь, помощник, каких мало встречается среди его породы. И на тебе! Единственный в жизни промах, доля неосторожности, и жизнь пресеклась. Но охотник слезы не проронит, не распустит себя. Охота — такое дело, что раз на раз не приходится. Когда на большого, сильного зверя руку ты подымаешь, всяко может судьба повернуть. Или ты одолеешь, или тебя…

Шкуру с собаки он решил снять. Соображение это укладывалось в простой и удобный крестьянский смысл: добро пропадать не должно, пригодится на черный день. А он, черный день, тоже может прийти в любой момент. Придет и тебя не спросит… Дома на чердаке у Савушкина лежат три собачины. Это будет четвертая. Как раз на пару хороших унтов.

Хрисанф Мефодьевич выдавил пальцами влагу из носа, поднял остывшую, но еще гибкую заднюю ногу Шарко и сделал чуть выше пятки первый надрез…

Снять шкуру с собаки — работа простая, в умелых руках спорая. Как истый охотник, водивший много собак, Савушкин не щадил глупых, не способных к промыслу, и за свою жизнь порешил их пропасть. Шкуры снимались, вывертывались мездрой наружу, набивались натуго соломой или сеном, вывешивались выветриваться на столб во дворе, под стреху, и юркие птички-синички за короткое время очищали их цепкими клювами от мяса и жира. Потом, сухие и обезжиренные, Савушкин замачивал их в воде с поваренной солью и уксусом, выдерживал, промывал, подсушивал, мял. Выходил после долгих трудов превосходный собачий мех, теплый, ворсистый, красивый по-своему. Шей из него себе шапку, унты, мохнашки, носки шерстью вовнутрь, в которых ноги будут всегда горячие и не потные. Только с одной своей собаки, с Барсика, не тронул он шкуры. Пес околел от яда, стрихнина, что ли. Пристрелить его у Хрисанфа Мефодьевича не поднялась рука…

По предположениям, Барсика, тоже толковую в охотничьем деле собаку, отравил у него Мотька Ожогин. Отравил из лютой злобы и ненависти к охотнику Савушкину. Этот прыщеватый никудышненький мужичонко тогда еще промышлял мало-мало, не запивался так, как сейчас запивается. Савушкин в тот год неплохо отохотился, много сдал пушнины и мяса лосей. Приезжал к нему из Парамоновки газетчик, расспрашивал про тайгу, про секреты самой древнейшей профессии. Портрет передового охотника был напечатан в газете, и там же рассказ о нем. Хрисанф Мефодьевич этому радовался и велел жене Марье сохранить на память вырезку из районки — пусть когда-нибудь внуки узнают, какой у них был дед Хрисанф.

Надвигалась весна. По улицам Кудрина, тогда совсем молчаливого, заброшенного, можно сказать, поселения, затеялись собачьи свадьбы. Барсик стал выть по ночам, а вой собаки так печально на душу ложился, что и не выскажешь. Первой не выдержала Марья и тормошить мужа стала, мол, отпусти ты его, ради бога, пусть кобель выбегается. И Савушкин, обычно державший промысловых собак под надзором, снял с лайки ошейник, раскрыл ворота — беги, бесись!..

В тот же день собака вернулась какая-то квёлая, с опущенными ушами, с жалобными, воспаленно горящими глазами. Барсик неотступно начал ходить за хозяином, совать ему нос в колени и, когда тот прогнал его, пес зашел сзади, поплелся, пошатываясь, издавая тонкие носовые звуки. Приглядевшись к собаке, Хрисанф Мефодьевич заметил, что она постоянно облизывается, прядет обвислыми ушами, трясет головой, будто мухи ей досаждают. Хозяин приложил ладонь к собачьему носу: нос был шершавый, сухой. И только тут Савушкин встревожился, побежал звать на помощь ветеринара Чагина. Когда они пришли вместе, собака уже лежала пластом, бока ее вздулись и были на ощупь тугие, как сильно накаченный мяч. Чагин сказал, что это отравление каким-то сильным ядом — мышьяком, стрихнином или крысидом. Попробовать надо отпаивать молоком, хотя надежды на хороший исход мало.

Лакать молоко Барсик отказался. Тогда Савушкин разжал ему пасть и стал вливать через силу по целой кружке. Пес захлебывался, все из него шло обратно, пол в сенцах был заплескан тягучим и белым. Вскоре Барсика начало выгибать, корежить. Свалившись на бок, он бился ногами и головой об пол, и удары были так сильны, что вздрагивало рядом стоящее пустое ведро.

— Добей ты его из мелкого калибра, — предложил Чагин. — Или постой… Сейчас за шприцем сбегаю — усыплю.

И бегал Чагин недолго, а пришел — Барсик уже затихший лежал, лишь уши еще вздрагивали, как будто по ним пропускали электрический ток.

Хрисанф Мефодьевич унес труп собаки в угол огорода, накрыл его там соломой, а когда земля вытаяла, закопал глубоко…

Много позже Володя Рульмастер, встретивший Савушкина на улице на своем неизменном дамском велосипеде, заговорил с ним о собаках. Сам Володя держал у себя злющего донельзя фокстерьера и любил при случае посудачить о псовой породе. Оказалось, что в гон весной его фокс тоже рвался из дома, но он его так и не выпустил, хотя тот со зла грыз углы шифоньера и даже в ожесточении не раз вцеплялся в руку хозяина. Рульмастер же передал Савушкину, что видел, как Мотька Ожогин, вечером поздно, приманивал Барсика, и Барсик к нему подходил. Хрисанф Мефодьевич после этого так уверился в злодеянии Ожогина, что, придя домой, «осадил» два стакана зубровки и собрался идти вытряхивать душонку из пакостливого мужика. Жена едва уняла его словами:

— И не стыдно будет тебе? Ожогин хотел нашим зятем стать, а ты его бить…

Савушкин саданул кулаком о косяк, застопорил дальнейший свой ход, выпил еще полстакана «водки с быком», как он называл зубровку, и лег на диван спать…

Шкуру Шарко с дырою на боковине, такой емкой, что в нее полностью влазил носок бахила, Хрисанф Мефодьевич скатал туго, чтобы она не занимала лишнего места, и оставил смерзаться. Вышаркав руки снегом и отряся, он насухо вытер их клочком байки, затолкал тряпицу снова в карман и, придержав вздох, приступил к свежеванию лося, на которое, даже при его опытности, уйдет не меньше полутора часов. Хотелось и чаю попить, натаяв воды из снега, и сухарь погрызть — так подступил что-то голод, но Савушкин себе это не позволил. Был бы в помощниках кто, тогда бы другое дело. Гибель Шарко сегодня и смерть Барсика от яда в ту давнюю весну как-то связались сейчас воедино, застряли заклепкою в голове. Думая о погибших своих двух собаках, Хрисанф Мефодьевич думал о Мотьке Ожогине, об этом никчемном таком человечишке во всем Кудрине и окрест. Черт побери! А ведь Мотька всерьез сватался к его дочери Гале. Надо же! От одного этого воспоминания изжога берет. Обормот, пентюх, а туда же — за путными вслед, за сладкой, красивой девицей мылился! И заварилась же каша тогда с Мотькой Ожогиным!

Мотька и вся его родова были в Кудрине людьми пришлыми. Где-то что-то у них не поладилось, вот они сюда и приехали. Место тихое, ширь, красота — живи и радуйся. Сначала Мотькина тетка сюда припожаловала, Винадора. Ничего себе женщина, в преклонных летах, с виду добрая, молчаливая. Домик купила в укромненьком месте, ближе к лесочку, чтобы по ягоды и грибы можно было пораньше других уходить. А год спустя, к тетке Винадоре племянник с племянницей притащились с невеликим своим скарбом.

Сестра Мотькина совсем не чета была брату: сочная, пышная, красотой не обиженная. Звали ее Лорой, Ларисой, а за глаза Василисой, намекая, наверно, на Василису Прекрасную. Но добродетелей Василисы Прекрасной у Лоры не было. Так зашустрила она тут, так помела подолом, что пыль поднялась столбом. Парни и мужики помоложе кинулись за ней, как за лисой собаки. Но не долго их соблазняла Лора. Круть-верть — и уже нету ее, она уже в городе, за полковника вышла замуж.

О прошлом Мотьки и Лоры, о прошлой жизни их, о родителях мало знали тогда. Зато теперь каждый в Кудрине может о них любые подробности выложить. На то оно и село. На то и деревня…

2

До Кудрина жили Ожогины где-то на Васюгане, на каком-то вершинном притоке этой известной реки. Старый Ожогин, Лука Лукич, то лесником был, то в зверопромхозе заготовителем, маленько старался для общей пользы, а много — для своей личной выгоды. Словом, не забывал себя до тех пор, пока не попался на пушнине и не схлопотал семь лет строгого режима. Так рассказывали. Был он, родной батюшка Мотьки и Лоры, маленький ростом — ниже плеча супруги своей, Ефросинии Ефимовны, суровой и властной женщины, полной владычицы дома Ожогиных. Хоть и мал был Лука Лукич, но подвижен, временами горяч, с жидкими волосами темно-русого цвета, с бледными, как простокваша, глазами. Но эти глаза, рассказывают, могли иногда жестко блестеть. Любил он командовать, когда не было близко старухи, и мечтой его было занять когда-нибудь место большого начальника. Ефросиния Ефимовна за это над ним открыто смеялась. Он, рассказывал Мотька в пьяном застолье, сердился, но под взглядом жены мгновенно стихал.

Да, владычицей в доме была Ефросиния Ефимовна. В год возвращения Луки Лукича из мест не столь отдаленных, его хватила болезнь: он стал вскакивать ночью с постели, метаться по комнатам, как полоумный. Ефросиния Ефимовна додумалась укладывать мужа спать под большой стол. Лука Лукич вскочит спросонья, ударится теменем о столешницу, пробудится и снова уляжется. Странная болезнь у него от этого прекратилась, но начались припадки. После очередного, самого сильного, он не оправился, занемог и скончался с раскрытым ртом, из которого вывалился распухший изжеванный язык…

Под пьяную лавочку Мотька мог долго, подробно повествовать о своем отце. Любопытные выудили таким образом картинки из прошлой жизни Ожогиных. Узнали, что Лука Лукич любил ходить быстро, форсил, но одежка на нем была вечно мятой, жеваной, в волосы набивалась солома и стружки. Ефросиния Ефимовна звала его «форс таловы лапти». По праздникам Лука Лукич старательно пил, домой возвращался поздно, говорил, что «с сударушкой был во дворце» — лежал в коровьих яслях. Нравились Луке Лукичу толстые женщины, да еще если они крепко ругались. Украдкой щупал соседок: толстушку-чувашку и конторскую сторожиху-татарку, часто пьяный им жаловался на свою подневольную жизнь. Говорил он гортанно, резко, любимые слова у него были: «гад», «лешак», «язва». В минуты своей особой душевности называл людей «собачками».

Приглядываясь уже много лет к Мотьке, слушая иногда его пьяную болтовню, Хрисанф Мефодьевич думал: «Родятся же на свет божий такие вот бе́спути! И зачем они? И к чему?» Получалось, что и отец у него был тоже пришей-пристебай, ловчило, мошенник, вор. Выходило, что не избыла себя старая поговорка: яблоко от яблони недалеко падает.

Именно так. Лука Лукич, правда, в отличие от сына, в хозяйстве своем управлял всю черновую работу, и Ефросиния Ефимовна не знала ему за это цены. Когда начинал он «домашность работать», то все у него гремело, звенело. Лука Лукич сновал, кричал: «Горю, горю! Пропасть некогда!» Накрутится так, аппетит зверский нагонит и ест, «метет» за столом все подряд. Рук не мыл, жену боялся, иногда ненавидел ее открыто за то, что она над ним была «бог и царица».

А богу Лука Лукич молился исправно, поклоны бил, молитвы читал, хоть и знал их, по словам Мотьки, с пятое на десятое.

По пьянке Мотька укатывался над своим отцом, вспоминая один случай.

Перед пасхой однажды отец стоял на коленях, поклоны перед иконой отвешивал, а котенок подкрался, и ну давай играть завязками от кальсон. Лука Лукич легонько поругивался, вставляя ругательства в промежутки молитвенных строк, потом стал лягаться, послышалась настоящая брань и путаница: «Господи… Пошел к черту!.. Милостивый Иисусе Христе… Гром тебя расшиби!..» Так и испортил ему молитву игривый котенок. А еще было — зашел Лука Лукич впервые к сельскому учителю в дом, увидел портрет Льва Толстого и перекрестился. Объяснили, что это не бог, но великий писатель, к тому же отлученный от церкви. Лука Лукич в сердцах плюнул и ушел оскорбленный, забыв, зачем и приходил…

Хрисанф Мефодьевич бросил как-то Мотьке:

— Ты все про отца говоришь. А про матушку чо умалчиваешь? Знатно, однако, трепала она тебя — на путь наставляла! Только не вышло толку: до таких годов дожил, а бестолочью остался. Ты уж за откровенность прости меня.

Мотька раздувал ноздри, но осердиться открыто не смел, потому что боялся Савушкина, и спешил соглашаться:

— Да хрен с ним! Ротозей, бестолковый — пускай! А все же не совсем твоя правда, Хрисанф Мефодьевич! У меня от жены-покойницы детки растут. И детки — славные.

— Потому что их тетка твоя, Винадора, холит и гладит. Без нее бы они при живом отце сиротами жили.

— А матушки моей вы не касайтесь, — ощетинивался наконец Мотька. — Она успокоить умела, печаль рукой отвести. И любила она сынка своего!

— А сестру ненавидела, что ли? Лорка у вас вон какая ядреная, не тебе чета, — говорил Савушкин, у которого как-то всегда кулаки чесались на Ожогина.

— Лорка ведь тоже по-своему ветреная. И от матери за ветреность ей доставалось. Ха-ха! Уж больно много Лорка товару перебрала!

— На тебя не смотрит никто, тебе и завидно, — рассуждал напрямую Хрисанф Мефодьевич. — Что женщине делать, если она собой видная, налитая? Вот и ищет утеху. К себе примеряла. Сама примеривалась…

Мотька прихлебывал водку (имел он такую привычку: не пьет, а глоточками тянет, да не как-нибудь просто— с причмокиванием), квасил губы и тупо молчал. Тут надо было ему не мешать. Помолчит, отойдет нутром— и опять понесет его на слова, на воспоминания…

Там, где Ожогины прежде жили, оставили они пустой дом. Имущество конфисковали у них, когда судили Луку Лукича за крупные махинации со шкурками соболей, черно-бурых лисиц, горностаев, теперь таких редких. Родная тетка по матери, Винадора Ефимовна, после смерти своей старшей сестры без упреков согласилась принять племянника и племянницу. Поднялись они сюда по весне на барже вместе со своим скудным скарбом. Первое, с чего начали они жизнь в Кудрине, была поездка Мотьки и Лоры на рыбную ловлю на одно озеро. И чуть они там не погибли, не спаси их случайно Кирилл Тагаев.

3

Тунгус Тагаев знаком был Хрисанфу Мефодьевичу с малых лет. Год от году время обгладывало Кирилла— усыхал он телом, темнел лицом. Смолоду, помнит Савушкин, у Тагаева были густые черные волосы, и сам Кирилл их сравнивал с зимней шерстью сохатого, что растет у него на загривке. А вот посеклись, поредели, и отливают уже не вороновым крылом, а мшистым, зеленоватым цветом.

Но все еще зоркими оставались у Кирилла глаза, не изъело их костровым дымом, не выжгло коротким, но в лето жарким нарымским солнцем. На лету Кирилл утку бьет, с макушки высокого дерева белку снимает. Хрисанф Мефодьевич сам убеждался в этом не раз.

Однако зимой в далекий урман Тагаев ходить перестал и крупного зверя стреляет, когда тот сам на него набежит. Ослабел старик, а слабых тайга не выносит— воем метелей, морозами гонит обратно к жилью. Остались Кириллу на весь запас его жизни обласок — долбленая лодочка, озера и речки — большие и малые. Жизнь так и учит: что по силам, то и бери…

Извилистый Чузик временами бывает многоводным, довольно широким. Тогда по нему свободно проходят до самого Кудрина маломерные баржи и катера. Кирилл обычно снабжал речников рыбой самых свежих уловов, взамен же брал только то, в чем остро нуждался: чай, хороший табак да папковые патроны к дробовику. Вечно он был на воде, и в шутку его называли «счастливым скитальцем».

Повязанный белым платком, с короткой трубкой во рту, плавал он на долбленке по речкам, с речек в узких местах перетаскивался волоком на озера. Всё он тут знал, и его все знали. Сам добрый знаток уловистых мест на водоемах, Хрисанф Мефодьевич нередко советовался с Кириллом Тагаевым, и тот сроду не скрытничал указывал прямо, где и какую рыбу лучше всего добыть.

В год, когда здесь поселились брат и сестра Ожогины, вода начала падать рано. В средине июня берега у Чузика уже обрезались, яры начинали блестеть коричневой, желтой и охристой глиной, над омутами нависали слоистые глыбы торфов.

Тогда Тагаев Кирилл подплывал к озерному острову, а само озеро было большое, круглое, в поперечнике километров пять, а то и все шесть. Остров вырастал, приближаясь, медленно и красиво. С одной стороны освещенный полуденным солнцем, с другой — затененный, таящий прохладу и сырость упрятанной в чащу летней погожей ночи. Тонкая лопасть весла с хрипом резала воду, и обласок уткой скользил, задрав свой острый нос. Время от времени Кирилл клал весло на колени, поперек лодки, давал рукам отдых. Можно вынуть кисет, трубку и покурить. Добрый, душистый табак подарил ему капитан самоходки! Раньше кудринский купец Гирин тоже хороший табак сюда завозил — Кирилл то время помнит: молодым был, добычливо промышлял. Но купец за табак соболей брал, белку, горностая, кедровый орех, ягоду, рыбу. Дорого стоил табак, дорого чай и всякий другой нужный товар и провиант… Капитан самоходной баржи табак «Золотое руно» из Москвы привозил, когда туда в отпуск ездил. Приятно бывает потягивать вкусную трубку на сильном морозе — нос греть. Но лучше всего курить в теплый день на воде, в обласке сидя. Нигде больше слаже не курится!

На воде в ясный день далеко видно. По правую руку от Кирилла белые пни расселись по тонкой береговой кромке острова. Белые пни — как черепа, как старые кости. Это их так дождями отмыло, ветрами выдубило, солнцем выбелило. Слева — лужок покосный таится за редкой березовой рощицей. А прямо должна быть рыбная тоня: самое место бреднем рыбачить. И в отдалении от этого чистого, ровного берега, против тони, увидел Кирилл на воде всплески и черное что-то. Показалось ему, помнилось, что лось на том месте на мелководье стоит и купается.

Сладко курил тунгус трубку, не потянулся рукой ни к веслу, ни к ружью. Живи, лось, купайся, старый Кирилл тебе не угроза — трогать не станет. Зима придет — видно будет. Зимой на лося он берет разрешение: одного сохатого в год ему добыть полагается. Разрешат — пойдет на болото, где ближе, следы искать. Найдет, выследит и, если удача его не минует, мяса на пропитание себе добудет. Такие вот думки приходят в голову старого тунгуса частенько. Но наступает зима и отступает, а надежды его не сбываются. Не те нынче ноги у него стали, чтобы гоняться за зверем по снегу. Лучше в гости зайти к Хрисанфу Мефодьевичу, у него мяском угоститься. Учил он когда-то Савушкина, наставлял его в охотничьем промысле. И тот это помнит и в уважении старому тунгусу не отказывает… Щурясь, Кирилл попыхивает дымком, сплевывает за борт табачную горечь.

Хорошо Кириллу живется летом. А лосю зато летом не очень сладко. Волки в здешних местах не водятся, но не лучше волков — неистовый гнус. Нет от него среди лета спасения! Небо перед глазами от комаров и мошки, от паутов и слепней становится черным: живая, кишащая масса, жужжание, злобный зудящий стон. Годами бывает, что, истощенные гнусом, замертво падают лоси где-нибудь в чаще или среди болот. И думает сейчас Кирилл: «Плыви, плыви! Вот пальну из ружья, так живо засучишь ногами, бегом по воде побежишь! Чо крутишься долго на одном месте? Рыбу нюхашь?»

Смешно от этого стало старому тунгусу. Как может матерый зверь бегом по воде бежать! Что он — утка гоголь или чирок-нырок? Те, когда захотят, все озеро могут перебежать на широких своих перепонках, помогая себе частыми взмахами крыльев. Чуть над водой приподымутся — и вперед, только шлепоток стоит. «Уходи, уходи! Пырш! — бормочет весело старик, будто гонит от себя собаку. — Зимой попадайся!»

Но было дивно: черная точка, в том месте, где Кирилл увидел ее, так и кружилась, не приближаясь ни к тому берегу, ни к другому. Мало того, когда тунгус вгляделся получше, то заметил, что точка стала раздваиваться… Кирилл протер глаза, гусаком вытянул шею, прислушался. До него долетел крик о помощи. Не лось это, значит, купался, а люди, выходит, тонули! И Тагаев со всех сил приналег на весло.

Тонули двое: мужик и баба. Мужик корму оседлал, женщина — нос. И каждый из них к себе подгребал: не было между ними согласия. Кирилл понял: перепуганы до смерти и плавать не могут. У обоих глаза от страха темнее озерной воды. Всмотревшись в лица, Кирилл узнал в них кудринских новоселов. Рядом с лодкой плавала мертвая рыба: окуни, щуки, подъязки. Много, выходит, они наловили, да невод тяжести дал — вот лодка и зачерпнула воды, опрокинулась в отдалении от берега.

Тунгус не спешил ни на рыбалке, ни на охоте, ни когда пил, ни когда ел, но все выходило у него как бы само собой. И сейчас, ни слова не говоря, достал он спокойно из-под сиденья веревку, намотал один конец на руку, другой — мужику кинул. Тот веревку поймал, за нее ухватился, сам от воды отфыркивается… Потихоньку, полегоньку и вытянул Кирилл утопающих к берегу острова.

Утопающие молчали, переживая недавний страх, потерянно озирались и трудно дышали, как после погони. Женщина пошла отжимать мокрую одежду в кусты черемушника, где было густо, темно в листве и ветвях.

Тунгус подтянул лодку, мужик подошел вылить из нее воду. Посудину опрокинули днищем вверх: кусок жести, заплата, ржаво блеснул на солнце. Потом мужик тут же, не отходя, стал раздеваться, стянул с себя все до нитки, отжал и оделся. Был он босой.

— Сапоги утопил… Новые… Жалко! — В глазах его запеклось зло.

— Пожалел! — сказал простодушно Кирилл. — Молил бы бога, что живые остались… Сапоги еще справишь! А жизнь, поди-ка, дороже…

Ожогин ничего не ответил, покашлял. Вернулась из кустов женщина. Одежда на ней парила.

— Спасибо вам — выручили нас из беды, — заговорила она с приливом сильного чувства. — Утонули бы к лешему на этой рыбалке! Все братец меня понуждал: «Давай еще тоню дадим! Давай дадим!» Вот и «дали»!

Слова женщины тронули старого тунгуса. Он изредка, как бы крадучись, поглядывал на нее. Красивая, ладная. Глазами водит — печалится, а так, видать, из бедовых. Мужик ему не понравился: завистливый, злобный какой-то…

Присматриваясь к спасенным, Кирилл о деле не забывал: сушняк собирал, огонь разводил. Хоть и солнышко светит, а греться, сушиться надо, чай кипятить.

Разжег костер, вынул из-за старого голенища чирка остывшую трубку, выбил о ноготь большого пальца остатки пепла, напихал поплотней табаку, запалил, потянул. И ожила трубка, забулькала, захрипела, как иной человек со сна. Узкие щелки глаз на минуту закрылись от дыма и сладкого ощущения. Кирилл наслаждался, в сколькой уж раз, капитанским подарком.

Костер потрескивал, наполняя пространство жизнью. В безветрии пламя его сходилось вверху одним большим языком, дым отрывался от пламени и столбом поднимался в небо. И только там, в вышине, клубился и таял.

— А невод мы утопили тоже. Чужой был невод. — Мотька Ожогин скрипнул зубами. — Ветеринар Чагин поневодить давал.

— А кто виноват?! — налетела на брата сестра. — Нахватался от жадности чебаков по самые ноздри. Леший с ним, с чьим-то там неводом!

Попили чаю из Кириллова котелка, из Кирилловой кружки, пообсохли, и тунгус, пожелав им добраться удачно до дому, поехал по своим делам на обласке дальше.

4

Мотьке Ожогину, по пьяным рассказам его, часто в Кудрине снилась покойная матушка, Ефросиния Ефимовна. И даже однажды будто являлась она ему во сне и звала за собой. Голос — ее, а руки — сухие, корявые, точно сучья у обгоревшей елки. Глаза — тоже ее: они прожигали насквозь оробевшую Мотькину душу. Вот страх-то где был — до дрожи в коленях, до онемения речи.

Да, недобрый грезился ему сон: живого сына покойница-мать в могилу звала! Бежать от нее, бежать… Это же смерть у его изголовья встала со ржавой косой…

Ожогин будто видел себя перед ямой, в каком-то сыром и пустом месте. Дул ветер со снегом и мел по ногам. А в яме была его матушка, такая чужая. Жидкая грязь засосала ее по колена, она тянула к нему сухие, бесплотные руки. Надо было (как Мотьку учили в детстве) творить молитву, но Мотька молитв не знал и в бога не верил, хотя набожной матери никогда в этом не признавался. «Чур меня!» — вспомнил он во сне подходящее к случаю, крикнул и побежал.

Бежал он махом, как добрый рысистый конь, но голос матери, Ефросинии Ефимовны, и легкий шелест, будто шуршание бумажных цветов в ветреный день на могильных холмах, настигали его. А он все бежал, бежал, пока какая-то каменная стена не преградила ему дорогу. Но вот под ногами увидел он палку — тяжелую, скользкую, поднял ее, занес над головой призрака и обрушил…

Ожогин тут же проснулся от боли в запястье, потому что ударил со сна рукой о головку железной кровати.

— Снится всякая дрянь на новом-то месте! — выдавил он зло сквозь стиснутые зубы. — А все-таки надо тетке сказать и сестре, чтобы блинов напекли, помянули. Сон-то к этому клонит…

Мотька тер припухшую руку. Боль унималась медленно. Был ранний час. Спали две его дочери, посапывала миротворица Винадора, божья старушка, разметалась на кровати в углу Лора… Какая все-таки соблазнительная у него сестра! Ее волосы, выкрашенные хной, рассыпались по подушке. Теперь Лора часто ездила в Парамоновку, сменила простые наряды на модные и заявила однажды братцу, что он — непутевый, пьяница, и она ему, вроде того, не чета. И вообще она метит в город, подальше отсюда. Хватит с нее — нажилась, натерпелась в дремучем лесу, покормила комаров своей кровушкой. Ей тридцать два года, а это не старость для женщины. Вьются пока подле здоровой, ядреной Лоры ухажоры и ухажорики. Одних она привечает, другим поворот дает. Так и надо, так и должно. Брат сестре в таких делах не указчик. Не зря закрепилась за Лорой молва, что от нее-де мужики без ума. Поласкала она, попривечала голубков столько, что иной крале и во сне не приснится…

Мотька Ожогин приподнялся на мягкой постели: нега и лень томили его сейчас. Руку уже не мозжило. Страшное видение было ему во сне, но вот отлегло, отпустило, и мыслишки его текут медлительно, ясно. На то он и сон. Что с него взять? Матушка Ефросиния Ефимовна о дурном сне говаривала: «Пронеси этот сон мороком». Забыть, изжить — и все тут. Снам верить, так и дела позабыть. Однако Мотька хотел объяснить себе сегодняшний сон.

Ожогин вспоминал часто, что был он у матери самым любимым. Перед тем, как им перебраться с сестрой в Кудрино, Мотька ходил на кладбище — покрасил оградку, поправил могилку. Может быть, в благодарность за это явилась ему мать во сне?

Любовь Ефросинии Ефимовны к сыну была просто какой-то болезненной. Говорила она с ним медоточиво до приторности, убаюкивала сладкой певучей речью. Никто, кроме милого Мотеньки, не допускался к ее сердцу, никто не был обласкан так, как он. Ефросиния Ефимовна подносила ему паровые котлетки из курочки. О них Мотька в Кудрине вспоминал и губы облизывал…

Тетка Винадора, которая все где-то скиталась, а потом объявилась одна-одинешенька, была ничем не похожа на свою сестру. Даже внешностью они рознились. Ефросиния — черная, смуглая, Винадора — беленькая, седая старушка, нрава тихого, смиренного, с глазами-бусинками, маленьким носом и маленьким ртом, простоватая вся, с ямочками на розовеющих пухлых щеках. Когда Мотька увидел ее впервые, подумал: «Будто крупы полон рот набрала — щеки-то эвон как оттопырились! И гляделками лупает, точно зверушка».

Винадора долго жила где-то на Дальнем Востоке, привезла оттуда с собой (после смерти второго мужа) запасец деньжат, купила домишко в Кудрине с надворными постройками и огородом. В Кудрине ей поглянулось, на Васюгане — чего-то нет. И племянника с племянницей поманила сюда, говоря:

— Чем богата, тем и вам буду рада! Жизнь ваша хуже моей сложилась.

Про жизнь слов нет — верно, что плоховато вышло. Но она-то каким богатством тут перед ними решила похвастаться? Из живности — кур завела, кота да собаку на привязи. Набожная, угодливая — верно: поперек слова не скажет, не возьмет чужого, пусть оно и лежит плохо. И удивляла до крайности Мотьку, когда поучала:

— Дай бог подать, не дай бог украсть. Взял лычку— верни ремешок.

А Мотька считал, что украсть у кого-нибудь — самое первое дело. Обворовал, считай, научил: в другой раз обворованный умнее будет — запрячет подальше, чтобы людей в соблазн не вводить. И еще с одной стороны была удивительной тетка Винадора: не брезговала. Могла выпить квас, даже если туда попал таракан. Отцедит и скажет:

— Таракан не муха, не возмутит брюха.

И выпьет квасок.

Мотьке раз захотелось узнать, какая житуха была у его тетки там, на Дальнем Востоке, и начал про это расспрашивать. Винадора и не пыталась что-нибудь утаить.

Первый муж у нее старателем был. Досталась она ему девкой шестнадцати лет: сманил и увез на Амур. Не по любви девица поехала с ним — завлек подарками.

— Уже тогда доходил моему мужику пятый десяток. Бородищу носил он густую и черную… Прожила я с ним восемь годков, и каждый год по отдельности помню. Чистая голь были мы с ним! И звали нас добрые люди «ремошниками». А ему еще прозвище было: «Дед Бардак».

— Это за что же его, бедного, так окрестили? — блеснул глазами Мотька Ожогин.

— А потому что хаживал до меня по веселым местам! — кротко улыбнулась Винадора. — Рассказывал он, что в тех самых домах японок держали, и с крепкого русского мужика плата за японок была двойная, а то и тройная, потому что только говорят, будто мышь копны не боится…

Мотька ржал, как застоявшийся в стойле жеребчик.

— Да он, поди, у тебя и водку лакал?

— Годами! Пропьется до нитки, а потом стараться идет. И фарт ему выпадал, уж тут ничего не скажешь. Еще, помню, старик мой охотился: в том краю зверя много водилось. А ходил он в козляке — дошка такая, из шкуры косули, шерстью навыворот. Вот один городской, второпях да в потемках, и стрельнул в него — продырявил картечиной зад. Но не бросил, не убежал, а домой дотащил… Лежит мой старик на брюхе, ругается матерно. Тот охотник прощения просит, а дед свирепеет: «В суд подам на тебя! Ходют тут всякие, дырявят людям зады!.. Ступай тащи еще водки!» Ведро, однако, споил он ему…

— А что с твоим мужиком запойным потом-то стряслось?

— В реке утоп. Царство небесное, светлое место!.. А второй у меня был фронтовик, сильно израненный. Этот сам по себе умер. И вот я одна. Детей не было по моей, выходит, причине.

— А сюда тебя черти зачем притащили? — нагло спрашивал Мотька.

— Поманула родная сторонушка, я и приехала. Чужой край он и есть чужой край.

Тетка Винадора смотрела на племянника маленькими стеснительными глазами и много в них было скрытой, не высказанной печали.

Мотька, беседуя с теткой, доканчивал бутылку водки. Лицо его уже сделалось красным, глаза угарно горели.

— Тетка! — крикнул племянник, хотя Винадора сидела рядом, по другой край стола. — А есть у вас девки в селе? Я не успел приглядеться еще.

— Как им не быть, соколик, — отвечала богоугодная старушка. — Всех сортов и всех колеров есть. Только что тебе и присоветовать — в толк не возьму.

— Я в аэропорту видел тут одну — на кассе сидит. Во цветик! — оскалился Мотька.

— Эту я знаю, племянничек. Она будет дочка охотника Савушкина, Хрисанфа Мефодьевича. Галей зовут. Мне Пея сказывала, что друг сердечный есть у нее. Не по тебе ёлка, Мотенька! Тот, слышно, красивый да молодой. А тебе уже лет-то многонько…

— И чо? Я ветошь, чо ли?! Ну сказанула, — обиделся пьяный Мотька.

— Я разве про то говорила? Что ты, что ты… Но если в соображение взять, так Галя верно тебе не под стать, — не уступала кроткая Винадора.

— Да пошла ты… в таком-то разе! Я спать хочу! — рявкнул Ожогин и упал на диван лицом к спинке.

Лежал и думал с неутихающим раздражением:

«Взялась судить обо мне… Бесхребетная! Я таковский: своего не упущу и чужого не отдам! Держали когда-то и мы больших рыб на багре! Подумаешь, цаца — охотника дочь!»

Самоуверен был Мотька Ожогин до наглости, а презрение его к другим не знало предела. Со стороны он себя никогда не оглядывал. И это ему придавало и сил, и уверенности, и помогало жить так, как желалось.

И решил Мотька как следует приударить за Галей Савушкиной.

5

Однажды утром поднялся Ожогин рано, наутюжил брюки, почистил синий габардиновый пиджак — фыркал водой на него, гладил через марлю. А чтобы перешибить застарелый запах нафталина, лил Лорины духи из флакончика. Потом достал со дна сундука черные туфли с острыми, покоробленными носами, примерил, подул на них и поставил к порогу. Долго брился, поглаживал горло, причесывался, охорашивался перед зеркалом. Остался вполне доволен собой и запел:

Слава богу, понемногу

Стал я разживаться:

Продал дом, купил ворота —

Начал закрываться!

Стадо коров с мычанием прошло по кудринской улице, за стадом пастух ехал на лошади, щелкал бичом и протяжно покрикивал. Когда пыль улеглась, Мотька чинно вышел на улицу и направился в сторону Кудринского аэропорта.

Самолеты из Парамоновки прилетали обычно к обеду, но народ здесь толокся всегда. Ожогин подошел к окошечку кассы и увидел Галю Савушкину — молоденькую, круглолицую, смугленькую, в голубой газовой косынке. Она улыбнулась ему, как улыбалась другим пассажирам, помня о своей первой обязанности — быть приветливой. Да и от природы она была девушка добрая, ласковая.

— Вам куда билет? — спросила кассирша Ожогина.

— А никуда! — игриво сказал Мотька,

— Что ж вы стоите у кассы?

— На вас пришел посмотреть! — не оробел он.

— Посмотрели — отходите, не мешайте работать, — строго ответила Галя Савушкина, но улыбка с ее лица совсем не исчезла.

Мотька посторонился, потоптался в зале — весь красный, вспотевший — и благоразумно ушел.

Однако вечером, встретив Савушкину на улице, остановил ее, извинился за утренний визит (и слова-то нашел подходящие), стал ей нахваливать Кудрино и ругать тот поселок, где они с сестрой раньше жили.

— Лора в город нацелилась, а мне тут — рай! — закруглился Мотька.

— Что же, сестра у вас видная женщина, — улыбнулась Галя Савушкина. — Такой в городе место хорошее сыщется.

— Да и я еще свежий огурчик! — ляпнул Мотька и выпятил свою узкую грудь. Это так рассмешило девушку, что она не сдержалась и прыснула. И тогда Ожогин вдруг начал печалиться Гале на свою жизнь.

— Отца схоронил, мать, жену… Три года в трауре… А дочки у меня растут славные. Для них, можно сказать, и живу. Эх! Судьба руки вяжет, — повторил он не свои слова, а слышанные однажды от тетки Винадоры.

— Не горюйте, — искренне успокоила его Галя. — Ваша жизнь должна здесь поправиться. Наше село и красивое, и богатое, и простору хватает.

Ожогин прерывисто, трогательно вздыхал.

Время двигалось к осени, погода испортилась, полили дожди, понаделали грязи. Мотька держался — старался не пить и при всяком удобном случае попадать на глаза Гале Савушкиной, заговаривать с ней о каких-нибудь пустяках, но она всякий раз давала ему понять, что спешит и вообще лясы точить не охотница. Мотька, как всякий влюбленный (а он себе это внушил), смущался, сердился, правда не подавая виду, и продолжал быть настырным, упрямым. Он тогда то и познакомился ближе с Хрисанфом Мефодьевичем, иногда заходил к ним в дом, слушал хозяина про охоту, рассказывал сам что-нибудь подходящее из таежных историй, но больше говорил о себе, говорил с нытьем, надрывом, чтобы вызвать к себе сочувствие, жалость. Его терпели. Однако попытки Ожогина ухаживать за Галей наталкивались на ее холодность и протест. Когда он слишком настаивал — в кино приглашал или звал прогуляться за околицу, она поворачивалась и уходила от него молча. Ожогин не знал, как и чем расположить к себе Галину Хрисанфовну, как он ее стал теперь величать. И взбрело ему в голову — купить подарок. Но что? Какой? Дешевое — стыдно брать, на дорогое— рука скупа, да и ветер в кармане гуляет. Украсть деньги у тетки Винадоры? Можно было бы, что ж, только они у нее на сберкнижке. Наконец его осенило: подарит резиновые сапожки — самое то для осени будет.

Взяв в магазине обновку, Мотька стал караулить Галину Хрисанфовну. Лил дождь, коробка из-под сапог размокла, но он упорно сторожил улицу, по которой Савушкина должна была возвращаться с работы. Мимо шагали люди, оглядывались. Мотька ежился, плащишко его набряк от влаги; капли стекали с длинного носа изрядно озябшего мужичка. Сырость скоро сковала его до сонливости, но когда он увидел Галю, так и кинулся ей навстречу. И напугал.

— Что это вы… преследуете меня? — оторопела она.

— Галина Хрисанфовна! Вот вам… от меня! — И сунул ей коробку, в которой лежали красные резиновые сапоги.

— Господи!.. Стойте на месте! Вы же меня напором своим в канаву столкнете!..

— Сапоги… лакированные… Погодка-то — дрянь! Грязища! А вы в ботах шлепаете!..

— Успокойтесь… Я от вас ничего не возьму! Вы бы лучше о детях своих позаботились. Они без плащей, в каких-то тужурках ходят.

— Не успеваю один… Галина Хрисанфовна! Глазу женского нет за детьми доглядеть. Тетка Винадора уже старая, что ни накажу — забывает… Галина Хрисанфовна! Будьте моим детям… матерью!

Нет, в чем-чем, а в настырности Мотьке Ожогину никак нельзя было отказать. Пелена тогда застилала глаза ему: он не видел перед собой лица той, к кому обращался. А Галя изумленно смотрела на него и молчала. В тягостной тишине шуршал мелкими каплями дождь, стекая по капюшону ее плаща. Рыжая голова Мотьки была не покрыта и блестела от влаги черненой медью. Но вот девушка овладела собой и сказала спокойно, внушительно:

— Вы предлагаете мне стать вашей женой? Да это же невозможно! В уме ли вы? У меня есть жених. Он скоро вернется с учебы из города, и мы поженимся. И вообще… Считайте, что этого разговора между нами никогда не было.

Она наклонила голову и пошла от него прочь торопливо, касаясь рукой тополей, что ровно росли вдоль улицы.

Ожогин стоял, ссутулившись, тискал в руках мокрую упаковку, не зная, что делать ему с этими злосчастными резиновыми сапогами тридцать восьмого размера. Выходит, зря гонорился он перед теткой Винадорой, зря убеждал себя, что и он держал больших рыб на багре…

Отвергнутый Галей Савушкиной, Мотька Ожогин не находил себе места. Утешения искать приходилось в вине. Он стал напиваться до чертиков, кидался на степы, пугал дочерей, сестру, тетку Винадору. Все, что было как-то упрятано в неглубокой душе, в часы хмельного угара извергалось наружу с бранью, угрозами, злобой. Грозил он Савушкиной, грозил Винадоре, которая уж совсем ни в чем не была перед ним виноватой, замахивался на Лору… Всем от него доставалось, всем он, как говорится, сыпал соли на хвост.

Хмель проходил, Мотька утихомиривался, ник головой и думал о себе с жалостью, готовый заплакать. А нередко и плакал, размазывая по щекам слезы.

В буйные ночи, затаившись мышью в углу, тетка Винадора шептала молитвы, призывая «тихого ангела» слететь на плечо неугомонного племянника. Но «тихий ангел» слетать не хотел, и Мотька злобился. Тетка Винадора боялась, как бы он в гневе не порешил кого, и собралась идти просить помощи не к участковому старшине Аркаше Вахлакову, от которого, впрочем, большого проку ожидать было нечего, а к соседке своей, Пее-Хомячихе. Может, думала Винадора, ворожейная старуха нашлет на Галину Савушкину любовь к ее племяннику. Прежде она в такую возможность не верила, а теперь ей, сердобольной, казаться стало, что они бы сжились, друг к дружке приладились. Глядишь, Мотька бросил бы пить-буянить, за ум бы, за дело взялся. Добрая Винадора тут перешагивала начертанные границы своего миротворчества.

6

Среди прочих домов в Кудрине дом Пеи-Хомячихи выделялся высокой оранжево-яркой трубой с дырявым (для пущей тяги) перевернутым чугуном наверху. Втайне от посторонних недобрых глаз и медицинской службы Пея лечила (за подношения и деньги) от порчи, змеиных укусов и отравления уксусом, «выговаривала» стекла из пальцев, женщинам «помогала» от женских болезней, мужчинам от мужских и даже будто бы… от полового бессилия. Чудаковатый Володя Рульмастер откровенно рассказывал, что раньше когда-то Пея от этой беды его пользовала, споила ему не меньше ведра отвара из подорожника и чего-то еще. Но был ли толк — о том Володя не признавался.

«Исцеляла» Пея-Хомячиха разными травами, не чураясь и ядовитых растений, таких, например, как вороний глаз. Тетка Винадора, по своей тихости и смиренности, откровенно побаивалась Пею и заглядывала к ней по-соседски редко. И теперь направлялась она с колебанием, смущением: робела тревожить занятую постоянными хлопотами старуху. Да и как не страшиться робкой душе крутонравого человека! Пея ее одним сумрачным видом пугала. Смотреть начнет — глазами вопьется и долго при этом молчит. Большие уши Хомячихи оттопыренно выглядывают из-под черной шали, и сама она вся на летучую мышь похожа…

На стук открыла сама хозяйка. Под пристальным взглядом Пеи Винадора совсем оробела.

— Чо ты стоишь истуканом? Входи, — приказала Хомячиха.

— Здорова ли ты, соседка? — угодливо улыбнувшись, спросила Винадора.

— В хворе была. Теперь ничего. Голову квасом помыла — полегчало.

Часы на стене у Пеи ударили полдень. Тетка Винадора слабым голосом начала:

— Помоги, сотвори что-нибудь. Блажит племянник. Боюсь за него. Или сам на чердак с удавкой залезет, или загубит кого…

— Черт-то — он и поможет! Неровен час, — припугнула ее Пея-Хомячиха.

— А детки ведь у пего, невинные души! Смотреть на них перестал. А раньше было другое… Как заболеют, он петушком подле них скачет… С лесхимзавода уволили, а работа ему там посильная находилась: пихтовую лапку рубил да в кучи стаскивал. Потом в дорстрой перешел — и оттуда турнули. Начальник дорстроя Утюжный к нему заходить перестал. А то соберутся, бывало, выпьют ладом — и давай обниматься, животы складывать! Шибко дружно сперва-то жили, ходили рыбами друг перед другом.

— А и зря он, болезный, на Гальку-то Савушкину глаз положил! — вынесла приговор Пея. — Жених у нее — Мишка Игнатов. Но разве он Мотьке уступит такую кралю? Ни в жизнь. Это я потрохами чую!.. Чо ты просишь-то от меня, говори,

— Дай питья ему — хоть приворотного, хоть отворотного. Абы помогло.

— А он крещеный?

— Бог знает…

— Да все равно! Дам пойлица. Такого дам, что весь интерес у него к молодушке сгинет! Отшибет, отметет!.. Ох и бузуй твой племянник! Ни бог, ни черт ему не родня… А ты сама-то все молишься?

— Без этого как? Молюсь, родимая.

— Я тоже верующая, но не каждому про то сказываю… Один лесник у меня в давние годы тут жил. Начал молиться по моему наущению, а после уехал отсюда и поступил в духовную семинарию. Молодой был парняга!

— И кем же он стал?

— Да вышел, поди, из него какой-нибудь никудышный попишка! — Пея махнула костлявой рукой. — В церкви, я знаю, теперь все не по-прежнему. Была я в городе! И молебны служат не так. Вот раньше просвирня была! Кто? Или старая дева, или вдовушка, или монашка. А нынче с мужем живет и просвиру печет! Куда это годно, скажи?

Пея перекрестилась, Винадора за ней.

— У тебя квартирант? — спросила гостья.

— Нефтяник один живет, да я его редко вижу. Все он по вахтам летает. А по мне он хоть залетайся, лишь бы деньги платил!

— Смирёный?

— Молчун. И не пьющий!

— По нашим-то временам — редкость большая, — ответила Винадора. — Да ты и сама даже по праздникам в рот не берешь пи капли.

— И-ии! Помню, в старые годы волостной писарь в кумушки меня позвал. Налили мне рюмку настойки. Что со мной было потом! Красная три дня ходила. Думала, такой на всю жизнь и останусь.

Они еще посудачили, потом Винадора приняла от Пеи бутылек со снадобьями, которые должны были напрочь «иссухотить» Мотькину страсть к Галине Хрисанфовне Савушкиной. Тетка Винадора ушла, незаметно оставив на столе трешницу…

После этого снадобья, подливаемого ему теткой тайно в вино, с Мотькой стало происходить невиданное доселе: он принялся сочинять письма к милой Галине Хрисанфовне, долго, упрямо высиживая над бумагой.

— Хорошо тебе стало, племянничек, спокойно на сердце? — ласково подбиралась она к его темной душе.

Ожогин поднимал от стола покрасневшее, потное лицо, шевелил в воздухе сведенными пальцами, глядел на старуху тихо и недовольно.

— Пиши, пиши. Усердному человеку судьба помогает, — говорила она и убиралась с глаз.

Письма у Мотьки выходили корявые, несуразные, как он сам. Сердился, кромсал, зашвыривал в печку. Подумывать стал опять о подарке — золотом перстеньке с красным камушком. Но эта роскошь была Мотьке и вовсе не по карману. Злился, выходил из себя и думал:

«Эх, выспался я б на тебе, красотуля! Уж я б показал, какой я такой!»

Сестра его ездила опять в город, вернулась оттуда месяца через два — не узнать ее было. Волосы выкрашены аж в медный цвет, одета с иголочки и новость выложила: за военного вышла замуж. Вот это Лора, вот это огонь! Серьги сияют в ушах, а в серьгах — синие самоцветы. На бедного непутевого брата поглядывала уже свысока, но стол собрала, гостей позвала. От счастья и золотого вина была Лора пьяная.

Мотька — от сложных чувств и на сестру глядя — едва не расплакался, глядел на Лору с болезненной завистью. Не вынес терзаний, напился и, когда гости ушли, начал давиться слезами, признался сестре в своем горе.

— Все мною пренебрегли! На смех меня подняли!

Слезы Мотьки вызвали у Лоры смешок. Скалилась, глядя на брата, ломала игриво пальцы — в суставах похрустывало. Соком брызгало от ее розовых щек. Ну какие ж они с братом разные! Совсем не похожие.

— Ой, Мотя! — изгалялась сестра. — Дивно-то как глядеть на тебя. По девке какой-то, простушке, слезой умываешься!

— Изводит, — хныкал расстроенный Мотька. — Насмерть изводит. Как быть, сестра, подскажи?

— А ты ее приневоль! Топтаная курица не кричит.

— Робость бьет по рукам острым камнем. — Пестрые глаза Мотьки стеклянели, испугом пучились. — Страшное ты мне советуешь, в тюрьму гонишь…

— Кислый стал брат у меня, как старые щи! — замахала на него Лора. — Смотреть противно.

— Насмешничаешь? А я серьезно. — Верно — камень на шее повис у меня.

— Тогда иди и топись! И в Чузике омуты есть. — Лора стремительно пошла к зеркалу, стала сердито кудри взбивать расческой с трехрядными зубьями. — Гляжу, брат, на тебя, и думаю: отжил ты свое! Мужиком называешься, а себя защитить не можешь! Да какой ты после всего… сильный пол!

— Сестра!

— А чего? Когда-то ты был паучком — сетки на мушек ставил. А тут сам попался. Бедняжечка!

Бешенство опоясало Мотьке горло, он готов был вот-вот вцепиться в медные кудри сестры и бить ее головой о стену. Побелел, точно перед припадком. С шипением извергал Мотька слова:

— Разбогатела? Выставляешься, сука? Сама раньше подстилкой была, а как в дамки вышла, так уж и брат тебе не родня?! Да покойная матушка наша тебя, выдру, в грош не ставила! Чтобы ноги твоей больше не было в этой избе!

Тетка Винадора спряталась в кладовой и тряслась от страха. Дети тоже забились в угол и тихо плакали. Лора бросилась в сени, из сеней в дом, опять в сени, зачерпнула воды из кадки, влетела в горницу и выплеснула на забубенную голову Мотьки…

Жители Кудрина с обывательским интересом следили за Мотькой Ожогиным, ждали, когда появится после учебы из города Михаил Игнатов, цыгановатый парень с увесистыми кулаками, и намоет наглую рожу новоприезжему за его бесконечные приставания к Гале Савушкиной.

Игнатов действительно скоро вернулся, узнав об этом — всласть посмеялся вместе с невестой своей и кратко сказал:

— Чепуха!

Но на всякий случай бросил со стороны один-другой режущий взгляд на притихшего Мотьку и добавил еще, чуть погодя:

— Мазурик. О такого и руки марать совестно.

Хрисанф Мефодьевич готовился играть дочери свадьбу. А перед свадьбой надо было ему ехать на озеро за свежей рыбой. Савушкин пригласил для этого нужного дела Кирилла Тагаева.

7

На ночь расставили они сети, наловили на удочку окуней для ухи, варить поставили, чаю накипятили в другом котелке и сидели у костра, разговаривали.

— Был я недавно на Васюгане, видел, как шибко там все порасстроилось, — говорил тунгус. — Не узнал старых мест! Строят большие дома, вышки высокие ставят, глубоко в землю черные трубы толкают. Из болот дух по трубам выходит и красным огнем горит. Хорошо это, нет, Хрисанфа?

— Мне толковал инженер Ватрушин, который у нас тут всеми такими делами ведает, что газ этот временно жгут. Потом его будут по трубам на заводы переправлять, руду, что ли, плавить.

— Ладно тогда дело пойдет. — Кирилл гладил, ласкал зажженную трубку. — Народу, паря, к нам много сюда собирается… На Васюгане я пол-обласка рыбы привез, и всю у меня ее сразу купили. Геологам сетки некогда ставить.

— Хорошо говоришь, — похвалил тунгуса Савушкин. — Кто едет на Васюган и к нам новые места обживать, кто с Васюгана бежит. Но таких переметчиков мало. Вот этот Мотька Ожогин, баламут, в Кудрино с Васюгана приплыл. Зачем, спрашивается? Видно, бестолковый человек нигде не найдет себе места. Ну, охламон! За дочкой моей стал увязываться. Тьфу! Нужен такой ей Мотька, как собаке пятая нога.

— Это его черт молодой будоражит. А молодой черт у нас Кавалозом зовется. — Кирилл помолчал, пощурился по привычке. — Я их, его и сестру, тогда возле острова на озере спас. Рыбы много они поймали — пожадничали… Зачерпни-ка чаю еще, Хрисанфа, котелок от тебя висит близко.

— Хлещи чаек, Кирилл, согревай душу! — Савушкин подал тунгусу кружку. — Ночь на болоте и летом зябкая. Не на лугу в стогу!

Ночь наступила скоро — лесная, ядреная, с полным затишьем и комариным нытьем. Со дна озера, близко от берега, отрывались огромные глыбы торфа, всплывали с уханьем, с тяжким неземным вздохом, как чудовища, водяные звери. И долго потом в том месте пузырился болотный газ.

— Вот это он и дурит — Кавалоз, — тихо молвил тунгус. — Побаловаться вылез. Глупый черт еще, молодой. Сядет зимой на дугу и пугает, путает человеку дорогу… Девок тоже сбивает с пути, парней, мужиков ветреных. О-оо! Такой, знаешь, озороватый бесенок!..

— Что-то не слышал я прежде о твоем Кавалозе, — сказал Савушкин.

— Так, Хрисанфа Мефодьевич, где же про все можно знать? — отвечал старый тунгус, посасывая трубку. — Маленько я тогда тебе расскажу кое-что.

И Кирилл, слывший хорошим рассказчиком, неторопливо начал.

…По речке Нёготке, что в соседней земле, от Парамоновки к северу, жил когда-то, еще при последнем царе, крещеный остяк Тилитейкин Филатка. Имя такое поп ему дал. Сам Филатка пушнину купцу Гирину продавал, а сыновья его, старший и средний, ушли в рыбаки, сетями ловили и самоловами. Хорошо добывали осетров на Оби, муксуна, нельму и всякую рыбу похуже. Один брат ездил на лед на коне, другой на собачьей упряжке — кому как нравилось. Жили братья не бедно, от отца по отдельности. Как с маленькой таежной Нёготки перебрались на Обь, так и стали жить порознь. Но Тилитейкин Филатка на своей речке остался, за сыновьями вслед не поехал.

Живет Филатка на Нёготке, пушнину большую купцу продает. Растет у Филатки дочка по имени Грунька. И до того озорная растет, бедовая — хуже другого парня.

Подошел Груньке пятнадцатый год, и как раз в ту весну спустился с Тыма-реки и появился на Нёготке один тунгус молодой, тоже охотник. Стал он Филатке соперником, и скоро Филатка понял, что уступает ему в пушном промысле. Но они не ссорились между собой, мирно рядом охотились. Тилитейкин стал того парня даже в карамо-избу к себе зазывать, и тот заглядывал к нему то ночь скоротать, то просто так посидеть, чаю, винки попить.

Поглянулась молодому тунгусу Грунька, бедовая девка! Начал гонять он ее, как дорогую черную соболюшку. И только поймать бы — она увернется, обсмеет его и убежит. Охотнику стыдно, и зло разбирает.

Однако не все же время так должно было продолжаться. Прикараулил ее тунгус, поймал за толстую черную косу и держит. А Грунька ему говорит:

— Погоди — не валяй! Сперва дай выстрелить мне из твоей красивой винтовки!

Парень — разинюшка. Снял винтовку с плеча, подает Груньке, а цели, куда можно пальнуть, поблизости никакой. Ни зверя, ни птицы — чисто кругом. Тогда молодой тунгус отошел в сторону, сам весь от страсти трясется, поди, думает, что за немногим дело стало — пальнет девка из винтовки, так сразу тут же себя ему и отдаст. Думал и скоро придумал: отскочил от Груньки еще на сорок шагов, выкинул правую руку, кричит ей:

— Бей!

— Да куда? — она спрашивает.

— В мою ладошку!

Грунька не долго думала, вскинула винтовку — чок! Хлестнул выстрел, скорчился молодой тунгус, руку в коленях зажал. Попала девка, не промахнулась!..

Вот какая она была — Тилитейкина Филатки дочка.

Молодой тунгус простреленную руку в больнице лечит, а тем временем прикатил в Нёготку скупщик пушнины от купца Гирина, горожанин сам. Понавез он вина, как в то время водилось, чтобы и самому покуражиться, и мехов понабрать на обмен, а точнее-то — на обман. Ну и бусы у него были, серьги, ситчик цветистый, и косыночки, и платочки. Жить поселился у Тилитейкина — места свободного у того в избе-карамо нашлось.

Хорошо у него жилось скупщику. С Филаткой ходил он в тайгу и, так как умел рисовать, охотника на картинку срисовывал — у огня в бору с трубкой, и дома на лавке — с пушниной у пояса. Но больше Филатки он рисовал Груньку. Хозяин задорил под хмельную руку гостя:

— Рисуй, рисуй! Ее — можно: она у меня пока не замужняя! Некому, паря, пока ревновать, за волосы драть. Да она девка бедовая, поди, и не дастся.

И рассказал скупщику случай с тем молодым тунгусом.

Когда скупщик пушнины начинал рисовать Груньку, то просил ее улыбаться пошире. Сам волосы ей причешет, пригладит, а то вдруг возьмет и по лицу их рассыплет. В какой хочет вид, в такой и произведет Груньку. Та довольнешенька и молчит. И скупщику, видать, она шибко нравилась.

Тилитейкин Филатка давай по пьяному делу Груньку в жены ему предлагать. Сдурел, шайтан! Но скупщик пушнины замотал головой и честно признался:

— Жена у меня уже есть. И кроме жены найдутся, если ладом поискать. Куда ни приеду из города, в Каргасок ли, в Нарым ли, в Парамоновку ли — везде растут от меня пацанята.

Балабонит вот так, а сам на аршин от пола показывает. Веселый был скупщик, шутить любил.

Тилитейкин Филатка смеется, от смеха глаза на круглом лице потерял. А Грунька, когда такой разговор услыхала, убежала в урман. Выходит, втюрилась она в скупщика-то…

А скупщик ловким жуком оказался: манил, ласкал сперва Груньку, винки в стакан ей плескал, на колени брал, косу расчесывал, обнимал крепко, мурлытку ее красками списывал, а как разговор у них такой вышел с Филаткой — опустил голову, дня два ни на кого не смотрел. А Груньку любовь грызет, злым горностаем за сердце кусает…

Времени немного прошло — скупщик опять повеселел и праздник устроил: будто бы у него день рождения выпал. Сам он любил пить винку желтую (коньяк), Тилитейкин Филатка винку белую (водку), а того лучше — голимый спирт. И Груньке коньяк поглянулся: мягко прокатывается во рту, не обжигает. У нее от коньяка глаза загорались темным огнем, как мокрые камешки становились. И вот уж смеется и плачет она, толстой косой скупщика за шею опутывает, сидя у него на коленях. А ночью однажды сама к нему в постель и прибежала…

С неделю пожил еще скупщик у Филатки и в какой-то день крадучись уехал, и след его потерялся, простыл след. Словно был месяц ясный и весь растаял. Иди ищи ветра в поле…

…Время бежит, Грунька полнеет, Филатка на дочь косится, она отцу врет:

— Воды облилась — рыбы много соленой поела. Пройдет, тятенька!

Не проходило.

И Филатке обман открылся. Схватил он супонь с гвоздя, давай ею Груньку мутузить. Грунька тут и взмолилась:

— Тятенька, миленький, поди-ка, и больно! За что ж ты меня? Ведь во всем Кавалоз виноват! Сам же рассказывал мне, что есть такой черт молодой — жизнь людям путает, особливо молодых девок с пути сбивает!

Филатка от этих слов дочери оторопел, рот раскрыл, уши развесил. Говорит:

— Как такое могло быть? Рассказывай!

— А так, тятенька, было… Приходит во сне ко мне Кавалоз и шепчет, чтобы я тому купецкому скупщику не перечила. А мне что? Я и стала послушная. Меня раздевают — я онемела и не дышу, будто бревном придавили. Хотела я, тятенька, крикнуть тебя, а ты пьяный лежишь. Кричи, буди — не услышал бы…

Филатка опять вопить, по избе-карамо шибко бегает, сыромятной супонью дерется. Орет:

— Глаза отцу замазывать! Про Кавалоза врать! Задорила ты скупщика и назадорила! Совпало, видишь, у них! У почтаря Пташинского с девкой Изоткиной в каком-то году вот так совпадало, так он ей деньгами потом заплатил, становой пристав его заставил. А твоего скупщика теперь с породистым кобелем не найдешь!

Плакал Филатка, бесился, а поглядеть на все это ладом — он и виноват больше других. Кто к скупщику в тести припрашивался? Кто Груньке винку желтую пить разрешал? Он, супостат! Ну, так и нечего шум разводить.

А Грунька, бедовая девка, не горевала: мальчонку весной родила. Попозже и мужик для нее отыскался — обский остяк Потрепалов Порфишка. Забрал он Груньку с приданым и увез ее с Нёготки в то село, где сам жил. Порфишка рыбак был хваленый, но как человек — несусветный драчун. За драку вскоре ему и всучили присяжные два года по царским законам. И Грунька осталась одна.

Отбыл Потрепалов Порфишка срок и вернулся. А у Груньки его уже второй сын — месяцев трех. И удивился Порфишка:

— Как, понимаешь, так?! Два года с бабой не спал, а ребенок завелся?

И за ружье…

Целую ночь Грунька бегала от Порфишки по соседским дворам, но мужу ни в чем не призналась. На всё у нее один был ответ:

— Кавалоз по ночам ко мне приходил, а так никого больше не было.

Скажет, пошмыгает носом и рассмеется, зараза! Порфишку она не боялась, иногда и стращала даже;

— Вот если я ударю тебя — ляжешь на пол, как шаньга творожная!

Голой рукой трогать ее Порфишка боялся — ружьем все больше пугал. А от ружья и медведь убегает.

Не может утихнуть Порфишка. И как его не понять? Один ребенок чужой, второй — от кого, неизвестно. Ну чей такой? Хотя бы о том разузнать, кто ему батька. И кому потом отомстить должен будет Порфишка…

И решился пойти он на откровенный разговор. Собрал приятелей в избу, сладко их поит и кормит. Напоил, накормил— свернул на хитрость: пейте, говорит, еще — сколько влезет, подам, поднесу, только правду скажите: кто к моей Груньке ходил, пока я сидел за драку два года?

Подвыпившие дружки морды в чашки уставили, муркают что-то, а что — не поймешь. Порфишка с досады возьми и заплачь слезьми горькими. Тогда один его друг не вынес душевной муки, порвал на себе рубаху и заревел:

— Порфишка! Я тебе верный собрат! И я перед тобой каюсь: бывал я у Груньки! Но вот тут сидят остальные. Худые они мужики! Я им рассказал, и они поочередно тоже стали к бабе твоей ходить. Чей теперь сын — поди-ка узнай!

После такого признания Порфишка вдруг разом утих, как сонной травы налился. А вскоре слух разошелся, что он умом тронулся… Кони рогатые стали сниться ему, в окно он спросонок начал выскакивать. И рассудили в округе, что это над ним Кавалоз волю взял. Больше кому?

Месяца два Потрепалов Порфишка в областном городе был: там из него доктора псих выгоняли. Вернулся собой ничего, смиренный. Да только потом с ним вот что произошло…

Плавал Порфишка на чистом обском песке — нельму плавежной сетью ловил, муксуна. В те давние годы здесь везде хорошо попадало, и запрета на добрую рыбу не ведали.

В октябре по ночам уже стало кандечить: по тиховодью, у берегов тонкий ледок нарастал. А с вечера в ночь самая рыба в сетку идет. Обычно темень, конечно, вода кругом черная-черная. В корыте на том конце сети фонарь светится. Плывет Порфишка, о чем-то думает: наверно, о том, какая сейчас ему крупная нельма в сеть ввалится и как он ее потом доставать будет, выпутывать… И тут забулькало у него на середке сети. Порфишка на обласке поскорее туда: надо успеть побыстрее рыбу забагрить, а то поплещется и уйдет.

Полощется в сетке белое что-то, большое. Порфишка размахнулся и ударил багром в серебристое брюхо. И крик жуткий выстудил у рыбака душу.

Кавалоз! Давно он с Порфишкой шутки худые шутит, жизнь путает. Стал Потрепалов от страха дрожать и в воду из обласка выпал…

А что случилось? В Порфишкину сеть занырнула гагара. В слабом отблеске фонаря ее белое брюхо и показалось серебряным боком нельмы. А как он багром-то уколол утку, так она и вскричала пронзительно.

Гагара страшно кричит. Все это знают, кто ее слышал.

На рассвете другие рыбаки увидели Порфишку под берегом, на мелководье, мертвого. Хоронили — не плакали. Сладко горькую винку пили, а Грунька спьяну даже и песни пела.

Не любила она Порфишку! На всю жизнь перешел ей тогда дорогу купецкий приемщик пушнины…

…На этом Кирилл Тагаев кончил свой сказ и принялся набивать «Золотым руном» новую трубку.

— А Кавалоз не такой уж и безобидный черт, — заметил Хрисанф Мефодьевич.

— Что ты, Хрисанфа! Совсем непутевый чертенок. — Старый тунгус с озабоченным видом прислушался. — Слышишь, Хрисанфа? В озере булькает! Пугает, нечистая сила…

— Газ болотный выходит со дна озера, — сказал Савушкин. — Уж на что я немного того, суеверный, значит, и то не могу в Кавалоза поверить.

Тунгус промолчал. Он любил и умел рассказывать, но не желал спорить. Ему всегда было важно о чем-то поведать, а там — пусть верят, пусть нет.

Ночь догорала вместе с костром. Со дна озера все вспучивались и вспухали над водой торфяные глыбы. Пузырился болотный газ.

— Я не понял, Кирилл… Ты ее что — осуждаешь, Груньку-то? — спросил погодя Хрисанф Мефодьевич.

Старый тунгус цокнул языком, точно белка, взлетевшая по стволу от испуга.

— Как, скажи, бабу судить? Да если она к тому ж еще и бедовущая! — Кирилл подбросил в костер сухих веток. Огонь снова окреп, далеко озарил берег и воду. — Твою дочь Галину напасть обошла, и ладно. Вот она замуж выходит, и мы ей наловим рыбы на свадьбу. Мишка Игнатов как мужик мне глянется. Тоже рыбалил я с ним, приходилось… А Мотьку Ожогина дурость доканает! Ему-то как раз Кавалоз свою костяную ногу подставит. Пьет Мотька больно уж много…

Эти слова старого тунгуса Савушкин вспоминал потом не раз. Мотька однажды так угорел от вина, что обезумел, накрутил пакли на палку, смочил ее керосином, поджег и бегал вокруг избы тетки Винадоры, совал под углы огонь и кричал, что всех спалит в Кудрине, Тетка Винадора, схватившись за сердце, пустилась через огород к Пее-Хомячихе.

— Бежим, бежим! — тянула она скопидомную старуху. — Одолел, окаянный, спаси!..

Пея, боясь, что и она сгорит заодно, явилась немедленно с вилами в руках. Изловчившись, она нанесла поджигателю такой страшный удар вилами плашмя по спине, что Мотька Ожогин хрюкнул нутром, опамятовался и… протрезвел. Он бросил факел в густую траву, выскочил за ограду на улицу и побежал. Пея-Хомячиха гнала его, как гонит, бывает, скворец сороку от своего гнезда.

— Не свертай никуда, лиходей! — зычно кричала она ему в спину. — Прямиком держи в сельский Совет!..

И Мотька был сдан под стражу. Держали в кутузке его трое суток, взяли с него штраф и подписку, что впредь он будет вести себя подобающим образом, а затем отпустили.

Ожогин примолк, затаился, но ни в чем своей паршивой душонки не изменил. Только, разве что, стал хитрей и наглей.

Глава шестая

1

Мясо убитого лося Хрисанфу Мефодьевичу пришлось вытаскивать из тайги до санной дороги на Соловом в переметных мешках тремя ходками. И было этого мяса немало: центнеру три. Давненько не попадался промысловику Савушкину такой крупный бык, и тут бы удаче как раз порадоваться, но гибель Шарко ненастьем затмила душу. Хрисанфу Мефодьевичу казалось, что случись ненароком несчастье с его мерином, без которого тоже промысловик не мог обойтись, Савушкин переживал бы меньше, чем по собаке. Самый разгар промыслового сезона, а он без надежного друга, без помощника, каким был ему все эти годы Шарко. Ну, сходит Савушкин завтра в Скит к староверам, ну, уступят ему там какую-нибудь лайку, да едва ли она окажется умной, ловчей собакой, ведь хорошего пса любому охотнику негоже сбывать с рук.

Утирая с насупленного лба пот, Хрисанф Мефодьевич припомнил сейчас два случая, когда у него в разные годы пропадали охотничьи собаки. Один кобель исчез во время гона ранней весной. Так сгинул, что потом никто нигде не встречал его ни живого, ни мертвого. Подозрение пало на волков, которые иногда забегали сюда из Барабинских степей, достигали тайги, минуя на своем пути большие болота. Следы их охотники изредка видели. Тогда волчьи стаи гоняли здесь лосей и оленей, не забывали мстить и собакам за их привязанность к человеку.

Другая лайка у Хрисанфа Мефодьевича попала однажды в крупный барсучий капкан и, просидев в нем немало дней, околела. Но ни по одной из них Савушкин так горько не переживал, как по Шарко. Тогда у него сразу же находилась замена, а теперь ее не было. Рос щенок в Кудрине под присмотром жены Марьи, так что о нем еще говорить…

Да, худо вышло у него нынче! Жалея Шарко, Хрисанф Мефодьевич жалел и себя, клял неудачную зиму, на которую возлагалось так много. За прошлый промысловый сезон его в зверопромхозе хвалили, богатым подарком одаривали опять, сидел он вместе с другими лучшими охотниками в президиуме собрания за длинным красным столом, потом слово держал с трибуны, обещал быть не последним и впредь. И вот тебе на! Похоже, что пролетит в трубу и по мясу, и по пушнине, и по боровой дичи. То, что есть у него на сегодня и лежит в зимовье, не покроет и трети подписанного им договора-обязательства. Надо скорее что-то предпринимать, искать выход из положения.

Мясо осталось лежать у санной дороги. Савушкин съездил к зимовью, запряг там Солового в розвальни, затем, не мешкая, вернулся к мешкам с мясом, где уже, сидя неподалеку, ждали своей поживы вороны. Они подпустили человека так близко, что Хрисанф Мефодьевич видел их острые маленькие глаза и жадные клювы. Потом, когда он выпрыгнул из саней, вороны отлетели на почтительное расстояние.

— Ждете, пернатые волки? — зло бросил Савушкин воронам. — Останутся крохи вам тут — потерпите. А если подальше возьмете в сторону — найдете собачий труп. Вот уж там попируете! Кши, помойщики!

Шкура лося, широкая, как палатка, лежала на снегу шерстью навыворот и была талой: в таком виде мороз не успел схватить ее. Савушкин разбросал шкуру на санях мездрой кверху, сложил в нее мясо, надрезал шкуру в углах ножом, в прорези продернул капроновый шнур и стянул концы шкуры в центре саней. Так было удобнее везти мясо, тоже еще не застывшее, скользкое. Дорога в ухабах, раскатах, дорога длинная. Хозяин присвистнул, и мерин тронулся с места.

Хрисанф Мефодьевич шел за конем то сбоку розвальней, то позади них, похлестывая Солового приспущенными вожжами. Конь горбил спину, клонил морду к дороге, к передним ногам, потому что и воз был тяжел, да и устал он за день, намучился вытаскивать мешки с мясом по топкому снегу. По бокам и на брюхе настыла у него сукровица, вытекшая из парного лосиного мяса.

Савушкин тоже чертовски устал, дыхание его сбивалось, в ушах шумела приливающая к голове кровь, и вдобавок ко всему очень хотелось есть. И он подгонял Солового, тоже голодного, чтобы тот побыстрее переставлял ноги, тянул воз к зимовью. И уж там тогда хозяин даст ему отдых, накормит и сводит на водопой. До утра конь накопит сил, а потом его опять под седло и по цельному снегу весь день мучить — ехать к Скиту и обратно.

— Но как я сегодня проголодался! — громко говорил Савушкин, чтобы голосом подбодрить себя. — Поджилки трясутся! — И голос его, такой неожиданный в тишине угасающего короткого зимнего дня, подстегивал Солового: мерин мел хвостом и приналегал.

Схваченный голодом, Хрисанф Мефодьевич вспомнил, как в те далекие трудные годы они тут бедствовали, как ели турнепс на поле — животы раздувало, а сытости от этого не прибавлялось. Подростком пошел он работать на мельницу, чтобы «при хлебе быть». Мельница стояла на Чузике, неподалеку от Шерстобитова. Многие окрестные колхозы возили туда зерно на размол. Та мельница тогда чуть не стоила жизни Савушкину. Мололи по поздней осени — с молотьбой запоздали. Мельник послал Хрисанфа ночью закрыть на мельнице ставню, а он сорвался, и его потянуло в русло… На стояке подбородком повис — это и спасло. А так — затянуло бы под колесо, и прощай, белый свет!..

Дорога тянулась длинная, скрипели сани, а он думал о пище, о том, как и что будет варить на ужин. Любил он отварную губу сохатого (какой охотник-таежник откажется от нее), но возиться с губой будет некогда. Губу лося надо палить на огне, мыть, скоблить, долго отмачивать, да и варится она не скоро в соленой воде со специями. Если все это проделать, то получится не просто еда, а дивное лакомство: упругое, жирное, студенистое, ароматное — с нежными хрящиками. Ломоть отварной лосиной губы да краюху черного хлеба с луковицей— и бодрости, силы хватит на целый день. Губа лося и горячая хороша, но холодная лучше… Еще сладок, нежен язык у сохатого. С говяжьим не сравнишь. А грудинка, когда упреет в котле на плите! А печень сырая — с перцем и солью! Всё это — одно объедение, мечта. Даже те, кто впервые сырую печенку лося попробуют и вначале испытывают некоторую робость, боязнь тошноты, потом говорят: а действительно вкусно, ни с чем не сравнимо, можно язык проглотить… Вот печенку сегодня Савушкин и отведает, как только придет в зимовье, подкрепит ею свои ослабевшие силы, а уж после станет плиту растоплять. А там, через час-полтора, поспеет порубленная на мелкие кусочки грудинка, язык, положенный упревать целиком. Язык он завтра возьмет с собой на дорогу.

Подступивший голод, мысль о конце пути и вкусной еде мало-помалу смирили его, отодвигали куда-то вглубь печаль о погибшей собаке. Сползала горечь с души, таяла постепенно. Да и что проку в том, что он будет страдать, горевать! Этим делу не поможешь. И то надо в соображение принять, о чем говорил когда-то покойный отец: «Перст судьбы указует». Вот и выходит, что указал он нынче Хрисанфу Мефодьевичу, наслал на него новые испытания.

Заплетаясь ногами, пофыркивая, Соловый тянул воз из последних сил. Скрипели полозья, темнела дорога, черным, угрюмым становился залегший по окраине неба лес.

Уже давно они вышли на поле, а казалось, что ему все нет конца. Предстояло еще версты две пути, но какими же долгими казались они Хрисанфу Мефодьевичу. Он то и дело сбивался с колеи в сторону, оступался и тут же увязал по колено в сугробе, в рыхлом, еще не слежавшемся снегу. Натруженные колени гудели и подсекались. В такие минуты, часы со злом думалось о тайге, о том, что она насылает на человека мучения, заставляет его то мокнуть, то мерзнуть, то обливаться потом. И провалилась бы к черту охота с ее муками, тяжестью, огорчениями. Но сколько он ни ругал эту каторгу, таежные дебри, они после звали его вновь и вновь, звали отдохнувшего, утолившего голод: приходило с необоримою силой все прежнее — страсть, влечение к погоне за зверем, желание разобраться в самых замысловатых следах, выследить и вернуться с добычей. Так было с ним тысячи раз. И так будет завтра. Если охота — муки, то муки сладкие…

Знакомый кедр-одиночка, стоявший от зимовья метрах в ста, могуче затемнел на небосклоне сплошным пятном — так густы были ветви его. Соловый пошел веселей, и Савушкин приободрился, перевел вздох. Сколько бодрости вселяет в уставшего путника этот миг — увидеть родное жилье после многих мучений!

— Поживей, поживей двигай мослами-то! Сено с овсом небось близко! — проговорил хозяин, обращаясь к коню. — Стареем с тобой мы, дружок. Прежде-то по двое суток рыскали не жравши, не спавши! Время уже нас не гладит — за космы дерет! Глядишь, что так-то скоро и волос не останется…

Хрисанф Мефодьевич оглянулся в задумчивости по левую руку, по правую. Пусто… А как было бы сейчас привычно ему увидеть подле себя Шарко, его неторопливый бег рядом, его радостно мельтешащий хвост и нежное собачье повизгивание в ответ на слова хозяина. Но, кроме Солового, слов произносить было больше не для кого. Всего-то теперь их тут двое — изъезженный конь да он, стареющий промысловик, давний Кудринский житель.

Соловый, едва дотянувший воз к зимовью, с ходу уткнулся в припорошенную копну сена, выхватил клок и начал жевать, позвякивая удилами. Хрисанф Мефодьевич его разнуздал, и мерин не выронил при этом изо рта сена, лишь обронил малый клочок перетертых пополам сенинок. Бока лошади сильно опали, подпруга ослабла, как и ремень ослаб на брюках его хозяина. Конь поедал сено, а Савушкин убирал все еще не застывшее мясо, стаскивал его в тракторную тележку. Покрякивая, он тужился, выхватывая тяжелые части туши, волоча их по снегу, потом подкидывал рывком на согнутое колено, а с колена, с немалым усилием, забрасывал на тележку, которая по высоте приходилась ему вровень с плечами. Когда все это он сделал и накрыл мясо плотно брезентом, был снова с намокшим лбом, слипшимися волосами под шапкой, одышливо глотал воздух и громко сморкался в горсть, по-мужицки. Набрав пригоршни снега, он старательно отшаркивал руки, тер их до тех пор, пока снег не растапливался в ладонях и не стекал брызгами под ноги. Отсыпав в кормушку овса из мешка и рассупонив мерина, снял с него мокрый, горячий хомут и вывел Солового из оглобель. Стреноживать лошадь было не к чему, а привязать следовало. Проделав все нужное с лошадью, он оставил ее выстаиваться.

— Хрумкай, — сказал вполголоса. — Через время свожу к проруби попоить.

И опять пустота окружающего пространства больно отозвалась в душе: ему не хватало собаки, ее терпеливого ожидания у двери зимовья, когда вынесут каши или мясную кость, с которой можно будет не расставаться всю ночь. Под навесом, на сене, с лакомой костью, собака чутко дремала бы, ловя все посторонние шорохи, близкие и далекие звуки, запахи, и подавала бы в нужный час голос, извещая о приближении человека ли, зверя. Но такой привычной картины для охотника Савушкина в эту ночь не будет. Тишина. Лишь слышно собственное дыхание, характерный звук конских челюстей при пережевывании овса да скрип снега под подошвами бахил…

Ужин поспел не скоро, но это был ужин, о котором всегда мечтает охотник в голодный день. Грудинка напрела отменная, навар с луком, перцем, картошкой был густ, ароматен, и отхлебывать его из большой металлической кружки было чистым наслаждением. И опять Савушкин потел, то и дело утираясь затертым, давно не стиранным полотенцем. Видала бы Марья, чем он тут утирается — ахнула бы! Проезжал как-то мимо в Тигровку зять Михаил, а с ним Галина — в первый раз посмотреть решила, как ее батька тут зимовничает. Удивилась: и низко, и дымно, и лед под порогом. Хваталась за голову, говорила, что ни за что бы тут жить не смогла… Когда Хрисанф Мефодьевич привозит с охоты свое белье, то Марья молча перебирает его на две кучки: одну можно простирать и в стиральной машине, другую надо долго кипятить в баке с содой и стиральным порошком. Что поделаешь, такая она у охотника-промысловика жизнь: спишь как попало и где придется, и отмыться как следует негде, и пот тебя бьет, и смола прилипает к одежде. Жизнь походная, бесприютная…

Бульон пился с радостью, а к отварному лосиному языку Савушкин не притрагивался. Идя к староверам в гости, надо еду брать с собой. И не потому что те жадные — не покормят. Попадешь к ним в «постные» дни, и пожалуйста. Редька да квас. Квас да редька. И как только ноги таскают с такой-то еды!

Лет восемь тому уж будет, как заглядывал Хрисанф Мефодьевич в Скит. Было это в декабрьские лютые холода. Далеко оказался он тогда от своего зимовья, а до Скита было гораздо ближе. Ну и решил в Скит на лыжах пойти с двумя собаками. Идет, звезды сверкают, а месяца не видать: застрял где-то за лесом, в чащобе запутался, не показывает лика. Но свет от него все же рассеивается: хорошо видно, как носки лыж взрывают густо-синий снег.

Прошел так часа полтора — собак взял на сворку, чтобы со скитскими псами драку не затеяли, не всполошили смиренных людей. Шел да себя втихомолку похваливал, что не курит. Уж такого, как он, староверы в дом пустят. А кружка, чашка, ложка и котелок — свои у него. Любопытство тогда распирало Хрисанфа Мефодьевича: так хотелось ему этих скрытных людей посмотреть. Слышать о них он слышал, да видеть не приходилось.

Еще полчаса прошагал. Собаки со стороны Скита залаяли первые. Его же лайки на сворках так потянули, что он на лыжах быстрее пошел. И вот на поляне, у берега речки, засветились ему тусклые огоньки пятишести домов. Думал, что Скит будет больше, а тут — горсть домов. И как-то, помнится, странно и непривычно заколотилось сердце. Не испугался, не оробел, а будто совестно стало, что, имея свой угол, притащился вот к чужим людям, сейчас потревожит их среди ночи. Сам-то он рад завсегда был гостям. Но рады ли эти лесные затворники?

2

Зайти он наметил тогда в первый же дом, и был тот дом самым большим среди остальных. Подумалось, что в широкой избе легче найти для ночлега местечко, пусть за печью, пусть на полу — лишь бы ночь скоротать, дать отдохнуть усталому телу.

Собаки, собравшиеся со всего Скита, стаей обложили Хрисанфа Мефодьевича и свирепо облаивали его. Лайки Савушкина на сворках тоже щетинились, готовые кинуться в драку, но он их крепко держал и примечал себе, что собаки у староверов породистые: высокие на ногах, широкогрудые, с длинной темной шерстью, с раззявистыми пастями — такие, наверно, хоть на лося, хоть на медведя бесстрашно идут. Его собственные лайки уступали по внешности этим.

Лай собак возбуждался, но никто пока не выходил. Ожидал Хрисанф Мефодьевич увидеть крепкого покроя бородача, угрюмого, недовольного лешего, с густым, зычным голосом.

Невдолге, однако, вышла на крыльцо женщина с фонарем в одной руке и с ружьем в другой. Савушкин этим был удивлен, и от растерянности даже онемел. Баба стояла перед ним в одном сарафане, простоволосая: платок лежал у нее на плечах. Она подняла фонарь над головой и свет его падал на ее суровую щеку. Какое-то время баба рассматривала незнакомца, потом прикрикнула на собак, и те сразу угомонились, отошли в сторону. «Властная», — подумал о ней Савушкин и невольно проникся к ней уважением.

— Здравствуй, хозяйка! — приветливо начал он. — Я Савушкин, промысловик. Мое зимовье на Чузике, отсюда верстах в тридцати, если идти вкруговую, по моему охотничьему путику. Переночевать у вас можно?

Голос женщины прозвучал в ответ ласково, хотя и сдержанно.

— Заходи, прихожалый. Мы не кусаемся…

Он освободился от лыж. Она пропустила его, освещая ему. Это понравилось Хрисанфу Мефодьевичу. Поставив у входа лыжи, остукал о порог головки бахил, покашлял в кулак и сказал, как бы слегка извиняясь:

— Мой конь на прошлой неделе ногу в коряжнике заломил, сустав растянул. Оставил в зимовье, пока опухоль не спадет, а сам на лыжи. Притомился вот…

— Знаю, — проговорила женщина — сама, бывает, хожу охотиться. Так устаешь, что хоть под корягу вались.

Баба легко отворила ему тяжелую дверь. Сухое тепло избы ласково так обдало настуженное лицо Хрисанфа Мефодьевича. Беглый взглядом окинул прихожую. Русская печь, недавно протопленная, так что еще виднелись красные угольки в загнетке… Широченные, едва ли не в метр, доски пола, крашеные, сбитые настолько плотно, что не было видно и малой щелинки… Толстые, тоже широкие, лавки вдоль стен… На полках— обычная утварь, посуда… Под притолокой висят связки беличьих, колонковых шкурок… Близким, родным охотничьим духом пахнуло на уставшего Савушкина.

Избу надвое перегораживала заборка из плотно пригнанных досок, просто струганных, но не крашенных, и по этой заборке сплошь были мелкие дырочки от гвоздей. Не трудно охотнику было догадаться, что на эту заборку набиваются для просушки распяленные ондатровые шкурки.

Женщина, как только вошла, скрылась за переборкой, «ушла в горницу», как подумал Хрисанф Мефодьевич. Пока он разувался под порогом, разматывал портянки, стягивал с себя верхнюю одежду, она появилась уже в платке, стянутым у подбородка. От этого лицо ее казалось еще строже. Глаза у нее были темные, глубокие, холодные, но не злые. Поджав губы, молча выставляла она на стол ягоду, вяленых чебаков в эмалированной чашке, зачерпнула из бочки за печью ковшик белого по цвету квасу, от которого тут же распространился запах застоявшейся браги, хлеб положила на край стола. Бросив на нее украдкой быстрый взгляд, Савушкин определил ей лет сорок семь.

— Как звать-то вас? — спросил он, чувствуя от тепла приятную, облегчающую истому в теле.

— Марфа я…

Он назвал ей себя и просил о нем шибко не беспокоиться, мол, у него все с собой, своя еда, и вообще он не голоден, а просто устал. Вот посидит чуток, попьет квасу, потолкует о том, о сем и на боковую.

— У нас великий пост, — сказала она, не глядя на гостя. — Не нравится наше — питайтесь своим. Мы не супротив. Но ежели вы за табак…

— Я не курящий, — поспешил успокоить ее Савушкин.

— Тогда ладно. Тогда совсем хорошо.

Неожиданно вышел из горницы мальчик, светлоголовый, синеглазый, славный, кроткий такой, уставился на Хрисанфа Мефодьевича.

— Юрка, ступай поздоровайся с дядей, — ласково попросила Марфа.

И мальчик побежал сразу, не стесняясь уткнулся в колени Савушкина, зашмыгал от возбуждения вздернутым носом.

— Ему семь лет, а он петли на зайцев ставит и ловит когда. А так по себе — паренек разговорный, — похвалила мальчика Марфа. — Сын. Охотником вырастет.

— А школа? Ты что, не учишься? — Хрисанф Мефодьевич гладил голову Юрки.

— Какая школа ему? — повысила голос Марфа. — Тайга… Она всему научит. Для охотника — все науки тут.

— Это так, — сказал Савушкин. — Я сам из таковских. Но мои дети учатся… — Дальше Хрисанф Мефодьевич об этом распространяться не стал, помятуя, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

Помолчали, повздыхали.

— Отца дома нет, что ли? Наверно, на промысле?

— Горе-беда сорвала с охоты его. — И Марфа тяжко, так скорбно вздохнула. — Тут грабили нас… Ночью намедни приехали какие-то двое на «Буранах». С оружием… Заскочили в нашу молельню, содрали иконы со стен… Мужики на охоте — некому заступиться. Оставались в Скиту одни старики да старухи, и я вот с Юркой… Мужики возвратились дня через два, и мой Анисим сразу побег на лыжах в Парамоновку — в милицию заявлять… Теперь где-то с милицией носится, ищет грабителей… Страшно. Такого здесь никогда не бывало прежде. Теперь мы тут настороже. Вот и я лай сегодня заслышала и скорей за ружье…

— Ишь как у вас, — посочувствовал Савушкин. — Я не слыхал про грабеж. Да и где! Все в тайге пропадаю тоже…

— В лесу живешь, а почему у тебя бороды нет? — вдруг спросил Юрка, гладя теплой ручонкой бритые щеки Хрисанфа Мефодьевича. — У нас мужики все с бородами.

Марфа невольно прыснула. Савушкин улыбнулся и ничего не сказал любопытному мальчику…

Несмотря на поздний час, в дом к Марфе стали приходить один за другим бородачи, и бородищи у всех — мётла, веники. Долго молчали, разглядывали пришельца, потом, мало-помалу, и в разговор вошли. Все были еще сильно взбудоражены ограблением их старообрядческой святыни, говорили, что иконы, старинные книги им заповеданы предками с наидревнейших времен, что, знают они, на старину нынче спрос велик, что приезжали к ним раньше ученые из города, предлагали за книги, иконы хорошие деньги, но никто тут не продал ничего… Ограбление молельного дома, они думают, не само по себе случилось, а по чьему-то наущению злому, кто-то недобрый ведал, когда нападать, в какую удобную пору. Великий грех дал на Скит!

— А живем мы здесь — никому не мешаем, — задумчиво вела свои речи Марфа и, когда она начинала говорить, все замолкали: видно, имела она тут и силу, и власть над всеми. — Не отшельники мы. Лесорубы к нам заезжают, охотники, геологи. Кто ни приедет — привет ему и хлеб-соль по возможности. От мирских мы не открещиваемся, на засовы не запираемся. Все люди, все грешные… Мало осталось. И заветы отцов, матерей, пастырей наших мы уж не так строго блюдем. Вот они в свои времена — это да! В кострах за веру горели… Жизнь мирская всегда нас теснила, а теперь и вовсе вытеснила. Сюда мы с реки Сым пришли, из Красноярского края. В той местности шелкопряд шесть лет лес ел и никто ничего не мог с ним поделать, остановить напасть (Марфа говорила не «шелкопряд», а «попряд»). Шел, шел этот мохнатый червяк — веточки живой, хвоинки не оставил. На многие версты и теперь мертвая полоса стелется…

— Я видел такое, — покачал головой Савушкин. — Картина жуткая. Стоят сухие деревья, будто огнем обглоданные… Ну и как вы сюда добирались из такой-то дали?

— А по-всякому! — выкрикнула Марфа. — Где пеше, где конно, где пароходом, где поездом. И на баржах плыли, и на лодках. Тяжко далось нам переселение это… А ты там ешь, гость, нас не стесняйся. Не отберем, не плюнем, — говорила она мягко Хрисанфу Мефодьевичу.

Тот лущил жирных, отлично завяленных чебаков, пил квас, который и в самом деле так устоялся, что похож был больше на брагу (голова стала гудеть, и внутри согревательно разливалось), жевал с рыбой пышный, подовый хлеб.

— Хорошо ты, Марфа, выпекаешь, — похвалил Савушкин. — Сам пекарем был — могу оценить.

Она приняла похвалу как должное. Но сказала;

— Муку нам привозят козырную, а я по-твоему что, должна ее портить? Ах, в рот тебе меду! Я сызмалу к домашним всяким делам приучена…

Марфа называла «братьев» по именам: Мефодий, Сысой, Ерема, Сергей. Это все были «братья» по вере. Хрисанф Мефодьевич слушал, смотрел и ему было здесь интересно. Спросил об охоте — удачно ли промышляют и как. Отвечали — промышляют по-всякому, кто как научен, какого зверя как лучше брать. Самострелов, боже избавь, не ставят, петель на медведя тоже. Посетовали на недавнюю оттепель, что после оттепели ударил мороз — капканы и прихватило, забило снегом, зверь приходил, съел приманку, а капканы молчали. Много пакостит ронжа, попадая в капканы: защелкнет, сама погибнет, а соболя, колонка уж не жди.

Охотники истинные в разговоре медведей не обойдут, рассказы их непременно «споткнутся» на косолапом, отметят и ум, и сноровку, и силу этого зверя. Бородачи Скита говорили о медведях с пылом, жаром и уважением.

Одним из вошедших в дом Марфы был «брат» Филимон, мужичище под притолоку, с рыжим веником бороды, покрывающим ему всю широкую грудь до пояса. Он-то и старался больше других поведать о своих приключениях.

— Я, — говорил он, — с медведем впервые встречался, как на войне с немцем — врукопашную. Летит медведь на меня, будто копна катится. Екнуло сердце, а кулаки сами собой сжались… И было потом на мне, грешном, тридцать восемь отметин — глубоких, мелких и всяких… Прыжками нажал он меня. Одно ружье на двоих было, и то приторочено. Он, батюшко, меня дерет, а я ухаю… С Анисимом были мы, с Марфиным мужем. Анисима близко нет. Стал медведю я кулак в пасть совать, ему эта проделка моя не понравилась. Чихнул — аж слюною меня обдал! А тут собака приспела— взлаяла. Медведь за ней убежал. Я же как возле сосны крутился, так и остался стоять, прислонясь. Кровища все лицо залила… Медведь вернулся, давай меня опять хватать. Я на него бралкой машу — приспособлением, которым бруснику берут. Потом Анисим-то прибежал на шум и убил его. Была медведица. Услышала голос человека и прибежала. Вот какая со мной правдивая история вышла… А ты, прихожалый, медведя-то видел?.. Ну, раз охотник — должен! А то я одного спрашиваю о том же, а он отвечает: «Встречал я медведя, когда с него шкуру снимали!» Шутковатый был человек.

Филимон тогда завладел вниманием всех, долго еще рассказывал таежные были, но умолк, когда последними в тот вечер заглянули к Марфе на огонек два родных брата — Самсонычи. При виде их лиц Хрисанф Мефодьевич даже откинулся к стенке и заморгал удивленно. У старшего брата почти не было губ и нос был искромсан, расплюснут, свезен набок. Он улыбался, и рот у него перекашивало. Стальные зубы в верхнем ряду не прикрывались ничем, если не считать реденьких, будто траченых молью усов.

Еще более горькое зрелище представляло лицо младшего Самсоныча: одно ухо было оторвано напрочь, второе обкорнано сверху, правый глаз смещен к переносице вниз, а левый — к щеке. По лицу младшего брата не трудно было представить, какое уродство причинено ему в других частях тела разъяренной звериной силой. Едва оба Самсоныча перешагнули порог, как Марфа воскликнула:

— Вот уж кто верно знает, почем стоит медвежья шкура!

Да и так было все понятно Хрисанфу Мефодьевичу, и он подумал:

«Кто ловко медведей берет, обходится без царапинки, а кто расплачивается. Вот два брата-охотника, и обоих судьба пометила. Смотреть на них, и то страшно…»

— Сысой Самсоныч, — обратилась к старшему брату Марфа, — скажи прихожалому человеку, на скольком медведе ты губ-то лишился?

— Ади-ка на шорок шастом! — ответил тот весело, не без гордости. — Ашрамил меня, окаянный!

— А ты когда пострадал, Зиновий Самсоныч? — повернулась она к младшему.

— Два раза я был под медведем. — Этому говорить было легче: он не картавил, не шепелявил. — Первый-то раз покарался на тридцать четвертом, второй — на тридцать шестом. Вот этот последний уж сколько мог меня драть — драл. И на мне смертельно раненный издох!

— Зачем же вы столько их бьете? — спросил Савушкин, у которого на тот год за всю жизнь было добыто одиннадцать медведей.

— Дак они на нас натыкаются! — озарился улыбкой Зиновий Самсоныч.

— И получается, что вражда промежду вами — до гробовой доски! — засмеялась Марфа.

— Так, так, — кивал младший Самсоныч и весело сверкал на старшего брата глазами. — Или медведь кого из нас под колодиной похоронит, или мы его — на жердях унесем!

Слушая, Хрисанф Мефодьевич вспомнил дивный вкус медвежьего окорока и проглотил слюну. Квасок староверки Марфы разжигал в нем такой аппетит, что чебаками и хлебом унять его было трудно. А доставать из котомки окорок (хорошо он коптил тогда мясо лосей!) он не решался, чтобы не увидеть даже немого смущения этих людей.

Все разошлись. Марфа стелила Савушкину у печи на топчане. Юрка укладывался спать в одну кровать с матерью. Хрисанф Мефодьевич перед сном вышел на улицу. В тайге кругом было тихо, попархивал легкий снежок. Но звезды на небе взблескивали ярко. Темное небо лежало на черных вершинах деревьев. Савушкин думал о Ските, о краже в молельном доме, о тех мужиках, которые ушли догонять грабителей. Догонят ли, нападут ли на след? Тайга велика, есть где укрыться и доброму человеку, и злому… Думал о живучести веры этих людей. Хорошо или плохо, что так крепко, корнями, держатся они за старое, за обычаи свои? И по размышлении Хрисанфа Мефодьевича выходило, что дурного в том нет ничего, и хорошего мало. Хорошо, что живут староверы своим трудом, не крадут и не грабят, приносят пользу такими же промыслами, как он, как другие охотники… Но жаль было ему мальчика Юрку, белобрысого, ласкового, которому надо бы в школу, а он бегает ставить петли на зайцев. Вот тут — заковыка, чистой воды непорядок…

А через год стало слышно, что Скит горел, огонь подобрал почти все избы, что мальчик Юрка получил сильные ожоги, лежал в больнице в Парамоновке. Из больницы, рассказывали, отдали его в интернат: сам попросился в школу. И вспомнился тогда Хрисанфу Мефодьевичу голос парнишки:

«А у тебя борода почему не растет, если в лесу живешь?»

Упорные и упрямые староверы в Скиту отстроились заново, и Марфа у них, говорят, по-прежнему верховодит, владычествует. Вспоминал Савушкин и не мог вспомнить, как называют верховного человека у старообрядцев. Сам не верующий, он не разбирался в этих делах. Да и зачем ему было забивать голову всякой непотребностью…

Ночь перед походом в Скит проспал он чутким, тревожным сном. Сомнения все мучили: дадут собаку или откажут? Решил опять прямо, в дом Марфы идти. Вспомнит, поди, и ради Христа посодействует.

Утром, чуть свет, Хрисанф Мефодьевич вскочил, оболокся, печку топить не стал — ел холодное мясо вчерашней готовки, запивал теплым чаем из термоса. Подперев ломом дверь зимовья, старательно убрал под седло Солового. Мерин по закоренелой своей привычке оскаливал зубы, прижимал уши, и хозяин, тоже по давно заведенной привычке, ругался и замахивался на него кулаком.

Запрыгнув с пенька на лошадь (над этим всегда, когда видел, потешался Румянцев, мол, в гражданскую войну за такую посадку на коня плетьми пороли), Савушкин бросил взгляд на жилище, на шкуру Шарко, которую он набил сеном и подвесил на угол зимовья для склевывания жира и мяса синицами. Пока он путешествует в Скит, эти юркие птички так очистят мездру, что шкура станет чистая, как скорлупка. Останется замочить и выделать, да потом сшить унты. Отвел от шкуры глаза, вздохнул и дернул коня за повод. Соловый покорно пошел по старому своему следу. Шаг его был размеренный, подбористый — шаг лошади, привыкшей расходовать силы расчетливо. Савушкин понимал коня, но редко воздерживался, чтобы не подхлестнуть его жидким черемуховым прутом.

3

И вот Хрисанф Мефодьевич возвращается из Скита к себе. Как и намечено было, заезжал он в дом Марфы. Не исхудала, не постарела она за те восемь лет, что он не видел ее. И всё та же была она там владычица.

Ее муж Анисим на этот раз оказался дома. И первое, о чем спросил его Савушкин, когда узнал, кто перед ним, это о похищенных иконах… Нет, икон не нашли: грабители точно канули в воду. Не обнаружили их следов ни в Барабинске, ни в Новосибирске. Утрата бесценных реликвий и по сей день оплакивается в Ските. Но с той поры больше никто их тут не беспокоит,

да и сами они ведут надлежащий надзор. На охоту скопом не ходят — по очереди. Не встретил Хрисанф Мефодьевич и белокурого Юрку. Слух подтвердился: мальчик живет в интернате, учится и приезжает сюда лишь на каникулы да по большим праздникам.

— Уж так мальчонка просился, так жалостливо уговаривал отдать его в школу, что мы перечить не стали. — Марфа сморгнула слезы. — Бог наставит его… А ты-то зачем, прихожалый, опять к нам зашел?

Тут Хрисанф Мефодьевич, печалясь, и выложил свою нужду. Анисим сразу потупился. Был он ликом суров, роста среднего, но плечистый, грудастый — кряж, не мужик. Савушкин не был назойливым (сам не терпел таких) и умолк под тяжелым взглядом Анисима.

И Марфа молчала. Вместе с мужем они собирались дрова таскать, воду носить. Хрисанф Мефодьевич хотел было откланяться, но Марфа остановила его:

— Посиди, подыши в тепле. Назад-то дорога далекая — натолкешься еще до испарины на макушке.

Бухали взад-вперед двери, валились охапки поленьев у широкого зева русской печи, плескалась вода в кадушке — выливалась из опрокинутых ведер. Потом Анисим, подобревший, отмягший лицом, позвал охотника на улицу.

— Пегого кобелька видишь на сене? — спросил Анисим.

— Молодой, спокойный на вид. Остромордый, остроухий. — Савушкин как бы нахваливал пса, догадавшись, что Анисим собирается ему уступить. Бог с ним — какой! Лишь бы не отказали, иначе без собаки — хана Савушкину в этом сезоне. — Сколько просишь?

— Сотню клади — и твой.

— Что мало-то?

— Хватит… Понятие есть у него, однако еще натаскивать надо. Пытал на охоте: белку облаивает, след лосиный берет.

— Так уже хорошо! — повеселел совсем Савушкин. — Спасибо тебе, Анисим! — Он в порыве схватил и стиснул узловатую кержацкую руку. — А чо мало-то все же просишь?

— А ты — богат? — вкривь усмехнулся Анисим.

— Да где там! Трудом живу — сказал, склонив голову, Савушкин. — А от трудов праведных не наживешь палат каменных.

— Тогда нам дальше и толковать не об чем. Как сказано, так и сделано. Урманом кобелька-то зовут…

Давно уже позади Скит, давно уже Савушкин едет по просеке. И должна его просека эта через недолгое время привести к Чузику. А там, минуя версты полторы, будет зимовье. Усталости в теле нет, потому что езда к староверам все же прогулка. Да и печаль поубавилась: собаку обрел, и какая она там ни будь, а все на душе охотника веселее — надежда затеплилась… А Марфа — женщина добрая, хотя суровость на себя напускает. Однако, может быть, без суровости ей и нельзя, если спрос с нее в Ските особый. Да, это она убедила своего мужа Анисима уступить «прихожалому» пегого кобелька, когда они вместе носили дрова и воду. И вот продал старовер собаку за недорого, не ввел себя ни в корысть, ни в скупость. Не бога должно побоялся — совести. Совесть — она и бога проверит, и человека. Да что теперь для староверов бог! С мирскими больше у них сношения. И правильно. Живут на отшибе, поближе к зверью и дикой птице, промыслы добрые держат. Видишь, как медведей-то бьют! И не подумал бы, не увидя своими глазами, не услыша ушами. Матерющие люди, настоящие медвежатники. Но скоро и им отойдет эта лавочка. Сын Александр, охотовед, рассказывал, что идут разговоры о лицензиях на отстрел медведей. Оно и правильно: беспорядочная охота была чужда Хрисанфу Мефодьевичу.

Просека, как натянутая струна, и шириной не малая. Идти по ней Соловому хорошо. Рядом с конем, сбоку, послушно бежит на длинном свободном поводе пегий пес, бежит — остерегается, чтобы не угодить коню под копыта. Уже по этой его осторожности можно думать, что собака не глупая, куда не следует — голову не сунет.

Дорогой Хрисанф Мефодьевич два раза кормил Урмана, гладил его, ласкал, но, конечно, без той сладкой радости, какую испытывал он к своему Шарко… Урман на него не ворчал и ласку сносил с какой-то собачьей покорностью, припав на передние лапы и как бы замерев. Новому хозяину он и другом был новым, и в таком случае не мешает поосторожничать, пооглядеться. Савушкин говорил с ним добрым, протяжным голосом, посмеивался над его кличкой.

— Ну какой ты Урман? Урман — тайга мрачная, черная. А ты — веселая пёсова морда, глуповатая, конопатая — ишь какие пежины пустил по всей харе! Пегий ты, пегий пес! И с этих пор Пегим и кликать буду тебя.

Пегий молча внимал словам этого человека, от которого шел свой запах, впрочем, такой же терпкий, таежный, как и от прежнего его хозяина. И тот и другой не курили, и ничего в них противного собачьему нюху не было. Пегий облизывался, съев пищу из рук хозяина, глаза его жадно просили еще, но Хрисанф Мефодьевич пока больше ему ничего не давал. И поехал дальше, а Пегий бежал рядом с ним.

Хрисанф Мефодьевич приметил в одном месте след колонка и хотел было испытать способность Пегого, но вовремя остановился.

— Опасаюсь — сбежишь ты от меня в Скит, — сказал Савушкин, хотя собака уже забеспокоилась, водила носом, сопела, втягивая воздух. — Прикормлю, поживешь у меня недельку-другую, тогда поглядим.

Под вечер, засветло, человек, конь и собака подвернули к жилью.

— Что за чертовщина! — громко выругался Хрисанф Мефодьевич, когда увидел, что дверь в зимовье распахнута, и шкура Шарко, сорванная с гвоздя, валяется в черном, истоптанном снегу под порогом. — Это какой же дьявол ко мне приходил? — Не слезая с Солового и взяв на изготовку ружье, он сурово спросил: — Если кто есть в зимовье — выходи!

Никто не ответил. По всей вероятности, в избушке не было никого.

Вокруг зимовья так было натоптано, что разобрать следов не представляло никакой возможности. В отдалении, где проходила обычно дорога из Кудрина на Тигровку, выделялся свежий тракторный след. Савушкин определил, что трактор проследовал в Кудрино, минуя зимовье.

Привязав не расседланного коня, Хрисанф Мефодьевич заглянул в тракторную тележку, думая, уж не за готовым ли мясом кто охотился. Мясо лося лежало на месте. Все еще трудно дыша, хотя немного и успокоившись, он вошел в зимовье. Там все было вверх дном: что висело по стенам на гвоздях — было сброшено на пол и втоптано, нары сорваны, перевернуты, фляга с водой опрокинута, и вода на полу у порога застыла в лед.

— Откуда же были незваные гости? — подумал вслух Савушкин и, полный самых тревожных опасений, стал искать под нарами ящик с пушниной, с тем немногим, что успел добыть с начала сезона… Ящик стоял на месте, был плотно прикрыт крышкой, но когда Савушкин ее приподнял, сердце ударило в ребра: там не было ни одной шкурки.

— Вот оно что — украли!.. — Он встал с колен, подошел к порогу и притворил дверь в зимовье. Присел на нары, провел холодным рукавом суконной куртки по лицу. — Обчистили, до меня добрались. В прежние годы люди ко мне заходили, чем было тут пользоваться — пользовались, ночевали, но чтобы красть… Жульё! Норки им, соболя даровые понадобились! Собачье отродье… Откуда такие, кто? В Тигровке пакостных людей, вроде, нет. Геологи? Сейсмики? Буровики? Тоже вряд ли… Мотька Ожогин? Ну, этот дорогу знает сюда! Но как он добраться мог? На каких прилетел крыльях? Нет, зря на него я думаю… Хотя как знать…

Первый порыв его был — ехать сейчас же в Кудрино, искать участкового Владимира Петровина, подать ему заявление о грабеже. Однако на дворе уже ночь крадется, стужить начинает крепко, конь устал — весь день, почитай, не поен, не кормлен, а до Кудрина полста верст с гаком, старый мерин все силы из себя вытянет, еще падет дорогой, тогда совсем красота. Хрисанфу Мефодьевичу от таких дум стало жарко, расстегнул на себе все одежды, снял шапку и отвалился к стене, закрыл глаза и так просидел минут десять. На душе было пакостно, дрожко. Одно к одному, точно заколдованный круг очертили: лось насмерть зашиб лучшую из собак, обворовали рублей на тысячу, из-за этого надо бросать охоту, идти заниматься поиском вора. А ведь придется идти — куда денешься! Не попускаться же, не потакать всякой пронырливой шушере, не давать лиходеям потачку. Эх, схватить бы на месте да вздуть — и суда никакого не надо! Да не подвернулся под руку, успел вовремя скрыться. Недаром говорено, что на каждого вора много простора.

— Повышибать зубы, чтоб не кусался! — досадовал Савушкин.

Сам он чужого сроду не брал, хоть и рос в бедности, терпел голод и холод. Таскать огурцы из соседского огорода— таскал, так это больше на озорство походило, на ребяческую браваду, и то от батьки попадало— устраивал трепку подростку, драл за уши и чуб. Давно уразумел Хрисанф Мефодьевич простую истину: не тобой положено, не тобой возьмется. В старые времена над пойманными ворами здесь расправлялись жестоко: и колом поколотить могли, и землю заставить есть, и похуже чего. Зато и держался в нарымской земле порядок, суерукие воры были, как меченые, боялись разящего взгляда честного, трудового человека. И в недавние годы кражи особо не процветали. Сколько уж лет он охотится, а не припомнит, когда в зимовье двери закидывал на крючок. Если ночью со стороны какой человек забредет — собака голос подаст, встаешь с постели — примешь знакомого или какого другого усталого путника. А теперь что делать, как быть? На замок зимовье закрывать? Так взломают. Жизнь открытая, не потаенная — лучше. Запор вызывает невольный соблазн отворить его, заглянуть, что там внутри, за этим запором. Ах, мошенники, воры!..

До сей поры в Кудрине один был известный жулик— Ожогин Мотька. И тот в последнее время притих, припугнутый милицией. Лейтенант Петровин так ему и сказал:

— Мой предшественник, старшина Вахлаков, с тобой нянчился, но у меня так не будет. Что-нибудь натворишь— доведем до суда, и пойдешь ты отсюда только в одну сторону, а не на все четыре.

О мошеннике Мотьке думалось, но Хрисанф Мефодьевич, как говорится, взвесив все «за» и «против», исключил его: кража мехов в зимовье не очень вязалась с Ожогиным. Но чем больше он думал о краже, тем чаще на ум приходил этот проходимец. А разве не мог Мотька добраться сюда на попутной машине, на тракторе — на чем угодно. На лыжах он мог подскочить— лыжи есть у него, и ходить на них он не разучился. Мог Ожогин найти кого-нибудь, похожего на себя, подговорить на кражу. Могли его самого обратить и подтолкнуть на темное дело. Сорвать куш и раствориться в сумерках, подобно рыси. У этой кошки даже цвет меха меняется в зависимости от погоды и времени суток…

Предположение, что Мотька Ожогин мог не один сработать — с компанией, показалось Савушкину наиболее правдоподобным. Теперь, когда кудринская земля начала с таким убыстрением осваиваться, сюда идут не только полезные, нужные обществу люди, но и случайные. Так было во все времена, когда где-нибудь затевалось большое строительство. Любители легкой наживы еще не перевелись. Успел увидеть таких Хрисанф Мефодьевич и у себя в Кудрине. Шумят, кипят, горло дерут, доказывают, что они трудяги, а сами болта закрутить не в состоянии. Север их быстро раскусывает, ставит на место, и они начинают ловить там, где плохо лежит. И ловят, пока не поймают за руку. Вспомнил Хрисанф Мефодьевич, как один из таких жучков в прошлом году убил под Тигровкой лосиху в начале июня. Матка ходила с новорожденным телком, еще совсем слабеньким, с дрожью в узловатых коленках. Браконьер телка не тронул: не то жалость душу ему защемила, не то лишнего выстрела делать боялся. Лосенок так и топтался возле убитой матери, тыкался мордочкой в ее холодное вымя. Увидел его тракторист с трелевочного трактора, забрал в кабину, привез домой. Рассказывал он, что лосиха уже затухла, вспучилась вся. Лежала она без одной задней ноги: всего-то и смог унести забредший сюда браконьер… Нашли его скоро неподалеку в пустующем зимовье. Хозяин избушки оставил тут соль, спички, муку, сухари, чай. Прибавить к этому мяса, так можно было бы долго валяться на нарах, что называется, жизнь куражить. На суде браконьер говорил, что убить лосиху его вынудил голод. А к голоду лень привела, нежелание честно себе на хлеб зарабатывать. Нет, уродливых людишек Савушкин никогда не мог понять.

Думай не думай, сиди не сиди, а жизнь заставляет двигаться. Хрисанф Мефодьевич вышел на улицу и стал делать всю ту работу, без которой не обходилось и дня у него: кормил и поил Солового, разговаривал с Пегим (а прежде — с Шарко) и тоже кормил, варил себе ужин и завтрак, потому что с утра пораньше решил в розвальнях ехать в Кудрино, пока след вора еще совсем не простыл.

4

Управившись уже поздно вечером со своим домашним хозяйством, Марья Савушкина закрыла за собой дверь на крючок, чтобы не выходить на мороз до утра. Дров и воды натаскала с запасом, наготовила корму назавтра свиньям в двух объемистых баках, согрела чай в электрическом самоваре и села ужинать. В одиночестве, в бесконечных заботах, она так уставала за день, что засыпала, едва коснувшись подушки. Ждать помощи было ей неоткуда: муж в тайге, сыновья на отлете, дочь с зятем заходит редко: у самих и хозяйство тоже, и служба. И квартиру им дали в дальнем конце села, на шумной улице: дорога от них так близко, тракт, машины гудят день и ночь. А Савушкины живут напротив кладбища, в тихом местечке. Когда Хрисанф Мефодьевич подгуляет (а такое с ним изредка все-таки происходит), то впадает в шутливый тон и говорит жене:

— Вот помрешь ты, Марья, я поплачу и схороню. Удобно-то как! И гроб далеко не тащить, и ходить на могилку к тебе будет близко! Подкатит слеза — пойду прямиком через огород по картошке, лягу на холм, припаду ухом, а ты мне оттуда что-нибудь скажешь такое ласковое, утешительное…

— Дурень ты, Хрисанф! — весело отзовется Марья. — Еще неизвестно, кого из нас первого царапнет косой безносая.

— Меня — погодит! На мне еще надо пахать да пахать.

— Пахала муха на волу! Лешак болтливый.

— Ну, тогда нам с тобой надо по сотне лет брать, равняться на деда Крымова.

Так иногда они перебранивались шутя.

Не было дня, чтобы Марья не вспоминала мужа, не желала ему удачной охоты, богатого промысла. О бедах, что могли приключиться с ним, она как-то не думала, верила в его опытность и осторожность.

Чай Марья любила пить с леденцами: эти конфеты ей доставала дочь Галя — заказывала пилотам во все концы. Сейчас, перекатывая во рту леденец, Марья отпила душистой, горячей жидкости, прислушалась: ей показалось, что снег скрипит под полозьями и родной голос слышится за воротами. Встала, к окну подошла… Точно, его, Хрисанфа, голос! Накинула шаль на плечи, дверь отворила, выскочила в сенцы, оттуда на крыльцо и увидела, как Соловый, обиндевевший весь и измученный дальней дорогой, втаскивает розвальни в ограду.

— Скажи моему коню «тпру», а то у меня губы замерзли! — попытался шутить Савушкин. — Здорово, жинка! Не ожидала?

— Что случилось, Хрисанф? — встревоженным голосом спросила Марья.

— Случилось — это ты угадала! Черт с ведьмою повенчался!.. Иди ставь бутылку — до селезенки промерз.

— Собачонок какой-то чужой… А наш-то красавец где? — Марья не уходила.

— Лось его насмерть копытом засек… Да иди, говорю! Простынешь. Я сейчас, только вот обихожу Солового…

Бывало, приезжая с охоты, он сам ее звал во двор, если она была в избе, да еще поторапливал: поспешай, мол, давай, то убери туда-то, другое поставь или положи там-то. А тут ни о чем не просил, ничего не приказывал, значит, сердит и приехал с пустыми руками: вон в санях только мешок небольшой, с мясом или мороженой рыбой. А так больше и нет ничего… Что лось порешил, в этом сомнения не было. А чужую собаку он взял где-то на стороне — тоже ясно. Однако пошто он оставил тайгу, когда самое время охоты, самый жаркий промысел начинается? Марья пока ничего не могла понять.

Минут через двадцать вошел хозяин, плотно одетый, студеный, с натужно-красным сердитым лицом. На столе уже было наставлено все, что оказалось на тот час готовое: капуста тушеная с луком и салом, сало свиное соленое, хлеб, маринованные огурцы, клюква, брусника в чашках. И среди всей это снеди возвышалась бутылка пшеничной. Зная обычай мужа, Марья всегда держала про запас водку. Она сама откупорила ее и налила ему полный граненый стакан: с мороза и по приезде хозяин всегда выпивал этой мерой.

Сев к столу и покосившись на стоящую позади стула Марью, Хрисанф Мефодьевич бросил полусердито:

— А что сама-то со стороны вороной глядишь?

— Уже почаевничала, — отозвалась вполголоса Марья.

— Нет, ты налей себе, а то горько будет рассказ мой выслушивать.

Стакан он осушил залпом, не крякнув и не поморщившись. Подождал, потянулся за огурцом, взял не вилкой, а пальцами — целый, ядреный и схрумкал его молчком. Молчала, наблюдая за ним, и жена.

— Ты Мотьку Ожогина давно встречала? — Хрисанф Мефодьевич не повернулся к Марье, не заглянул ей в лицо.

— Вот удивил муженек! — фыркнула Марья. — Мне только за ним и доглядывать, больше-то не за кем. По двадцать ведер воды каждодневно из колодца вытаскиваю, так он подсоблять приходит — Мотя-то твой!

— Я тебя ясно спрашиваю: не встречала тут его, в Кудрине, допустим, вчера, позавчера, третеводни? — надавил голосом Савушкин. Уши у него покраснели, что было явным признаком озлобления.

— Да что ты нынче такой? — удивилась Марья, подергивая губами. — Спросил бы о ком другом…

— О чем спрашиваю, о том и отвечай! — Хрисанф Мефодьевич пристукнул ладонью по столу, чашки, тарелки вздрогнули.

Марья не оробела: привычка к крутости мужа (она считала, что он ее на себя напускает иногда для блажи) была у нее давно выработана. Но сказала с покорностью:

— Не попадался мне на глаза Мотька давным уж давно.

— Так бы сразу и сказывала, — смягчился хозяин. — Тут дело такое, Марья Ивановна… Обворовали меня. Все, что надобывал с начала охоты, стырили… На Мотьку Ожогина думаю. Хотя, известно, не пойманный — не вор.

— Напасти какие-то на тебя нынче. — Только теперь Марья присела к столу, пригубила глоток сухого вина, за которым сходила в холодильник на кухню. — И собака погибла… Не пошутил?

— Шутковать не пристало… В Скит к староверам ходил, купил вон того Пегого за недорого. Спасибо добрым людям — выручили. Путёвая нет собака — не знаю пока. Но все не пустые руки. А участковый тут?

— На месте. Порядок наводит.

— Пусть наводит побольше шороху… на некоторых дельцов! — Хрисанф Мефодьевич вспомнил Петровина, его подвижность, ухватку, ясный прицелистый взгляд (говорили, что у Владимира Петровина глаза истинно милицейские) и похвалил: — Молодец парень! Завтра рано пойду к нему, обскажу, обрисую. Может, выведает, какая зараза в моем зимовье шмон наводила. Должен, обязан выведать!

— Этот, конечно, не Вахлаков Аркаша. — Марья дернула подбородком. — Тот только мог из себя пыжиться.

У Хрисанфа Мефодьевича была большая надежда на участкового Петровина: лейтенант милиции внушал ему уважение и человеческое доверие. Савушкин называл его «башковитым, пытливым малым» и вполне справедливо считал, что такие именно и должны служить «во внутренних органах», а не какие-нибудь там «тюхи-пантюхи», вроде Вахлакова. Одно недоразумение, а не милицейский работник был тут до этого…

Аркаша Вахлаков — человек дробный, узкоплечий, низенький, как подросток. Главными чертами у него были такие пристрастия: строжиться, выпячивать грудь и ячиться. А умом пораскинуть, мозгами — на это его не хватало. Ни такта у Аркаши, ни подхода к людям. А солидным так ему быть хотелось! Носил даже в пасмурный день очки, темно-зеленые, а когда шел — раскачивался вправо и влево, чтобы, значит, придать плечам широкость. Короткие руки с короткими пальцами дали насмешникам повод называть его Куцепалым. Парни и мужички помоложе задирали его, вызывали бороться на зеленом лужку, а он, Аркаша, на это отвечал с важным видом, что знает такие приемы, от которых никому не поздоровится. А когда Аркаша решался все же явить свою ловкость, его же пятки сверкали в воздухе, и форменная куртка зеленела потом на спине от травы. Не известно, сколько бы он тут продержался, если бы однажды не дернуло Аркашу под действием винных паров бороться с Чуркиным на руках. Напрягался Вахлаков до красноты лица, а Чуркин поставил руку, и она у него — как железная. А старшину подзадоривают, подхваливают. И вдруг он сморщился и пронзительно вскрикнул. Оказалось — ключица лопнула. Быстро Аркашу на вертолет и в больницу. В Кудрино он возвратился через месяц лишь за вещами. Хрисанф Мефодьевич слышал, что Аркаша устроился в городе, в аэропорту, досматривать вещи у пассажиров. Ну, это ему по силам. Пусть служит, ума-опыта набирается…

Петровин — дело другое. Для всех кудринцев, рогачевцев и жителей других близлежащих сел он был воплощение справедливости, настоящим блюстителем правопорядка. Лет пять, как он отслужил в армии, и столько же — на этом посту. С его приходом в милицию в самом Кудрине и окрест стало чище, спокойнее, у магазинов любители спиртного перестали распивать «из горла» и вообще, боясь наскочить на штраф, а то и попасть прямым ходом в парамоновский медвытрезвитель. По улицам стали ходить дружинники в красных повязках в поздние часы суток. Петровин провернул, что называется, эту работу вместе с Румянцевым. И сам директор совхоза, и многие специалисты из его хозяйства встали в дружину первыми. Жителям такие меры нравились, потому что, с приездом сюда массы новых людей, не всегда бывало спокойно. В Петровине хватало настойчивости, упорства и той доли смелости, без которой в милиции делать нечего. Догоняя однажды преступника на своем мотоцикле по скользкой, раскисшей дороге весной, лейтенант милиции сверзился с яра в студеный Чузик. Подвели не только дорога и грязь, но и мост, сляпанный кое-как дорожным мастером Утюжным. Полет на мотоцикле с яра прибавил к доброй славе участкового еще один золотник, однако и нанес молодому человеку сильные травмы: теперь лицо тридцатилетнего мужчины покрыли глубокие шрамы, они были на лбу и щеках, что, впрочем, придало ему только мужества. Ушибов и ссадин Петровин не избежал, но руки и ноги чудом остались целы, за что уже можно было благодарить судьбу. Попутный транспорт, нагнавший его, доставил лейтенанта в больницу.

— Ты у нас участковый рисковый, — складно сказал директор совхоза Румянцев, посетив его вскоре в больнице. — Почти каскадер!

— Хоть бы уж ты не смеялся надо мной, Николай Савельевич! — говорил перебинтованный Владимир Петровин. — А этот Утюжный… Ну, попадется он мне!..

— На том мосту сделали перила, — улыбнулся Румянцев.

— После того, как я чуть не сломал себе шею?

— И браконьера поймал, который от тебя убегал.

— Так не догнал я его из-за этого!

— Другие поймали.

— Давно?

— Сегодня накрыли со шкурками в аэропорту. На целых шесть шапок набил ондатры.

— А теперь он получит по шапке…

И с этой стороны Петровин был симпатичен Хрисанфу Мефодьевичу: участковый болел за природу, понимал ее ценность и красоту, а когда попадался ему какой-нибудь хулитель земли и всякой произрастающей на ней живности, спуску от лейтенанта ждать было нечего.

И душу имел участковый большую, широкую и сострадательную.

Вот как-то поздней осенью потерялся в здешних лесах рогачевский механизатор. Был он не местный, а переселившийся с год тому откуда-то из России на постоянное жительство в кудринские пределы. И понравилось тут ему исключительно. Спокойный, улыбчивый переселенец имел два метра росту, силою обделен не был, и сразу же получил прозвище: Малыш. Обнаружилась вскоре у Малыша врожденная страсть к охоте на боровую дичь. Купил он себе ружье, а до этого, говорят, и в руки его не брал.

В ту осень рогачевские механизаторы убирали хлеба на дальних полях. Пошел дождь, карты спутал, загнал всех в старый барак на берегу Корги: сидят мужики, лясы точат. А Малыш опоясался патронташем, закинул за плечи стволы и пошел гонять рябчиков по ту сторону Корги. Управляющий Чуркин тут был и дал Малышу разумный совет:

— Берегом речки держись, а то заплутаешь еще. Скоро вечер, и небо все обложило — темень крадется.

— Ладно, Тимофей Иванович, вдоль речки и потяну, — ответил Малыш и с того часа пропал на шесть дней.

А случилось обычное, что случается с человеком в незнакомой тайге. Спугнул Малыш один табунок рябчиков, другой — увлекся за ними. Они перепархивают, таятся в ветвях, неопытному глазу их трудно заметить. Сидит рябчик над головой, а его не видать. От треска сучка сорвется с вершинки — и дальше, дальше. Одного Малыш изловчился и сбил. Азарт и взял его еще пуще. Давай остальных гонять, и до того догонялся, что вот уж и сумерки опустились, а куда идти к полю — не ведает. Ельник, пихтач кругом, мрак…

Все дни он питался ягодой, и она для заблудшего была благом, спасением. Спал без костра, под корягами, зарос щетиной и вдобавок простыл от сырости леса, болот, от дождя, который зарядил по-нарымски надолго. На болоте его и взяли: услышал поисковый вертолет — догадался на чистое место выйти, чтобы его заметили с воздуха.

— Ну как, поохотился? — спрашивал Малыша участковый, возглавлявший наземную группу поиска. — Измотались из-за тебя вконец. Даже спичек с собой ты не взял — костра развести было нечем!

— Простите меня, товарищи, — утирал сладкие слезы Малыш. — Охоту, как страсть, не брошу, но больше один в тайгу не пойду…

— Бери меня, я тут все ходы-выходы знаю, — говорил Петровин.

Все это припоминал Хрисанф Мефодьевич, лежа в тепле, в мягкой постели, под горячим и мягким боком жены. От сердца у него отлегло: отходчивым был человеком, неунывающим. Хорошо все же дома, и кровать — не нары в зимовье. И Марья еще не утратила способности к ласкам, и он еще сам — первостатейный мужик. Работай, крутись, ешь-пей хорошо — и годы будут не страшны, и хворь не придет, а придет — так отвяжется. Главное, черт побери, не унывай, не кисни! Найдутся меха. И пусть рука у того отсохнет, кто посягнул на чужое, нелегким трудом добытое…

С тем он и уснул, успокоенный, чтобы завтра встретиться с участковым Петровиным, с друзьями-приятелями, с которыми непременно, в некоторой тайне от Марьи, он пропустит пару стаканов. Настрадаешься в этой тайге, намерзнешься, так душа начинает ныть, ждать чего-то. Послабления ждать…

5

Выпадало в году Хрисанфу Мефодьевичу несколько «куражливых» дней, когда он мог «отвести душу», показать свою, не утраченную еще, молодецкую удаль, чалдонскую бесшабашность, широту и размах, на какие способен был смолоду. Да и поныне живет в нем это. На людях, в веселой компании, среди друзей задорливость не пропадала в нем: он становился бурным, распашистым, не, похожим на угрюмоватого молчаливого лесовика. Насидевшись в тайге, изголодавшись по слову, он радовался беседе, песни слушал и сам их пел, в рассказы пускался и других просил рассказывать. И тут уж Марья ему до поры не перечила, отпускала «на раскрутку» денька два, но на третий брала вожжи в руки и постепенно, где лаской, где бабьей слезой, а где и суровостью приводила мужа в состояние прежней уравновешенности, поворачивала его лицом к работе и полной трезвости. Выпить Хрисанф Мефодьевич мог «под горячую руку» немало, но пьяным, шатающимся его не видели ни в Кудрине, ни в другом каком месте. Упрямо и волево шел или ехал Савушкин в сторону своего дома и не любил, когда Марья, сопровождая его, старалась взять мужа под руку. Это воспринималось им как намек на неустойчивость, на слабость его коленных суставов, но уж он то знал, какие у него крепкие ноги, как долго могут они носить охотника по тайге, по снегам и болотным топям. И Марья обычно смиренно шагала рядом, не бранясь, не взыскуя. Ругани жены он тоже не допускал и не выносил. Женскую ругань он называл «кудахтаньем» и женщин «кудахтающих» не ставил ни в грош. И в этом отношении его Марья была на уровне.

В милицию к Петровину Савушкин зашел с большой хозяйственной сумкой, в которой лежало пока одноединственное заявление о краже мехов в зимовье. Поговорив и отдав бумагу участковому, Хрисанф Мефодьевич вышел от Петровина с той же сумкой на улицу. Теперь она была совершенно пуста. Надо было ее наполнить, и он повернул в сельмаг, где ему знакомая продавщица могла отпускать любой имеющийся у нее товар без оговорок: как-никак, а Савушкин тут был свой человек, коренной, постоянный, да к тому же — охотник, который, если его попросить хорошо, может и выручить чем-нибудь.

Теперь сумка оттягивала Хрисанфу Мефодьевичу руку определенным числом бутылок с водкой и пивом, банками консервов из доброй речной рыбы, сыром и даже охотничьей колбасой — особый заказ Савушкина, выполненный продавщицей для него через базу нефтяников. Домой, в одиночество (Марья у него почти не пила) Хрисанф Мефодьевич идти не собирался, а по дороге обдумывал, к кому бы зайти из друзей.

Время раннее, все только что приступили к работе, никого не доможешься, ни до кого не достучишься. Уж так ли — не до кого? И увидал Савушкин идущего мимо ветеринара Чагина. Приземистый, плотный Чагин ходил грузно, неторопливо, наклонив голову. Шел, будто землю утюжил.

— Чагин, здоров! — бойко окликнул его Савушкин. — Далече попер?

— Прогуливаюсь — утренний моцион… Знаешь, выгнали в отпуск, а я никуда не поехал. Второй день бездельничаю.

— А куда ехать? У нас тут— чистота, ни дыма, ни копоти. И в полушубке — тепло! Опять займешься подледной рыбалкой? Приезжай ко мне — ямы хорошие покажу.

— Подумаю. Вообще-то чешутся руки. Пока лед не толстый — самое время у лунки в пимах посидеть.

— А я намерзся в тайге, так мне хочется в тепле позастольничать. Ты случаем старухой не обзавелся?

— Нет. Да теперь уж и незачем. Обобылился. Иду по стопам Юлика Гойко. Кстати, как он там в заброшенном Шерстобитове?

— А я его осенью видел, по чернотропу еще… А все же на старости лет тяжело одному. Я бы не смог… Зайдем к тебе, если не возражаешь?

— Бога ради! От приятных гостей никогда не отмахивался.

— Шарко моего помянем. Ты от чумы его спас, а лось вот копытом зашиб…

— Жалко. Толковый был пес у тебя, — покачал головой Чагин.

— Что ты! Я аж слезой умылся — так пережил. Такого помощника вряд ли скоро сыщу. Много перебывало у меня разных собак, а такой был один.

— Помню, как лапу он подставлял для укола, когда чумка его прихватила. Понимал, что добро ему делают.

— Печально, Чагин. — Хрисанф Мефодьевич смотрел перед собой в землю. — А тут еще обворовали на днях. Мехов утащили рублей на тысячу.

— Ты посмотри! На кого подозрение имеешь? — Чагин распахнул перед Савушкиным калитку.

— Ума не дам. Грешу на Мотьку Ожогина. Этот, варначья душа, пакости может творить. Был у Петровина только что, пусть ищет вора, у него на злодеев чутье.

— Да, если только пушнина твоя не уплыла далеко, — сказал Чагин, отпирая навесной замок на двери дома. — Машины пошли недавно по зимнику. Так увезут, что и концов не найдешь. Опрометчиво у тебя вышло! Получше бы прятал.

— Сроду никто не лазил ко мне. А тут забрались, понарыли, как свиньи в огороде… Да что толковать! Так и опухнуть можно с печали. Лучше забудем об этом, посидим рядком, поговорим ладком.

В доме у Чагина было тепло, чисто. Сели на кухне. Хозяин хлопотал о своем, гость о своем. Хрисанф Мефодьевич достал свои припасы — охотничью колбасу, от которой сразу приятно и аппетитно запахло копченым, выставил две бутылки белой и пиво. Чагин достал из подпола разносолы, в приготовлении которых слыл истинным мастером.

Застольничали они, может быть, час. Хрисанф Мефодьевич стал собираться: подгулявший, он не мог долго усидеть на одном месте. Ему требовались движения, смена лиц, этакая житейская крутоверть, или, как иной раз он выражался, «коловращение».

От Чагина (тот так и остался дома) Савушкин забежал к Михаилу Игнатову, одарил внуков сладостями. Михаила сначала не было, а потом он пришел. Хрисанф Мефодьевич рассказал ему о своих нынешних горестях, бранился, что тоже водилось за промысловиком, когда он бывал во хмелю. Но витиеватая ругань его как-то не резала слуха: просто он ловко умел завертывать заковыристые словечки.

Михаил Игнатов сильно опечалился рассказом тестя, обещал сам сегодня же разузнать, где находится Мотька, и так его потрясти, чтобы у того зубы зачакали. Конечно, считал Михаил, это Ожогина пакость, и тут надо объединить усилия с участковым Петровиным, хорошенько пошарить в загашниках Мотьки. Может, что приметила тетка Винадора? Эта старушка простецкая, боязливая, тихая, на нее поднажать — все расскажет.

— Погоди-ка, Игнаха, — задумался Савушкин. — Тут надо бы нам поосторожнее. Пусть Петровин сам все дело ведет, а ты не встревай. Я тебя предостерегаю.

Игнатов задумался.

— Ты прав, отец. Дров бы не наломать. Петровин заочно учится на юриста, законы знает, ему виднее, как и что делать. А мы тут — сторона пострадавшая.

— Надо бы вообще никому ничего не рассказывать, я же, старый дурак, успел!

Действительно, слух о краже мехов у штатного промысловика зверопромхоза Савушкина уже облетел Кудрино. Об этом Хрисанфу Мефодьевичу говорили, встретившие его на улице, Володя Рульмастер, Пея-Хомячиха, Николай Савельевич Румянцев.

— Даже Чуркин знает! — воскликнул директор совхоза. — Наверняка сам вор слух пустил.

— И так шила в мешке не утаишь, а если его нарочно высовывают. Только зачем вору это понадобилось? — удивился Хрисанф Мефодьевич.

— Чем больше шумихи, тем дальше истина. — Румянцев выдержал паузу. — А тебе известно, что Мотька Ожогин пытался спирт выкрасть из ветлечебницы?

— Впервые слышу. Я только что Чагина видел, он мне ничего не рассказывал.

— А зачем ему это? На Мотьку он и не заявлял. Надавал тумаков и вытолкал в шею.

— Пожалел шельму! А зря!

— Чагин — человек добродушный и смуты не любит. Мы же знаем его.

— Может, и правильно так-то. — Савушкин стоял румяноликий, в набекрененной шапке, расставив широкие ноги. — Заходи с Катериной ко мне на уху вечерком.

— Отведать свежей ушицы не помешало бы. В котором часу заглянуть?

— Да сразу после работы! Я печенку лосиную прихватил, строганинку заделаем.

Савушкин выкинул руку над головой, и они разошлись. Придя домой, Хрисанф Мефодьевич переоделся в борчатку, надел шестисотрублевую норковую шапку вместо поношенной кроличьей, обул сапоги-хромачи, не подозревая о том, что его разлюбезная женушка набила, от него в тайне, на каблуки крохотные подковки, по которым теперь легко могла отыскивать след мужа в том случае, если он где-нибудь запропастится. Получалось весело, интересно: охотник Савушкин выслеживал по запутанным тропам зверя, а его самого намеревалась выслеживать собственная жена. До чего хитер и коварен все-таки женский ум!

Ничего об этом не подозревая, Хрисанф Мефодьевич пошел было вымеривать убористыми шагами сельские улицы, так красиво запорошенные снегом, но передумал «драть пешака», вернулся, заложил в сани Солового, набросал побольше сена для мягкости и удало выехал за ограду. Лихой посвист охотника заложил Марье уши. Она грустно глядела вослед, ведь при такой ситуации дело выслеживания супруга по отпечаткам подковок для нее осложнялось…

И куда его черт понес, думала рассерженная Марья, скрестив на высокой груди полные руки с ямочками на локтях. Да, она была видная, статная женщина, не лишенная многих тайных и явных прелестей. В минуты игривости, Хрисанф Мефодьевич любил ее пощипать, пощекотать, чему она не противилась. Между ними еще не угасла любовь…

Но временами Марье было тяжеловато справляться со своим дорогим муженьком. Вот ведь, думала баба, скоро совсем поседеет, лешак этакий, а озорства в нем все не убывает.

Хрисанф Мефодьевич мог, например, слазить в колодец за утонувшим ведром, мог нарвать пучок жгучей крапивы и нахлестать им себя, натереться, говоря, что это полезно, якобы, от склероза и еще от чего-то, мог, напарившись в бане, вываляться в снегу. А раз с ним было (без смеха Марья и вспомнить не может): упал он голый в заросли шиповника за огородом — сам свалился нарочно в кусты спиной по спору. И полежал на колючках с минуту и даже не охнул. Спор выиграл, был довольный, зато потом…

Как он, болезный, охал, когда Марья пинцетом, тем, что брови выщипывают, вытаскивала из тела занозы, выискивала их на спине и везде, как поползень выискивает жучков и личинок под корой дерева. И приговаривала не без потехи:

— Будешь шалить еще, будешь?

А он отвечал:

— Куда мне деваться — буду! Потому что я человек такой.

— Ну давай, потешай мир, только он и без того потешен!

Чудачества Хрисанфа Мефодьевича были все-таки редки и носили характер веселый, мирный. А чудачил Савушкин потому, что не мог перебороть натуры своей. И в самом деле, так нелегко бывает потеснить устоявшийся душевный уклад, врожденные привычки. Да и не к чему было Хрисанфу Мефодьевичу перелицовывать душу, перекраивать ее на новый лад. Смолоду был он таким — лихим, разухабистым. Чупрыню собьет на лоб, на правую сторону, чтобы не видно было поврежденного глаза — и пошел по деревне с гармонью. От девок отбою не знал… Но и работу ломил за троих, как тогда жизнь требовала.

Эта черта — не ждать успеха, а делать его — не ослабла в нем и поныне. Лет десять тому назад упросило его руководство зверопромхоза принять временно заготовительный пункт в Кудрине. Кедровый орех уродился на редкость. Хрисанф Мефодьевич быстро собрал бригады, развез, расставил их по тайге, задание определил каждой и слово дал: как сдал орех — расчет на банку. И поперли у него мужички! Ореха заготовили много — сто двадцать тонн. Но лежал он в тайге по разным местам, за болотами везде. Надо было проявить особую изворотливость. И он ее проявил. Где тракторами, машинами, где вездеходами, но все было вывезено, в мешки ссыпано, в склады уложено. О Хрисанфе Мефодьевиче заговорили как об умелом организаторе, начали просить навсегда остаться заведующим заготпунктом. Но нет! Охота, тайга все пересилили, перехлестнули.

— Н-но, сыромятина! — покрикивал на коня Савушкин, раскинувшись в розвальнях. — Н-но!..

Соловый спешить никуда не хотел и бежал трусцой по накатанной улице. Ехал Хрисанф Мефодьевич к центру Кудрина — душа нараспашку, шапка заломлена, руки без варежек — голяком, в красные щеки летит из-под копыт раскрошенный снег.

Только он вывернул из-за угла, к магазину опять, как видит — машет ему зять Михаил, остановиться велит. Соловый, почувствовав натяжение вожжей, понуро встал.

— Чо, Игнаха, отпросился с работы, чтобы с тестем погужеваться? — спросил Савушкин с легким покриком.

Вытянутое, облепленное сплошной бородой лицо Михайла было встревожено, черные цыганские глаза блестели.

— На вездеходе сейсмики Мотьку Ожогина привезли — в снегу на обочине подобрали, едва ли не в кость задубел.

— Где это он так? — сразу же убавил игривый настрой Хрисанф Мефодьевич.

— Нашли между Кудрином и Рогачевом. Сразу в больницу. Врач Красноженов сказал, что руки и ноги отнимут — это точно, а вообще неизвестно, будет жив или нет… Через Ватрушина вертолет заказывали, с утра завтра повезут в Парамоновку. Догулялся бедняга!

— Пьяный, что ли, он был? — глухо спросил Савушкин.

— Ну а какой же! И сейчас, говорят, разит от него, как от пивной бочки.

— Садись — поехали.

— Куда?

— Ко мне домой — Марья волнуется. Будем уху варить — Румянцевы зайти обещались…

Соловый охотно повернул оглобли в знакомую сторону, ближе к овсу и сену.

6

Мотька Ожогин лежал в бреду, жуткие крики его прекратились лишь после уколов морфия. У постели пострадавшего дежурить вызвалась его сердобольная тетка Винадора, плакавшая над племянником в скомканный платок тихими слезами. Ей было горько за него, беспутного, но больше всего она сокрушалась по детям племянника, которым судьба уготовила участь быть круглыми сиротами.

— Что с ним теперича станется? — спрашивала она врача слабым, тонким, как ниточка, голосом.

Терапевт Красноженов, работавший в Кудрине уже не один год и пользующийся у здешних жителей уважением, отвечал, пожимая плечами:

— Худо, бабушка, с ним. Безнадежен…

— Господи боже! Если жить останется, не человек уже будет — обрубок…

Мотька в бреду хрипел, из больной груди его вырывался режущий уши кашель, он простудил легкие, и у него началось острое воспаление. На распухшее, сине-багровое лицо Ожогина страшно было смотреть. Он судорожно ловил воздух, корчился, будто его поджаривали на углях.

— Придет он в себя? — спрашивал Петровин врача.

— Кто знает, — разводил тот руками. — Случай из тех, когда медицина, кажется, бессильна.

Лейтенант Петровин уже часа полтора находился в палате в надежде услышать от пострадавшего хоть слово. А узнать участковому хотелось много: кто был с Ожогиным, почему он оказался брошенным среди дороги, где был четыре дня, за чей счет пил? Словом, вопросы, как говорится, роились.

Красноженов продолжал говорить:

— Обморожение тяжелейшее — сам видишь. Я не хирург — терапевт, но могу сказать, что муки испытывает он адовы. Чтобы он не проснулся, до Парамоновки мне придется держать его на уколах.

— Ну, я пошел. — Петровин снял и отдал Красноженову халат. — Накажи сестре, пусть она меня найдет, если он очнется.

— Сомневаюсь…

— Тогда утром я полечу с ним в райцентр.

Недовольный таким ходом событий, лейтенант Петровин вышел на улицу. Время перевалило за полдень. Над домами струились белесые дымы, поднимаясь в морозное небо прямыми, неколеблемыми столбами.

У больничной изгороди стоял заиндевелый Соловый охотника Савушкина. Сам Хрисанф Мефодьевич сидел на отводине в позе терпеливого ожидающего. Он уже скатал домой, отдал распоряжение жене насчет вечера и вернулся, чтобы тоже хоть что-нибудь узнать про Мотьку Ожогина. Хмель у него давно выветрился, нос и щеки посинели, скулы подернулись сеткой мелких морщин и красноватых прожилок: переживал человек.

Петровин с Савушкиным были на короткой ноге. Хрисанф Мефодьевич относился к молодому участковому с отеческой теплотой, называл в глаза и заглазно не иначе как сынок, а после того полета с моста на мотоцикле он же, Савушкин, и надоумился окрестить лейтенанта милиции Стрижом. Эти птицы, известно, живут в ярах и летают удивительно быстро и виражисто.

— Ну как там, сынок, худо с ним? — спросил охотник милиционера.

— Хуже можно, да некуда, Хрисанф Мефодьевич, — глуховато ответил Петровин. — Похоже, проторил дорожку себе на тот свет, а точнее — к вашему огороду

поближе.

Савушкин дышал напряженно, точно нес на плечах тяжелый груз.

— Проторил, говоришь, тропу на кладбище? Гм… А по своей ли воле? — Охотник столкнул шапку с правого уха на левое, помолчал. Участковый смотрел на него и внимательно слушал. — Какой он ни пьяница, а жизнь любил, рук-ног, да и головы заодно, не думал лишаться.

— Спросить бы об этом его, но он нем и глух, в полном бесчувствии… Ну, я пойду, Хрисанф Мефодьевич!

— Далеко направляешься-то, коли не секрет?

— В участок дорстроя, к Утюжному.

— Садись — подвезу. Утюжный в конторе. Я видел недавно, как он туда шел.

Кудринский дорожный участок был последним прибежищем Мотьки Ожогина. Направляясь сейчас к Утюжному, лейтенант Петровин хотел разузнать у дорожного мастера, на какие работы был направлен в эти дни Ожогин, выполнял ли все то, что требовалось, или, по закоренелой привычке, баклуши бил.

Утюжный сидел один в маленькой комнатке, спиной к окну, закрывая его наполовину своей грузной тушей. Он курил, и облака слоистого дыма, скверно пахнущего подпаленной портянкой, окутывали его. При появлении старшего, как он называл участкового, Утюжный не приподнялся, не встал, а лишь зажмурился и затянулся сигаретой во всю силу легких. Огонек зло засветился красной точкой. Утюжный держал в себе дым дольше обычного, но вот грудь его шумно опала, из широченных ноздрей струями повалил дым.

— Ну и накурено! — вырвалось у Петровина. — Как в старину говорили — хоть топор вешай.

— Привычка, — сказал Утюжный. — Дурная, впрочем…

— Сознаете, а делаете.

— Работа — сплошные нервы.

— Нервы — не у вас одного… Ладно, курите, смолите, жуйте — как нравится. Но ответьте: про Ожогина слышали?

— Угу…

— И как?

— Что — как?

— Встревожены, опечалены? Или — радуетесь?

Утюжный утопил один глаз в морщинах лица, при этом красная, мясистая щека от прищура взбугрилась, рот повело на сторону. Шепелявя, он начал сердито выплевывать слова:

— Взял же поганца на свою голову. А так не хотел! Молил он, упрашивал, размягчил мою душу… Нигде человеком его уже не считали, пропойцу, а я вторично пригрел из жалости к детям. Работай, ему говорю, кусок хлеба с маслом на столе всегда будет. Обещал не пить, не прогуливать! Месяца не продержался — нажрался до каюка!

— Последний раз Ожогина видели в Кудрине дня четыре назад. Где он мог пропадать это время? — Участковый записывал все вопросы свои и ответы Утюжного.

— А спросите его! — Дорожный мастер сжал кулаки, уперся ими в кромку стола, отодвинулся к подоконнику. — Слинял куда-то, паскуда, как это обычно он делал…

— Значит, слинял? А сами вы как к этому относились? Несколько дней подряд у вас прогуливает рабочий, и никто его не хватился, не послал в розыски… Или у вас, в дорстрое, такое в порядке вещей?

— Да не нужен он был мне на это время! — вскипел дорожный мастер. У Утюжного побагровело не только лицо, но и кулаки. Петровин слышал, как у дорожного мастера скрипнули зубы. — Буран кончился, слава богу, дороги мы все расчистили, а тут и погода установилась ясная. Что остается делать дорожникам зимой? Ждать нового снегопада, чтобы опять чистить, скоблить проезжее полотно.

— Нет, товарищ Утюжный, не то вы мне говорите. — Петровин прихмурил брови и прикусил губу. — Не было у вас на дорожном участке трудовой дисциплины. Вот это правда, и против нее никуда не пойдешь.

— Опять на меня фельетон настрочите в газету? — Утюжный натянуто улыбался, в глазах у него то вспыхивали, то гасли недобрые огоньки.

— Не много ли чести — второй раз прославлять вас в печати и все по одному и тому же поводу. — Лейтенант милиции тихо, иронически усмехался. — Кожа у вас больно толстая — словом не пронять. В вас можно гвозди вколачивать, и то вряд ли почувствуете. Простите за откровенность…

— Ну зачем уж вы так на меня, товарищ Петровин! — протяжно сказал Утюжный. — Вашу критику я тогда вон как принял! Живо мосты в надлежащее состояние привел, лужу — целое море — посреди улицы осушил.

— Еще бы не развернуться вам! Испугались, что по закону спросят с вас за утонувшего человека.

— Я его не топил. За каждого пьяного дурака — не ответчик. И за этого обормота Ожогина — тоже… Как вы считаете, спасут ему его драгоценную жизнь, или уйдет к праотцам? — Не мигая, Утюжный глядел на Петровина и ждал ответа. Но тот ничего не сказал, молча уложил бумаги в полевую сумку и встал. Поднялся и Утюжный со своего стула.

— До свидания, — сказал участковый.

— Пойдемте уж в одни двери, — засобирался дорожный мастер. — Мне в Парамоновку надо лететь — вызывает районное начальство.

Они вышли. Утюжный, кашлянув, повернул в дверях ключ.

— А вы… в Парамоновку тоже? — с настороженностью спросил дорожный мастер.

— Жизнь покажет…

Глава седьмая

1

Пять суток теплилась в Мотьке Ожогине жизнь, а на шестые он скончался, так и не придя в сознание. Мотька распух, почернел лицом, точно обуглился.

Тетка Винадора не возражала, чтобы его похоронили на парамоновском кладбище и в Кудрино не возили. Она считала, что видеть детям уродливый труп отца ни к чему. Дорожный мастер Утюжный, словно искупая вину за недосмотр за своим бывшим подчиненным, самолично занимался погребением Ожогина: заказывал гроб, покупал на отпущенные для похорон деньги черный костюм из самых простых и дешевых, помогал выдалбливать в стылой земле могилу и опускал вместе с другими дорстроевцами гроб на веревках, потому что полотенечную ткань сочли слишком дорогой для такого никудышного человека, каким был покойник. Так закончился кривокосый жизненный путь Мотьки Ожогина, унесшего с собой тайну своей нелепой смерти. Так и не пролилось пока ни капли света на то подозрение, которое бросала на него пропажа ценных мехов из зимовья охотника-промысловика Хрисанфа Мефодьевича Савушкина.

Сразу же после смерти Ожогина, не надеясь, что кража откроется, охотник засобирался в тайгу. Он закупил кое-какие продукты, ладом помог Марье по хозяйству, сел в розвальни, понужнул для порядка Солового и отбыл восвояси. За санями послушно, без поводка, бежал Пегий, с которым Хрисанфу Мефодьевичу предстояло завершить так неудачно начавшийся этот промысловый сезон.

Но лейтенант Петровин дело о краже пушнины не закрывал. Похищение мехов он связывал с грабежом в Ските, что случился еще в те годы, когда участковый служил в армии, на дальневосточной границе. И смерть Ожогина, думал Петровин, тоже была загадочной. Как бы там ни было, но мало казалось правдоподобного в том, что Мотька напился сам по себе далеко от жилья, в одиночку, среди зимней дороги.

Выехав еще раз на то место, где подобрали окоченевшего Ожогина, лейтенант тщательно осмотрел обочины дороги, снежный покров вблизи, но ничего там нового не обнаружил, кроме пустой бутылки из-под спирта. Судя по этикетке, поблекшей и грязной, содержимое поллитровки было выпито, видимо, еще летом, а то, может, до снега, осенью, когда лили дожди. Да и чем и кого могла удивить эта бутылка! Конечно, продажу спиртного здесь везде ограничили, но желающие «употребить» все равно находили себе зелье, пили его на природе и дома, так что порожней стеклопосуды определенного вида везде в избытке валялось вдоль дорог по обочинам, на полянах в лесу и в селе под заборами.

Время, известно, ждать не заставляет. Приходил новый день и приносил новые заботы, тревоги, которых в милицейской жизни пока хватает. Затишья бывают, но они очень короткие.

Наплыв новых людей в Кудрино заставил районные власти открыть здесь отделение милиции с расширенным штатом. Кто-то, а Петровин был этому рад: уж теперь-то ему не придется день и ночь крутиться одному, будет целое подразделение, будет возможность глубже вникать в дела, не торопиться, а если спешить, то спешить с умом.

Исподволь, осторожно Петровин наблюдал за дорожным мастером Утюжным, не оставлял его без внимания, когда он уезжал куда-нибудь, и когда дома был, не покидал Кудрино. Странным казалось участковому, что Утюжный тогда как бы ожидал кончины Ожогина, а когда Мотька умер, дорожный мастер словно кислорода хватил — разрумянился, глаза засветились игриво, с усердием взялся за похороны.

— С чего бы это? — задавал себе вопрос Петровин, приученный еще пограничной службой смотреть в оба и зрить в три.

И наблюдал за Утюжным, помня известную поговорку: не спеши пляши — подлаживай…

Наступил Новый год и весело прокатился, будто ватага ребят на санках по звонкой горе. Февраль буранил, а март весь стоял солнечный, оттепельный, прижимал, уплотнял сугробы, напаивал по утрам твердую корку наста.

В конце марта из тайги совсем вышел Савушкин. Румянцев, помня о своем обещании помогать Хрисанфу Мефодьевичу в нужде, посылал к зимовью на Чузике гусеничный трактор. Тележка была набита лосиным мясом, боровой дичью и шкурами сохатых. Пегий, к великой радости Савушкина, оказался способным псом, шел за лосем и дичью, облаивал белку, только на соболя прыти пока у него не хватало. Не всякая собака может гнать этого легкого в беге зверька по валежнику и чащобе, куда соболь обычно и норовит забраться от погони. Но Хрисанф Мефодьевич все равно был доволен: не выручи его староверы, он мог бы остаться вообще ни с чем.

Повстречав как-то Петровина, Савушкин приветствовал его ясной улыбкой.

— А у меня с вашим делом пока темняк. Клубок никак не распутывается. — Лейтенант опустил лицо. — Стыдно в глаза вам смотреть, Хрисанф Мефодьевич! Ожогин помер и ровно концы обрубил…

— Не горюй, дружок, — продолжал улыбаться охотник. — Я не пропал, не обнищал, и с промыслом обернулся. Да и воры чему-то ведь учат. Наперед буду поосмотрительнее. Подальше спрячу — поближе возьму. Так старые люди нам всем советовали.

— Для меня, для милиции в общем, это не подходит. Не пресекая воров, краж не выведешь.

— А ты, что ли, вздумал конец воровству положить? Не удастся тебе этот фокус. Зависть людскую к чужому добру едва ли истребить возможно. Иной человек чем богаче, тем больше к наживе стремится.

— Это порок. А стремление к порядку — норма. Надо внушать уважение к закону.

— Я вижу, собрался куда-то с портфельчиком! — Савушкин оглядел Петровина, одетого в полушубок, обутого в меховые сапоги.

— Лечу на буровые с Ватрушиным.

— Заходи потом — свежей лосятиной угощу.

— Спасибо. Что сыну вашему передать, если увижу?

— Отцовский и материнский привет. Пусть появляется в Кудрине, как представится случай… А чего тебя к буровикам потянуло?

— Вахты стали туда залетать — новые люди. Хочу проверить, все ли в порядке у вахтовиков с оружием. Есть факты нарушения, и довольно частые.

— Незаконное — отбираете?

— Обязательно! Провел с комиссией рейды по нашему участку — сто семьдесят два ствола изъяли. Стоит задуматься, ведь это не шутка.

— И попадаются добрые ружья?

— Есть отличные. Вот проведем оценку, и вы себе можете приобрести любое на выбор. Разрешение в милиции выпишем.

— Молодец, догадался, к чему клоню! Мое ружье барахлить что-то стало. Когда много пулей стреляешь, стволы быстро портятся.

Они попрощались. Савушкин на Соловом, по разъезженным мартовским улицам, отвез зятю Игнахе и дочери свежего мяса, рябчиков, косачей — из тех запасов, что оставил себе после сдачи добычи в заготконтору. Пушнину он тоже не стал у себя держать — от соблазна подальше. Слетал в Парамоновку и высыпал из мешка все, что надобывал в остаток охотничьего сезона. Приемщик подбил итог, и оказался он не совсем утешительный: до плана Савушкин этот раз не дотягивал. Повлияли и кража, и гибель Шарко, ну и, конечно, годы. В душе и теле Хрисанфа Мефодьевича чувствовалась какая-то не знакомая ему усталость. Так не было с ним ни один год прежде. Неужто и вправду должны будут сбыться слова старшего сына, который пророчил отцу заняться разведением нутрий? Плотоядных животных из числа пушных законом теперь запретили держать, а нутрий — пожалуйста. Может быть, придется заняться ими. Но покамест не стоит давать отступную. Хрисанф Мефодьевич знал, что усталость пройдет, минуют весна и лето, наступят осенние золотые деньки, и снова потянет его в урман, к одинокой, скитальческой жизни. Недаром охота — пуще неволи…

Да потянет ли? Но что думать об этом сейчас. Надвигаются другие заботы мужицкие: скоро пахать огород, сажать картошку, устраивать навозные грядки-парники. А там приспеет время ехать на сенокос — упираться на лугу битый месяц, заготавливать корм многочисленной скотине, Соловому. Мерина он и не помышляет сбывать: конь еще тянет, да и сжились друг с другом, почти неразлучными стали.

Дома Хрисанф Мефодьевич переделал всю мужскую работу: поправил крышу на бане, починил забор, выскреб из всех щелей и углов накопившийся за зиму хлам, вывез навоз из-за стайки на огород, разбросал его ровными кучками. Снег сойдет — раскидает, раструсит его ровными, опять же, нашлепами, чтобы потом удобнее было запахивать. Марья, подстегнутая старанием мужа, тоже с рвением впряглась в домашность. В редкий досужий час, сидя с соседками на скамейке под начинающим приласкивать солнцем, она говорила:

— Нынче Хрисанф у меня угомонный вернулся. Наверно, с того, что мало пушнины добыл.

— Не все коту масленица, — отвечала соседка, старая подруга Марьи.

— Ну, милая, ты это невпопад ляпнула.

— А ты не серчай, мать… Конечно, обворовали Хрисанфа, а то бы он…

Марья кивала на эти слова, огульно ругала мошенников всего света и, вместе с подругой, пощелкивала каленые кедровые орешки — из прошлогодних запасов.

2

Настало лето, и началось оно зноем и сушью. Реки мелели. По берегам ил твердел и трескался на мелкие шелушащиеся чешуйки. Пески на отмелях выступали буграми, белели, искрились на солнце кварцевым блеском, напоминая барханы в пустыне. По таежным речкам даже малым судам было невозможно пройти.

В сосновых борах за Чузиком и повсюду ягель хрустел под ногами и рассыпался, как порох. Но в ельниках и пихтовниках хоронились зеленые мягкие тени, полные влаги: там стоял с утра до вечера скипидарный, щекочущий ноздри запах.

Как было душно и трудно в эту пору нефтяникам! Металл накалялся, от выхлопных газов дизелей тяжко было дышать: истомленная жарой тайга, безветрие мешали быстрому очищению воздуха.

Михаил Савушкин только что возвратился со смены и умывался под рукомойником за балком. Оголенный по пояс, смывал он с себя пятна мазута, фыркал от удовольствия, как сморенный конь, добравшийся до воды. Был он поджар, высок (и тут не в отца пошел), с длинными ухватистыми руками, проворный в движениях, немногословный. От палящего солнца волосы у него выгорели до песочного цвета и, прямые, рассыпались по сторонам. Вообще Михаилу нравилось ходить взлохмаченным, нараспашку.

В столовой, под которую был отведен один из балков, он взял свой ужин, уселся к окошку и начал неторопливо есть. Ему было видно, как к рукомойнику подошел буровой мастер Харин, уже вторую неделю замещающий отпускника Калинченко. Плотный, невысокий мужчина лет сорока, Харин сумел поскандалить почти со всеми, но особенно мир не взял его с участковым геологом Андреем Михайловичем, тоже не молодым уже, не собранным, рассудительным, настойчивым человеком. Симпатии многих, в том числе и дизелиста Савушкина, были на стороне геолога: они видели Андрея Михайловича в работе, дотошного, по-хорошему въедливого, доверяли его слову и делу, ценили за доказательный спор, который, в отличие от Харина, никогда у него не срывался на крик.

Харин, прямо сказать, был личностью малоприятной. Главный его недостаток был в том, что он считал себя страшно волевым. На поверку же его «воля» выходила ни чем иным, как упрямством.

Новоявленный буровой мастер рано вставал, обязательно каждое утро выстаивал на голове пять минут, изображая из себя йога. Недавно он по туристской путевке был в Индии, посетил в Бомбее институт йогов «Санта крус». Там туристам показывали разные позы, и ему больше всего понравилось стояние на голове. Дома потом он этот прием освоил и так им увлекся, что везде показывал его, когда речь заходила о йогах, и сам считал себя вполне законченным йогом.

Еще одно проявление «воли» Харина — его постоянное понукание жены Даши. Это вызывало у окружающих осуждение, потому что Дашу понукать было не за что. Холостяк Миша Савушкин. был убежден: Харин — хам, а Даша — прелесть. Ему бы такую жену…

Даша работала поваром на буровой, и без того заслуживала любви, или хотя бы доброго отношения. Жила в этой молодой белокурой женщине какая-то милая кротость, улыбчивость, которые скрашивали и дурную погоду, и ссоры, возникающие подчас между буровиками, и неполадки, срывы в работе. Где появлялась Даша, там восстанавливался покой, если до этого было скандально, шумно. И ведь слова упрека не скажет, не устыдит, а просто обведет спорщиков взглядом, улыбнется и тем усмирит. Мужчины при ней стеснялись загибать крутые словечки, что было обычным делом, грубой нормой какой-то в присутствии остальных представительниц слабого пола. Михаил Савушкин такой порядок вещей вообще осуждал, потому что и не любил сорных слов, и такт воспитал в себе смолоду. К Даше питал он самые светлые чувства, видел в ней женщину, с которой можно было бы жить да радоваться. По глубокому убеждению Михаила, Харин ей совершенно не подходил. Даша ходила беременной первым ребенком.

Что за манера у этого Харина так нагло выпячивать, выставлять себя! До ухода Калинченко в отпуск Харин работал помощником бурильщика, имел большой навык в деле, сметливость, что не мешало ему, однако, проявлять расточительность, плевать на те материальные ценности, что с таким тяжким трудом завозились сюда за тысячи верст. У Михаила душа обливалась кровью, когда он видел пролитое на землю топливо, брошенные в болото трубы или фонтанные задвижки, которые со временем неминуемо поглотит трясина. Харин же очень спокойно смотрел на это и говорил с бравадой:

— Тут главное — нефть. Нефть любой ценой. Она государству нужна так же, как золото. А если так, то нечего обращать внимание на мелочи. Издержки производства неизбежны.

Михаил считал, что у Харина не все в порядке по части долга и совести. Есть в его душе трещина, есть кривизна.

Дизелист Савушкин окончательно невзлюбил Харина после одного случая. Вели просеку и ошиблись профилем. А как раз попался сплошной молодой кедрач. И столько там повалили прекрасных деревьев, деревьев реликтовых, такой причинили урон природе, что сердце щемило, на все это глядя. Стали выяснять, куда же вести просеку, в каком правильном направлении. И снова падали кедры, и снова сдвигали их мощными бульдозерами — расчищали пространство. Получилось, что с одной овцы состригли шерсть дважды. Даже рубщики просек, простые рабочие люди, возмущались таким безобразием. Настоящие бои ведутся в защиту кедра, а тут вот что творят. Когда этот факт дошел до ушей и глаз нового начальника управления буровых работ Саблина, человека молодого и справедливого, а потом это стало известно и народному контролю, поднялся шум, стали искать виноватых. Возмущались все, кроме Харина. Он на собрании так и сказал:

— А чего тут стонать-то? Вот распустили нюни! Лес рубят — щепки летят. Когда и где нефтяные промыслы осваивались без жертв? Ведете спор о выеденном яйце.

— А совесть у тебя черти съели? — спрашивали его. — Выдрали с корнем кедры, оставили их на обочине просеки гнить и закрыли на это глаза? Головотяпство!

— Да бросьте вы, повторяю! — пылил Харин, защищая виновников. — У меня отец был лесорубом. До войны эту тайгу вырубал, а вырубил? Да ей здесь конца не видать!

Вот тут Михаил Савушкин не выдержал, встал, с трудом усмиряя гнев, и ответил Харину:

— Стыдились бы вы. Тут земля наших отцов, она сотни лет поливалась кровью и потом. А вы… Вы как тот Иван, который родства не помнил.

А из глубины рядов кто-то выкрикнул:

— Да на таких, как наш Харин, надо медвежий капкан настораживать! Подскажи, Миша, там своему отцу, пусть подумает над таким предложением!

Михаил потом часто видел этот зряшно поваленный кедровник. Повергнутые, с пожелтевшей хвоей, кедры истекали смолой, как слезами, роняли на землю мертвые иглы. У каждого хозяйственного сибиряка заноет душа при виде такого. Незалечимая рана нанесена тайге. Незалечимая, потому что ждать надо лет сто, прежде чем земля восстановит утраченное. Сто лет, и кедрач может восстановиться. Но столетие в человеческой жизни не миг, а вечность. И много еще придется рубить тайги, много прокладывать просек. Но рубить-то ведь надо разумно.

Есть суровая необходимость.

А есть натуральное варварство.

Харин с Дашей вошли в столовую ужинать. А Михаил Савушкин, поев в удовольствие, направился прямо в тайгу. К вечеру стало прохладно, поднялись комары. Михаил шел средь деревьев, настегивая себя сломанной веточкой молодой березки. Листья мягко гладили щеки, шею, уши.

Бродил он долго, до легкой приятной усталости. Когда возвращался на буровую, увидел костер. У огня сидел Харин с женой. Михаил поймал ноздрями костровый дымок и ощутил во всем теле приятное, светлое. В нем будто проснулось забытое: рыбалки на озерах и речке, походы с отцом, ночевки в тайге у костра. Здесь, на буровой, на все это не было времени. Да и костры жечь остерегались из-за сухой погоды. Савушкин похвалил в душе Харина, что тот развел огонь с предосторожностью: у самого болотца.

Прежде чем подойти, Михаил остановился, подумал, вздохнув: не помешает ли он? Но его заметила Даша, молча махнула рукой, приглашая к огню. К сердцу прихлынули теплые чувства, подумалось, в который уж раз:

«Славная Даша! Вот попалась бы мне такая жена… Как это Харин умудряется жить с ней плохо?»

— Кого ты там завлекаешь? — спросил ее муж.

— Да Савушкин Миша маячит вон в сумерках!

— А, дизелист…

Михаил набрал охапку сучьев и подошел.

— Смотри, он со своими дровами! — засмеялся Харин. — Высокое проявление сознательности! Не иначе, как на ночлег попроситься хочешь?

— Да у меня свой угол есть, — глуховато ответил дизелист.

— А то давай, Михаил, прямо и заночуем тут! Я жару поддам. — И с этими словами Харин зачерпнул из ведерка, стоявшего здесь же, дизельного топлива полную консервную банку и выплеснул на костер. Пламя взвилось змеем, закоптило. У Харина была дурная привычка плескать на огонь соляркой. Он и печь в балке так растапливал, хотя начальником Саблиным был издан приказ, запрещающий это, потому что зимой по управлению буровых работ было сожжено два балка из-за применения капельницы.

— Что не спите? В балке комар одолел? — шутливо, чтобы перебить настроение, спросил Михаил Савушкин.

— Нет — комаров выкурили. Просто жене моей цыганщины захотелось. Ты еще молод, и семейная жизнь у тебя впереди. Так знай, что беременных женщин трудно бывает помять. Никогда не знаешь, на какую их потянет прихоть через десять минут.

— Да, нам в это время и самим себя трудно понять. И вообще… — Сказав это, Даша смутилась. — Но я не капризная, не привередливая. Простоишь у горячей плиты целый день, так не до этого…

Харин по обыкновению своему начал паясничать.

— Цыганщина — это здорово! Синяя ночь, звезды, костер, романс под гитару… Утром туман клубами валит, ползет над землей, над водой. Здесь у нас — точно так. Только моста нет и шали с каймой. И гитары! Хоть бы дырявая балалайка была… — Харин опустил на хрупкие плечи Даши увесистую ладонь. — Эх, Дарья! Теперь бы и вправду сбренчать на гитаре и — спеть! Этак романса три. А можно б и больше… Мы гитару свою сломали при переезде — жалею… Михаил, — повернулся он к Савушкину, — ты куда-то прогуливался?

— А что — нельзя?

— Я этого не сказал.

— По тропинке — к болоту.

— А я думал тунгуса Тагаева пошел навестить. Он тут неподалеку шалаш поставил.

— Кирилл — старый приятель моего отца, — улыбнулся дизелист. — Я у него на днях был. Чаи пили, наговорились вдоволь. Он, кстати, отличный рассказчик.

— И такой же обманщик! — фыркнул Харин.

— Быть не может, — сказал твердо Михаил.

— Обещал унты сшить, и до сих пор все шьет, — буркнул Харин.

— Значит, в чем-то заминка вышла. Сделает, раз обещал.

Огонь в ночи всегда притягателен. К костру подошел еще один собеседник — участковый геолог Андрей Михайлович. Даша вздохнула, почувствовав, что сейчас ее муж и геолог опять начнут выяснять отношения, затеют разговор о производстве, и засобиралась уходить.

— Побудьте с нами, — попросил ее Андрей Михайлович. — Вы внесете в нашу беседу мягкость. Где вы, Даша, там мужчины покорными становятся.

Но Даша все же отправилась на покой в свой балок.

«Кроткая, — опять с теплотой подумал о ней Михаил, — застенчивая. Уж такая она, видно, отроду славная!»

Не очень давно, из простого любопытства Михаил Савушкин узнал, что она младше своего мужа на целых шестнадцать лет, что живут они супругами всего третий год, что детей у них не было, вот ждут первенца. Впервые они повстречались здесь, в тайге, и, по рассказам самого Харина, сблизил их будто бы холод.

— Высадились мы тут, — говорил как-то Харин, — ни уюта, ни приюта. Начинали с палаток по осени. Мы с Дашкой в одной оказались. Спали в разных мешках сначала, а потом, когда ночи пошли промозглые, стали в одном спать, но вкладыш был у каждого свой. А кончилось тем, что заиграли в обнимки…

Приглядываясь к Харину, дизелист Савушкин не мог понять, доволен ли он скорым появлением ребенка, или ему все равно. Ни нежности к жене у него, ни особой заботы. Михаил мысленно ставил себя на место Харина и думал, что он бы дарил в это время Даше цветы, кормил бы ее сладостями, подносил бы подарки, например, черный, с серебряным блеском, японский платок с махровыми кистями, который он видел здесь в магазине, у геологов. Этот платок так долго висел, и его, такую красивую вещь, никто почему-то не брал. Однажды Михаил зашел в магазин-балок и купил облюбованную вещицу. Подарил он его Гале, своей сестре, на день рождения, и та была так рада, что обняла его и расцеловала. Обнова была к лицу Галине Хрисанфовне, но она была бы еще больше к лицу Даше. Так думал дизелист Савушкин с нежным чувством о Даше и негодовал на ее грубоватого мужа.

3

Харин запрокинул голову, воззрился на небо и произнес:

— А звезд над нами!.. Голова кружится, как представишь себе, что наша земля — такая песчинка, а мы на ней, как муравьи…

— Давай оставим на время звезды и, в самом деле, вернемся к земле, на которой стоим. Ведь ее глубины не менее таинственны, — сказал участковый геолог Андрей Михайлович.

— Так и знал, что ты опять за свое возьмешься. — В лицо Харину сильно пахнуло дымом, он захватил щеки ладонями, протер глаза и отвернулся, а потом перешел на другую сторону костра. — Перестань ломать мозги, Андрей Михайлович! До тебя еще вся эта площадь изучалась детально, была оконтурена, на каждую скважину есть геологотехническое обоснование. До продуктивного пласта осталось семьсот шестьдесят метров проходки!

— Постараюсь еще раз объяснить, что меня тут беспокоит, — вежливо перебил Харина Андрей Михайлович.

— Ты мне будешь опять макушку долбить! — хохотнул буровой мастер. — Скажи, ты где работал до этого? Ага! Занимался разведкой слюды на Дальнем Востоке. А у нас тут — нефть! Я не геолог, но на нефти давно работаю. Начинал, впрочем, с верховика. А знаешь как говорят? Кто главный буровик? Верховик! Прошел все ступеньки в буровом деле. И как себя ведет нефтегазоносный пласт — знаю.

— Я тоже не новичок. За пять лет я здесь достаточно вник в нефтяную геологию. А вообще, до этих пор я работал не только на слюде и золоте, но и занимался некоторое время разведкой нефти в междуречье Амура и Зеи. — Андрей Михайлович выждал паузу. Харин его не перебивал. — Так в чем состоят мои опасения? Ситуация аварийности может возникнуть на нашей скважине из-за разнохарактерности пластов. Вы это, как буровик, представляете не хуже меня. Не можете вы с полной уверенностью отрицать и того, что в наряде на данную скважину мог вкрасться просчет. Я знаю спешку, с какой изучался разрез этой скважины и всей здешней площади.

— Но… — Харин осекся. — Продолжай.

— Да, выслушайте меня еще раз. Я исследовал здесь керн на запах, на пористость. А шлам с глубины семьсот двадцать метров мне уже тогда показался подозрительным. О чем все это говорит? О том, что в любой момент можно ожидать приток газа, а мы к приему его не готовы. Чем грозит подобная ситуация — ясно даже не посвященному.

— Тебя мучает интуиция, понимаю, — сказал задумчиво Харин.

— Но почему только меня одного, вот вопрос! Воображение, интуиция — их тоже нельзя ногой отпинывать.

— Иногда и мне что-нибудь в голову втемяшится — спасения нет. — Харин криво усмехнулся. — Возможно, ты в чем-то прав. Однако…

— Все свои «но» вы сводите к боязни простоя, — прервал его Андрей Михайлович. — Довод, конечно, серьезный, и все же опасность аварии гораздо сильнее.

— Остановить буровую! Выбросить, что называется, белый флаг? И это — передовой бригаде, которая в настоящее время и так уж отстала из-за частых поломок некачественных обсадных труб! Что нам скажет лучший буровой мастер Калинченко, когда вернется из отпуска? Стыдно перед ним будет.

— Уверен, Калинченко не стал бы упорствовать так, как вы, — заметил геолог. — Он всегда умеет взвешивать все «за» и «против».

— Если затормозить ход бурения еще, то мы наверняка не возьмем премиальных. Разве скажут спасибо нам за это рабочие?

— На полное разрешение сомнений нам хватит трех дней, — спокойно возразил Андрей Михайлович.

— Мало! Каротажники проведут наблюдение за скважиной, а потом им еще нужно время на обработку полученных материалов. Я две ночи во сне вижу, как нас отчитывают в управлении за убытки. Ведь молодой начальник Саблин бывает и крут… Затеем дополнительный каротаж, никакого преждевременного газа не обнаружим в верхних слоях и спокойненько закопаем многие тысячи. Как ты считаешь, дизелист Савушкин?

Михаил, все это время молча слушавший спор бурового мастера с участковым геологом, от неожиданного к нему обращения ответил не сразу. Его чувства были на стороне Андрея Михайловича, его подкупал ровный, спокойный голос геолога, факты, которые тот приводил. Не нравилось ему и то сейчас в Харине, что он «тыкал», когда Андрей Михайлович вежливо называл его на «вы». Но что ответить ему на прямой вопрос Харина? В геологии он ничего не понимает, в буровом деле — так себе, мало-мальски схватил верхушки, чтобы вовсе профаном не быть. Его постоянная забота, его обязанность — это ритмичная работа дизелей, чтобы энергетическая душа буровой была жива. И он уклонился:

— Вам виднее, что делать. Я отвечаю только за дизеля.

Андрей Михайлович продолжал свои размышления вслух:

— А если авария, жертвы? Убытки тогда в миллион не уложишь…

Андрей Михайлович, кажется, истощил все свои силы в споре. Ему хотелось назвать Харина ханжой, уколоть этим словом в самое сердце. Когда тут смахнули кедрач, Харин не заикался о бережливости, пел на другой мотив: «Что для огромной тайги жалкий клочок кедрового бора! Мой отец здесь в военные и послевоенные годы тайгу корежил, на пенсию вышел, а вырубил? Смотрите, конца ей не видно, тайге! Были тут топи, чащоба, гнус — и останутся!»

И Михаил Савушкин тоже сейчас подумал об этом. Ему было стыдно за бурового мастера Харина. Неужели у него врожденный порок — оплевывать землю, которой обязан рождением, жизнью, всем тем дорогим, что есть кругом? Пожалуй…

— Буду вынужден сюда завтра же пригласить Ватрушина, а может, и самого Саблина, — сказал Андрей Михайлович. — Подам им все свои доводы в письменном виде.

Этот спор у ночного костра разрешился на другой день самым неожиданным образом. Случилась именно катастрофа, только пришла-то она совсем с другого конца.

В дизельной возник пожар и в считанные минуты охватил всю буровую. Заполыхало все, что было тут деревянного, пропитанного мазутом, соляркой. В короткое время сгорели электростанция, крыша, сарай. Полбуровой как не бывало. Пожар тушили всем миром. Многие пострадали от огня, но сильнее других Миша Савушкин. Дизелиста на вертолете отправили сразу в город.

Хрисанф Мефодьевич с Марьей были убиты горем. Когда сообщили, что жизнь их сына вне опасности, обоих родителей стал мучить другой вопрос: виноват Михаил в пожаре или не виноват? Пока работала авторитетная комиссия по выяснению причины пожара, они исстрадались. Наконец, им сообщили то, что было записано в акте: «Пожар возник из-за конструктивного дефекта реле генератора».

— Понимаешь, Хрисанф Мефодьевич, — говорил в утешение Ватрушин, сам весь пожелтевший от переживаний. — Сушь, жара, а контакты вдруг заискрили — веером искры посыпались. Замкнуло, вспыхнуло все, что вспыхнуть могло, и пошло пластать. Урон велик, но это несчастье спасло буровую от аварии, которая могла быть, если бы продолжалось бурение. Как бы вам это попроще сказать… Ну, в общем, каротажники выявили выклинивание газоносного пласта и смещение его к поверхности.

— Я в этом ни бельмеса не понимаю, — отозвался Хрисанф Мефодьевич. — Но слава богу, что Мишу судить не будут!..

Ватрушин, едва передав новость Савушкину, побежал чуть не опрометью к себе на работу. Ему и Саблину предстояло в короткий срок восстановить сгоревшую буровую. Сгоревшую от непредвиденных обстоятельств.

4

Освоение запасов нефти и газа в Среднем Приобье привлекло сюда многих больших знатоков этого сложнейшего дела. Их не пугали ни шальные метели, ни морозы, ни болота, которым поистине нет равных на всей планете, ни гнус, способный довести до отчаяния. Нефтяников и газовиков посылали сюда Башкирия и Татария, Баку и Грозный.

Не заставили себя долго упрашивать и нефтяники Отрадного, что под Куйбышевом. Оттуда именно и приехал сюда Виктор Владимирович Ватрушин, которого вскоре тут и сосватали на должность главного инженера управления разведочного бурения. Ватрушин не успел как следует семью устроить в областном центре, а его самого уже направили в Кудрино, где не было для новой организации ни кола ни двора.

Управление разведочного бурения создавалось по личной инициативе Викентия Кузьмича Латунина. Первый секретарь обкома хорошо понимал, что без разведки, особенно на палеозойскую нефть, приращивать новые месторождения будет просто невозможно.

Ватрушин помнит, как в один из весенних дней в Отрадном, городе волжских нефтяников, появились представители из далекой Сибири. Они поприглядывались к работе здешних буровиков и нашли ее слаженной, образцово организованной. Тут же брошен был клич: товарищи, едемте осваивать нарымские месторождения, вам будут созданы все условия, да и дела там новые, места интересные!

И зов этот был услышан.

Неизведанное всегда привлекает людей подвижных, на подъем легких. Ватрушин был из таких. К тому времени, как собраться в Сибирь, он имел двадцать один год стажа нефтяника. Из них пятнадцать проработал на промыслах главным технологом, имел непосредственную связь с отраслевыми институтами, испытывал новую технику, сам получил патент на одно важное изобретение. На призыв ехать не раздумывал, только спросил у жены и дочери, как они смотрят на это. Они, оказалось, тоже ждали перемены места: уж слишком долго засиделись в Отрадном.

Когда уезжает куда-то насовсем крупный специалист, уважаемый человек, то за ним, естественно, тянутся и его подчиненные, те, с кем сжился, сработался, кто научился тебя понимать с полуслова, с намека. С Ватрушиным собрались и поехали вышкомонтажники, дизелисты, бурильщики и помощники бурильщиков, буровые мастера, инженеры. Человек шестьдесят собралось — костяк, штаб, давно спаянный коллектив. Было с кем обживаться на новом месте, на диком, в тайге. Они это знали и готовы были к тем трудностям, с какими неизбежно столкнутся. Снялись с насиженных мест в Отрадном и двинулись в путь. За ними попутно увязались и случайные люди, мало что значащие или не значащие вообще ничего. Но шелуха на студеном сибирском ветру сдувается особенно быстро. И скоро остались лишь стойкие, сильные, нужные делу.

В Кудрине, на месте предстоящих работ, не было ровно ничего. Правда, геологи там стояли давно, так им спасибо — приветили: недели три буровики из разведочного бурения обретались по их баракам, балкам. Потом сельский Совет развернулся, директор совхоза Румянцев навстречу пошел, преследуя, разумеется, и свои совхозные интересы. Николай Савельевич прикидывал: организация со временем будет тут самая мощная, а нужда у совхоза в помощи постоянная. Под общежитие отдали старый сельсоветовский дом. Людей туда понабилась тьма, и люди все прибывали. Не спали только на подоконниках и то потому, что нельзя поместиться было. А так, сморенные тяжелым трудом, спать укладывались везде. Невольно на ум приходила поговорка о плотности сельдей в бочке. Потом, исходя из возможности, кудринцы дали еще одно помещение, тоже, конечно, не ахти какое: берите и ремонтируйте сами. Ватрушин распорядился отдать это помещение для итээровцев, и сам перешел туда. Вечерами оклеивали стены обоями, снаружи стены проконопатили, подмазали, щелястый пол застелили линолеумом. Кому-то такие «удобства» показались чересчур богатыми. В область пошло анонимное письмо, мол, начальники Кудринских разведбурработ взялись строить себе «белый дом». Как водится, приехали проверяющие, посмотрели и убедились, что названный дом скорее похож на черный: потолок закопченный, а под обоями — такие же закопченные стены. Жильцы «белого дома» сутками топят печь, а натопить в морозные дни все равно не могут: с утра до вечера так выстывает, что впору волков морозить. Печь постоянно коптила, котлы, в которых варили итээровцы себе обеды и ужины, черны от сажи, и чистить их просто замучились. Комиссия уехала успокоенной, не вскрыв никаких нарушений. И анонимщики унялись. Что ж, у зависти, впрочем, как и у страха, глаза велики.

Рядом с «белым домом» итээровцев жил начальник местной метеостанции. Нефтяники подшучивали над ним:

— Нам ваши заботы, так можно бы жить! За окно поглядишь — и погоду узнаешь. Снег, ветер, дождь, тепло или жарко — никогда не ошибешься.

Но отношения с соседом поддерживали хорошие, в баню к нему ходили, по чарке после парной принимали: русские люди к своим стародавним привычкам крепко привязаны.

Однажды метеоролог, перехватив после бани лишку, стал вдруг пузыриться.

— Не нравится мне тут ваше присутствие! Раньше, бывало, выйду я за ворота — травка зеленая стелется, гуси на ней пасутся. Мягко босой ногой ступать и вообще — красота! А вы со своей техникой все напрочь перевернули, мяшу-грязь понаделали!

Ему отвечали:

— Техника наша, конечно, тяжелая и по воздуху не летает. Бульдозеры, трактора, тягачи… Мы строимся, нам разворот нужен. И приехали мы сюда не картошку садить, не гусей пасти, а разведывать нефтяные запасы…

А разворачиваться действительно приходилось. И разворачиваться на малой площадке — быстро и в сжатые сроки. И чтобы, боже избавь, не повредить природе, не задеть интересов совхоза. Все надо было учесть и взвесить.

А тут Чузик совсем обмелел, ничего водой не доставить. Одна надежда на вертолеты, одно упование на них.

Главный инженер Ватрушин быстро превратился в обычного хозяйственника, снабженца. А куда деваться, когда нужда подпирает? Ни печати пока, ни счёта, ни чековой книжки… Ни сапог, ни рукавиц, никакой спецодежды, а людей на работу принимают… Начальник управления разведочного бурения, который до Саблина был, кое-как изловчился пригнать в Кудрино самоходную баржу-плоскодонку с грузом. Май месяц шел. Явился Ватрушин товар получать, а ему не дают: наряд предъяви! Не растерялся Виктор Владимирович, составил «фитюльку», написал ее от руки, подписался. Никакой юридической силы она не имела, потому что ни штампа на ней, ни печати. Но подал женщине, сопровождающей грузы, улыбнулся во весь распах губ. Женщина оказалась с душой доброй, поверила, выдала нужное. Полную машину нагрузили они сапог, верхонок, мыла. И скорее погнали от пристани, чтобы не спохватилась та женщина, не стала товары назад заворачивать. Ватрушин все же ее успокоил:

— Не переживайте, пожалуйста. Потом разберемся получше. Не себе ведь берем — для государства стараемся.

Поступили своим чередом вагончики, а размещать их негде. Стали хлопотать место. Кудринское начальство тут было не очень уступчивое. На пахотные земли буровики и не лезли. Но им надо было привязаться поближе к аэропорту, чтобы все под рукой было. Румянцев, тогда они с Ватрушиным уже были знакомы накоротке, говорил:

— Даю вам конный выпас — тридцать два гектара. Берите.

— Выпас я не возьму — не по закону вроде, — возразил Ватрушин. — Мне дайте землю около речки и рядом с аэропортом. Но земли бросовые. И, если уж так, то нам пока тридцать гектаров не надо. А надо будет — все равно дадите. Мы тут не свои личные интересы решаем.

Как ни спорили, как ни проверяли друг друга, а сошлись по уму, по добру. Тринадцать вагончиков, полученных в первый год, разместили. И хорошо разместили, удобно. Селили в них только людей в деле стоящих. Бичей и всякого рода гонцов за длинным рублем и ласково и по-разному выпроваживали. Борьбу с этой накипью, неизбежной во всех широкомасштабных делах, рьяно вел начальник районной инженерно-технической службы Вениамин Петрович Сенников. Здоровый, крутой, остроязыкий, он производил впечатление мужика с жесткой метлой: уж если такой человек мести пойдет, то сору по углам не останется. Сенников тоже оттуда был — из-под Самары, отрадненский.

Трудностей выпало много для кудринских буровиков-разведчиков. В первый год своими силами строили овощехранилище на двадцать тонн. Делали базу, гараж, заложили фундамент под общежитие. А в то время у них не было ни станка, ни инструмента. Но понимали: без картошки останутся — зима покажется черной, не белой. Убивались дотемна каждый день, закапывали под землю картошку. Сделали! Потом вспоминали, как бревна накатывали вручную. С перепугу муки завезли пятьдесят тонн! Куда ее столько было. Пришлось отгружать и везти назад.

Но самым большим испытанием явился пожар на буровой, где дизелистом работал Михаил Савушкин.

Пожар взбудоражил все управление. Прилетел в Кудрино сам генеральный директор нефтяного объединения и не улетел, пока причина пожара не была выяснена. Заводской дефект в одном из генераторов вскрыли, винить было некого. Высокий начальник не шумел, а спрашивал, чем помочь, как лучше наладить доставку сюда материалов и оборудования.

— Хватит вам на полное восстановление десяти дней?

Спокойный, рассудительный разговор приободрил Ватрушина.

— Дайте пять суток, — сказал Виктор Владимирович. — На шестые мы продолжим проходку скважины. За это время каротажники проведут контроль над стволом, потому что есть опасения ожидать преждевременный выброс газа.

— Действуйте. Дизеля и электростанцию завезем на буровую вертолетом Ми-восьмым.

Ватрушин расставил людей, все спланировал. В область полетел инженер Сенников: ему поручалось срочно доставать материалы, оборудование и направлять их сюда без задержки. Все поступало четко и вовремя: чувствовалась волевая рука, разворотливость Вениамина Петровича. Жесткая метла и там, в городе, мела чисто…

Сгоревшая буровая была похожа на улей. Вышкари, дизелисты, электрики, каждый, кто был причастен к делу, работали не покладая рук. Как следует некогда было поесть, отмыться от сажи и грязи. Хлебнут чаю, покурят и снова передвигают тяжеленные дизели, шьют кровлю, мостки. Без касок, грудь нараспашку, лишь доски-помосты скрипят от прыжков и шагов. Сердце Ватрушина вздрагивало, когда он видел такие стремительные прыжки, толковую — в дело — рабочую спешку, видел эти обнаженные, без касок, головы. Это было в нарушение техники безопасности, но он не мешал, не становился на букву закона, инструкции. Знал: надо дать жизнь буровой. И дать ее быстро. Закрывая глаза на мелкие непорядки, он радовался силе единства, духу, порыву людей. Они творили подвиг…

И буровая пришла в движение на сутки раньше обещанного срока. Буровики-разведчики по-настоящему ликовали. Один Харин ходил удрученный, со сморщенным злым лицом: его карта в споре с участковым геологом Андреем Михайловичем была бита. А геолог радостно говорил Ватрушину:

— Плохо, Виктор Владимирович, что получилось-то все через такую вот кривизну. Не случись злополучного пожара — случился бы взрыв. Как говорится, не было бы счастья… Но несчастье это больно уж дорогое.

Ватрушин через день звонил в город, узнавал о здоровье Михаила Савушкина. Там тоже все шло на поправку. На отдельных участках тела пострадавшему сделали пересадку кожи, постепенно он выздоравливал и собирался опять вернуться на буровую к прежней работе. Родителям он писал:

«Меня еще пущий азарт разбирает быть там, где сейчас вышки в тайге. Мама, может быть, этого не поймет, но ты, отец, знаешь, как тайга наша к сильным и знающим людям отзывчива. Тем она и влечет к себе, манит безудержно. Тебя — охотой, погоней за зверем, а меня вот… Кто его знает, откуда все это у сына охотника! Но мне хочется быть скитальцем на свой манер…»

Хрисанф Мефодьевич читал письма младшего сына и долго потом сидел в задумчивости, то собирая складки на лбу, то их разглаживая. Он уже не жалел о том, что Михаил не пошел по его следам, не стал охотником. Пусть торит себе сам дорогу, какую выбрал. Только бы поменьше было этих несчастных случаев. Поменьше, если уж невозможно их избежать совсем.

5

Кучеров побывал в Кудрине за неделю до пожара на буровой. Ему хотелось воочию убедиться, как строится новый коровник в Рогачеве, из-за которого так много было пролито на бумагу чернил, пока не вмешался в этот вопрос Латунин. Однако, если брать по большому, в общем плане кудринских дел рогачевская новостройка была тем «мизером», о котором можно было уже и не думать, ведь главное — нефть, разведка и прирост ее запасов, прокладка нефтепровода от Парамоновки до новых месторождений, проводка высоковольтной линии через тайгу и все остальное, что связано непосредственно с нефтью.

Выйдя из самолета, Игнатий Григорьевич осмотрелся, увидел ближний лесок, облитый жарким полуденным солнцем, представил себе, как за этим леском, в крутых берегах, струится, петляет Чузик, который был так хорошо виден ему с воздуха, и подумал, как мало приходится отдыхать последние годы: все некогда, спешка, хлопоты, заботы напластовывались таким плотным слоем, что невозможно продраться сквозь его толщу. А какая природа вокруг! Вот бы раскинуть палатку, вооружиться удочкой, сесть на песок — просто так, подбросив охапку травы, и выудить окуня или хотя бы сопливого вездесущего ерша… Нет, это усталость, слабость, через них надо перешагнуть, просто нельзя так думать, размагничиваться, когда у тебя столько сложных и важных дел.

Однако же — думалось.

Семья Кучеровых любила и понимала природу: во все времена года она находила в ней свои прелести. И сам Игнатий Григорьевич, и жена его, и две их дочери жить не могли без леса, реки, костров. Но радость общения с природой последнее время случалась все реже и реже. Они-то, жена и дети, пользовались этим доступным благом, а он, что называется, жал на педали. Район развивался стремительно, работы партийной день ото дня прибавлялось. Иной раз дохнуть было некогда, будто в подтверждение известных слов: ты за дело, а оно за тебя. А кто в деле, тот и в ответе. Как партийный работник с солидным стажем, Кучеров усвоил давно, что надо верить в людей, знать их возможности и самому полностью отдаваться делу, не перекладывая на плечи других то, что под силу тебе самому.

Встречал его на машине и вез побритый, пахнущий одеколоном, подобранный Теус. Рудольф Освальдыч принарядился по этому случаю в новую куртку. На улице было душно, однако Освальдыч отличался завидной устойчивостью к жаре и почти не потел. Игнатий Григорьевич же, как истинный северянин, млел, томился от зноя, утирался платком — хоть выжимай. В машину он сел на переднее сиденье привычно и бодро.

— Ты говоришь, Рудольф Освальдыч, что Румянцев сейчас в Рогачеве?

— Там, Игнатий Григорьевич. С Чуркиным ждут вас на строительной площадке. Прямо туда ехать?

— Конечно. В каком состоянии коровник?

— Бригада хорошая подрядилась, так быстро дело подвинулось. Помещение готово, осталось смонтировать оборудование. В этом и затруднение.

— Поможем…

Проехали самой широкой кудринской улицей, свернули за кладбище и повстречали стоящего обочь дороги Хрисанфа Мефодьевича: тот держал Пегого на поводке. Кучеров попросил Освальдыча остановиться.

— Здравствуй, охотник! — приветствовал он Савушкина.

— Здравствуй, Игнатий Григорьевич! — приветливо ответил промысловик, переступая с ноги на ногу.

— Куда это ты с собакой средь лета?

— Да прогуливаю. Не выпускаю ни в лес, ни в село — время запретное.

— Я слышал, обворовали нынче тебя в зимовье?

— Не нынче — в прошлом году. Понесчастливилось мне…

— Что-нибудь выяснилось?

— Нет. Провели воробья на мякине и не попались.

— А ты нашему прокурору жаловался?

— Демешину-то? Да он, поди, так про беду мою знает.

— Знает — не знает, а надо бы написать ему, Хрисанф Мефодьевич. Ладно, я ему подскажу.

— Он на милицию будет жать, а милиция… Наш Петровин и так тут с ног сбился… Бог с ними, с мехами! Добудем еще. Руки, ноги есть, глаз не ослеп. Я пока свою силу-меру знаю, да и умом вилять не привык. Что надумаю, то исполню. Бывай здоров, Игнатий Григорьевич!..

Теус тронул машину, и она пошла пылить дальше, в рогачевскую сторону — к Корге, к мосту через нее, на бугор, через поля, перелески. Хрисанф Мефодьевич смотрел, как вздымается сзади газика прокаленное, легкое облако, и думал, что Кучеров — настоящий мужик, доходчивый, и руку подаст, и поговорит с человеком, а мог бы проехать мимо. Давно Кучеров собирается побывать у Савушкина в зимовье, сходить на охоту, даже лицензию уже брал на лося, да все не находит на эту утеху времени. Да, замотали его нефть и газ — вздохнуть некогда…

А Кучеров говорил в машине Рудольфу Освальдычу:

— Давно я знаю Хрисанфа Мефодьевича — настоящий чалдон, не разбавленный! Охотник отменный, и сам по себе очень цельный характер. С уходом таких, как он, обеднеет охотничий промысел.

— Да он еще крепкий, — ответил Теус. — Таежного человека и ржа не берет.

— Это, Освальдыч, ты хорошо сказал. Кто ближе к природе, того и недуги не так за бока хватают…

Они подъезжали к селу. Рогачевский коровник был виден издалека: белела под солнцем крыша, желтели ровные брусовые стены, оконные стекла отражали косо падавшие на них лучи. Все сооружение смотрелось внушительно рядом с упавшим и еще не разобранным стародавним скотным двором. Румянцев и Чуркин торопливо шагали навстречу секретарю райкома.

— А ты что-то сдал, Тимофей Иванович! — сказал Кучеров, высвобождая свою ладонь из огромной горсти управляющего. — Мешки под глазами и нос распух.

Откинув крупную взлохмаченную голову, Чуркин расхохотался.

— Маленько есть, Игнатий Григорьевич! — Управляющий показал большим пальцем через плечо на коровник. — Это детище за весну и лето все соки повыжало. Да жара еще тут какая-то не нарымская — крымская. Усыхаем! Я лично ремень на брюках на два деления убавил.

— А опух он, Игнатий Григорьевич, оттого, что воды много пьет. Курит да на воду гавкает! — подпустил шутку Румянцев.

— Да только ли воду пьете? Знаю я вас! — засмеялся Игнатий Григорьевич. — Поди, уж у нового-то строения по всем правилам все углы окропили!

— Да что вы? Как можно такое о нас? — съежил плечи Румянцев, не стирая улыбки с лица. — Мы тут денно и нощно корпим. Сами увидите.

— Идите показывайте…

Игнатий Григорьевич осмотром остался доволен, хотя и нашел, не без того, огрехи, побеседовал с бригадиром строительства, узнал, что еще нужно доставить сюда из материалов, поинтересовался, в комплекте ли пришло оборудование и выразил надежду, что в следующий его приезд, через месяц, примерно, тут будет все дело завершено.

— Вот сняли мы нерасторопного Кислова с поста начальника райсельхозуправления, и сразу заметный сдвиг. Как приедет к нему какая-нибудь высокая комиссия, Кислов сразу в лопухи прячется, — усмехнулся Игнатий Григорьевич.

— Да так оно и бывало, — подтвердил Румянцев.

— Есть предложение, Николай Савельевич, тебя рекомендовать на освободившееся место. — Кучеров искоса посмотрел на директора совхоза.

— Меня? — Румянцев вздрогнул.

— А что — пасуешь?

— Да у нас тут только работа пошла разворачиваться! Нет, увольте, увольте. Я за живое дело схватился и не отпущу его, пока не увижу, как говорят, плодов рук своих.

— Увидишь, Савельич, увидишь, — мягко проговорил Кучеров, притрагиваясь пальцами к локтю Румянцева, — Мы не потревожим тебя… Сообщаю вам новость, что решением бюро обкома партии ваше хозяйство передается нефтяникам. Будете вместе решать продовольственную программу. Общими силами оно веселее пойдет. Рады вы этому или нет?

Директор и управляющий переглянулись: мол, какой может быть разговор!

6

В Кудрине Кучеров остановился в том люксовском номере совхозной гостиницы, из-за которого в свое время столько пришлось пережить неприятностей Румянцеву. Но эти переживания были уже далеки, так далеки. Даже Катя, душа ранимая, все реже теперь вспоминала о тех тревожных для их семьи днях.

После поездки в Рогачево Кучеров делал облет буровых вместе с Саблиным, новым начальником управления разведочного бурения, побывал у сейсмиков и геологов, осматривал их базы, обнаружил немало упущений и приготовился завтра на совещании все это высказать начистоту. На большой разговор были приглашены в Кудрино начальники трестов и управлений из нефтяного города на севере нарымской земли, ибо им предстояло брать в свои руки и начать осваивать здешние месторождения. Ждали прилета Николая Филипповича Мержина из нефтегазодобывающего управления и начальника всех буровых работ в области Петра Ефимовича Чурина.

Кучеров развернул перед собой план кудринских месторождений, где были обозначены «кусты», эти скопления скважин, которые разбуривались, обустраивались, и предстояло их со временем пустить в эксплуатацию. На плане скважины обозначены разным цветом: голубым, зеленым, желтым, синим. Тут была заложена перспектива на многие годы. Скоро придется разбуривать «кусты» отдаленные, тупиковые, и за это надо браться уже теперь, рьяно и без раскачки. Нефтепровод подведут, а скважины не будут готовы к откачке нефти из них. Образуется разрыв, простой, а он обойдется дорого государству.

На совещание собрались в сельский клуб. Выступив с кратким словом, Кучеров задал вопрос буровикам и нефтедобытчикам:

— Почему у вас снизилось рабочее напряжение? На полях совхозов оно нарастает, а у нефтяников падает?

Стояло тягостное молчание.

— А мне причина известна, — продолжал секретарь райкома. — Причина застаревшая, давняя: запутались в межведомственной несогласованности. Давайте все взвесим и выясним. Викентий Кузьмич Латунин ждет от меня доклада после нашей беседы.

Он посмотрел на Мержина. Николай Филиппович, конечно, опытный, крепкий бойцовский петух, умница. Все эти качества Мержина отлично известны Кучерову. В правилах Мержина — опираться на факты и выстраивать их в объективной последовательности. Вот он поднялся, заговорил. Голос у него приятный, немного вибрирующий. Его внимательно слушают даже те, кто по какой-то причине им недоволен.

— Мы у себя на Севере, — сообщал он, — увеличили прирост добычи нефти. Двенадцать скважин перевели на механическую откачку, заканчиваем обвязку двадцать первого «куста». И фонтанной аппаратурой укомплектовались, смонтировали станки-качалки, сварили два километра труб и ведем выкидные линии.

Мержин сделал паузу и продолжал:

— Это дела, так сказать положительные. А что идет с отрицательным знаком? Тридцать первая скважина — бездействующий фонд. Пятая скважина — тоже самое: она перестала функционировать из-за осложнения колонны. Ряд скважин не переведен под закачку, а за два месяца должны были перевести четыре скважины. Вот тут подземник сидит, уважаемый товарищ Чурин. Он знает, что, когда тянут буровые тракторами, то на тридцать сантиметров вглубь землю роют! Провода и порвали, вывели скважины из строя. Еще помеха — задержали нас крепко переправы через реки…

— Еще что? — спросил Мержина секретарь райкома.

— Затянули подземный ремонт скважин и станков качалок из-за отсутствия погружных устройств. Арматура — такой дефицит, а ее в землю закапывают подземники. Все перечисленные мной недостатки ведут к тому, что наше нефтедобывающее управление недодает к плану триста тонн нефти.

Мержин высказался и сел. Начальник буровых работ области Чурин, солидный мужчина с редкими, приглаженными волосами и чуть косящим левым глазом, нескрываемо сердито смотрел на Николая Филипповича. Оба зависели друг от друга, жить не могли один без другого, но вечно ссорились, доказывали каждый свое шумно, подчас гневно, без уступчивости. Сейчас Чурину не понравилось, что Мержин так гладко свалил все на другие службы и на его, Чурина, управление тоже.

Кучеров, привыкший к таким «боям» между крупными руководителями разных ведомств, понял, что и теперь словесной пальбы не избежать. Воспрепятствовать этому он не хотел, да и ни к чему было — сам вызвал их на откровенный разговор. Только заметил:

— Вы меня не проведете. Не старайтесь вводить никого в заблуждение. В ваших делах я давно и основательно поднаторел, так что лучше напрямоту. Конфликт ваш ясен, — с угрюмыми нотками в голосе говорил Игнатий Григорьевич. — Весь сыр-бор у вас из-за того, что вы не знаете, как подъехать к «кусту», чтобы обустроить его или сдать уже готовый в эксплуатацию.

— Сдать бывает труднее, чем пробурить, — ответил, вставая, Чурин. — Мы, буровики, свое дело сделаем. — Говоря, Петр Ефимович краснел, распалялся, в чем и была его отличительная черта. — Если не налетим на закопанный металл, то проложим трубу к месторождениям вовремя. Всю лежневку придется перепиливать к черту!

— Так сделаете, или это опять несерьезное обещание? — Кучеров вопросительно поднял брови.

— Игнатий Григорьевич! — все сильнее горячился Чурин. — Строители к нам предъявляют непомерные претензии по обустройству скважин! А что лес и металл в земле — это они в расчет не берут. Давайте мы сами возьмем на себя обязательства убрать железки, ликвидировать эти помехи, а строители пусть делают водовод.

— Вы должны были лес и металл убрать сами без всяких «давайте», — сказал Мержин. — Засыпать амбары и обваловку сделать — тут нечего выкручиваться, когда есть строгое предписание водрыбнадзора. Мало мы нефти по халатности спускаем в озера и реки? Мало нас государство штрафует? Концов не найдешь в этой карусели!

— Сначала вы делаете мешанину из бревен, железа, земли, а потом подводите под «куст» провода и трубы. Нельзя ли с проводов и труб сразу начинать? — спросил Кучеров.

— Не получается так, Игнатий Григорьевич, — возразил Чурин. — Тогда совсем все перепутается.

— Ах вы, друзья! — махнул рукой в его сторону секретарь райкома. — Слишком все у вас заспециализировано. Вы нас иногда водите за нос и это вам, видимо, нравится. Но я еще раз повторяю, что райком партии во всем разбирается и каждому воздаст по заслугам. Если график — действительно зеркало вашей работы, то это зеркало на сегодня кривое. Когда не было графика, все смотрелось куда красивее! И с электрикой, посмотрел я, дело тоже неважное. И не Чурин тут виноват, а комиссия, что должна принимать готовую скважину.

— Именно так! — обрадовался Петр Ефимович. — Всех членов комиссии вместе собрать не можем. Одному я сказал, что нужно скважину принимать ехать, так он от меня убежать хотел, прятаться стал. Я его за руку — чуть рукав ему не оторвал! — Чурин говорил напористо, но уже спокойнее. — Мы все зависим друг от друга. Когда все слаженно шло, то мы по четыре скважины сразу сдавали.

Кучеров опустил ладони на стол.

— Все, товарищи, вдоволь наговорились. Со стороны посмотреть — деловой разговор, а в общем — бездельный. Одни заковырки да закорючки. Мы будем судить не по тому, кто как красиво умеет отговариваться, ссылаться на трудности, на межведомственные неувязки. Мы будем судить по результатам работы! Создали график и успокоились, мол, собираемся раз в неделю и ладно. А почему бы вам не сотрудничать в течение всей недели? Почему, Николай Филиппович, вы решили «проучивать» буровиков тем, что перестали принимать у них скважины? А буровики по области план не дали, лишились тринадцатой зарплаты в прошлом году. Почему у вас не возникает необходимого напряжения координаций?

Молчали. Слышались вздохи, скрип стульев, покашливание.

— Так и закончим совещание с оценкой вашей работы «неудовлетворительно». А в двадцатых числах этого месяца будет бюро райкома. — Кучеров собрал все свои бумаги, застегнул папку. — Я здесь задержусь на три дня, поеду по тем объектам, где еще не успел побывать. — Он кашлянул в кулак. — Посмотрю своими глазами, и тогда спекуляция каждого будет видна отчетливо. Тогда уж вы за нос не станете нас водить. Кое-кому все еще разбег нужен. Кое-кто боится загнать технику. А что главное — нефть или техника? Нефть — цель. Техника — средство. Экономить средства — значит, не получить нефть!

Всех отпустив до завтра, Игнатий Григорьевич, оставшись в клубе один, подытоживал впечатления. Он больше был на стороне Чурина, и не потому, что тот был по-человечески симпатичен ему. Как начальник всех буровых работ, Петр Ефимович стоял на своем месте, деловых его качеств хватало вполне, и никто их не мог отрицать. А вот нефтедобытчики, уважаемый Мержин, проявили на этот раз явную недоброжелательность к буровикам. Чурин затянул промывку скважин на одном из «кустов» потому, что вовремя не подали для этой цели нефть. Он убрал оттуда гидроциклон и правильно сделал. Иначе потом Чурина обвинили бы в том, что он не вывез своевременно оборудования. Но это еще не все. Беда вот где: эксплуатационники не торопятся принимать пустые скважины. А скважины с нефтью — из рук рвут! Но ведь буровиками проделана та же работа, затрачены те же громадные усилия. И фактически из-за этого управление буровых работ области, передовой коллектив, оказалось в числе отстающих. Лишение премиальных дурно сказывается на настроении людей. Так… Что еще? Вот: не всегда своевременно выдают документацию на бурение скважин. Не всегда снабжают буровиков лесобилетом на повал деревьев, на расчистку площадей. И грунт вывозить им надо, а дорог нет. Хороший лес приходится зарывать в землю. А на обустройство одной только скважины уходят тысячи кубометров первосортнейшей древесины…

Рабочий день Кучерова продолжался еще в гостинице, в просторном, уютно обставленном номере. Он связывался по телефону со строителями нефтепровода, с начальником геологической экспедиции, с буровыми, куда еще собирался заехать.

Когда все переговоры по делу кончились, Игнатий Григорьевич, уже в одиннадцатом часу ночи, попросил соединить его с домом. Жена не спала. Он всегда, когда возможность была, звонил ей перед сном, говорил, что ложится отдыхать, а сам и не думал. Надо было до подробностей расписать завтрашний день: где и какие провести встречи, какие вопросы решить неотложно.

Ждали его и газеты, доставленные дневной почтой. Лишь в половине первого он выключил свет и зарылся в подушку.

…Его разбудил звонок: кому-то еще он был нужен. Звонили кинохроникеры, застрявшие в далеком поселке, просили помощи. Он лично знал этих хлопотливых людей, любил смотреть, когда на экран попадали отснятые ими ленты о тружениках нарымской земли. Как не помочь! Поможет. Завтра же будет послан за ними вертолет.

Кажется, все. Больше тревог не предвиделось. И тут Игнатий Григорьевич почувствовал, как он за день устал…

Глава восьмая

1

Веселый человек Володя Рульмастер, незримой цепью прикованный к своему дамскому велосипеду с радужной сеткою на колесах, лишь изредка оставлял машину и ходил по грешной земле пешком. Это бывало обычно зимой после сильного снегопада, а летом — когда он отправлялся к Пее-Хомячихе за кринкою молока. Из всех жителей Кудрина Володя был единственным, кто брал у нее молоко без единого слова упрека, хотя знал, что она молоко разбавляет обратом, «нормализует» на городской манер. А цену на этот продукт Пея не только не сбавила, а даже повысила. Правда, однажды Рульмастер не выдержал и заикнулся о том, что, мол, сливок отстаивается все меньше и меньше — щи не забелишь. Пея не долго думала и сказала:

— Корма не те — жирность упала. Не хошь — не бери, но мне больше не выговаривай. Для вас же таких вот стараюсь, а вы — укорять!

Володя сделал вид, что сконфузился, и продолжал брать у Пеи «нормализованное». Ходил он к ней по узенькому пространству между двумя огородами. Малый рост Рульмастера позволял ему пробираться почти незаметно среди лопухов и крапивы, лебеды и татарника. Травища росла тут поистине буйная, неполотая и некошеная: и не такой пешеход, как Володя, мог скрыться в ней с головой.

Серой мышью, без шороха, треска, подходил обычно Володя Рульмастер к калитке Пеи-Хомячихи и нередко пугал ее тем, что являлся внезапно. Алчная богатейка последнее время стала всего бояться: понахлынули в Кудрино всякие-разные, того и гляди обворуют! Есть, поди, среди них ухорезы, мошенники, не все же приехали нефть добывать, город строить. Вон к Винадоре, соседке, уже и залазили, да у той нечего брать. А тут если прознают, что у Пеи лежит на пяти книжках полсотни тысяч — подступят с ножом, тряхнут — заверещишь, небось, как хавронья, которую волокут резать… И Пея боялась, укрепила замки и засовы, вилы в избу занесла, поставила их у порога, чтобы, если уж что, — проткнуть злодея на месте, а там потом пусть разбираются. На улице Пею можно было увидеть лишь днем. С наступлением сумерек же она исчезала, улетучивалась: даже голоса во дворе не было слышно.

Летом стадо коров пасут допоздна, а в то лето пастух старался особенно: миром сыскали доброго, не запойного — взял он сто с лишним буренок за пятьсот рублей в месяц.

Вот стадо пришло, коровы с сытым мычанием расходятся по дворам в ожидании теплого пойла. То здесь, то там слышатся ласковые голоса хозяек, гремят подойники, брызжет звонкими, пенными струями молоко. Через короткое время можно идти за цельным, парным. Но — только не к Пее: своих покупателей она принимает не ранее, чем через час после дойки.

Володя Рульмастер поэтому и не спешил взять свою кринку «пропущенного» и к Пее являлся последним. Да и куда было ему торопиться, пенсионеру, одинокому мужичку! Однако и слишком запаздывать тоже не следовало. Закроется, и тогда ей стучи, не стучи — бесполезно. Один раз Володя пришел поздняком — заперто. Тарабанил в калитку, перелез через изгородь — в ставни стучал. Глухо было и немо. Собака, Моряк (Морашка), лает взахлеб, носится с угла на угол по двору, звякает цепью по туго натянутой проволоке, а Хомячиха будто не слышит. Мертвый дом, да и только…

Иногда, не достучавшись вечером, Володя Рульмастер являлся к своей молочнице утром. Сияет солнце, греются рассевшиеся по тополям воробьи, горланит петух у Пеи в курятнике, роса блестит на траве, Пея бухает ведрами, что-то под нос бормочет себе: в этот рассветный час она никого не боится. Но калитка так и заперта наглухо изнутри, щеколда так упрятана, заделана, что снаружи рукой не достать. Володя стучится.

— Это я, Пелагея Мартыновна, — отвечает Рульмастер и из чудачества опускает руки по швам, держа в одной кринку.

— Тоды постой…

— Стою, хошь дой, — в тон ей, но тихо-тихо отвечает Володя и во весь рот улыбается, щуря под стеклами сильных очков глаза.

Пее нравится, когда ее «навеличивают», и Володя Рульмастер в числе тех немногих, кто обращается так к старухе, не называет ее ни теткой, ни бабкой, а именно — Пелагеей Мартыновной. Пея довольна, но напускает на себя строгость, важность.

— Вовремя надо ходить-то. Я больная, бессонницей мучаюсь. Только с таблеткой сонной и смыкаю глаза. А засну, то уж как камень. Стучи, стреляй — не поднимешь!

Она идет отпирать калитку, а Володя Рульмастер тоже надумал потешиться, поломаться.

— Моряк-то на привязи ли?

— Сидит на цепи…

— А то я боюсь. Больно злая собака у вас, злее всех собак в Кудрине. Как бы штанов не порвал!

— Морашка мой злой, ох злой! — соглашается Пея.

За калиткой Володя Рульмастер корчится от тихого смеха. Моряк — такой безобидный пес, что ему хоть палец в рот суй — не укусит. Всего-то и толку в нем, что чихать от набившейся в ноздри мошки да лаять беспути.

Жизнь у Пеи-Хомячихи была размеренной, раз навсегда заведенной. Днем она из колодца воду таскает, кормит, поит скотину, доит корову и продает молоко, пропустив предварительно на сепараторе. Потом — хождение по базам и магазинам с огромною черной сумкой, «добыча» из-под прилавка редких вещей в обмен на что-нибудь тоже редкое, присланное ей сюда из отдаленных мест. Вокруг шумела, громадилась жизнь, а Хомячихино существование не освежали никакие ветры. Казалось, ничто не могло всколыхнуть, взбудоражить ее узкого, расчетливого мирка. Но однажды…

Солнце повисло над лесом и не спешит опускаться. По солнцу Володя Рульмастер прикинул (часы у него как раз стали), что пора брать отмытую кринку и шагать к Пее за молоком. Подошел незаметно, собрался было постучаться, а видит — калитка полуоткрыта, Моряк не лает, сидит осовело у конуры, кость перед ним лежит, и он ее не гложет, будто о чем-то призадумался. Мухи ему досаждают, он изредка вскидывает глупую морду, клацает зубами и снова сонливо клонит голову на кривые, мохнатые лапы.

— Сморила жара дворнягу — языком не охота ворочать, пасть разевать, — тихо бормочет Володя, поправляет на голове шапку и, перешагнув калиточный узкий порожек, идет по дорожке, по травке мимо окошек дома Пеи-Хомячихи. Окошки — по правую руку, он невольно глядит в них и замечает большую косматую голову дорожного мастера Утюжного. Сидит Утюжный на кухне, а перед ним стоит в вопросительной позе Пея-Хомячиха. Рульмастер замедляет мелкие вкрадчивые шаги — так он удивлен, поражен. Можно голову дать на отруб — никогда не бывал здесь прежде Утюжный. Сколько уж лет берет Володя Рульмастер у Пеи молоко, а такого не помнит случая. И зачем это кудринский туз сюда пожаловал?

Володю заметили. На кухне в доме Хомячихи произошло движение. Утюжный резко отшатнулся в проем между окон, Пея метнулась к порогу, но тут же возвратилась опять на прежнее место, к столу. На стук в закрытую дверь Володя услышал:

— Выйду сейчас!..

И это «сейчас» длилось минуты четыре.

Ему наконец вынесли молоко, он перелил его в свою кринку-гладушку с удобной ручкой, как у кувшина, отдал Пее монеты (она признавала расчет на месте), сказал что-то веселенькое, прокатился насчет Моряка, которого закусали мухи, изнурила жара, и повернулся.

— Спасибо. И до свидания!

Больше езды на велосипеде Володя Рульмастер любил читать детективы. Он их доставал, где только мог, и проглатывал с жаром и сильным дрожанием в душе. Ему охотно давали книги, потому что Володя умел их беречь: после него ни помарки, ни загнутого угла, ни помятых страниц. Давно он подумывал, что ему надо бы в свое время побольше учиться, и мог бы стать следователем, милиционером, а то и, глядишь, прокурором, как парамоновский Михаил Феофанович Демешин. Разбирал бы Володя Рульмастер запутанные дела по кражам, убийствам, взломам. В шестьдесят с небольшим Володя все еще где-то оставался ребенком, мечтателем и жаждал, что называется, приключений. Когда произошла кража мехов в зимовье охотника Савушкина, Рульмастер не находил, себе места, приставал к участковому Петровину с расспросами и так тому тем досадил, что тот, шутки ради, конечно, глядя в упор на маленького мужичка, спросил:

— Послушай, уж не ты ли там сам побывал, в зимовье-то? Мне твой интерес тут кажется подозрительным.

Володя от этих слов Петровина мог бы шарахнуться в сторону, но при нем был велосипед. И Володя лишь отшатнулся, похватал открытым ртом воздух и, преодолевая бледность в лице, хохотнул нервно.

— Удумал! Да я к зимовью Хрисанфа Мефодьевича и дороги не знаю! Мои вот тропы — улицы кудринские.

— Пошутил, — засмеялся лейтенант милиции. — Но только ты больше ко мне с этим не приставай. Время придет, может, и выяснится. А пока — темный лес…

И Рульмастер не приставал, понял, что Петровину и без того тошно. Но сам думал:

«А странно! Украли — и без следа. Где-то же ходит вор? Где-то же он обретается? И Мотька Ожогин погиб… Нет, не сам он замерз — его заморозили!»

Случайное обнаружение Утюжного в доме Пеи-Хомячихи запало в чистую душу Володи Рульмастера. Зачем он к ней приходил, когда раньше и дороги туда не знал? Ну, знать-то, конечно, знал, но делать ему у нее было нечего. Что у них общего? Пея, конечно, богатая ведьма, нахватала за жизнь много кое-чего. Денег у нее море. Это в Кудрине любой собаке известно… Не денег ли уж занимать приходил к ней Утюжный? Могло быть такое — дело обычное. Собрался купить машину, а у него не хватает. И пошел на поклон к толстосумке…

На этом предположении Володе Рульмастеру можно было бы и остановиться, но он фантазировал, думал и так и разно, ухватился за то, почему Пея долго не открывала ему, почему не пустила в дом (до тех пор всегда приглашала войти), а вынесла молоко на крыльцо? Нет, тут что-то есть, что-то есть… Володя задался целью узнать, снимала ли Пея денежки с книжки? Тайна вклада есть тайна вклада, по почему-то, в селах особенно, все знают, у кого сколько скоплено денег, кто сколько кладет, кто сколько берет, кто выигрывает по вкладам и много ли. Что же, верна, знать, пословица: не всякая тайна грудью крыта…

И, в нарушение своего слова, подступил он опять к кудринскому участковому.

— Послушай, — начал Володя Рульмастер вкрадчиво и умильно, при этом глаза у него горели дрожащим блеском. — Извини… Не скажешь ли ты случайно… Утюжный машину собрался себе покупать, что ли?

— Не спрашивал у него, — моргнул Петровин. — А тебе-то что за тоска?

— Да тут… — Рульмастер отвел взгляд, покачал ногой, втянул щеки, отчего рот его сделался маленьким, сморщенным. — Дорожный мастер, кажется, деньги у Пеи-Хомячихи занял. И крупную сумму: тысячу сто.

— Это личное дело Утюжного, Шерлок Холмс ты кудринский! Ведь не украл — одолжился. С Пеей — лады у него. За часы, которые от чиха по щелям разлетелись, он с ней давно расплатился. Мне этот факт известен.

— И все ж таки…

— Вредно, однако, тебе детективы читать! Возня в мозгах от них у тебя происходит! Не обижайся только — опять пошутил.

— Хорошо, что ты поясняешь, где шутишь, а где — всерьез, — не остался в долгу Володя Рульмастер. — Детективы я очень люблю.

— И версии строить. Ну, мне это по долгу службы положено, а ты-то чего? Брось шариться по темным углам, не дурмань себе голову. Что, снова ты о пропавших мехах? Так закрыли мы это темное дело. Прокурор Демешин продлял, продлял, а потом… Не поймали сразу кота за хвост — виноваты.

— Зря ты так, лейтенант, зря. Я старый уже человек, а у меня к этому «меховому делу» ни пыла, ни интереса не пропадает. Надо искать. Ищи, говорят, и обрящешь.

— Это уж что-то евангельское!

— Точно!

— Ну ладно. Ты думай, соображай, раз тебе интересно. Пытливость — полезная штука. Она не мешает даже и в пенсионном возрасте.

— Обижаешь, начальник.

— Нет, я серьезно! Смотри, примечай. А что новенького приметишь — скажешь мне. А сейчас извини. Бегу. Некогда…

Володя Рульмастер понял, что участковый его и на этот раз не принял всерьез. Даже открыто над ним посмеялся. Постояв у обочины и поулыбавшись своим затаенным мыслям, бывший кочегар вскочил в седло веломашины и, присутулившись, порулил прямиком к собственному дому.

2

Пею-Хомячиху Володя Рульмастер называл за глаза то «шаманной старухой», то «гадалкой», «загребалкой». Никто в Кудрине не греб так, как она. Даже Утюжный, снискавший себе после приезда сюда мнение жадного, корыстно расчетливого человека, не мог с ней идти ни в какое сравнение. Да и капитала у него не было, таких денег огромных, как у Хомячихи. Да и пил он, гулял, женщин красивых заманивал, возил их, катал, ублажал. А это — расходы, распыл: с таким расточительством тысячи не накопишь. Но стремление к богатству у Утюжного явно прорезывалось. Последние годы он тоже стал много держать скота, свиней откармливал. Одним словом, начал копить.

Володя Рульмастер за ним стал приглядывать: куда пошел, куда поехал, что привез, что отвез.

Но настоящий негласный надзор установил он за хатой Хомячихи. В течение недели он регулярно ездил мимо ограды ее, косился из-под очков на окна и двор, видел Пею растрепанной, выгоняющей поутру корову и впускающей ее вечером. Пея бегала с чугунами и ведрами, тазами и чашками. Днем, когда корова паслась, на ее попечении оставался большой кабан, которого она готовилась заколоть поближе к зиме. Кабанов Пея откармливала ежегодно, доводила их до такой степени сытости к моменту убоя, что они у нее стоять не могли, а только сидели — задышливые, обожравшиеся, настоящие бочки голимого сала. Свининой она торговала так же бойко, как и молоком, сдергивая с нуждающихся по пяти рублей за килограмм. И боже избавь, чтобы она отпустила дешевле! Дед Крымов, поражаясь скупости Пеи, как-то изрек:

— Сытая свинья, а все жрет. Богатая старуха, а все копит!

Но Хомячиха обладала еще одним отличительным свойством: ее не касались эти суды-пересуды, она не желала замечать, кто, что и где о ней говорит, являла собой пример глухоты, безразличия к общественному мнению. Может, в душе-то она и корчилась, содрогалась, однако виду не подавала. А на недуги — жаловалась, искала в людях сочувствия. Но жалобы, стоны ее все больше доходили до Винадоры: та терпеливо выслушивала, поддакивала и не возражала. С Винадорой у Пеи возникли какие-то отношения, сердобольная старушка заходила к своей скопидомной соседке, а Хомячиха к ней — никогда. Старик Крымов, прослышав о жалобах Пеи на нездоровье, фыркнул в усы и бороду и опять ёмко высказался:

— О свинье говорят в народе, что у нее ничего не болит, а она все стонет. Так и Пеюшка наша…

Володя Рульмастер чувствовал, что старания его зря не пропадут: что-то же должен он вызнать, заметить! И стал примечать, что Хомячиха сделалась больно уж суетливой, в одно место нырнет, в другое, то в магазин, то на базу. А тут — еще интереснее: ходила Пея в аэропорт к Галине Хрисанфовне, узнавала, как сделать ей бронь на самолет через Новосибирск, Москву до Кишинева. Петровина об этом Володя не оповещал, боялся, что тот опять скажет: ну и чего ты нашел во всем этом криминального? Пея и раньше часто моталась в Молдавию, везла туда коробами разный редкий товар. На этих поездках она и обогащалась, ловкая спекулянтка. За билет с бронью Пея сулила дочке Хрисанфа Мефодьевича привезти с юга плетенку сухого вина.

Все это выведывал, примечал Володя Рульмастер, не зная толком конечно, для чего и зачем. Его охватил просто какой-то зуд. В нем распухало, пучилось любопытство, не давая ни спать, ни есть, он думал только о том, что Утюжный заходил к Пее-Хомячихе неспроста.

Однажды в субботу (а жаркий был день, солнечный) Пея так забегалась по тайникам вазовских складов, что забыла и про своего кабана. Тот издавал сперва стонущие, скулящие звуки, потом они стали перерастать в угрожающий храп, кабан свирепел, свирепел и так разошелся, что выбил в хлеву воротца, опрокинул, протопал по ним копытами и, гладкий, лощеный, белый, выкатился прямиком в цветущий ухоженный огород своей хозяйки. Сроду не видя такого простора, он ошалел от солнца и воздуха, обилие зелени возбудило в нем все инстинкты дикой свиньи, и давай он тут ворошить морковные, чесночные, луковичные, огуречные гряды, толок укроп и редьку, запахался в картошку — только взъерошенная щетина мелькала на его покатой хребтине между цветущей картофельной ботвы. Коротконогий, тяжелый, он по брюхо тонул во взрыхленной черноземной земле, превращаясь постепенно из белого, чистого животного в пятнистое, грязное чучело. Кабан бы, наверное, вылез, пошел бы чесать вдоль по кудринским улицам, но заплот у Пеи был плотный, крепкий, и просунуть кабану рыло было попросту некуда.

Кабан делал свое разрушительное дело в прибранном огороде своей хозяйки, когда та наконец появилась с полными сумками. Она уронила возле крыльца поклажу, хотела, наверно, так и бросить ее, но все же открыла замок, внесла покупки в сени, затем выскочила в огород с ахами, воплями:

— Оюшки! Аюшки! Да что он, нечистая сила, тут у меня понаделал! Пошел, проклятущий! Пошел во хлев!

Вот это-то чудо-диво и узрел Володя Рульмастер. Он тут же, оставив валяться велосипед, вспорхнул воробышком на заплот, умостился там на прожилине-перекладине и стал тоже кричать на кабана, показывать пальцами, подсказывать, как лучше Пелагее Мартыновне захомутать супостата. Та старалась завернуть кабана к хлеву, но настырная животина, обретшая вдруг такую свободу, не желала идти в заточение. Всхрапывая и брызжа пеной, кабан рыскал по огороду, как танк, утюжил гряды и борозды. Он дико визжал, когда попадал на задах огорода в густую крапиву. Володя Рульмастер кричал:

— Не загоняйте свинью в крапиву! Она туда не пойдет!

Володе нравилось и сидеть на заплотине, и покрикивать, и вообще наблюдать эту потешную сцену.

Пея уже из сил выбилась. Ее босые костлявые ноги (обутки слетели от беготни по ботве), перепачканные землей, сумеречно мелькали в зеленых поломанных стеблях. Теперь она выкрикивала какие-то нечленораздельные восклицания, махала руками, как полоумная, всхлипывала, точно ее одолевала простуда, насморк. Кабан то останавливался, косясь налитыми кровью глазами, то пускался опять носиться со всхрапом, мотая одуревшей башкой. Уши его лоскутами болтались по сторонам.

И тогда Пея-Хомячиха упала среди огорода на колени и взмолилась:

— Лю-юди! Да помогите же!..

Рульмастер не шелохнулся. Он просто не чувствовал в себе силы вступить в единоборство с рассвирепевшим зверем (а вдруг — набросится!). Бывали же случаи — зашибали кабаны насмерть и не таких мужичков! Но Володя в то же время шарил глазами — не идет ли кто поблизости помогутнее? И богатырь появился: шел, стуча батожком, дед Митрий Крымов. Он тоже увидел через заплот картину и протянул густым басом:

— Мать пресвятая богородица! Так что же это опять получается? Наряди свинью в серьги, а она — в навоз! Экое чудище!

— Помочь надо ей, — сказал Володя Рульмастер.

— А ты чего воробьем тут набух? И помогал бы!

— Не имею я сил-возможностей справиться с бешеным вепрем!

— Да то разве вепрь? Подложенный! Однако пойду помогу. Замечено мудрыми: свинья навстречу — к счастью!

Кабан стоял среди огорода загнанный. Рыло его было в пене, и он весь от чего-то вздрагивал. Крымов шел на него, загребая ногами ботву. Кабан подпустил его, а когда Крымов схватил свинью за грязную заднюю ногу, стал вырываться изо всех своих сил, свалился набок, перекувыркнулся на спину, визжал до сверлящего зуда в ушах, а Пея, схоронившись за спиной Митрия, кудахтала растрепанной курицей:

— Голубчик, ты ногу ему не вывихни! Бьется-то как — будто нож ему к горлу подставили!..

Крымов говорил Хомячихе о веревке, чтобы кабана опоясать и увести в хлев, а Пея одно толмачила:

— Ногу не вывихни борову, ногу!

И вдруг пронзительный, затыкающий уши визг кабана прекратился, точно его обрезали, этот визг. Кабан лежал без движения, глаза его в белых ресницах остановились, уши обвисли и посинели. Он был мертв: не вынесло ожиревшее кабанье сердце огородного марафона.

— Издо-ох… — шепотом выдавила из себя Пея и упала с кабаном рядом в обморок.

— Дуй за лекарством, пострел! — сказал столетний Крымов Володе Рульмастеру, выпуская из могучей руки своей ногу мертвого кабана. — Беги в ее дом, пошарь там хорошенько — должны же быть у старухи сердечные капли.

Рульмастер мигом слетел с заплота, подстегнутый Митриевой командой, живчиком забежал к Пее в дом и давай искать по ящикам комода, по полочкам и приступочкам. Он шаром катался по избе, но ничего «лекарственного» ему под руку не попадало.

У Хомячихи, где Володя бывал много раз, но дальше порога не прошагивал, было три комнаты, а передняя служила одновременно и кухней. Он оказался в спальной, где бросались в глаза кружавчики, рюшечки, пуфики, подушечки-думки. Умильные котики и невиданные цветы, вышитые крестом и гладью, заполняли простенки. Из переднего угла мрачно смотрела с иконы божья матерь с сытым младенцем на руках. Никогда до того времени Володя Рульмастер не рассматривал жилища своей молочницы. Однако же надо поскорее найти сердечные капли. Но где? В прихожей? В горнице? В сундуке? В коробочках? А их тут чертова уйма. И как прикасаться к вещам в чужом доме?

Думая так, Володя меж тем рыскал, искал, обшаривал то жестяную банку, то берестяный туес. Лекарства не попадались. Может, старуха, страдая бессонницей, хранит их под подушкой? Пошарил — и там было пусто. Оставалась корзина со сломанной ручкой, плетенка из тонких ивовых прутьев. Он запустил туда руку, и рука утонула в чем-то мягком и теплом. Ему подумалось, что в корзине сидит, притаившись, кот. Вытряхнуть! Ишь куда забрался, проныра! Володя перевернул корзину, а оттуда посыпались шкурки — собольи, беличьи, норковые, колонковые, ондатровые. Целый склад пушной! Он сгреб меха снова в корзину, поставил ее на прежнее место и выскочил на улицу, забыв, зачем и забегал сюда…

На огороде картина не изменилась: лежал в картофельной ботве сдохший кабан, подле него Пея рапласталась без чувств, а над нею стоял склоненный дед Крымов.

— Лекарства нету! — вспомнил Володя Рульмастер. — Искал — не нашел.

— Тащи ведерко воды и полотенце. Мы ей сейчас компресс… Очнется небось! Вот она — жизнь. Сегодня в чести, а завтра — свиней пасти! Выпало мне нынче гоняться за кабаном. Тьфу! Меня же еще и овиноватит…

Митрий плюнул, вытер вспотевшее лицо рукавом, зажмурил глаза: слишком уж сильно било в них предзакатное солнце.

3

В тот вечер Рульмастер везде искал участкового Петровина, но того не было ни на работе, ни дома, и никто не мог толком сказать, куда он девался. По крайней мере, в Кудрине его не было, в аэропорту тоже, значит, подумал Володя, он в Рогачеве или в другом каком месте. В Рогачеве — всего вероятнее, потому что вездесущий пенсионер слышал еще на прошлой неделе, что лейтенант милиции собирался ехать с управляющим Чуркиным проводить рейд: готовы ли автомобили, комбайны и трактора к предстоящей уборке урожая и заготовке кормов. В обязанность Кудринского участкового пока входили и автоинспекторские дела.

Отчаявшись отыскать Петровина, Володя свернул на велосипеде к Чузику: самое время было выкупаться в реке, отдохнуть под ярком на песочке. Для Володи тоже сегодня хватило возни с обморочной старухой: делали с Крымовым ей компресс, а потом повели ее в дом, на кровать уложили. А минут через двадцать ее уже видели шедшей к ветеринару Чагину. Потом она вела Чагина к мертвому кабану на свой огород.

— Разрешения на продажу мяса сдохшего кабана я вам не дам, — тихо, внушительно говорил ветеринар. — Такого факта в моей честной практике еще не было. И не будет.

— Господи, да он не чумной, не холерный, не дизентерийный, — наступала на Чагина Пея-Хомячиха. — Он от запала скончался, как загнанный конь! Я, старая дура, его загнала! Мне бы корытце ему поднести, ведерко с вареной картошечкой, он сам бы пошел… Аюшки-оюшки! А тут старик Крымов ввязался, схватил за лытку его своею ручищей! Кабан дрыг-дрыг и помер… Год без мала вскармливала животину! И что же? Теперь ему до конца пропадать? Никто им, что ли, и не попользуется?

Ветеринар Чагин тоже не любил Пею за скопидомство ее. Он долго меланхолично смотрел то на старуху, то на мертвого кабана, пожимал плечами и повторял:

— Me могу… He имею права. Коли издох, значит, все: продаже не подлежит. Закопайте его, сожгите или солите себе и ешьте…

И с этим ушел. И Володя Рульмастер за ним. А Митрия Крымова давно уже след простыл: он торопился куда-то, к племяннику Румянцеву в гости, что ли.

Все оставили Пею. Володя пустился искать участкового, но вот не нашел. Осталось искупаться и успокоиться. А завтра день будет и новые повороты. Ах ты, черт! Ведь чуяло сердце Володи Рульмастера, что не зря заходил Утюжный к Хомячихе! Ведь он сбыл ей ворованные меха…

Рульмастер выкупался, обсушился в последних лучах уходящего на покой солнца, оделся и направился по дороге домой. От Чузика, по песку, ехать было невозможно — колеса велосипеда вязли в сухой сыпучести, и он катил машину, задумчиво глядя себе под ноги. Но вот мотоциклетный треск со стороны трассы заставил его остановиться и оглянуться. Ага! Петровин мчится из Рогачева…

— Стой! — закричал Володя Рульмастер.

Петровин остановился, выключил газ. Испещренное шрамами, лицо его было в пыли, из глаз, насеченных воздушной волной, точилась влага. Он вынул платок, протер глаза и встряхнулся.

— Опять меха? — спросил он Володю не без иронии.

— Да какие еще! Полнешенькая корзина разнообразных!

— Конкретно.

— При определенных обстоятельствах… в доме Пеи-Хомячихи… мне попались шкурки норок, белок, соболей, колонков.

— Без шуток? — Шея Петровина вытянулась.

— Правда чистейшей воды!

— Мда… Замечал я за ней, что скупает она «мягкое золотишко», но за руку схватить все как-то не удавалось — увертывалась. И велик у нее запасец?

— Шкурок-то? Да одной тысячей не покроешь!

— Ты уже и подсчитал? Проворный!.. Значит, меха — в ее доме, а у меня нет разрешения на обыск… Хорошо бы туда пригласить Хрисанфа Мефодьевича. Уж свои-то шкурки он опознает.

— А ты ее — словами прижми! Она твоих слов испугается, когда ей точно укажешь, где пушнина лежит. Да, да! Посверли ей душонку-то взглядом! Ей сейчас и без того муторно: у нее кабан выломал дверцы в хлеву, в огород выбежал, перекрошил там все, бегал-носился, а когда Крымов дед за ногу поймал кабана, он подрыгался, повизжал и подох! Печа-аль там теперь!..

Скоро уже все Кудрино знало, что у Пеи-Хомячихи пал в огороде кабан «от задыха». Но тут же молва пошла вкривь, и случаю этому было дано толкование иное: свинья кончилась от «чумового вируса», и ветеринар Чагин поэтому только не разрешил продавать мясо, а велел кабана сжечь. На Пею стали коситься соседи, от Пеи шарахались. Но Володя Рульмастер, к которому обращались, как к очевидцу, старался развеять слухи и подтверждал, что кабан издох от «разрыва сердца», что подобные вещи на языке медицины называются инфарктом миокарда, что от этой беды не застрахован ни человек, ни конь, ни свинья.

— Можете не бояться, — уверял всех Володя Рульмастер, — свиного мора не будет в поселке Кудрино.

А лейтенант милиции Петровин со всех сторон обдумывал, как ему подобраться к корзине с пушниной, чтобы было и осторожно, и законно, и быстро. Первое, что он сделал, это нашел Хрисанфа Мефодьевича и завел разговор с ним немного издалека.

— Михаил-то у вас поправляется?

— Письмо написал, успокоил родителей. Отметины будут, да как говорится, до свадьбы, глядишь, зарастут!

— В войну вон, Хрисанф Мефодьевич, люди в танках горели, и то спасали, выхаживали, — ободрял охотника участковый. — А теперь у медицины побольше возможностей бороться с ожогами.

Хрисанф Мефодьевич и Марья несколько были удивлены приходом к ним лейтенанта. О краже мехов они и не вспоминали уже почти, считали добычу потерянной безвозвратно. Марья принялась накрывать на стол, чай ставить и угощения, но Петровин остановил ее, сказал, что ему сейчас застольничать некогда, и пригласил хозяина выйти во двор.

— Хрисанф Мефодьевич, а ты бы узнал свои шкурки, ну те — украденные? — спросил напрямую участковый.

— А где они? — встрепенулся Савушкин.

— Похоже — у Пеи-Хомячихи.

— Это каким же образом у ворожейки-колдовки пушнина моя оказалась? — Хрисанф Мефодьевич так и горел нетерпением узнать.

— Пока ответ ясный дать не могу. Дело требует расследования и доказательств… Собирайся, пойдем к ней в гости, пока она не спохватилась и сокровища не перепрятала. Хотя ей сейчас не до этого: изводится по издохшему кабану.

— Кабан-то, конечно, зря уморился — жалко, — посочувствовал по-крестьянски Хрисанф Мефодьевич. — Хоть до кого довелись…

Пригласили Володю Рульмастера, Румянцева и вчетвером, чинно и важно, вошли в дом Пеи-Хомячихи, поздоровались. Она лежала на неразобранной кровати в прохладной, сумрачной горнице (шторки на окнах были задернуты), жилистые сухие руки покоились на животе. Блуждающий, жалкий взгляд выдавал ее переживания. Она давно уже подсчитала в уме, что кабан своей гибелью вытянул у нее из загашника целых шестьсот рублей, а то и побольше. Животина так и лежала в картофельной ботве. В ушах кабана и по мокрому его рылу уже ползали мухи.

Приход в ее дом стольких людей, да еще и милиции, заставил Пею подняться с кровати и оглядеть всех встревоженным взглядом.

— Чо надо-то вам от меня? — спросила она исстрадавшимся голосом.

Румянцев покашлял в кулак, улыбнулся, сверкнув зубами.

— Да зашли вот взглянуть, Пелагея Мартыновна, попечалиться вместе с вами. Была бы у нас лисоферма — купили бы вашего кабана.

— Пострадала я с ним, — сказала старуха и потрясла головой.

Володя Рульмастер успел шепнуть Петровину, что корзина на месте.

— Мы пришли к вам, Пелагея Мартыновна, по очень важному делу, — строго начал участковый. — Уговор сразу — не пытайтесь отказываться. Нами давно все проверено, установлено… Вон в той плетенке у вас лежат скупленные меха. Сам факт скупки шкурок ценных пушных зверей есть преступление. Вы, конечно же, слышали, что нынче зимой в охотничьем зимовье штатного промысловика Хрисанфа Мефодьевича Савушкина произошла кража…

Пея этого не ожидала, нижняя губа ее стала дергаться мелко, противно, глаза утонули во впадинах, в них были страх и растерянность.

— Мы — по горячим следам, — продолжал нагнетать Петровин. — Шкурки в вашей корзине случайно видел сегодня ваш постоянный клиент. — И показал рукой на Володю Рульмастера. — Искал лекарство для вас, а нашел краденое. Вытряхните нам содержимое плетенки!

— Там мотки шерсти, — срывающимся голосом произнесла Пея. — Там лоскутки, тряпки…

— Там были меха, — сказал Володя. И смело, решительно подошел к корзине, взял и перевернул ее. На пол, под ноги ему, посыпались слежалые, смятые шкурки.

— Вот это шерсть, лоскутки! — удивленно, обрадованно воскликнул лейтенант милиции Петровин. — Хрисанф Мефодьевич, приступайте к осмотру!

Савушкин начал перебирать шкурки, губы его оттопыривались, на лоб набегали морщины, брови вздрагивали.

— Черт побери! — выругался он громко. — Колонки не мои, белки, ондатры тоже не мной стреляны. А собольки — наши! И норки вот… Большому, темному, я еще лапку нитками пришивал — в капкане напрочь почти открутил. Смотрите — моя работа!

— Меха продавал вам Утюжный! — Петровин не спускал с Пеи-Хомячихи глаз. — Лучше давайте, я повторяю, начистоту, Пелагея Мартыновна. По вам наши органы внутренних дел давно плачут. Это я к слову так — плачут! Следили мы тут за вами, знаем все ваши дела-делишки. Товарищи понятые, прошу садиться. Вместе с вами буду допрос снимать. Протокол составим по всем правилам… А вы успокойтесь, Пелагея Мартыновна. Примите лекарство, водички попейте, оно и полегчает, полегчает…

Подвинули стулья к столу и расселись. Петровин вынул бланк протокола из полевой сумки, ручку достал.

— Итак…

— Господи! — перебила криком его Пея-Хомячиха. — И зачем я связалась с ним, с этим чертом Утюжным! Аюшки-оюшки!..

4

Утюжного нашли в Тигровке, куда он укатил показывать свое старание по ремонту проселочных дорог и мостов через таежные речки. Тучный, массивный, он сразу окрысился на Петровина.

— Я с Мотькой не пил, не гулял!

— Гуляли и пили, — сказал Петровин.

— Попервости, когда я не знал его. А потом… Я бы за стол побрезговал сесть с таким пачкуном! Меха из зимовья крал он! А я у него их купил! Да, приобрел шкурки за свои кровные денежки! И Хомячихе продал их. Шибко уж старая клянчила!

— А чего возмущаетесь? — спокойным, внушительным тоном сглаживал его пыл участковый. — Мы с вами тихо, а вы — в пузырь.

— Я буду жаловаться на вас прокурору Демешину, — стал опять накаляться Утюжный, и широченные ноздри его то склеивались от сильных затяжек сигаретным дымом, то распахивались, как клапана. — Доказательства? Где доказательства?

— Пелагея Мартыновна, в присутствии понятых, выложила и показала нам все меха, которые украли вы с помощью Ожогина в зимовье охотника Савушкина, а потом, не поделив добычу воровскую или вообще не желая давать ему ничего, споили его и бросили замерзать, мол, туда и дорога никчемному человеку. Что ж, умно! И куш одному достался, и соучастника нет, и вообще все шито-крыто.

— Чтобы так обвинять, надо иметь основания. — Утюжный мял в руках синий берет. Они стояли на улице, возле маленького домика тигровского аэропорта, ожидая рейса АН-2 из Барабинска, чтобы на нем добраться до Кудрина. Накрапывал дождь: неожиданно наползла со стороны болот туча, заморосила долгожданным, парным летним дождиком.

— Основания, гражданин Утюжный, у нас уже есть, — резонно заметил Румянцев, прибывший в Тигровку по просьбе Петровина. — Вам предстоит дать ответ хотя бы на это: как к вам попали меха охотника Савушкина? Наворованное продали Пее вы. И она назвала нам сумму: тысяча двести рублей.

Утюжный теперь все больше отмалчивался, голова его никла, тугая, красная бычья шея покрывалась испариной; дождик побрызгивал, орошал бусистой пылью черные космы дорожного мастера.

Зеленый биплан из Барабинска наконец приземлился, подрулил близко к низкой штакетной ограде, взревел и погасил вращение винта. Из самолета вышло всего два пассажира — мужчина и женщина, видимо муж и жена, с чемоданами, сумками, нарядно одетые, по всей вероятности, отпускники, возвратившиеся домой откуда-то издалека. Утюжный, когда те проходили мимо него, смотрел на них тяжелым, отупевшим взглядом. Петровин, заметив это, подумал: «Утюжный уже начинает скорбеть по тому, что имел, и что скоро утратит».

В Кудрине жил Утюжный с шиком, в гости к себе приглашал людей по выбору, своему начальнику в Парамоновке, кстати большому приятелю Кислова, доставлял и кедровые орешки, и клюкву, и бруснику, и лосиное мясо. Нe раз был Петровин близок к тому, чтобы прихватить дорожного мастера с поличным, когда тот сбивал с кедров шишки ножом бульдозера, оставляя на дереве, у комля, незалечимые, глубокие раны. Но Утюжный как-то всегда успевал увильнуть. Вот тут он был, вот кедры встряхивал, и вот — уже нету его! А стыдить начинали, он отхохатывался:

— Я кедры бульдозером встряхивал? Никогда не позволю себе такого! Мало ли тут промышляющих! Мало ли вездеходов, бульдозеров у здешних новых организаций! И без меня есть кому кедры встряхивать!

Любил жить Утюжный красиво, с размахом. На курорты всегда ему находилась путевочка, и он ездил на юг, кутил, коптился на солнце. Жену с собой на море не брал, считал, что «ехать туда со своей», все равно что тащить в Тулу собственный самовар. Обремененная детьми и хозяйством, супруга его безропотно тянула нелегкий семейный воз. И вот теперь сладкий пирог у него отберут, подрежут крылышки соколу, запрут в клетку… Петровин смотрит в лицо Утюжному и думает, думает. Как знать, но, может, и грабеж старинных икон в Ските, редких книг — дело рук дорожного мастера? Вот бы удача была в его практике участкового, если бы приоткрылась завеса и тут! Возьмешься за расследование одного, а ниточка потянется к другому. Глядишь, и блеснет удача «кудринскому шерифу», как в шутку называл его иногда Румянцев… А вот о Володе Рульмастере надо подать начальнику райотдела милиции представление. Молодец велогонщик-пенсионер! Великая все-таки вещь — случай!.. А вообще-то, не выбей оголодавший кабан дверцы в хлеву, не выскочи в огород, не поймай его за ногу мертвою хваткой силач Митрий Крымов — ничего бы такого, пожалуй, и не было…

С дорожного мастера взяли подписку о невыезде. На другой день Петровин, сопровождаемый Галиной Хрисанфовной, улетел в Парамоновку докладывать обстановку. Володе Рульмастеру советовали помалкивать и продолжать наблюдение за домами Пеи-Хомячихи и Утюжного. А Хрисанфа Мефодьевича участковый просил получше припомнить все подробности того зимнего дня, когда он вернулся из Скита и нашел избушку свою разграбленной. Савушкин на это сказал, что ему восстанавливать нечего, он и так хорошо помнит подробности. Пусть его спрашивают, а он знает, что отвечать…

Хрисанфа Мефодьевича занимало сейчас другое. Он пытался нарисовать себе всю картину кражи — как она замышлялась, как воровали, и что было потом. И ему представилось вот что…

Мотька Ожогин, уволенный отовсюду за прогулы и беспробудное пьянство, упал в ноги Утюжного, стал проситься принять его. Работнички в этом дорстрое были аховские, старались себя особенно не утруждать. Работа для них зимой — не бей лежачего. Это, конечно, о тех говорено, кто на дело свое плюет. Ну и Мотька туда же подался, к таким попал. Лодырь — он тоже ведь чует, где ему послабление выгорит, где можно в карман положить, не надрывая пупа… Ну, упал, значит, Мотька Ожогин на колени перед Утюжным, а тот — для строгости — отпихнул его, сказал, что у него и своих таких проходимцев хватает, не знает, как избавиться. Но подумал, поразмышлял, вспомнил, что Мотька когда-то охотником числился, и записал его в штаты. Подступала зима, речки, ручьи сковало, можно и без мостов объезды найти, да такие объезды и были, опытные шоферы их знали. Бураны — не каждый день, а будут заносы — расчистят бульдозеры, не мотьки ожогины, а потолковее люди. Но Мотька может сгодиться. Лосишку стрельнет, авось не заметят, а заметят — ему и ответ держать, не дорожному мастеру. Лосишка не выгорит — соболя выследит, это еще даже лучше, понаваристее и незаметно совсем: шкурку на месте сдернул, в карман положил и — привет, охранители природы! Ожогин (Утюжный об этом знал) прежде добывал кое-что. Конечно, с хорошим охотником его рядом и ставить нельзя, а так, с маломальским, можно… Ну, пошел Мотька в тайгу, порыскал-порыскал, как тощий волк, ухватил там какую-то малость, принес своему благодетелю, сбыл по дешевке, а то и задаром Утюжному всучил, мол, и так платят оклад ни за что, на большее рта не разевай — подавишься. Мог так сказать Утюжный, мог! И его Ожогин понять должен был. А не понял на словах — в рыло, поди, припаял ему дорожный мастер. Кулаки у него увесистые…

Ну, после того, как зашуршали у Мотьки деньжата в кармане, думал Хрисанф Мефодьевич, пить стал он по-прежнему, хулиганить. Дом тетки своей, Винадоры, больше не поджигал, но ругал ее ни за что ни про что на чем свет стоит. Даже с улицы слышно кудринцам было, как он ее наматеривал. Может, с Утюжным и пил вместе Мотька, и у Утюжного могла мыслишка мелькнуть — обчистить охотника Савушкина. Промысловик он, дескать, передовой, добычливый. Каждый сезон у него до черта мехов — государству сдает, за премиями гонится, а купить у него — не выпросишь. Может, кому и продаст, а Утюжному ни разу не уступал. Вот и договорились по пьянке, соображал Хрисанф Мефодьевич, подкатиться к его избушке в то время, когда он по тайге ноги бьет. Может, ударили по рукам, окончательно обо всем сговорились, и дал Ожогин согласие. Когда Мотька охотился, то, помнит Савушкин, набредал на его зимовье. Дорожку запомнил, а высчитать, когда лучше украсть, проще пареной репы: днем охотник почти всегда на промысле, зимовье не закрыто — заходи и греби… Ну, Утюжный подвез его к избушке, сам не пошел. Не минуло и полчаса, как Ожогин вернулся с краденым, сели они в машину — и ищи ветра в поле. Ехали — грелись водкой, а то и спиртом. Это уж непременно так! Здоровый, крепкий Утюжный только, наверно, краснел да потел, опорожняя стаканы, а тщедушный Мотька совел, скисал. Но за добычу хватался — настаивал, чтобы делить им поровну, как и уславливались. И могла у Утюжного явиться мысль: споить окончательно Мотьку и вытолкнуть в снег, ближе к ночи, от жилья подальше. И шкурки все достаются ему одному, и соучастника побоку — коченей, замерзай, не копти больше небо…

Такая картина, мало-помалу, выпечатывалась в сознании Хрисанфа Мефодьевича. Никто ничего пока толком сказать о краже и гибели Мотьки Ожогина не мог. На допросах Утюжный одно твердил: не пил, не гулял он с Ожогиным, гусь свинье не товарищ. А меха Мотька крал, а он, Утюжный, их у него купил. Этого не скрывает, чего уж там. Скажет дорожный мастер вот так и умолкнет, будто рот ему на замок закрыли.

В Кудрине стали припоминать, откуда и когда появился здесь Утюжный. И припомнили, что он, кажется, из Молдавии, откуда и Пея-Хомячиха, и что живет дорожный мастер в Кудрине девять лет. И задавались вопросом: уж не родня ли они друг другу? Не сговор ли между ними какой?

Словом, молва по поселку гуляла, как вешние воды, перекатывалась из края в край, не было ей покамест отлива…

5

Хрисанф Мефодьевич с Марьей и поневоле судачили об Утюжном: ведь дело впрямую касалось их. Высказав свои предположения насчет «всего этого», Савушкин было и успокоился, но жена нет-нет да и повернет любой разговор на проторенную тропу, спросит:

— А вернут тебе эти краденые меха, Хрисанф? Попользуешься ты своими трудами? Или забрали — и поминай как звали твоих норок и соболей?

На это ответа точного у Хрисанфа Мефодьевича не было, но он уверял жену, что, когда пройдет суд, то решение должны вынести в пользу пострадавшей стороны. Он сразу же написал заявление-иск, и оно не утратило свою силу.

Уняться бы надо Марье, набраться терпения, а она опять:

— Хрисанф?

— Ну чего тебе?

— А я чо вспомнила-то… Пошто Утюжного у нас в Кудрине по имени-отчеству не называли? Все только Утюжным его и кликали.

— А это, старая, за его толстый нос и широкие ноздри, — шуткой отбивался от ее назойливости Хрисанф Мефодьевич и продолжал или косу налаживать (к покосу готовились), или сбрую чинить — любил, чтобы Соловый ходил у него в доброй упряжи.

Марья была туговата на шутки и не чуяла, что досаждает мужу.

— И в самом деле — страшно́й же он был! Видала я раз ненароком, как в Чузике он купался, под тем берегом, где цемент нефтяники выгрузили и не закрыли, а он потом у них от дождя спёкся. Купается он, Утюжный, а волос на нем… мать моя родная! Если состричь да спрясть — можно носки мужику связать!

— Делать тебе было нечего! — бурчал Савушкин и глядел на жену исподлобья. — Всё бы вы шухарили, бабы, когда мужей близко нет! Поди, нарочно ходила на берег высматривать, как Утюжный купается… голышом…

Марья вытаращила глаза, пухлые щечки ее заалели.

— Ну и дурень ты у меня, Хрисанф! Пошто ж — нарочно ходила? Пошто ж он голый-то должен быть? В трусах купался, небось!

Эта тема больше Хрисанфу Мефодьевичу нравилась, и он подтрунивал над Марьей дальше.

— Брешешь! Утюжный до баб — ох падкий! Рассказывал как-то Теус, что вез он зимой одну ягодку-земляничину, смазливенькую такую девицу, и она оказалась потом Утюжного полюбовницей. Сама Теусу, Рудольфу Освальдычу, хвасталась… Он тогда, Теус-то, чуть не простыл из-за нее, чуть не замерз.

— Ты скажешь! Теус — мужчина скромный, порядочный.

— И я об этом. Рудольф Освальдыч рассказывал Николаю Савельевичу Румянцеву, а Румянцев, ты ведь знаешь, какой он у нас просмешник, потешаться стал над своим шофером, «лыцарем» его назвал. А что вышло-то, хочешь узнать?

— Давай, посмеши.

— Ну, значит, катит Теус из Парамоновки порожняком. По пути попросилась с ним дамочка, краличка. Я, говорит, еду в командировку в Кудрино по медицинской части, а повидать там мне заодно еще человека надо. И называет Утюжного. Ну, едут, катят, и в одном месте в болоте застряли. Зима, мороз. Теус вперед дернет машину, назад подаст, а машина все глубже ведущим мостом садится… Ну, дамочка эта будто и говорит, эх, мол, перевелись рыцари! Раньше, в давние-то еще времена, когда женщине надо было вперед пройти, а на пути грязь или топь встречалась, то мужчины шубы енотовые с плеча снимали и под ноги кидали ей! Освальдыч, значит, покраснел при этом, попыхтел и говорит: рыцари и теперь не перевелись, только шуб енотовых у них не стало! Вот у меня, мол, старый тулупчик, можно попробовать подстелить его под колеса, авось зацепит, и выкарабкаемся. И снял кожушок и кинул его под колеса. Затянуло в болото шубенку, замызгало и, пока Теус слеги ходил вырубать, настил добрый делал, ее и вморозило… Когда выехали, наконец, Освальдыч вернулся и топором шубу-то изо льда вырубал. А дамочка так хохочет, укатывается! Всю дорогу до Кудрина и прохохотала. Вот с ней потом ездил Утюжный, куда-то возил ее… природу нашу показывать!

— Да черт с имя! — вдруг осердилась Марья. — Меха бы только отдали, не зажилили бы. А Утюжный-то! Вот ведь какой мухомор!..

— Разберутся, мать, разберутся. Наше дело телячье — наелся, напился — и в хлев. Это я к слову, шутя. Главное — работать нам надо! Косить, скотину водить, пахать, сеять, жать и — еще охотиться!

— Опять нынче пойдешь в тайгу басурманить? — Марья села поближе, глядела на мужа распахнутыми глазами.

— Пойду. У меня в этом вся жизнь. Пока ноги носят — ходи и ищи!

— А нутрий заводишь зачем? Клеток наделал, корыт? Сашка этих зверушек привезти обещал… Кто будет за ними ходить?

— А ты и будешь! Пока наловчишься, поймешь, там и я, глядишь, подоспею. Как ноги мои устанут через валежины перемахивать, так и я припарюсь к тебе.

— Опомнись, Хрисанф, — говорила со вздохом и стоном Марья. — Столько скотины на мне и еще эти… крысы!

— Жилы еще не вытянула, — усмехался Хрисанф Мефодьевич. — Вон у тебя образования какие, мягкие, сочные! — И Савушкин хлопал Марью по крутому бедру.

— Тьфу! — плевалась она, но не шибко уж зло, а как бы даже была и радешенька. — Что смолоду был ты охальник, Хрисанф, то и теперь. Не выбегался по тайге-то своей! Вот уж и правда: седина в бороду — бес в ребро!

— А где у меня борода! Я чалдон безбородый! Нет, Марья, есть и у меня присказка: вертись, крутись и не одряхлеешь! Нам с тобой труд завещан. Ежели так, тосил не надо жалеть. Не-ет, мы сил не пожалеем на добрые дела!

И верно: крутились они каждодневно, вертелись в своих заботах, делах, и была им от этого радость.

К концу лета, закончив покос, стал Савушкин собираться в тайгу.

6

И вот уж метет по земле рыжим лисьим хвостом нарымский сентябрь. Хрисанф Мефодьевич выезжал в Парамоновку и только что отзаседался на совещании в зверопромхозе. Говорили о промысловых делах, об угодьях, о планах на предстоящий сезон. Минет три-четыре недели, и уже надо будет основательно забираться в тайгу, в отведенные владения. А они у него по-прежнему будут те же — на Чузике.

В Парамоновке опять стало шумно и оживленно: понагнали машин, понавезли баржами разных грузов — берег забит стройматериалами, буровыми трубами, оборудованием. Все это будет по зимнику переправляться в сторону Кудрина, к нефтепромыслам, к месту закладки города. Через Обь прошагали опоры высоковольтной линии, перекинулись провода, подхваченные гирляндами изоляторов. Вертолеты стрекочут в небе на всех направлениях, носят тяжести на подвесках. Удивительно все это видеть охотнику Савушкину.

Налюбовавшись, Хрисанф Мефодьевич идет за село, по берегу, вниз по реке. Душа влечет его в тишину, к воде, к деревьям. Желание слиться с природой неистребимо в нем. В лесу неприглядно, пустынно, а все равно хорошо. В шелесте падающей листвы стонет печальная музыка. Погода теперь все чаще приносит блеклые вечера и сырые рассветы. Но выдаются и звонкие, с инеем, утренники. От первых морозов уже сварились под окнами георгины, но астры все еще ярки, свежи. Ночами промерзшие лужи под ногами похрустывают ледком, осыпаются стеклом в пустоту.

Обь полна грусти и тайн. Она давно улеглась в берега, накидала по руслу множество кос и закосков, течет тихоструйно в предчувствии долгого сна. Ветер гонит, качает волну, тормозит бег реки к океану. Напрасно: могучему нету преград на пути. По фарватеру, по самой стрежени, выверяя по створам ход, идут вверх и вниз караваны судов, а у причала их вон сколько скопилось. Скрежещет, звенит сталь портовых кранов: они целыми сутками под напряжением — успевают с погрузкой и выгрузкой до ледостава.

Пасмурно, блекло сегодня, но Хрисанфу Мефодьевичу настроение погода пока не портит. Когда он сюда попадал, Обь его завораживала. Ветла и тальник — властелины обских прибрежных зарослей. Другим кустарникам и деревьям трудно с ними соперничать. Но сильные побеждают и тут. Вон большие рябины склонились под тяжестью гроздей. Значит, быть соболю нынче в тайге. Вон шиповник вымахал метра под три и тоже забрызган весь ягодами. Мясистые, сочные, они мнутся под пальцами. В рот возьмешь — сладко от них и немного шершаво от мохнатых косточек. Осины стоят толстые, как колонны, несущие свод. Они давно обронили свою листву: желто-багровая устлань пестрит под ногами. Мягко шагать по еще неслежалым шуршащим листьям…

Хрисанф Мефодьевич остановился, прижался плечом к губатой коре ветлы. Дерево было кривое и старое, ствол его лопнул и раздвоился. Савушкин запустил руку в трещину, набрал в горсть гнилушек, твердых, как мелкие угольки, поднес их к лицу. Пахнуло необъяснимым, но очень родным. У каждого дерева свой запах. Хорошо!

Но откуда тоска подступила и властно схватила за сердце? Что за струна натянулась? Какие заботы остановили Савушкина в этом осеннем, шумящем лесу? А вспомнил, подумал о близкой зиме, о белой равнине, о старом коняге Соловом… Сани, тулуп и душистое, мягкое сено в розвальнях! Представил себе: снега кругом голубые и дали обозримы насквозь. Белым увиты деревья, стога и кусты. Белым кидает Соловый в лицо. Пылью кружится поземка — метет, струится по равнине…

Да, привиделось зимнее, близкое. А вокруг были жухлые травы, голь осин и рыжие шубы еще не раздетых берез.

Звала, манила Хрисанфа Мефодьевича тайга, укромное зимовье на яру маловодного Чузика. Манила охота — в который уж раз за всю его жизнь…

Урманы Нарыма

Глава первая

1

Четвертые сутки диспетчер кормил посулами, что-де вертолет будет утром часам к одиннадцати, но таял декабрьский день, и Михаил Савушкин опять набирался терпения и ждал. А день наступающий вновь кроился по-прежнему: скользило время, синели сумерки, въедалась в сердце тоска ожидания.

Неподалеку от вертолетной площадки, которая принадлежала управлению магистральных нефтепроводов Сибири, был магазин-вагон, где продавались свежие кедровые орехи. Пассажиры набивали карманы золотой россыпью и щелкали до мозолей на языке, черня скорлупой сахарную белизну сугробов.

С отправкой сюда рейса из Парамоновки было что-то неладное. Правда, первые дни все легко сваливалось на дурную погоду. Ветра налетали вдруг, хлестали колючей метелью: выло, трещало, поднимало снега ворохами, заносило по маковки придорожный кустарник, набивало суметы по опушкам лесов. Но метель-таки стихла, небо высинелось, стало тихо и в меру морозно. С легким рокотом понеслась во всех направлениях малая авиация, а долгожданный вертолет нефтепроводчиков так и не появлялся…

Как сладко ложится на душу надежда. Погода — яснее некуда. Снег под ногами поскрипывает, ветерок шаловлив, а небо сине до рези в глазах. В таком небе только бы и летать!

Михаил Савушкин был самым спокойным из всех отлетающих спецрейсом до Парамоновки. На одной из кудринских буровых установок работал он дизелистом, а когда на смену пришли станки с электрическим приводом, освоил газорезку и подумывал стать со временем помощником бурильщика, а там шагнуть и повыше куда.

Томясь сейчас ожиданием, он не роптал. Да и знали о нем тут мало, только то, что рабочий с Кудринских месторождений нефти и газа, свой брат, вахтовик. До этого Михаил изрядно уже намотался в городском аэропорту: пассажиров скопилось — не промешать веслом. Разузнал, где площадка для вертолетов у нефтепроводчиков, сел на такси и без малого через час был здесь. Диспетчера долго упрашивать не пришлось: занес в список.

Нормально поесть было негде, вот и хрумкал сухое печенье, щелкал орехи. Стояла тут столовая, тоже передвижной вагон, но в ней питались рабочие гаража мастерской, охрана складов, словом, все те, кто имел отношение к нефтепроводу. Михаил в столовую раз зашел, увидел красную, тучную повариху с сердитым лицом, услышал, что у нее осталось пять порций налимьей ухи, а возле раздаточного окошка толпился десяток желающих утолить голод. Савушкин скромно покашлял в кулак и вышел. Ничего, перетерпит, перетолчется. Попасть бы скорей в Парамоновку, оттуда в Кудрино, зайти в родительский дом, сесть за стол к самовару и напиться до пота чаю с брусничным вареньем.

Михаил огладил лицо ладонью и почувствовал, что щеки опали и колются щетиной. Сейчас бы стаканчик теплой воды, помазок, мыло, стать перед зеркалом и с наслаждением побриться! Но это уже относилось к таким удовольствиям, о которых и мечтать не стоит. Ждать он умеет — дождется, но все-таки скверно, когда нет порядка. Вон тут сколько руководящих людей, все на постах, все ответственные, с большими окладами. А суетятся, толкаются, только ни на волос проку. Впрочем и у них, в конторе разведочного бурения, тоже хватает всяческой неразберихи. Когда плохо дела идут, отец его говорит: в постромках запутались…

Споро, широким шагом Михаил обходил от нечего делать окрестности. Местность ему здесь нравилась. Приметил ельники — густые, непроглядные, речку, бегущую подо льдом в ложбине. Бросались в глаза просторы полей, косогоры, и думалось, что на родине у него, на Корге и Чузике, тоже не хуже, чем тут, особенно летом. И захотелось домой еще пуще.

Михаил был на отдыхе. В конце ноября буровой мастер Калинченко позвал дизелиста в свой балок, предложил кружку чая, печенье, варенье поставил. Себе нацедил голимой заварки, и вместе они, перебрасываясь словами, почаевничали. Потом Калинченко подвинул Михаилу лист бумаги, протянул шариковую ручку. Ты, говорит, Михаил Хрисанфович, нарушаешь в бригаде трудовое законодательство: год на исходе, а у тебя отпуск не использован. Пиши-ка, браток, заявление и иди отдыхать с легким сердцем, спокойной совестью.

Михаил передал дела сменному дизелисту, собрал в рюкзачок вещички, попрощался сердечно с поварихой Дашей и ходил руки в брюки, дожидаясь попутья. Тайга, отодвинутая на почтительное расстояние от буровой, тихо и как-то печально смотрела на дела рук человеческих. Коряжились поваленные бульдозерами деревья, дыбились гнутые трубы, выпучивались бочки из-под горючего, бугрилась вывернутая глина вперемешку с обрывками тросов. А над всем этим и над самою тайгой в клубах пара и в лязге железа возносилась махина буровой вышки, способная по воле человека пробивать землю, добираясь сквозь толщу пластов до нефтяных, газовых залежей. Огромно все это, велико и когда-то казалось ему, дизелисту Савушкину, непостижимым…

В иные дни вертолеты на буровую наведывались частенько и выбраться в Кудрино затруднений не составляло, лишь бы ненастье не встало помехой. По все тогда обошлось, и он заполдень вылетел.

В отцовский дом Михаил попадал в месяц раз, а то и реже, и так волновался всегда, что грудь теснило. В тот первоотпускной день, под вечер уже, сын первой увидел мать: с подойником шла из стайки, светло улыбнулась, сказала нежно:

— Ай, молодец, что приехал! Сейчас парным молочком напою.

Тут же вышел отец в полушубке, ахнул от радости, толкнул кулаком шапку — сбил ее себе на ухо, соскочил с крыльца прытко, сграбастал дитя свое. И дитя руки навстречу раскинуло — обнялись.

— Здравствуй, батя! Я в отпуск пошел.

— Привет, дружок! Чуяло сердце, что скоро опять дом навестишь! И конь, и собака чуяли, веришь ли, нет? — Хрисанф Мефодьевич говорил как-то захлебисто, горячо. — Как ветер подул от Кудрина, так Пегий морду давай воротить от тайги. И Соловый мой воздух хватает ноздрями да всхрапывает. Ну, паря, думаю, захотели умные звери домой! А тут еще сон: красный петух взлетел на забор и кукарекает. И рассудил я, старый замшелый пень, что к гостю это, к родному, стало быть, человеку. Запряг Солового в розвальни, отпустил вожжи, он и понес — ни прута, ни кнута не надо… Вчера я на порог, а сегодня вон ты.

Знал Михаил, как любят его мать с отцом, всегда это видел и нутром чувствовал, а после того пожара на буровой, где он получил сильные ожоги и лежал потом долго в городской больнице, родительская ласка к нему стала еще сильнее. Она сквозила во встречах и письмах, в горячих приветах, в том хотя бы, что мать навязала сыну и переслала полдюжины толстых шерстяных носков, наказала менять почаще, а ношенные отправлять ей на стирку. Мать с отцом пока были в неведении, что у Михаила подруга есть, Даша, что она их сыночка блюдет не хуже родной матушки. Отец озабочен был тем, что бы такое сделать для сына необыкновенное, о чем люди говорили бы с доброй завистью. И случай Хрисанфу Мефодьевичу однажды представился.

Охотник добыл медведя матерого, редкого. Весу в нем было центнера три, весь салом затек. Снятая с него шкура растянулась сажени на полторы, шерсть — волнистая, шелком блестит. Мясо Хрисанф Мефодьевич сдал по договору в коопзверопромхоз, сала себе лишь малость оставил. А шкуру приемщику не предъявил, нарушив установленный порядок. Но директор, из уважения к своему штатному промысловику, закрыл на это глаза: пусть возьмет медвежину, коли надо. А Хрисанфу Мефодьевичу медвежья шкура нужна была для свадебного подарка. Ведь когда-нибудь женится его младший сын, уж годы Михаила давно на это показывают. Ведал Савушкин-старший, что шкуры медведей и росомах продает государство заграничным покупщикам, в Англию будто, что ли, а там из них вроде шапки шьют и королевскую гвардию одевают. Те шапки гвардейцы скребками расчесывают, и тот из них солдат наипервейший, у кого эта самая шапка-папаха косматее. Ну и пусть себе тешатся, думал иной раз Хрисанф Мефодьевич, это их дело. А его дело — сыну потрафить в день свадьбы. Сыну охотника — охотничий и трофей!

Медвежину он посолил, как положено, свернул, заморозил, и она всю зиму пролежала на чердаке. А весной, как вошло тепло в полную силу, Хрисанф Мефодьевич ее начал выделывать. Жена Марья тогда недели две тошнотой мучилась, как при беременности с ней раньше бывало, потому что такая густопсовая вонь стояла, что просто невыносимо. Он шкуру квасил в специальной барде, мыл, полоскал, сушил, мял и строгал — от тяжких этих трудов с лица осунулся, живот у него подтянуло, потовой солью рубаха выбелилась, словом, измучился человек. Зато уж, когда работу довел до конца, сам в ликование пришел и других удивил: шкура медведя была отмездренная, мягкая, сысподу белая, а ворс — и серебром-то брызжет, и золотом отливает, и вороновым крылом.

— Хороша ли, сынок? — спрашивал Михаила.

— Слов нет, батя, как замечательна! — восхищался сын.

— Жениться надумал?

— Да есть у меня подруга одна…

— Двух и не надо! — озоровато глядел Хрисанф Мефодьевич на чадо свое единственным зрячим глазом.

— Есть-то есть, — вздыхал Михаил, — только узел придется рубить.

— Замужняя, что ли?

— Замужняя…

Хрисанф Мефодьевич долго и грустно молчал, отвернув лицо. Потом вымолвил тихо:

— Вот что, ты про то матке пока ни гу-гу. Но поезжай к Александру в село под городом Омском, где он живет и в клетках зверушек выращивает. Посмотри, ладно ли у него дела и житуха идут. Заодно укор ему передашь от родителей, что забыл — два года уж глаз не кажет. Как женился, так и испортился, не вспомнит лишний разок, что есть у него мать с отцом на свете. Съезди, дружок…

— Не за тем ты меня посылаешь, отец, — потупился Михаил.

— И правда! — обрадовался догадливости младшего сына Хрисанф Мефодьевич. — Сашка-то тоже на разведенке женился. А ты, видишь ли, по его стопам хочешь пойти. Вот и ступай, дружок, приглядись к опыту старшего брата по-родственному. Денег-то на дорогу дать?

Михаил от удивления даже присел, а то все стоя отцовы слова слушал.

— Денег своих полно.

Повидать брата Александра и семью его Михаилу давно хотелось, но в этот раз он бы едва ли поехал, не подтолкни отец. И съездил вот, и поглядел. Есть что рассказать отцу с матерью. Добраться бы лишь поскорей, а то затянулась дорога назад, ожидания транспорта истомили…

Так раздумывая, Михаил Савушкин дошел до убродной, засыпанной снегом еле приметной тропы, побрел по ней в собачьих своих унтах к краю поляны, уперся в лесок, вспять повернул и тут услыхал гул вертолета. Ноги сами пустились в бег к посадочной площадке. Бежал, прижимая сумку к левому боку — метров триста одолел махом. Дальше других был, а поспел первым…

2

И домой Михаил не шел, а бежал. Калитку — настежь, на крыльцо — через все ступеньки, двери в избу — на полный распах.

— Здравствуйте!

Выглянула из кухни мать — упрела у жаркой плиты, вытирает о фартук руки, глаза от радости блеском горят.

— Вернулся!

— Ты дома одна?

— Отец немного тебя не дождался, два дня назад укатил в свою дичь-тайгу. Только бы и сидел басурманом в урмане.

— В крови у него, — сказал Михаил.

— Известно. Ловушек наставил — боится, что, если добыча попала, сойки, вороны шкурки попортят… Долго ты ездил, Миша! Или брательник с невесткой не отпускали?

— Гнать не гнали, но и держать не держали, — улыбнулся сын, вскидывая глаза на мать. — Вы с отцом о них зря беспокоитесь. Живут, как им хочется, в полном, как говорят, достатке. Приветы передают, а вот приехать сюда не обещали.

— Все на юг да на юг! — поняла его мать с полуслова. — На кой им наш север сдался! Писал Александр, что родня у нее где-то там, в Крыму, что ли, дом почти у самого моря, сад, а в саду виноград. Конечно, там и теплее, и слаще, ни болот, ни проклятого гнуса. Купайся в море — о бане забудь.

— Я этому не завидую, мама, — твердо ответил Михаил. — Невзгоды готов терпеть, лишь бы в тайге… Пять дней улететь не мог, душой извелся.

— И устал вон как! — Мать посмотрела на сына ласково.

— Ну, на усталь грех в мои годы жаловаться. Всем мужикам на старика Крымова равняться надо. Всегда вспоминаю его слова: «Сто второй год донашиваю и не скриплю!» Смолевый комель, этот дед. И таких дедов по нашим местам еще хватит.

— И тоже старик сдает, — вставила мать. — На ломотье в ногах жалуется, Крымов-то…

Мать умолкла, стала сноровисто передвигать на плите кастрюли и сковороды.

— Щи у тебя вкусно пахнут! — сказал Михаил, чувствуя голодное урчание в желудке.

— Садись скорее, хлеб режь! Щи — какие ты любишь: капуста похрустывает… Картошка есть с мясом, компот… Пойдешь к отцу в зимовье, отдохнешь там как следует.

— Завтра утром отправлюсь к нему.

— На Тигровку сейчас грузовых много ходит: от заносов дорогу ведь тягачами расчищают. И на Осипово, через болота эти клятые, тоже путь добрый есть.

— К отцу, к отцу! И пешком! Надоели машины. — Михаил нарезал хлеба, смел со стола крошки в ладонь, кинул их в рот. — Да, только так, мама: или пешком до зимовья, или на лыжах-подволоках.

— Не ближний свет. Отец на Соловом пять часов едет.

— Одолею. Или я не сибирский мужик!

Михаил разговаривал с матерью весело, бодро, и можно было не сомневаться, что он сделает так, как надумал. Мать перестала его отговаривать.

Он принялся за щи, ел с аппетитом, но осторожно: щи были горячи, наваристы, приходилось дуть на ложку, чтобы губы не опалить.

Марья сидела за столом напротив сына, положив пухлую щеку на огрубевшую от постоянной работы ладонь. Она смотрела на Михаила, вглядывалась в его лицо, на котором остались нестираемые следы ожогов. На холоде ожоги синели, в жару — брались краснотой. Для сына ее это осталось метой, постоянным напоминанием о пережитом пожаре на буровой в тот год, когда у отца украли меха в зимовье (и когда главным инженером управления разведочных буровых работ был интересный человек, большой приятель семейства Савушкиных Ватрушин. Ватрушина потом перевели с повышением в Нефтеград и теперь о нем многие в Кудрине вспоминают). Михаил пробовал отпускать бороду, но обожженные места проглядывали пежинами — волос на них почти не рос. Однако лицо Михаила уродливым не казалось. А мать долго все плакала втихомолку, скрывая слезы от мужа и от детей. Успокоение пришло к ней с осознанием простой мысли: «Сам уцелел, глаза не хватило огнем, так чего я терзаюсь, дура! Девушки — что? Если какая полюбит, то на ожоги не поглядит. С лица ведь не воду пить…»

Утром рано, как только мать забренчала подойником, Михаил соскочил с мягкой постели и стал разминаться. Спать на перине он давно отвык, но мать вчера настояла, чтобы ложился на пуховики, понежился. Спать на перине — лень в себе тешить. Михаил уснул, как провалился, а проснулся каким-то дряблым, с затекшими мышцами. На буровой он спал на твердой кровати, на ватном матрасе, под простым одеялом или под шубой, когда было холодно. И не чувствовал той размягченности, что испытал в эту ночь в родительском доме. Вот у отца в зимовье будет подстать: там нары да спальный мешок. И холод к утру — лучший будильник. Не залежишься…

В просторных сенях, где по стенам и потолку блестели наросты инея, стояло несколько пар лыж-подволок. Все они были подбиты шкурой, снятой с лосиных или телячьих ног. Широкие, с крепкими юксами — кожаными креплениями — подволоки были удобны для спуска с горы и для подъема на гору, не оскальзывались, а под уклон шли, точно по маслу. На ходу подволоки тоже устали не давали: снег хорошо обминался под ними, но глубокой колеи не было. Подволоки отец мастерил себе сам, елку тонко выстругивал, распаривал, гнул, надшивал кисы. Без лыж охотнику в тайге далеко не сунуться. На голицах идти замучаешься, на подволоках — одна благодать.

Михаил выбрал себе лыжи, прошелся на них по огороду, снял и поставил на место. Не надо лыж! Лучше пешком по дороге, в мягких ичигах. Обул ичиги с носком из собачьего меха, кинул за спину рюкзак, на плечи — ружье и, как говорят, в добрый час…

По краю дороги шагал он убористо, но особенно и не спешил. Снег начал высвечиваться, впитывать медленный зимний рассвет, синеть. Еще ни одна машина не попалась ему ни в обгон, ни навстречу. В полной утренней тишине повизгивание снега под ногами звонко отдавалось в ушах. Размышляя о разном, Михаил перестал замечать звук шагов и медленно перенесся к тем дням, что недавно провел в семье брата Александра.

Да, отец посылал его туда посмотреть на житье-бытье среднего брата, поучиться на опыте. Встреча с братом была приятной. С Сашкой они обнялись и расцеловались. Невестка тоже подставила надушенную щеку, но Михаил, не то застеснявшись, не то оробев, замешкался, и тогда жена брата сама захватила рукой шею деверя, наклонила к себе его высокую голову, привстав на носки, чмокнула в скулу напомаженными губами, рассыпалась смехом, точно гороху горсть бросила под ноги, отпрянула вдруг от гостя и смотрела на него, как на снежного человека какого-нибудь. Так и не понял тогда Михаил, что было во взгляде ее — любопытство, ирония или какая-то полуиздевка. Вот и встретили вроде радушно, вкусно кормили, сладко поили, но уюта, душевного равновесия Михаил за все дни у брата так и не испытал.

Заговорили о Кудрине, помнится. Михаил от себя, как бы устами родителей, спросил, почем не приезжают в Кудрино, там мать с отцом заждались, как-то неладно получается, не по-родственному. Только начал говорить Михаил и осекся, увидев, как поморщилась невестка, фыркнула, отвернулась. Сочная мочка ее уха, отягченная золотой серьгой с изумрудом, набухала вишневым соком. Она стрельнула в мужа глазами, и он поник, стал вовсе обмягший, с ленцою в движениях, не похожий на прежнего. Александр раз-другой вздохнул, оплывшее лицо залоснилось, взгляд помутнел. Видно, хотелось ему что-то ответить брату, но сдерживался. Зато начала невестка:

— Ехать в болота? К чертям на кулички? Зачем, скажите на милость, такая беда, когда есть теплое море, берег с мелкими камешками, обилие фруктов и… нет комаров! Мне здесь от них тошно, а у вас, говорят, как это?.. продыху нет. Если ваши родители, братики, захотят, то пусть едут на лето в Крым, к моим (она это слово нажатием голоса выделила) родственникам. Я детей своих мучить каким-то Нарымом не дам!

— А вы-то когда-нибудь были в наших краях? — спросил Михаил, испытывая большую неловкость и затаенную обиду: не мог выносить, когда его родной край порицали.

— Не приходилось, к счастью! — еще пуще раздражилась невестка. — Мани — не заманишь.

— Напугал кто-то вас нарымской землей, как чертом, — с усмешкой высказался Савушкин.

— Ваша дыра, вы ее и хвалите, — уже вовсе грубо отрезала невестка. — Кому — Крым, кому — Нарым.

— Конечно, — кивнул Михаил. — Но мы говорим не о том… Вы же вот тоже живете в сибирском селе, хотя и степном. Так наше не хуже этого вашего! Со временем выстроят город Сосновый. Может, слыхали? Даже Москва о нем говорит…

Жена брата перебила:

— Что эти ваши… новые города! Что в них хорошего? Я по молодости, по дурости в свое время хлебнула романтики. В Сибирь меня первый муж заманил, геолог. Аж в Магадан его, сокола, занесло! А я здесь осталась. Вышла вот замуж вторично… Рада, что у Саши профессия не бродячая и, как я говорю, «меховая». И сам он спокойный, покладистый… Мы с ним скоро совсем уедем на юг! — заявила категорично невестка и как бы погладила мужа взглядом.

«Властная и, скорее всего, жестокая женщина!» — подумал о ней Михаил, а вслух произнес, поглядывая на жену брата исподлобья:

— Пропал мужичок! Охотоведу-биологу тесно будет на юге.

— Как это тесно? — вскинула черные брови невестка. — Есть заповедники… В Сухуми питомник, где обезьян содержат.

И тут Михаил не выдержал — засмеялся. И так он смеялся искренне, долго, что слезы выступили. А брат все молчал, поеживаясь, вроде тоже хотел засмеяться и не осмеливался, только улыбочка трогала губы — робкая, жалкая…

И сразу домой захотелось — нет спасу. О Кудрине стало мечтаться, будто было оно за тридевять земель, в непостижимо далеком царстве. Последнюю ночь у брата почти и не спал… Из всех впечатлений ярким пятном осталась звероводческая ферма, куда водил его брат. Норки, лисицы в клетках — потешные, не пугливые. И много их там: польза от этого хозяйства государству большая. Любопытно было Михаилу, как кормят и поят зверушек, как отсаживают молодняк. Об этом стоит отцу рассказать. А больше, пожалуй, и не о чем…

Подумал он так тогда и решил не расстраивать стариков. Матери он почти ничего не открыл, и отцу собирается передать столько же. «Свою семейную жизнь на манер Александра строить не буду. Жену уважай и люби, помогай ей тянуть общую лямку, но чтобы на равных все было, чтобы не стучали тебе каблуком по макушке…»

Перед отпуском Даша зашла к Михаилу в дизельную позвать на обед в столовую. Он кивнул, улыбнулся, вытер ветошью руки и тут же пошел. Даша ему говорила негромко, но с твердостью в голосе:

— Жить с ним не буду. Это уж все, окончательно. Был бы ребенок… Но как вспомню… Родила тогда мертвого… Заплакала, когда мне сказали, слезами вся залилась… А он приехал и усмехается. Чего, говорит, ты, дура, убиваешься? Старики, говорит, в таких случаях так утешались: бог, мол, дал, бог и взял… Была бы я в силах тогда — глаза бы ему повыцарапала, даром что тихая…

Михаил протянул к ней руку, погладил по щеке, просил не расстраиваться и верить, что он будет ждать, пока все это у них не кончится…

Солнце вылупилось из зоревого тумана — неяркое, заспанное и сплюснутое, будто его, как раскаленный кусок металла, только что били молотом на наковальне. Медленно поднимаясь над дальней кромкой тайги, светило становилось все ослепительнее. Михаил всегда радовался, когда заставал этот час пробуждения природы, будь то зимой или летом.

Дорога расчищена, гладкая — хоть на боку катись. Не дольше, наверное, как вчера, тягач протаскивал здесь стальной клин от Кудрина до Тигровки — семьдесят пять километров волок, раздвигал вправо-влево заносы снежные, вон какие буруны наворочал! Дорожникам от нефтяников в зиму работы хватает, особенно после буранов. Прошлые годы из-за дорог были постоянные споры и ругань, склоняли на все лады дорожного мастера Утюжного, который тут не дорогами занимался, не мостами, подъемами, спусками, а мошенничеством. Когда кража мехов в зимовье отца случилась, то следы преступления к Утюжному привели, к спекулянтке Пее-Хомячихе, к другим дельцам. Раскрутили тогда их крепко, судили, да и упрятали, куда следует. С ними и крупное воровство прекратилось, но его батька, Хрисанф Мефодьевич, осторожнее стал, пушнину прямо в зимовье больше не оставляет — прячет где-то в надежном местечке.

В погожие дни мороз на восходе, известно, крепчает. Стало пощипывать щеки и нос. Не пора ли наддать ходу? Михаил побежал трусцой. Скоро волосы взмокли под шапкой, а лицо запылало жаром. Сибиряку да с морозом не справиться!

Загукал ворон. Картавый и гулкий голос вещей птицы заставил отыскать ворона взглядом. Он тянул над лесом встречь солнцу — черный, крылатый. Вспомнил, что Хрисанф Мефодьевич недобро отзывался о воронах и воронах, называл их «помойщиками»…

Сзади послышался рокот дизеля — такой знакомый. По звуку Михаил сразу определил, что идет гусеничный транспортный вездеход-тягач. Путник остановился и вскоре увидел тягач, который тянул за собой стальной клин. Подождал. Тягач поравнялся с ним, остановился, из окна высунулось тонкое молодое лицо с аккуратными усиками. Водитель был в шлеме танкиста.

— Далеко шагаешь? Садись! — закричал парень.

— Не! Пешадралом хочу!

— А куда все ж таки?

— До зимовья.

Водитель газ сбавил до малого, рокот стал рокотком.

— Не знаю, как ты, а я есть захотел. Мой отец говорит, что дорожному человеку и жук мясо. Поднимайся ко мне, чаю попьем, термос большой вожу.

Они познакомились. Водитель, Володя Бучельников, оказался осиповским жителем, работал у нефтяников в дорожном участке, а дорога большая была — верст пятьсот приходилось на долю Володи. В зимнее время по здешним зимникам потоком шли грузы на месторождения. А летом тут была топь — тонула и вездеходная техника.

— С весны до осени у нас в основном ремонт, — говорил Володя Бучельников. — Зато в зиму ни выходных, ни проходных. Нынче мороз помогает, спасибо белобородому деду! Да и сами мы постарались. Вторым классом дорога идет, шоферы обижаться стали. Нет, не на то, что ездить им хорошо теперь — промяли, расчистили: во всю ширину полотна два лесовоза с хлыстами расходятся. Сетуют водители на заработки, оплату урезали… Давай еще чаю налью.

— Спасибо — готов. Ну, как там, в Осипове?

— Да все в порядке. Гринашко, Иван Александрович, бразды в кулаке держит. У него дисциплина! Умеет мужик работать. Тридцать тысяч кубов строевого леса вывозит участок с чижапского берега на Чузик. И по каким дорогам! Гринашку хвалю не по-родственному, я ему зять, а по справедливости. Нынче, похоже, осиповцы опять знамена возьмут и премий немало отхватят.

— С Гринашкой отец мой близко давно знаком, — ответил Михаил. — Приглашал в гости меня, отпускника, да я вот к отцу собрался.

— Гринашко теперь дорогой своей занялся. Шоферы у него кое-кто километраж приписывать стали. Собираются с моим отцом все семьдесят с чем-то километров капроновым шнуром вымерять. И вымеряют! Уж больно Иван Александрович порядок и точность любит.

— Приятно было с тобой познакомиться, — сказал Михаил. — Танкистом служил? — Он показал на шлем.

— Так точно. В Германии… С танка сразу на ГТТ пересел. Так ты не поедешь со мной?

— Только пешком! Надо задачу выполнить…

Давно дизелист Савушкин топает по таежной дороге, по зимнику, а полпути еще вряд ли прошел. День дотлевал, близилась ночь. Сначала было темненько, потом, когда звезды повысыпали, сумрак рассеялся, свет стал проливаться на все кругом ровный и мягкий. Дорога, огражденная по сторонам снежными валами, стелилась синеющей, слабо блестевшей лентой. По тем приметам, что звал Михаил, идти оставалось километров пятнадцать.

Михаил ждал появления могучего кедра справа по ходу. И кедр обозначился черным большим пятном. Путник сразу почувствовал в ногах слабость и подумал, что так бывает всегда, когда до цели идти остается немного. И голод к нему подступил — острый, сосущий. Измотала дорога в полсотни-то верст!

Над отцовским зимовьем в ночное небо столбиком поднимался шустрый, с искрами в россыпь, дымок. Прямая стволина трубы возносилась над плоской крышей. Взбрехнула собака и залилась громким лаем. Это Пегий, купленный Хрисанфом Мефодьевичем у староверов в скиту, показывал своему хозяину, что он и как сторож не даром ест хлеб и гложет кости. Отец привык к Пегому, но признается, что не может забыть любимого друга Шарко, убитого на охоте лосем…

Дверь зимовья открылась, слабый свет от керосиновой лампы осветил вход и пропал. Фигура отца стала еле заметной на фоне черной двери.

«Неужто понял чутьем, что это я, стоит и ждет! — с радостным чувством подумал Михаил. — Седой уж и старый, сидеть бы дома, а он все в тайгу убежать норовит!»

Михаил сейчас повторил слова матери. Сам же он чувствовал, что отец иначе не может. Если отнять у него тайгу и ружье, коня и собаку, он наверно зачахнет, будет совсем другим стариком, а не Хрисанфом Мефодьевичем, штатным охотником коопзверопромхоза.

— Сын, это ты? — раздался негромкий голос.

— Я, батя, я! Здорово живем!

— Добрый вечер, кормить нечем!

— Были крошки — съели кошки! Добудем рябка — сварим суп из пупка!

— Ишь ты, шельмец, помнишь старые наши присказки! Ну, проходи! Накормлю, напою и спать уложу.

Из зимовья вкусно пахло.

3

Ликует старик, подумал Михаил об отце, видя, как тот, смеясь и захлебываясь словами, мечет на стол варево-жарево, хлеб, копченых ельцов, клюкву.

Печь гудит — тяга зверская. Бока и труба раскраснелись: какая соринка на раскаленный металл попадет — искрой вспыхивает. Прислонись ненароком — сразу запахнет паленым. На краю стола лампа, заправленная соляркой. Лампа потрескивает, от нее красноватый огонь по стенам, на потолке радужный круг чуть подрагивает. В зимовье отца дух родительский: тепло, сухо и пахнет сытно. Но Михаил устал, и есть уже расхотелось. Жажду почувствовал, зачерпнул воды с ледком из ведра, припал к ковшу и пил с причмоком, задерживая льдинки губами. Зубы поламывает, но если по ним языком поводить, ломота быстро проходит.

— Чего ты к воде присосался! — весело шутит Хрисанф Мефодьевич и готов чуть ли уж не отнять ковш у сына. — Остынь с дороги, подхватишь чих да кашель, будешь отца потом клясть. Экую даль пешком отшагал!

— И не даль, а всего только расстояние. И к студеной воде я привычный. На буровой иногда так жарко бывает, что готов снег в рот горстями кидать. Это когда запарка и в столовую за чайником сбегать некогда… А хорошо у тебя тут, отец!

— Оставайся хоть до февраля, промышлять вместе будем.

— Поздно. И меня тайга обратала, как ты говоришь, да только с другой стороны… Скажи, чем занимался в такой поздний час?

— Обезжиривал шкурки. Сегодня мы с Пегим ладом поработали — двух соболей взяли. Коты крупные! Удачливый вышел день.

Михаил взял одного соболя, погладил пушистый хвост, потом вывернул шкурку снизу, подул на мех, как заправский приемщик. На второй шкурке мездра была снята только до половины — не успел отец до хвоста со боля обезжирить… Подумалось Михаилу, что Даше соболья шапка была бы к лицу. А то все эти годы, сколько он знает ее, ходит она в беличьей, уже старенькой. Муж у Даши такую деньгу получал, а жене ни шубы приличной купить не желал, ни платья нарядного, ни шапки песцовой или там норковой. Жадный Харин у нее был, копил все, копил. Узнал позже, что собирается он в Краснодар уехать, купить там квартиру кооперативную, дачу. Спросили его об этом — не стал отнекиваться, признался, что на кубанские земли нацелился. Кое-кто из нарымцев туда каждый год отправлялся, да прижиться не всем удавалось. Просторы были не те, да и охота, рыбалка пожиже. Некоторые сибиряки, не долго терзая душу, возвращались в родные места и больше уж никуда не срывались. Говорили: шабаш, везде хорошо, где нас нету. Михаил, как и отец его, смотрел на таких с ухмылкой: разве сравнимо Приобье по широте и приволью с затоптанным, перенаселенным югом? Нет сравнения и меры нет! Уж кому, как не коренному сибиряку, радеть о земле своей и желать ей лучшей доли, полного блага…

Савушкин-сын часто был занят такими раздумьями. Пусть едет буровик Харин туда, куда ему хочется, но Даша останется здесь. Уж скорее бы их развели, тогда бы все сразу определилось.

— Зайчатину с клюквой ешь, — хлебосольничал Хрисанф Мефодьевич. — Мясо подсохло на сковородке, похрустывает. В охотку зайчатина тоже птица.

Ел Михаил, обгладывал косточки и чувствовал, как аппетит приливает, а усталость проходит. Всего за отцовским столом отведал, чаем запил и насытился.

Хрисанф Мефодьевич вынес остатки зайчатины Пегому, смел ему со стола все кусочки и косточки, вымыл посуду, на нары прилег.

— А теперь, сынок, расспрошу тебя… Как Шурка там? Как семья его?

— Живут, отец, припеваючи. Все у них есть, всем довольны.

— Жена из себя какая?

— Смазливая.

— Тебя-то приветила?

— Угождала. К чаю лимон подавала с сахаром, чтоб не кислил…

— На чьей стороне у них верх?

— На жениной. Александр не успеет подумать, а она за него уж слово молвит. Молчуном братец стал — не узнать.

— Так мы с маткой и думали: попал стручок под каблучок. Наверно, спесивая больно, властная… Ну а внучок-то какой?

— Вылитый ты! Правда, батя.

— Если даже соврал, и на том спасибо. — Хрисанф Мефодьевич взъерошил ладошкой волосы. — Соберусь и съезжу я к ним! Без телеграммы нагряну.

— К морю она его тянет, южного поля ягода.

— Я и туда доспею… На внука взглянуть охота. Куда им деваться, примут. Поди, не с пустыми руками явлюсь. Один карман набью деньгами, другой рухлядью. С таким богатством и в рай дорогу апостол Петр откроет, маслом ворота смажет, чтобы скрипа не слышно было. Слетаю, слетаю я к ним! Но сначала тебя женю, домом обзавестись помогу. Хочу в тебе видеть хозяина, ведь всякий дом потолком крыт, а хозяином держится…

Отец давно поговаривал сделать прируб к их дому в Кудрине, печку сложить, устроить кухню, спальню, горницу, и кладовую, и сенцы, и крылечко под козырьком. Крышу старую снять и перекрыть наново, на четыре ската. Женившись, не по балкам же мотаться! Детки пойдут — им нужен догляд, уют и здоровая пища, а тут бабка и дед под боком — с крыльца на крыльцо перейти, из двери в двери. Забота отца теплом обдавала душу, но Михаил слегка возражал:

— Город Сосновый построят, нефтяников в первую очередь обеспечат жильем.

— Это когда еще будет-то! — выставлял подбородок Хрисанф Мефодьевич и щурко глядел на сына. — Лет через восемь, не раньше. А пока на площадке строители топчутся, в бараках ярусом койки стоят. Какой-то дурак распорядился сосновый бор выпилить — подчистую на многих гектарах убрали. А ведь хотели, я слышал, дома каменные в природу вписать, как это умно сделали, когда под Новосибирском Академию строили. Был я там, видел: все по уму, душа радуется. А здесь, в сосняках вековечных наших, в красоте этой, в беломошном брусничном бору, такую лысину выбрили, что сам Викентий Кузьмич Латунин за сердце схватился, когда увидал. Стоял, рассказывают, смотрел и долго молчал, с лица сменился, будто слова, какие сказать хотел, найти сразу не мог. Потом говорит: «Варвары вы!» Начальник там был, этим строительством ведающий, мялся и зенками хлопал. Викентий Кузьмич ему задал вопрос: видел ли он, как в новосибирском Академгородке дома расположены? Тот дернул плечами, глаза отвел со стыда… Мне один человек толковал, что Латунин, когда секретарем райкома партии в Новосибирске работал, ту самую Академию вместе с ученым Лаврентьевым создавал. Они там за каждую сосну боролись, чтобы лишнего не спилить.

Михаил всегда внимательно слушал отца, а тут даже расстроился: боль была у них общая.

— Ты в Нефтеграде-то нашем бывал? — поинтересовался сын.

— Собираюсь все, да попутья нет. Красиво стоит город-то?

— Мне нравится! Мечтаю туда на учебу поехать, хочу бурильщиком стать.

— Славный ты у меня, устремительный. — По лицу Хрисанфа Мефодьевича разлилась благость. Охотник медленно провел рукой по подбородку и горлу, сглотнул слюну. — Дети — утеха родителей в старости. Николай, Александр — на отшибе. С Галиной нас мир не стал брать из-за зятя Игнахи. А ты нам с матерью ближе всех.

Михаил о себе мог сказать: он счастлив, что не зарастает дорожка к родительскому дому, что у него лад с отцом, но иногда чувствовал — Хрисанф Мефодьевич втайне печалится, дескать, не той стороной пошел Михаил, не отцовскую линию взял. Действительно, где-то подспудно похожее чувство в Хрисанфе Мефодьевиче тлело, бередила заноза сердце. Михаил все ждал, когда отец скажет об этом. И дождался.

— А ты, Миша, ломоть отрезанный! Природу, конечно, любишь, но не по-моему. Если б как я любил — пошел бы в охотники!

— Охотник природу на свой манер чтит, — ответил Михаил.

— Поясни, дружок, на какой-такой «свой»? — притаился Хрисанф Мефодьевич.

— Любит, а шкуру дерет! — Михаил понимал, что перегибает, но обострял нарочито.

Хрисанф Мефодьевич молча поднялся, собрал в кучу одежду сына — шапку, полушубок, меховые рукавицы, похмыкал и произнес:

— Ходи голяком, коль больно умный! Я шкуры деру, ты эти шкуры носишь. И лосятину больше не ешь! И к глухарям, косачам не притрагивайся!

Смех разобрал Михаила.

— Батя, ты криво понял меня.

И опять невпопад: отец уставился на него единственным глазом.

— Что ж теперь делать, если жизнь меня окривила! Вот кривой криво и понимает…

— Прости за глупое слово. Прости, а то мы в тупик зайдем… Когда я говорил о природе, о любви к ней…

— Любитель — любители! — почти выкрикнул Савушкин-старший. — Будто вы нефтью в лицо ей, природе, не плещете! Будто неведомо мне, сколько вами добра в реки, озера, болота пролито! Всё торопитесь — штаны подтянуть некогда!

— Правда твоя, отец. Крепко, бывает, вредим поспешностью. Не научились еще по-хозяйски жить на родной земле. Думаешь, душа не болит, глядя на это? Болит еще пострашнее зубной боли…

— Ладно, не распаляйся, — смягчился Хрисанф Мефодьевич. — Всегда желай богу здоровья, а бог наш — природа. Она нам все отдает, взамен только милости просит. Я беру от нее с умом, великой обиды не причиняю. А вы нефтью и севером не прикрывайтесь, на трудности все не сваливайте. Не спеши пляши — подлаживай!

После паузы Михаил повернул разговор на старое.

— Для меня что-то новое, про Игнаху-то. С каких это пор вас мир не берет?

— Не спрашивай. — Хрисанф Мефодьевич болезненно поморщился и долго тер зрячий глаз ладонью, весь покраснел, напрягся шеей. — Был он последний раз у меня в зимовье — повздорили.

— Помиритесь.

— Не хочу…

Михаил ждал, что еще скажет отец, но тот о причине ссоры распространяться не стал, свернул на другое, желанное.

— Послушай, что думаю я, дружок, что кумекаю… Городу нашему долго еще из яйца вылупляться. На что сейчас силы главные брошены? На дороги, на бетонную взлетную полосу. Без большой авиации ничего тут скоро не сделать. И без дорог. Болота же кругом. Народ прибывает — жить негде. Иные, смотрю я, те, кто не птахи залетные, а хотят прикипеть к нашей земле, избы рубят себе на окраинах Кудрина. Чуешь, к чему веду? К тому, дружок, что нам-то с тобой сам бог велел плечами пошевелить.

— Ты опять о прирубе? — усмешливо спросил Михаил.

— О нем. Есть деньги, есть где лесом разжиться. Инструмент давно в руках не держал? Так пообвыкнешься. Мне шибко охота на старости лет топором постучать, поплевать в ладоши, чтоб топорище ловчее держалось, не выскальзывало. Для начала я уже одно дело промыслил: лесобилет на порубку хвойника выписал, оплатил. Румянцев обещал хлысты помочь вывезти и распилить. Ты же знаешь, что он в Заовражном теперь, заместитель директора леспромхоза.

— Когда я узнал о перемещении Румянцева, то не удивился, — сказал Михаил.

— Тяжело мужику стало совхозом руководить, измотался, здоровье испортил, — уважительно продолжал Хрисанф Мефодьевич говорить о бывшем директоре совхоза «Кудринский» Николае Савельевиче Румянцеве. — Он в райком обращался, но Кучеров его ни в какую не хотел отпускать. А тут Кучерова и самого под нажимом в город перевели, дали ему управление топливной промышленности. Румянцев, не будь дурак, к Игнатию Григорьевичу и попросился. Кучеров подумал и такой дал ответ: если Викентий Кузьмич Латунин одобрит, то место Румянцеву найдется… Ну, вскоре сюда прилетел первый секретарь обкома, поехал по полям, фермам. Николай Савельевич и выложил Викентию Кузьмичу свой вопрос. Латунин внимательно выслушал и согласился Румянцева отпустить. Подыскали замену, освободили и назначили Николая Савельевича заместителем Чипурова. С Чипуровым я тоже знаком хорошо: встречались с ним кое-когда на охотничьих тропах… Чипуров да Гринашко — это же два мировых мужика, страшно охочих до всякого таежного промысла. Кто в Сочи, а они — в кочи. Тайга им, как мне, чище бальзама. Люблю силовых мужиков!

— А кто теперь вместо Румянцева в «Кудринском»?

— Из Нарыма прислали, Султанов. Я посмотрел на него: суетлив, хотя хваткость в нем есть.

— Ты, батя, полжизни в урмане проводишь, а новости все при тебе, — похвалил отца Михаил.

— Я, сынок, не оглох к житейским интересам. И друзей своих почитаю, за ними слежу. — Хрисанф Мефодьевич грудью подался, плечами повел, мол, вот какой я — не чурбан, а живой человек, и все, что вокруг меня есть, близкое и далекое, не безразлично мне, грешному. — А Румянцев моей душе тем больше до́рог, что не спесив был, слово держать умел, веселостью славился… Вон под навесом Соловый стоит, овес с хрустом ужевывает. Погляжу на коня, и Румянцева вспомню. Продал он мне лошадь выносливую. И выстрела не боится. А мог бы сплавить порченую, по поговорке — на тебе, боже, что нам негоже… И про то ты не думай, что одиноко живу. Живу-то, конечно, в лесу, но не молюсь колесу. Заезжают люди ко мне по-прежнему, заглядывают разные мимоезжие. Кто погреться, кто словом обмолвиться. С тех пор, как Утюжного и Хомячиху посадили, больше никто ко мне пакостливой руки не сует. Да и сам я теперь осторожнее сдал, хотя замка на дверь зимовья не накладываю. Но прячу пушнину, прячу! Есть тайничок…

— Помню слова твои: подальше положишь — поближе возьмешь.

Печь перестала гудеть. Михаил насовал в нее толстых поленьев, сырых вперемешку с сухими. На какое-то время печь напрочь заглохла, потом начала потрескивать, набирать силу, и жаркое пламя снова забилось в стесненном пространстве, накаляя до румян бока и трубу.

Отец с сыном теперь сидели в одном исподнем белье, закинув ноги на нары: от двери по полу тянуло холодом. Хрисанф Мефодьевич глядел на собольи шкурки, натянутые на пяла, и в живом лучистом глазу его таилось отрадное чувство, чувство охотника, довольного прожитым днем, весомой удачей.

Михаил понимал отца, хотя самого его охотничьи страсти волновали не очень. Больше охоты любил он рыбалку — жоркий клев окуней или ловлю ельцов, карасей сетями. Поглядев на отца, Михаил вспомнил, как тот уклонился от прямого вопроса: из-за чего у них вышла ссора с Игнахой? Игнаха всегда подгадывал с отпуском к сезону большой охоты, приезжал в зимовье к тестю и они ходили по тайге вместе. А тут какая-то муха их укусила — поцапались. Может, еще раз спросить? И решил сын подступиться к отцу со стороны.

— Перед тем, как мне к Александру ехать, Игнаху у магазина видел. Справный он стал, окреп. А когда болел желтый был, как луковица. Молодец, одолел недуг, не дал хвори над собой верх взять. Чем лечился, не скажешь?

— Народными средствами, — ответил Хрисанф Мефодьевич с легким вздохом. — Медвежьего жира литра четыре выпил, барсучатину ел. Все внутри и зарубцевалось. Врачи удивлялись… Заматерел Игнаха, на тестя поплевывать стал! Да ну его к богу в рай! Живут они с Галиной согласно, и слава аллаху…

Хрисанф Мефодьевич беспокойно повертел головой, поежил плечами, переложил подушку в изголовье повыше, опять откинулся к стенке. Михаил ждал, что отец разговорится сейчас, скажет напрямоту, чем не угодил ему зять или он зятю, но тот, пожевав губами и покряхтев, свернул на свое:

— Так как насчет рубки леса?

— Позаготавливаем! Построим прируб, не построим — запас пригодится в хозяйстве.

— Добро, сынок, — обрадовался Хрисанф Мефодьевич. — Отпуск большой у тебя, северный, успеем и лес повалить, и на охоту сходить. И порыбачить! У меня тут на Чузике в пяти местах морды стоят…

Утопленный в ламповой горелке фитиль начал коптить и примаргивать из-за большого нагара. Заниматься подрезкой, подчисткой было некстати, и Хрисанф Мефодьевич загасил свет. Теперь зимовье немного освещал лишь печной огонь, прыгая бликами по стенам и полу. Горячая горелка лампы еще продолжала испарять солярку, но скоро дух этот улетучился, уступив место терпкому, кисловатому запаху портянок, потника и сырых бахил, ичигов, висящих под потолком на штыре.

За стенкой Соловый звякал удилами, переминаясь с ноги на ногу. Пегий лежал калачом в углу навеса и со сна изредка взвизгивал, видно, грезилась псу погоня за теми двумя соболями, что добыли они нынче с хозяином.

Расслабляясь душой и телом, вздохнул Михаил, за ним отец — троекратно и тяжело. Оба молчали, условившись больше не говорить до утра, чтобы заснуть быстрее. Минут через пять Михаил уже спал, утомленный дальней дорогой, сморенный теплом, тишиной.

«А я так и буду лежать, зенки пялить, — подумал печально Савушкин. — Надо было сказать ему все, не таиться, и, может, полегчало бы, сняло с души тяжесть…»

Хрисанфа Мефодьевича грызла, мучила совесть.

В день открытия охотничьего сезона, тика в тику, приехал к нему в зимовье любимый зятек Игнаха, Михаил Игнатов. Уже много лет начинали промысел вместе. Игнаха держал хороших собак, понимал толк в добыче всякого зверя и птицы, и сам по себе был мужик что надо, способный в крестьянском деле, жадный к работе. Тракторист, бригадир на уборке хлебов, на заготовке кормов — везде у него споро шло, из рук не валилось: сам ухватывал горстью, и другим разгонял ленцу. Старание, умение Игнахи давно заметили. Бывший директор совхоза им нахвалиться не мог, а управляющий Рогачевского отделения Чуркин — Фермером звали его за ухватку — просто считал Игнатова другом. Когда надо было стойки в гнилом коровнике подломить, Чуркин позвал не кого-нибудь, а Игнаху. Дело сделано было, новый коровник, неплановый, с помощью Викентия Кузьмича построили. Да мало того — средства еще отпустили, фонды выделили, и теперь еще один коровий дворец в Рогачеве красуется, на триста голов. Молокопровод у Чуркина! Ни у кого пока в «Кудринском» больше такого нет. Легкая рука у Игнахи, легкая. И по сей день мало кто знает, что именно Игнаха своим трактором подпорки у старого коровника вырывал, помог одру рухнуть. Отжило старое, завелось новое и долго стоять ему, покуда и оно не состарится и не потребует себе смены. В этом вся жизнь…

У Чуркина же Игнаха корма заготавливал, и столько ему накосил, насилосовал и стогов наставил, что рогачевский управляющий ходил зиму паном, не оглядывался, не выдавал дояркам корма по счету: вдоволь всего — кормите скотину досыта, берите у коров молоко, ходите в передовых!

Второй год, как Михаил Игнатов, Игнаха, на повышении: совхозным гаражом правит. Крутится, ремонтирует технику, гоняет ее во все концы. Гаражные хлопоты тоже у мужика ладно выходят.

Надо гордиться Хрисанфу Мефодьевичу своим зятем. И он восхвалял его, только не прямо, а за глаза. В глаза же все чаще стал тыкать, в жадности упрекать. И не знает он толком, Хрисанф Мефодьевич, справедливы ль его упреки, или так себе — блажь одна, голимая напраслина?

И раньше у них так водилось: прежде, чем на охоту идти, ужин в зимовье устраивали. И всегда без скандала, весело, в задушевных нескончаемых разговорах. А тут Хрисанф Мефодьевич сам дал промашку. Забродило у него старое варенье, он добавил в него толченой малины, калины и получилось, как он после определил, «пойлице». Это пойлице вместо кваса и пили. А пойлице оказалось угарным, тяжелым. Хрисанф Мефодьевич приблизил лицо к Игнахе, нацелился в него туманно горящим глазом и пропел петухом:

— А жадный ты все же, Игнаха! Ох, жадный! Много грести себе стал!

Игнаха захохотал, черную бороду в горсть зажал, другой рукой усы расправил, глаза цыганские жарко горели. Смеясь, Игнаха живот потирал ладонью — колики мучили. Ну и тестюшка! Удумал с дурной-то башки! Живут они с Галиной по средствам, покупают себе что надо, детей растят, одевают. В чулок деньги не складывают, гостей принимают-потчуют. Где ж она, жадность-то? Откуда ты ее, тестюшка, взял? А что деньги Игнаха горазд зашибать, так это другой вопрос. Деньги он любит — правда. А кто их не любит, скажи? Он не крадет, не тырит чужое, своим горбом авансы большие оплачивает. С этого и надсаду нажил в каком-то году, еле в здоровые сызнова выбрался. Нет, не скаред Игнаха, не скупердяй. Все по труду. Все по уму.

Хрисанф Мефодьевич слушал тогда зятя, пофыркивал, а фыркать не стоило бы. Ну, послушал, махнул рукой, да и баста. А он, дурень старый, в раж вошел, да в такой, что на Игнаху кинулся с кулаками…

Игнаха сперва шутливо отмахивался, продолжал хохотать. Но тесть вдруг больно завязил ему по скуле. Игнаха вскочил, ухватил Хрисанфа Мефодьевича за шиворот и резко пригнул его голову к столу…

Что дальше было? Охотник-промысловик Савушкин скользнул по полу ногами, ударился носом о кромку стола, потекла юшка на грудь, на рубаху… Не кипятился больше, но затаил обиду. Как это так, горячил он себя, зять тестю, отцу, посмел кровь пустить?! Дерзость неслыханная! Позор!.. На светлую голову потом поразмыслив, Хрисанф Мефодьевич понял, что позор-то пал больше на его башку, чем на Игнахину. Но таился, молчал — не каялся. Ничего не сказал даже Марье. А та все пытала, почему дети к ним в дом перестали ходить? Почему дочь Галина внучат к бабке не водит? Спрашивала Марья у мужа, спрашивала, да ничего не выведала… И Михаилу он не сказал ничего. А чего бы таиться, скрытничать? Упряма башка у чалдона! Спустил бы пар, попросил у Игнахи прощения — и кол на той ссоре вбил.

Но не выходит пока раскаяния. В чем-то не может переступить себя Хрисанф Мефодьевич. Через колодину, через пень в лесу проще перешагнуть, чем самому себе укорот сделать.

Так и не спал до полуночи, ворочался Савушкин.

4

Буровой мастер Калинченко не уставал говорить в свое время о ненадежности устаревших станков и замене их новыми. Голос его звучал не один год с трибун депутатских сессий в области и Москве, на конференциях и активах. В балке ли за чаем, на буровой ли площадке в лютый мороз, при опрессовке ли скважины он повторял:

— Скорее бы нас сняли со старой клячи и посадили на доброго рысака!

С первых же дней своего появления на буровой Михаил Савушкин благодарил судьбу, что она свела его с таким человеком, как Калинченко. В упорной, изнурительной работе шли месяцы, годы, вышка передвигалась с одной разбуренной площадки на другую, люди в бригаде менялись (не все вахтовики выдерживали суровую, полукочевую жизнь), но Михаил в теплый угол не рвался, о легкой ноше не помышлял, хотя с профессией дизелиста мог найти себе место и поуютнее, скажем, механиком на каком-нибудь речном судне.

Что держало его в таежной глуши, среди машинного грохота, лязга железа, опасности? Деньги? Или, может, романтика открывателя нефти?

Какая романтика в том, когда изо дня в день жилы тянуть из себя приходится! И деньги «середине», как выражались бывалые нефтяники: коэффициент не тот, что на настоящем Севере, в том же, сказать, Нефтеграде, в Тюмени, где-нибудь в Ханты-Мансийске. Вот что, пожалуй, верно, так это врожденное у Михаила чувство привязанности к урманам, пусть и иной, чем у отца, Хрисанфа Мефодьевича. Тот тайгу знает с одной стороны — с промысловой. Отца не корми, не пои, а дай ему зверя выслеживать, добывать «дикое мясо», пушнину. В отличие от отца, Михаила не праздно занимал вопрос: где и сколько чего таит в себе эта земля? Где они, нефть и газ? Как скорее добраться к тем запасникам под семью печатями и замками, извлечь на белый свет то, без чего жить человеку в наш век невозможно?

Теперь, когда он прикоснулся к разведке недр, интерес взбудоражил воображение. Иногда из-за этого тоже ладом не спалось, как не спится иной раз отцу. И когда так бывало, приходил по утру он к Калинченко, заводил разговор.

— Не беспокойся, наше от нас не уйдет, — ободрял любопытного человека буровой мастер. — Нам побольше бы дать продуктивных скважин, нащупать пласты «пожирнее». Нефть, конденсат, газ после начнут извлекать добытчики. Я слышал, что службу эту, как только Миннефтепром посадит здесь нефтегазодобывающее управление, возглавит Николай Филиппович Мержин. Этот умеет маховики раскручивать. Знаю его по Нефтеграду…

Калинченко долго, тепло смотрел в таких случаях на дизелиста и улыбался. Михаил Савушкин уходил довольный, останавливался у входа в машинное отделение и вслушивался в здоровый, мощный рокот. И опять думалось, что Калинченко тоже из «силовых мужиков», ровный, спокойный в словах, расторопный в работе. Это не буровик Харин — первый мастак орать да трясти кулаками. Калинченко вызывал в душе Михаила гордые чувства, а Харин — зубовный скрежет.

Последнее время дизелист реже стал видеться и с Хариным, и с Калинченко. На Кудринские месторождения пришли, наконец, буровые станки с электрической тягой. Одолев многие сотни верст, прошагали сюда опоры высоковольтной линии, к каждой буровой вышке пробросили кабель. С введением этого новшества отпала необходимость гонять день и ночь дизельные установки. Сократились числом и дизелисты. На буровой оставался дежурить один моторист на случай, если вдруг кабель пробьет или выйдет из строя подстанция. Тогда и выручат дизели, местная электростанция.

Не привыкший слоняться без работы, спать в ожидании, когда ты потребуешься, Михаил начал учиться газорезке и газосварке, овладел управлением трактора, так что мог оказаться в этих делах полезным и кстати. Частенько его перебрасывали с буровой на базовый поселок Центральный, где работ было, как говорится, невпроворот: там возводили жилье, пекарню, столовую, всякие вспомогательные помещения. Вахтовики уже обживали красивый двухэтажный дом-общежитие, привезенный сюда из Чехословакии. Завидно красиво было внутри этого здания «Унимо»: мебель мягкая, на поролоне, на полу, на стенах — пластик, зеркала, комнаты на троих человек. Это разборное жилье везли сюда из такой невыносимо далекой дали! Бойцы студенческих отрядов собирали его любовно, ставили на основательный фундамент, все расчищали кругом, выметали, вылизывали: стой, «Унимо», красуйся, радуй уютом вахтовиков-нефтяников и всякого, кто заглянет сюда! Пусть люди в тепле живут и комфорте. Пусть только не оскверняют жилище свое порчей, непристойными надписями. Не ломают, не жгут, не коверкают. Эх, эти бы речи да богу встречу…

К стыду, порядка в поселке Центральном не было. Многие комнаты «Унимо» пострадали в дороге: дверные блестящие ручки почти все отвинчены, сломаны, пластик местами напрочь содран. Исчезли куда-то кресла и антресоли. Не все вахтовики шли после смены сначала в душевую, сушилку, а заваливались в грязной одежде на чистые покрывала и простыни, топали по полу замазученными сапогами. Когда видел такое Михаил Савушкин, его коробило. Неряшливый внешне наверняка неряшливый и в душе, думалось дизелисту. Сам он себе подобного не позволял: в балке, где он жил, была чистота. На него глядя, аккуратно держались и остальные.

Михаил задавал вопросы: как и где могли «разукомплектовать» «Унимо»? Отвечали: на складах бытовиков в областном городе. Так надо скорее искать мошенников! Попробуй, найди, отвечали. Легче утерянную на почте посылку отыскать, чем мягкую мебель из «Унимо». Нет хозяина у бытовиков нефтеобъединения. Нет контроля, проверки…

Удрученный таким ответом, Михаил Савушкин умолкал и брался за те дела, что ему были поручены. В поселке Центральном строилось еще два двухэтажных больших общежития из бруса и теса, с красивой отделкой деревом изнутри, с паровым отоплением. Михаил помогал сантехникам варить трубы. Потом его перебросили на котельную, где устанавливали три топки, монтировали приборы и оборудование, чтобы эта котельная в холодное время года бесперебойно давала. Центральному горячую воду с избытком. И здесь, на новом объекте, Михаил Савушкин отличился мастеровитостью, кропотливой прилежностью.

Монтажниками руководил бригадир, человек средних лет, невысокого роста, тощий, как щепка (и в чем только дух держался), но на свой лад расторопный (крикливый правда), занятый делом настолько, что черную поросль на подбородке смахнуть было некогда. Михаила он без лести похваливал, частенько стоял у него за спиной, наблюдал, роняя скупо:

— Вижу, владеешь огнем.

А когда установка котельной уже подходила к концу, предложил:

— Переходи-ка в наше подразделение…

Как-то случилось, что бригадир, не успев отойти от сварщика, увидел просто невероятное: кислородный шланг стал вдруг трещать, коробиться, извиваться змеей, по нему побежало пламя, искры выстреливали. Огонь стремительно подбирался к баллонам с газом, и этих баллонов лежало у стенки котельной штук восемь. Огонь все дальше охватывал шланг, шипел снег. Бригадир монтажников будто окаменел, прирос к земле: казалось, он весь ощетинился, втянув голову в воротник длинношерстной шубы искусственного меха «гризли». До кислородных баллонов оставалось не больше десяти метров. Десять секунд до взрыва, который погубит людей и разнесет котельную. Михаил уже не раздумывал — прыжками бежал к баллонам, а в противоположную сторону — такими же прыжками — удалялся монтажный бригадир…

И Михаил успел. Он скрутил шланг в том месте, где огня еще не было, стиснул его зубами. Газ перестал поступать, с провода улетучилось пламя, лишь ядовитый вонючий дымок желтоватого цвета полз над черным затоптанным снегом, свербил в носу… Михаил расчихался, от чихания на глазах выступили слезы… Не заметил, как подошла шуба «гризли», толкнула в плечо:

— Ну ты… атлет! А я испугался — не вру! Стреканул, как козел от волка. Думал, конец тебе, котельной и тем, кто в ней. Думал, пропала моя головушка… У меня уже было недавно одно происшествие…

— Попить бы… — проговорил Михаил Савушкин, проводя рукавом спецовки по спекшимся губам.

— Сейчас! — Бригадир метнулся в теплушку, вынес оттуда литровую кружку воды. — Пей, дорогой, пей, сокол… Так что я хотел рассказать?

— Про одно происшествие, — подсказал Михаил.

— Ну да, конечно!.. Смонтировали вот так же котлы. Нефть подвели, резервуар накачали, дали горение. Заиграло, загудело, как те самые провода в той песне! Час гудит, два — все в норме. И вдруг рвануло, грохнуло, над крышей пламя и дым… Котлы-то на нефти работали, а нефть у нас тут везде с большой примесью газа. Набралось его много в резервуаре, отводная труба наверху под потолком котельной не справилась, струя газа под большим давлением фонтаном ударила, разбила электролампочку. Вот тебе взрыв и пожар. Загасили ребята, не растерялись, так же, как ты только что… Ну, молодец! Ну, атлет! Слушай, я о тебе дам статейку в газету! В районную, хочешь? Я лично знаком с редактором Павликовым. Фотографию тиснем с твоей героической личностью!

— Зачем эти… шутки ненужные? — насупился Михаил. — Мой недосмотр: шланг не проверил. Старый был шланг, его и пробило… Давайте-ка новый в замену, а то работа стоит. Огонь, как и коня, надо в узде держать…

С тех пор, как он пострадал на пожаре при тушении буровой вышки, дизелист стал воспринимать все огненное по-особому. Смотрит на красный блик печки или на малиновую спираль обогревателя, и почудится ему вдруг запах паленого мяса, и сразу же — неприятный холодок под ложечкой, колючая дрожь в коленках. И вспомнится то душное лето, послышится треск полыхающих досок мостков, перекрытий, увидятся горящие и летящие в вихре пламени полосы рубероида, крики и беготня людей. А люди одеты в легкое, летнее, и попробуй уберегись от ожогов, когда любая искра или уголь, коснувшись незащищенного тела, вызывают ужасную боль.

Много ли градусов надо, чтобы убить человека, животное, дерево сжечь! А что же останется после взрыва атома? Смерч и пепел… Представить себе невозможно такое.

…Никто, кроме них, буровой смены, не видел тогда, как боролись они с огнем. Боролись и не могли до конца одолеть. И это давило и давит на совесть, вызывает в нем чувство вины.

Небывалый пожар на пятнадцатой буровой тем засушливым летом как-то невольно побудил Михаила Савушкина отмечать в разговоре или при чтении книг пословицы, где про огонь говорилось. Вертелось их много в уме, одна другой смысловатее: «Красный петушок по жердочке скачет», «Огню с соломой не улежаться», «Огонь да вода — нужда да беда», «Огонь не вода, охватит — не выплывешь». А вот и не правда, возражал себе в этом месте Михаил. Огонь его крепко охватывал, а он из него живым выбрался. И второй раз с огнем ему повезло. Третьего раза искать не надо. К чему судьбу искушать?..

Благополучно завершив сварочные работы в Центральном, он возвратился на свою буровую. Даша всмотрелась в его лицо и прочитала затаенное что-то. От любящей женщины душевных переживаний не утаишь.

— Миша, ты заболел? Ну скажи.

— Здоров я, Даша. Есть хочу.

— Управился там?

— Да как будто… Премиальные обещали даже!

Она провела рукой по его щеке, склонилась на грудь, примолкла. В столовой не было никого постороннего. Помощница Даши куда-то вышла.

— Минутку, и я тебя накормлю, — спохватилась она.

Михаил в самом деле проголодался. Даша поставила перед ним полную миску борща, жирного, густо-бордового, с плавающим пережаренным луком. Съел, ничего не оставил. Подчистую убрал и двойную порцию гуляша с подливкой и гречневой кашей. И все это было запито любимым клюквенным киселем.

— Да тебя там не кормили! — ахнула Даша. — Оттого ты и грустный такой.

— Да нет, не грустный я, Даша, а просто задумчивый. Причину ты знаешь… Наша с тобой неустроенность из головы не выходит. Вроде вместе, а выходит — врозь.

— Ждать надо, Миша, ждать… И меня любопытные спрашивают: когда, мол, вас с Хариным разведут? Что людям за дело — не понимаю. Но отвечаю: у него спросите, это он разводу мешает. — Даша убирала со стола, за которым сидел Михаил, улыбалась рассеянно. Савушкин встал, поправил на голове у нее поварский колпак, заглянул в кроткие, красивые, немигающие глаза.

— Наелся хоть?

— Спасибо, досыта! На Центральном в столовой готовят не так вкусно. То перепреет, то не допреет… Харин так и не ходит питаться сюда?

— Напрочь забыл дорогу. Из Кудрина возит продукты, больше консервы. Сам себе кок…

— Жалеешь? — Михаил не спускал с Даши глаз. Та стояла уже по ту сторону стойки, на кухне, протирала полотенцем отмытые вилки и ложки.

— Врать не стану. Прихлынет иной раз щемящее что-то, но я передерну плечами, тряхну головой, зажмурю глаза и отгоню… Тут женское, бабье, я знаю. Не один год вместе проявили, что-то же ведь осталось в душе. Только жизни-то полной, конечно, не было, будто подкрадывались друг к другу, примеривались. Он строжился, старался держать меня в страхе. А уважения с его стороны и не видела. Да и строжился он зря. Я не сварливая, смирная. Даже вот кроткою ты называешь… И в мыслях ему поперек не вставала. А может быть, зря? Зато он надо мной грозною тучей ходил…

— Да видели все, что он за птица. — Михаил сцепил пальцы и хрустнул ими. — Конечно, напрасно спуску давала. Поблажка, она человека портит.

— Да тебе-то откуда знать! — рассмеялась Даша, подходя к Михаилу вплотную. — В романах вычитал, что ли?

— И в романах. И так наблюдал, что вокруг меня в семьях делается. А то, что жалость к нему в тебе занозой сидит, — тоже верно. Вы, женщины, сострадательные.

— Голубчик ты мой, Михаил Хрисанфович! — Даша приподнялась на цыпочки, дотянулась, погладила волосы Михаила. — Послушай, Миша, меня поразило, как Харин раскис. Прежнего в нем, который на всех плевал, с каждым готов был зубатиться, считай, не осталось. А помнишь, он йогу делал, на голове стоял? Сильный такой, с гонором, и вдруг сломался, как ржавый гвоздь. А как мне было смотреть на него противно, когда он приходил меня уговаривать! Видел бы, слышал ты…

— Слава аллаху, что не видел, не слышал! — запальчиво вырвалось у Михаила.

— Вот уж и сердишься… Не надо, — просительно, нежно сказала Даша. — Ты говоришь, что я мягкая, тихоня. Пусть. Но если отрезала — все, возврата не будет.

Ему было приятно слышать эти простые слова, такие обыкновенные, знакомые, но сейчас полные для него смысла. Конечно, все утрясется, уладится. Перемелется — мука будет.

Он вышел тогда из столовой радостный, отправился искать Калинченко, чтобы узнать у него, на какую работу выходить завтра…

Месяца два тому назад Даша подала на развод. В загсе пытались, как водится в таких случаях, примирить супругов. Но Даша упорно отстаивала каждое слово в своем заявлении, повторила, что муж ее груб и бездушен… Родился у нее мертвый ребенок, а он улыбался, был этому рад. Как жить с таким дальше? Даша всхлипывала, Харин водил глазами по потолку.

А дальше было совсем неожиданное. Когда спросили Харина, что он может сказать на это, тот вдруг ополчился на самого себя, признал, что понукал, помыкал женой, все это было, мол, все это правда. И жадность показывал. Вот дал однажды супруге двести рублей на сережки, пошли с ней в парамоновский магазин выбирать. Даше понравились серьги с рубином, но стоили они двести семнадцать рублей. И тут он вспылил, стал громко ее при всех упрекать, что жена у него транжирка, тряпичница, закопалась в вещах, как мещанка, но он не намерен ей потакать, ни гроша не добавит к отпущенной сумме на серьги… Даша, он помнит, вся сжалась тогда, повторяла: «Не надо, не надо… Ничего покупать я не буду!» Потом выбежала из магазина и разрыдалась. Он ее стал утешать, оправдываться, объяснять свое отношение вообще к «ювелирному барахлу». Лучше купить костюм или платье, все же наряд, польза есть. Но она уже ничего не желала… Да, бичевал себя Харин, бывал он таким — эгоистом, упрямцем, скупцом. Теперь понимает, как это было дурно и мелочно. Жена вправе его осуждать, ведь она же не иждивенка какая-нибудь, она трудится, никогда не сидела на шее мужа… Если б дали ему возможность исправиться! Если б жена простила ему, обиды не помнила. И в заключение тогда он прибавил чуть слышно: «Покорную голову не секут и не рубят».

Даша была ошарашена. Она ожидала ругани, крика, думала, что на нее ушатами грязь польется, а тут — покаяние, прозрение, чуть на колени не падает ее угнетатель, деспот. Да правда ли это? Может ли быть такое перерождение? Игра, игра! Не верит она, ни за что не поверит… А если даже и правда — поздно уже. Есть у нее человек, которого она любит… С побледневшим лицом, опущенными глазами Даша одного желала: скорее бы это кончилось. Потом была ее просьба:

— Разведите, пожалуйста, нас. — Голос ее был тонкий, дрожкий. — Я все равно к нему не вернусь. Детей у нас нет…

И в этот момент Харин заплакал. Крутые плечи его обвисли, по серым, вдруг как-то разом одрябшим щекам текли натуральные, непритворные слезы.

Даша не выдержала и тоже заплакала, но прошептала:

— Все равно разведите…

Но в загсе дали отсрочку.

Глава вторая

1

Сибиряка, да еще бывалого, расстоянием не удивишь и стужей не испугаешь. Стоит на ногах сибиряк испокон веку твердо, вынослив, размашист, удал, невзгоды ему не в диковинку, и если путь ненароком вдруг заколодит, он разве что остановится, посмотрит и решит, как ему дальше быть.

В разных местах необъятной сибирской земли уроженец ее на свой лад скроен, но скроен умно и сшит крепко — сухожильными нитками, которые не размокают, не преют и поддаются износу не скоро. Коренной сибиряк в любом доступном ему деле спор, не прихотлив и, коли нужда приспичит, работу — тяжелый воз — может тянуть, как вол, если время-поветрие не обленило его, корысть не испортила душу, не взяла за сердце тяга к легкой и сладкой жизни.

Конечно, и в Сибири-матушке народ был и есть разный, но людской костяк, становой хребет, и поныне прочен, могуч, и дай бог ему оставаться таким на веки вечные.

Сибирью можно легко заболеть и никогда от этого приятного недуга не излечиться. Тот, кто Сибирью пленен, останется ее пленником до конца дней своих.

Счастливый пленник!

Владимир Иванович Краюхин еще относительно молод, но уже двадцать три года успел прожить в Нарымском краю. И не кается, не мечтает сменить полушубок и меховые унты на легкий южный наряд. Деревеньку свою на Ладоге, где родился и рос в крестьянской семье, вспоминал, но мимолетно как-то, наплывом: накатит, мелькнет что-нибудь из далекого детства, шевельнется в душе и удалится, растает. Чаще другого вставали в памяти послевоенные годы, холод и голод, поездки на лошадях в школу в соседнее село, заснеженная дорога, и как гнались однажды за ними волки, и возница гнал кнутом и криком храпящего, взмыленного коня. Розвальни на раскатах швыряло, ребятишки вцепились в возницу, в отводья. И чудом никто не вывалился в сугроб на растерзание голодным хищникам.

Эта картина вставала в сознании отчетливее, когда приезжал он на Ладогу, в деревеньку свою, бродил по дорогам, полям. Те места изменилсь с той давней поры, было немало настроено и домов, и заводов, и элеваторов, но ничто не могло здесь сравниться с Сибирью — все было дробнее, мельче. Стройки не поражали масштабом. Расстояния не мерялись сотнями верст. Леса пониже и дым из труб пожиже. Побродит Владимир Иванович вдоль-поперек отчего края, повидает родных, знакомых и затоскует, заторопится вдруг в нарымские земли, в урманы, в самую северную их оконечность, к знаменитому Самотлору поближе, известному теперь на весь мир. В прощальный день отъезда смотрят на него сестры и братья, вздыхают и повторять, удивляться не устают:

— Что за пряники в тех краях стряпают и пекут?! Никак ты навеки с Сибирью сроднился.

— Если бы век прожить там, и то не наскучило бы! Приезжайте ко мне погостить. Все только сулитесь…

Сибирь давно жила в сердце Владимира Ивановича Краюхина, властвовала над ним. Здесь он учился в ремесленном, откуда жестянщиком вышел, попал на большой завод в городе, работал похвально, учился в строительном институте. Год окончания совпал с той порой, когда в будущем Нефтеграде строители палатки разбили, первый камень заложили. И поманило туда, в эту неустроенность, к большому делу.

Приятно вспоминать теперь, как там все начиналось. Светлый, красивый город поднялся над полноводной обской протокой и стоит вот уже двадцать лет. Был там Краюхин позже на разных выборных должностях и много старался, чтобы людям жилось в Нефтеграде уютно и обеспеченно, в просторных квартирах со всеми удобствами. Чтобы прославленные театры сюда приезжали, ансамбли, оркестры, ибо давно и мудро изречено, что не хлебом единым жив человек. Тогда в Нефтеграде был партком, и Краюхин занимал там должность заместителя секретаря парткома.

Последние года четыре Владимир Иванович был председателем райисполкома в хлеборобном районе области. Работал, старался, но уехать ему оттуда хотелось: отчасти из-за того, что Север манил, отчасти по причине трений с первым секретарем райкома. Уж больно тот был слабосильный, осторожно-стеснительный, ждал больше подсказки сверху и мало что решал сам. Уметь оглядываться, конечно, надо, но не до такой же степени. А у Краюхина натура требовала размаха и широты, простор ему нужен был, дела недюжинные. В Нефтеград, откровенно сказать, он не рвался. Там все давно притерлось, отладилось. Манила его новизна Кудрина, туда не терпелось попасть. Обстановку, какая сложилась в этом нефтегазоносном районе, Владимир Иванович изучил хорошо, словно не только чувствовал, но и наверняка уже знал, что рано иль поздно туда попадет. Месторождения еще только предстоит осваивать, обустраивать. Как следует к промыслам там еще и не приступали — течет с кудрииских площадей жиденький нефтяной ручеек, вливает в общий поток несколько тысяч тонн, а надо вливать миллионы. Не капилляром каким-нибудь быть, не придатком — полнокровной артерией. Нефтепровод построен, но он не наполнен. Средств в эти месторождения вбили с лихвой, а отдача пока мизерная. Город Сосновый в зародыше, его надо строить, без своей опорной базы далеко не шагнешь, так и будешь топтаться на пятачке. Палеозойская нефть — проблема огромная. Газ собирать надо и до ума доводить, хватит отапливать небо. Есть над чем призадуматься, есть…

Избрали Краюхина первым секретарем Парамоновского райкома согласно, речь его краткую выслушали. Отметили, что не многословен, не из тех, кто любит переливать из пустого в порожнее, штампами не оброс, не витийствует. И биография трудовая. Нефтяной север знает не по наслышке. Все были согласны, что замена Кучерову пришла достойная, хотя отпускали Игнатия Григорьевича на службу в область с большим сожалением.

На бюро обкома тоже препятствий не было. Только после бюро приятель один, давно знавший Краюхина, оттеснив Владимира Ивановича в уголок, ощупал с улыбкой его могучие бицепсы, размахом рук своих плечи ему измерил и как бы для уточнения спросил:

— И какой ты имеешь вес?

— Если в масштабах Парамоновского района взять, то пока чисто номенклатурный. Авторитет и влияние еще зарабатывать надо.

— Да я про твой вес физический спрашиваю! — рассмеялся душевно приятель.

— Мой физический вес уже много лет постоянный и равняется ста двенадцати килограммам.

— Ну тогда тебе и карты в руки, — подмигнул ироничный и добродушный человек. — С таким здоровьем ты поднимешь Парамоновку на новую ступень! Желаю успеха…

За полгода Краюхин побывал во всех населенных пунктах парамоновской земли, имел представление о шпалозаводе, о рыболовецких бригадах, о каждом совхозе, сплавном участке и леспромхозе, успел облетать многие буровые, знал, чем дышат сейсмики и нефтеразведчики, кто нуждается в помощи, без которой немыслимо двинуться дальше, кто из руководителей заваливает работу на вверенном ему производстве по нерасторопности, нерадивости. Таких на первый случай можно было предупредить, приглядеться к дальнейшему их поведению и сделать вывод: или способны хозяйствовать и выправляются, или негодны и от таких надо скорей избавляться.

Конечно, сильный, умелый хозяйственник — ценность в любом настоящем деле. О таком не скажешь, что он так хозяйничает, что от себя по миру ходит. Хозяина видно и по делам, и по речам. Кто говорит водянисто да обтекаемо, тот и в работе ни рыба, ни мясо. Краюхин по житейской практике это давно усвоил.

По осени — урожай еще не везде в районе сняли — довелось Владимиру Ивановичу заехать на Рогачевское отделение совхоза «Кудринский» к Чуркину, о котором секретарь райкома был уже немало наслышан, но встречались они впервые лицом к лицу. По рукам поздоровались — крепко жали, улыбались друг другу открыто, прямо в глаза глядели. Пальцы стиснув, не спешили их разжимать, покрякивали: мускулистые, крепкие у обоих руки, ладони литые, горячие.

— Вот ты какой! — сказал секретарь райкома.

— Кто-то меня не таким рисовал? — спросил Чуркин.

— Сходство полное, не завысили, не занизили, — ответил Краюхин. — Покажи мне хозяйство свое, Тимофей Иванович. Хочу увидеть, где у тебя тут хваленый порядок. Садись в машину.

На полях, куда бы они не свернули, урожай подчистую был снят. Оставалась солома, но и ее уже сволакивали в бурты, скирдовали. Краюхин знал по сводкам, что Рогачевское отделение запасло всех видов кормов с превышением почти в два раза. При таком положении дела иной управляющий на солому не посмотрел бы, а этот вон прибирает.

— На черный день пригодится, — кивнул Владимир Иванович.

— Нам черный день не грозит вроде, да другие в нужде оказаться могут, — сказал Чуркин. — Еще, кажется, не было года, чтобы солома у нас пропадала. Соседи новосибирцы с кормами частенько бедствуют. И нынче уже наведывались ко мне, договаривались. По зимнику все скирды отсюда вывезут.

— Разумно живешь, Тимофей Иванович, — похвалил секретарь райкома. — Значит, недаром Фермером окрестили! Ты, конечно, прости, что я запросто так.

— А по мне этак сподручнее. Где запросто, там души больше.

На окраине деревни монолитно стоял новый коровник, тут же неподалеку достраивался другой.

— На бригадный подряд переходим, — сообщил Чуркин. — Такие хоромы-то заимев, совестно по старинке работать…

От Рогачева дорога вела в Осипово, и Краюхин прямым ходом поехал туда. В Осипове находился передовой лесозаготовительный пункт, где и начальствовал прославленный белорус Гринашко. Уже двадцать пять лет Иван Александрович жил на берегах Чузика, осибирячился, отаежился, прослыл толковым охотником на всякую дичь и всякого зверя. Гринашко держал в поселке образцовую дисциплину, добивался во всем порядка, и план по лесу у него не трещал. А как доставался ему этот плановый лес, знал хорошо только он сам да его рабочие.

Раскряжеванные столетние прямоствольные сосны золотисто, в накат, лежали на нижнем складе у речки. С приходом большой воды, сразу же за последним уплывшим льдом бревна молем сплавлялись до нужного места, где их закошеливали и отводили катерами к шпалозаводу. Из всего района лучший лес был на участке Гринашко, который он вывозил за семьдесят с лишним верст от реки Чижапки.

Краюхин познакомился с Иваном Александровичем на районном совещании по лесу и сразу запомнил этого с виду неброского человека, бойкого, острого на язык и скорого на ногу. Ходил он быстро, руки и плечи при этом играли в движении, голову поворачивал резко, глаза то щурились, то распахивались, и было в них много живости, затаенной насмешливости. И улыбался Гринашко часто, непринужденно, и улыбка могла перейти вдруг в приятный, как бы хрустящий смешок. В нем так и проглядывала предельная искренность, доброта. И весь он был до предела насыщен энергией… Кто-то из членов бюро райкома, знавший Гринашко не один год, приватно сообщил Краюхину, что Иван Александрович всем хорош, но вот пошаливает с прекрасным полом. Что, мол, даже жалобы на него поступали, но теперь стало тихо — не то совсем остепенился, не то похитрел, переполоха не допускает. Хихикнув, член бюро пустился было секретничать по поводу интимных дел директора Заовражинского леспромхоза Чипурова, но Краюхин, не терпевший наушников и не любивший без надобности лезть в «дела сердечные», оборвал любителя копаться в грязном белье. Тот сразу осекся, извинился и отошел…

Подъезжая тогда первый раз к Осипову, Владимир Иванович увидел крепкий, красивый поселок на берегу Чузика, с чистыми, не захламленными улицами, что не часто встречалось по леспромхозам (обрезки, щепа повсюду валяются, изношенные детали машин, обрывки тросов). Ничего такого здесь не было видно. Дома большие и прочные, узорно обшитые, с веселыми выкрашенными наличниками, под шиферными и тесовыми крышами. Везде одинаковый, ровный штакетник, под окнами палисаднички, где молодые березки, кедрушки росли в обнимку с рябиной и черемухой. Клуб, магазин, контора — все отличалось новизною и прочностью. Лесопункт жил и, по всему видать, хиреть не собирался.

Краюхин уже знал, что через Осипово, пролегает зимник на Кудрино и прямо на нефтепромыслы, по которому беспрерывным потоком везли грузы для нового города, для нужд нефтяников. С весны, пока Чузик не входил в берега, на реке было весело: те же строительные материалы поднимались к причалу самоходными баржами. Но сейчас была осень, река обмелела и жизнь на ней замерла.

День был воскресный, в конторе искать некого, и шофер Петя, возивший и раньше первого секретаря райкома и потому знавший все дороги и перекрестки Парамоновского района, равно как и всех должностных лиц, сразу повез Краюхина к дому Гринашко.

Гринашки копали картошку, пользуясь свободным погожим деньком. Иван Александрович со своей женой уже заканчивали работу: два вороха крупных розовых клубней сушились на песчаной земле под мерклым осенним солнцем.

— Помочь, или сами управитесь? — здороваясь, громко спросил Владимир Иванович, опираясь на прясло. — Хорош урожай, видать! Земля сыпучая, да еще унавоженная. На такой, поди, все растет.

— И арбузы, и дыни на парниковой грядке, — ответил Иван Александрович, охлопывая ладони. — Позвонили бы хоть, предупредили! А то вот застали врасплох… Торопимся бараболю убрать, в погреб сухую ссыпать.

— Как дела производственные? — поинтересовался секретарь райкома.

— Надо бы лучше, да некуда. — Гринашко поморщился, щипнул кончик широкого вздернутого носа. — Во всем опять успели. Даже и говорить неудобно, вроде как хвастаюсь… Оно, конечно, и вымотались. Лес легко не дается. Да и всякое-то хозяйство вести — не штанами трясти. Брать древесину, брать далеко, из труднодоступного места, брать хорошую — тяжело.

— Но ведь берешь, Иван Александрович! — сказал одобрительно Краюхин. — По всем позициям выходишь в лучшие.

— Зима покажет… А вам пообедать надо! Сейчас я жене скажу…

Краюхин остановил его.

— Не отвлекай. Если не против, отъедем на бережок, сварим ушицу по-быстрому. Заодно и о деле поговорим.

Водитель Петя разводил костер, вбивал рогульки, пристраивал котелок. Все, что требовалось для ухи, уже было припасено. Пока кипело, варилось, Владимир Иванович стал обговаривать тот вопрос, ради которого и завернул к Гринашко.

— Вот в чем задача, Иван Александрович. На нефтяных месторождениях, как ты конечно знаешь, разбуриваются «кусты». Под каждый «куст» готовится площадка четыреста на четыреста метров. «Кустов» на Кудринских месторождениях придется на протяжении лет разбуривать больше ста сорока. Места таежные, почти сплошь хвойники.

— Чую, — тряхнул головой Гринашко. Глубокая складка прочертила его переносье. На багровом лице (следы тяжелых трудов и морозов) светло и живо отражалась работа мысли. — Нам это кстати, потому что хвойника на лесоучастке осталось мало.

— Речь не только о вырубке. Туда надо будет везти балки, устанавливать их в удобных местах, монтировать пилорамы, разделывать древесину полностью. Что похуже — пойдет на оборудование оснований площадок. А первосортный лес в дело, в дело! Большая выгода вам, лесорубам, и нефтяникам, а в общем — государству. Довольно переводить добро, выкорчевывать лес с площадей и оставлять его короедам. Таких безобразий нам больше прощать не будут. Заовражинский леспромхоз тоже готовится к дальним вахтам в те же края.

— Чипуров своего не упустит, — уважительно произнес Гринашко, отодвигая резиновым, сапогом разгоревшиеся сучки. — Следи, Петро! Жир-то сплывет.

— Масла добавим, — не растерялся Петя.

— Работа на «кустах» предстоит долгая, готовиться к ней загодя надо. — Гринашко попробовал уху на соль и облизал губы. — Вам как раз, а мне невдосоль. Круто люблю солить. По мне мужики ни в соли, ни в ходьбе в тайге не равняются… На сколько, примерно, лет нам лыжи туда вострить, Владимир Иванович?

— Десятка на два по меньшей мере. При таком варианте лесная промышленность в Парамоновском районе оскудеет не скоро…

Пообедав по-походному у веселого жаркого костерка, секретарь райкома уехал в тот раз от Гринашко с надеждой заглянуть к нему снова в начале зимы. Но холода обрушились, как удар.

Весь декабрь морозы держались за сорок, а в иные дни спиртовый столбик термометра опускался ниже пятидесяти. Лет десять кряду не наваливалось на нарымскую землю таких холодов. Все коченело, земля затягивалась плотным тяжелым туманом. Над Парамоновкой и повсюду окрест мглистая стынь висела и днем, и ночью. Из-за пелены в темень не было видно звезд, а солнце проглядывало лишь в полдень. Лучи его словно тлели, не способные ни обласкать, ни согреть, только на короткое время озаряли гулкую и, казалось, мертвую землю. Пролетающие высоко самолеты тоже были неразличимы, и рокот их был не похож на обычный, знакомый. Трескучий, он как бы раскалывался на мелкие крошки и осыпался с выси на поля, на тайгу, на крыши домов с султанами дыма над трубами.

Все виды работ замерли на лесосеках. Дети не ходили в школу.

Мороз учинил проверку, так вывернул и показал все изъяны, что было бы не под силу и целому легиону самых строгих и неподкупных инспекторов.

Управление разведочного бурения в Кудрине и без того за последние годы находилось в дурном положении, а тут и совсем, как шутили невесело, «опарафинилось». Именно буровики-разведчики поставили «рекорд» по авариям и простоям, не доработав несколько тысяч часов.

Краюхин поехал в нефтегазовый угол Парамоновского района вторично лишь в январе. По пути побывал в Заовражном, Осипове, Рогачеве. Там работа по-прежнему ладилась, ни Чипуров, ни Гринашко, ни Чуркин на лопатки морозом положены не были, хотя и они в лютый декабрь хватили горя. Но лес шел. Лишний раз приходилось убеждаться, что рачительного хозяина застать врасплох невзгодами трудно. Природа часто бывает немилостива и насылает те самые черные дни, о которых всегда помнить надо. Вот эти три хороших хозяина, разные по натуре, были крепко схожи в одном: наперед думали и предвидели.

В эту поездку добрался Краюхин до самого сердца месторождений, до вахтового поселка Центральный. Совещание с бурильщиками-разведчиками показало, что руководители подразделений топчутся на месте, больше заняты препирательствами, чем общим делом, венец которого — нефть и газ. Амбиция, спесь точно смола к иным хозяйственникам прильнули. Пальцем показывают друг на друга, а вот усилия в одну жилу собрать, в общий натяг вложить, не могут.

И в Сосновом восхищаться пока было нечем. Пока там строительная площадка, на которой ни шатко ни валко топчется передвижная механизированная колонна. Объектов подняли горсть, а плешин в прекрасном сосновом бору еще прибавили. Недавно тут был второй секретарь обкома партии Юдин, давал раскрутку. На самом виду огромный гараж поставили из крупных железобетонных блоков! Умнее ничего не могли придумать. Юдин дал указание закрыть обшарпанные стены красочными панно на спортивные темы. Глядя на все здесь содеянное, Краюхин дал себе слово добиться в областном центре таких поправок к проекту города, чтобы сохранить максимально сосновый бор. Не проклятье хотелось ему услышать в будущем от жителей здешних, а слова благодарности.

Жизнь столкнула Краюхина еще с одной задачей: переправами через многочисленные речки. Не за горами весна, сев начинать, а тяжелая техника опять все переезды нарушила. Знакомое дело: ездит всякий, а ремонтировать, строить — никого не допросишься. Срочно пришлось созвать совещание руководителей, за каждым хозяйством закрепить участок — делайте дренажи, вбивайте сваи, наводите мосты, и чтобы не позже апреля все это успеть, а затянете — на бюро отвечать придется…

Всю неделю пришлось заниматься делами вплотную с утра до позднего вечера. На подстанции в Кудрине вдруг возникла утечка электроэнергии. Пять дней ушло, пока отыскали причину… В Тигровке нарушилась выпечка хлеба, надо было наладить завоз самолетом… В Сосновом строители жаловались на плохое снабжение молоком, что-де негде подстричься, сделать прическу, отремонтировать телевизор. Все справедливо. И напрашивался сам собой вывод: нужен сюда хозяин, умный, опытный человек. Вот когда Нефтеград строили, осваивали там первые промыслы нефти, тогда такой человек там был — Николай Филиппович Мержин. Далеко он виделся всем, и вовсе не из-за своего двухметрового роста. К нему тянулись, искали общения с ним.

Краюхин задумался: как бы сюда заманить Николая Филипповича?

2

Если бы Мержин пошел не в нефтяники, а в актеры, то лучшего исполнителя на роль рыцаря печального образа трудно было бы сыскать. У Мержина, правда, не было ни бороды, ни усов, но впечатляющая поджарость и голенастость, прямой острый нос, тонкой резьбы подбородок, весь выразительный облик его и особый духовный склад давали право на такое предположение. Честь, справедливость, достоинство ставились Николаем Филипповичем весьма высоко. Был он упрям, напорист и охотно иронизировал над собой, потирая полученные в схватке с высоким начальством синяки и шишки, не удивлялся этому и считал, что так с ним и быть должно, что это ему от роду написано, ибо «драчливый петух голенаст живет».

Знаток русского языка Даль толкует, что лицо человека представляет дары духовные и распределены они будто бы так: лоб — дар небесный, глаза — созерцанье, нос — постижение добра, а губы — хвала духовная. Как бы там ни было, но лицо Мержина действительно отражало суть его яркой натуры и впечатляющей внешности. Кто видел однажды Николая Филипповича, запоминал его на всю жизнь. А общение с ним оставляло след не только в памяти, но и в душе.

Будучи человеком до мозга костей деловым, имеющим прикосновение к истории сибирской нефти, а к Нефтеграду с его промыслами и полную причастность, Мержин не мыслил своего существования без музыки, театра, литературы, в которой умел отобрать интересное, истинно ценное. Изобразительное искусство он понимал не хуже иного аттестованного знатока-толкователя. И тем удивительнее, что заезжему известному скульптору он отказался позировать. А тот, познакомившись с Мержиным, понаблюдав за ним в деловой обстановке и непринужденной беседе за чашкой кофе, хотел высечь бюст из красного мрамора — именно этот материал, по мнению мастера, больше всего подходил к облику прославленного нефтяника.

Скульптор был седовласый, с приятным голосом и отточенными манерами. Доверие он внушал полное, и его порыв иначе как благородным нельзя было назвать. Он говорил:

— Да поймите, любезный Николай Филиппович, что сие для истории нужно!

— История потеряет не много без моего портрета, а точнее — не потеряет ничего, — уклонился Мержин от настойчивости ваятеля. — Не могу я часами сидеть истуканом, когда дела за ноги с кресла стаскивают. Миллионы тонн нефти из скважин выкачиваем, а каждая скважина — это как девушка: чтобы согласие было, ее надо обхаживать, гладить.

Скульптор смеялся и продолжал настаивать:

— Я бы после вам гипсовый слепок на память прислал…

— Конечно заманчиво, — лучился улыбкой Мержин. — Свой бюст я отправил бы к отцу с матерью на Кубань, посоветовал бы им прикрепить его к коньку крыши вместо резного петуха. — Задумался, чуть отвернувшись. — Вот тоже в родной дом заехать некогда, в письмах родители сетуют…

Так и не столковались они, скульптор и Мержин, в то время начальник нефтегазовых промыслов в Нефтеграде.

Гость уехал, но дело на этом не кончилось. Через месяц примерно Николай Филиппович получил распоряжение из области: выслать на имя скульптора две фотокарточки, в анфас и в профиль. Оказалось, что ваятель отступать не захотел, заключил договор с управлением культуры, взял под него солидный аванс и сказал, что скульптурный портрет нефтяника из Нарыма появится на академической выставке…

Фотографии Мержин выслал, бюст его из красного мрамора изваяли, выставили на обозрение публики и кто видел, тот сказывал, что получилось «и сходно, и здорово». Сам же Мержин себя в мраморе «не лицезрел» и слепка гипсового не получил, видать, скульптор обиделся на его несговорчивость. Переживаний на этот счет у Николая Филипповича не было, но шутка вырвалась:

— Не удалось мне собой петуха заменить на коньке родительского дома! Придется самому ехать.

И он в тот год выбрал время побывать на Кубани.

Мержин был с хутора, а находился хутор верстах в тридцати от большой станицы. Мать — колхозница, отец тоже, стало быть, и он колхозник, если смолоду приобщался к крестьянскому делу, днями пропадал у отца в кузне. По происхождению Николаю положено было всякое мужицкое ремесло знать и уметь. Ладно пахал и сеял, хлеб косил и траву, управлялся с конями, волами, ухаживал за фруктовым садом. И плотницкое ремесло ведал, и обувь тачать умел, хотя в мастера по сапожной части не вышел.

Хорошего видел мало, в раннем возрасте хватил голода, потом, едва начали сносно жить, война нагрянула, муки и смерть принесла. Целый год пришлось быть в оккупации. Неподалеку от хутора проходила та самая «голубая линия», где дрались наши с фашистами с мая по сентябрь сорок второго года: не хотели гитлеровцы открывать дорогу в Крым, да пришлось так драпать с «голубой линии», что и про Крым забыли.

Станицу и хутор брали румыны. Перед самым захватом отец Николая пошел в военкомат, но на врачебной комиссии его вновь признали негодным к строевой службе: сердце и легкие были надсажены в кузне, боль и одышка охватывали мужика. Отец переживал, что его не приняли даже в ополчение, но хутор свой не оставил.

Родитель имел привычку собирать в ящик всякие железяки. Захватчики делали обыск, добрались и до заветного сундучка кузнеца, нашли там среди разной дребедени патрон от маузера. Стали допытываться, где спрятано оружие, где находятся партизаны? Маузера у отца никогда не было, а где скрываются партизаны он тоже не знал. Фашисты поставили кузнеца спиной к стене хаты в большой комнате, били сапогами, прикладами. Лицо родителя было темно-серым от вьевшейся копоти, и руки такие же, огрубевшие от постоянной кузнечной работы. Скорее всего именно этот мужицкий вид и упрямство, с каким отец тихо, но твердо все отрицал, подействовали. Его оставили в живых…

Поправившись, отец ушел из дому, ему удалось добраться до фронта. Он стал пулеметчиком, участвовал в форсировании Одера, за храбрость получил две недели отпуска, побыл дома, вернулся. Тут же пошел проведать бойцов-товарищей, забрел на минное поле и подорвался… Он потерял глаз, ему искорежило ноги… Врачи не давали надежды на жизнь.

Но он выжил. После сам удивлялся и говорил нередко:

— Такой я живучий, что даже не верится.

Теперь отцу без году восемьдесят, еле ходит. Давно у него гниет нога. Врачи настаивают, чтобы отнять. Не хочет и слышать.

— Закат мой близок. Помру — похоронят. Но хочу в могиле лежать с ногами…

Родители воспитали в Николае уважение к порядку. Всегда тянуло его к дисциплине. Помнилось: если мать замечала за ним неряшливость, то говорила на это пословицей:

— Что за порядок — огород без грядок!

По-крестьянски просто, не обидно, а вразумительно.

Отец почему-то хотел, чтобы Николай стал инженером. Сын прилежно учился в станице Крымской и раз в неделю появлялся на хуторе у родителей. Набив немудреными продуктами рюкзак, напрямую через горы и балки вновь мерял шагами немалое расстояние до районного центра, где была десятилетка. Даже случайный транспорт не попадался тогда в тех местах усталому путнику. Да если бы и попался, платить за проезд было нечем. За квартиру Николай рассчитывался принесенными из дому продуктами.

Предложение отца стать инженером не выходило у Николая из головы, но когда аттестат получил, окончательно, кажется, понял, что место его в медицине. Мать поддержала, отец промолчал. Написал Николай Мержин запрос в Ленинградскую военно-медицинскую академию и получил оттуда короткий ответ: сдадите экзамен на «хорошо» и «отлично» — будете приняты. Не был уверен в то время Николай, что сдаст вступительные в такое солидное учебное заведение, не надеялся на свою подготовку.

И заметалась душа, стала выход искать и нашла. Черту метаниям подвел простой вывод: родители бедные, денег, чтобы квартиру снимать, нету, значит и трепыхаться насчет Ленинграда нечего. Ищи, голубь, место на такой крыше, где тебе подходяще будет.

И попала ему на счастье книжечка для поступающих в Грозненский нефтяной институт. Уверенно, гордо смотрел на него с обложки бравый парень, одетый в форменный китель с эполетами, и… обещал большую стипендию.

До Грозного близко. И в книжке написано так хорошо про поиски нефти, газа, про институт, где платят студентам по четыреста рублей в месяц (как раз послевоенная денежная реформа прошла) и в общежитии места дают.

Николай устремился туда и — срезался на немецком, который, как он был уверен, знал нисколько не хуже русского. И не добрал-то всего два балла! На редкость плотный был конкурс…

Что делать? Куда податься? Собралось их трое таких. Проговорили всю ночь напролет, а на утро скорее в Баку. И не прогадали: там в нефтяном институте был недобор.

Наука, известно, дело тяжелое. И давалась она крестьянскому парню трудно. Брал усидчивостью, мужицким упорством. Сдавал на стипендию каждый семестр, а то бы жить было не на что.

Диплом Николай Мержин писал по гидродинамике нефтяного пласта: как ее применять при освоении нефтяных месторождений. Тогда это считалось новым словом в нефтяной промышленности. Защита диплома прошла так успешно, что Мержина пригласили остаться в Баку при академии наук. Отказался:

— Надоели песок и пыль. По степям соскучился.

Уговаривать стали, но видят — напрасно. Распределили его в Татарию, и жену вместе с ним. К тому времени он уже обзавелся семьей. Последнее слово в их окончательном трудоустройстве осталось за министерством. И вот оттуда пришли направления: жене — в Краснодарский край, ему — в Среднюю Азию. Сгребся Мержин и махом, в Москву. В министерстве кадровиком сидел фронтовик. Не упрекал, внимательно выслушал и дал добро обоим супругам в Краснодар, в родные места Николая, но без должности, мол, приедете и определитесь на месте.

Оттуда, с краснодарской земли и началась житейская школа нефтяника Мержина.

В кармане диплом «с отличием», с ним можно добиться назначения и на командную должность, но Мержин скромно, приглушая свой приятно рокочущий баритон, попросил послать его туда, где можно года за два всему научиться. Таким местом был подземный ремонт скважин. И в наши дни, когда изобретено столько устройств и всевозможной техники, труд подземников гораздо сложнее и тяжелее, чем работа, скажем, вышкомонтажников. Но Мержин знал, куда шел.

С начальством он вступил в такой уговор: идет на подземный ремонт скважин простым рабочим, но чтобы в его бригаде никто не знал что он инженер. Ему хотелось пройти всю цепочку от рядового слесаря до инженера промысла. И задуманное стало осуществляться.

Бригадиром у Мержина был выпускник фабрично-заводского училища, достаточно опытный «ключник», как его называли ремонтники между собой, а Мержин ходил у него «на подхвате». Начало пятидесятых годов, известно, тяжелое время было, все вручную крутить приходилось, и у ремонтников скважин много имелось всяких ключей. Бригада шла третьей вахтой и располагалась на самом берегу Кубани. На спуско-подъемочных операциях у бригадира-фэзэушпика была отработана такая «метода»: чуть опустится ночь, он кричит:

— Технику не глушить, пусть гудит, а мы все до одного — спать!

А перед утром начинался жуткий аврал: гремело железо, визжали троса, бегали взмыленные рабочие, перекатывали, таскали трубы. За два часа успевали все нормы выполнить, но от изнеможения едва держались на ногах.

Работа с запарками, на износ, длилась для Мержина полгода. Бригадир-«ключник» был сильный парняга, себя не щадил и Николая, помощника своего, тоже не хилого, загонял в доску. Голубые глаза Николая от надсады синели, тень падала на веки, на белках проступали красные жилки, русые волосы (он их всю жизнь назад зачесывал) мокро мочалились, сползали на уши и щеки. Наверно, с тех пор прорезались у него морщины на лбу, а с годами углубились. Но с лица, помнит он, красный был, как чисто отмытый бурак, не то, что теперь — серая пыль легла. Что там! Тогда была молодость, крепость: сердце стучало надежно, с бодрым гулом гнало по жилам кровь…

Однажды на отдыхе «ключник» особенно пристально всматривался в лицо Николая Мержина. Наведет на него глаза — отведет, покосится — и снова взгляд спрячет. Почувствовал Николай, что бригадир о чем-то спросить его хочет и вроде робеет. Но «ключник» решился-таки.

— Правда, что ты, Николай, инженер?

— Откуда узнал?

— Сказали.

— Давно?

— Недавно…

Отступать было некуда, признался во всем.

Пройдя испытания, какие сам и назначил себе, Мержин получил пост оператора по добыче. Руководителем стал у него однокашник по институту. Николай Филиппович при встрече обрадовался:

— Толик, здравствуй!

Тот закряхтел, покраснел и ответил:

— Никакой я тебе не Толик! Обращайся ко мне только по имени, отчеству.

И здесь же отдал распоряжение брать в руки топор и идти рубить хворост, ибо, за неимением леса, хворост использовали для обустройства скважин.

Рубит Мержин хворост, в кучи стаскивает, а обида-жучок сердце точит… Но есть справедливость, есть! Без нее для одних жизнь была бы сладкой-сладкой, для других — как полынь, горькой, безрадостной. Так и произошло, по справедливой раскладке: Мержин по службе Толика обошел, стал на Кубани начальником промысла. Иной тут же закипел бы от злой памяти, отомстить постарался, но Николай Филиппович был не из таких. Все, чем обогатился, чему научился за добрый десяток лет, начиная со скамьи института, употребил для пользы общего дела. И говорили о нем на нефтепромысле так:

— Этого на мякине не проведешь! Он и в чужих делах разбирается не хуже, чем в собственных.

А других инженеров, случалось, вышучивали, да так еще, что хоть глаза завязывай и беги. Одной женщине, нефтянику с высшим образованием, звонят однажды:

— Беда! Принимайте срочные меры: кран-блок в забой упал!

Та подняла настоящий переполох, дозвонилась до начальника управления, просила помощи, дескать, невиданная авария приключилась.

Воистину «невиданная». Хохот поднялся на всех этажах и ступеньках управленческой лестницы, до боли в боках покатывались искушенные нефтяники. Кран-блок представлял собой махину около тонны весом, а забой — это дно скважины. Как могла провалиться глыба металла в узенькое отверстие, улететь в преисподнюю? Верблюду пролезть в игольное ушко было бы легче…

Такие бывали розыгрыши, так проверяли тех неискушенных, кто после вуза хотел сразу подняться высоко по службе и командовать, не испытав авралов с каким-нибудь лихим бригадиром-«ключником».

Получил Николай Филиппович Мержин на родной кубанской земле орден «Знак Почета». Вручали награду в Москве. Портрет его появился на Всесоюзной выставке. Едва эта волна приятностей поутихла, новая радость: предложили поехать в Индию на несколько лет, помогать дружественному государству осваивать недра. Но тут свалилось несчастье: ногу сломал. Загипсовали, сунули костыли. Книги читай, газеты — времени куча! И выудил вдруг информацию: в Приобье, на севере, богатые залежи углеводородов открыли. Болота, тайга — неимоверные трудности, но богатства начинать надо брать как можно скорее, ибо грядет энергетический голод, и коснется он всего мира… Газета звала отважных ехать в Сибирь, не пожалеть сил и знаний для такого великого дела.

Шел тогда 1962 год.

— Ты что, инженер, задумчив? — спросил за обедом отец.

— Нефть большую в Сибири открыли…

— Не туда ли и ты собираешься?

— Подумываю.

— Господи-боже! — воскликнула мать и заохала. — Хочешь в ссылку себя добровольно загнать?

— Еще «на каторгу» скажете! Если коснется, то я не боюсь Сибири. Готов туда ехать.

Желание созрело с течением времени, но отправляться в далекий край с бухты-барахты, не разведав брода, было все-таки страшновато.

И послали тогда одного «ходока» — краснодарца Ивана Ивановича. Был он и старше, и опытнее. Ступай, сказали ему, все разузнай ладом и дай сюда знать. Перед дорогой сели застольничать в доме Мержиных. Мать Николая Филипповича постанывала, едва не плача, говорила:

— От фруктовых садов, от тепла — в неведомую Сибирь собрался! Не потеряйся хоть там, Иван Иванович, напиши…

Проводили Ивана Ивановича, и он точно сгинул. Месяц нет от него вестей, другой… Давай искать его, названивать. В Тюмени сказали, что такой-то в Березове…

Дозвонились однажды — экая радость была! Говорил им Иван Иванович:

— Приезжайте. Дома построили… Скоро будем бурить…

Снимались с насиженных мест разом и вместе: Мержин с семьей и жена Ивана Ивановича с детьми. Ходоку телеграмму дали, чтобы в Тюмени встречал…

Прилетели. Встретились с ходоком своим радостно. Тот их в гостиницу сразу повез, устроил и на другой день убрался в Березово, в историческое селение, куда загнала когда-то судьба Меншикова, генералиссимуса, «полудержавного властелина». Мержин вспомнил об этом и просил начальство отправить их поскорее туда на работу. А ему отвечали, что не стоит спешить…

— Но мы приехали не в гостиничных номерах бока пролеживать!

— Хорошо, — говорили в Тюменском совнархозе. — Как вы хотите попасть в Березово?

— Самолетом.

— А лучше — водой. Пейзажи посмотрите здешние…

— Сколько на пароходе плыть?

— Да без мала недельки две…

— Опять заставляете нас прохлаждаться? А нефть когда добывать? — Мержин бледнел лицом.

— Успеется…

Медлительность эта была непонятна Николаю Филипповичу. Тюмень, в те годы мало чем примечательный деревянный город, они уже давно исходили вдоль-поперек и стали скучать, даже отчаиваться. Зачем приехали? Кто их тут ждал? Иван Иванович вообще повел себя странно: даже детей и жену не взял с собой в Березово. Что все это значит?

Мержин проявил характер, как следует поднажал и — вот он, трап самолета: проходите, покорители нефтяного приобского севера, занимайте места согласно купленных билетов…

3

Прилетели в Березово, выгрузились. Иван Иванович был тут уже начальником укрупненного нефтегазодобывающего промысла, распорядился транспортный тягач подать. Влезли в него с детьми, узлами и чемоданами. Загрохотало, рванулось — поехали.

Тряслись недолго. Вылезли, огляделись: кругом тайга, глухомань. Сам поселок стоит в отдалении, при слиянии Вогулки и Сосьвы. Но где дома для нефтяников, газовиков? А нету их! Там, где им быть должно, только еще лес вырубили… Настроение гнетущее, погода паршивая, дождь вперемешку со снегом, ветер насвистывает, как Соловей-разбойник. Принялись краснодарцы ходока своего костерить. Ах ты, Иван Иванович, нечистая твоя сила! Куда заманил, завез? Одни были бы, а то с детьми малолетними, — вон как озябли, дрожат. Что дальше-то будет? Поглядывают на Ивана Ивановича, а на него эта ругань вроде как и не действует. Да еще стал язвить и покрикивать:

— Я тут прозябаю, и вам для закалки не повредит! Захотели ковровой дорожки? Ее никому тут не стелят. Дороже то, что выстрадаешь…

— Мы тебя раньше таким не знали, Иван Иванович, — сказал Мержин. — Изменился ты что-то быстро в худшую сторону.

От слов этих Иван Иванович не попятился и так отвечал:

— Надо уметь перешерститься: в будень изнанкой, в праздник лицом.

Не так и мудрено, а верно: что-то происходит с Иваном Ивановичем, что-то в нем нехорошее вывернулось.

Много позже жизнь ясность внесла. Оказалось, Иван Иванович здесь подругу себе завел, спал на мягкой постели, ел румяные пирожки, запивал молоком. Ну, случилось такое, влюбился мужик или там спутался, с семьей развестись решил, тогда честно скажи об этом. К чему было жену и детей сюда вызывать, заставлять их невзгоды терпеть напрасные? Ну не дрянь ли ты после всего такого, Иван Иванович!

Мержин, по натуре, своей, негодовал не за глаза, а в глаза выговаривал старому приятелю. Выпал «ходок» из души Николая Филипповича… Выпасть-то выпал, а дела общие нужно было им продолжать. Мержин, как главный инженер этого укрупненного нефтегазового промысла, по положению был правой рукой Ивана Ивановича.

Николай Филиппович все еще жил в конторе, куда Мержиных поселили с момента приезда. Днем — рабочий кабинет, ночью — жилая комната.

Беспорядка, неразберихи на производстве хватало. Зима подступает, а буровые вышки, другое ценное оборудование на берегу Вогулки в разобранном виде лежат. Надо бы все это перевезти, смонтировать и освоить уже пробуренную скважину. Освоить и дать первый газ рыбоконсервному комбинату. Задача была не только трудная, но и опасная: мало опыта, приходилось на всякие нарушения идти из-за отсутствия нужного оборудования. И все-таки зимой газ пустили, вспыхнул далеко за рекой первый факел…

А зима была — до пятидесяти шести градусов мороз доходил. С удивлением смотрел Мержин, как лопаются на куски при ударе металлические трубы. Ночью на улицу выйдешь — тишина сковывающая, висит большая луна (такой на Кубани не видел), небо низкое и звезды — по кулаку, кажется, протяни руку и достанешь. И когда долго стоишь в этой ночной стуже, то начинаешь вдруг слышать шелест: это от выдыхания образуются льдинки, летят мимо уха и звон издают шелестящий…

Работали много и сделали главное: проложили газопровод длиною в три с половиной километра от скважины до рыбоконсервного комбината. Завершали его в предзимье, по рекам шуга ползла, в лесу лежал снег, ханты уже пересели с лодок на нарты, гоняли оленьи упряжки.

Настал момент испытания газопровода. Никто никого об этом не оповещал, но людей собралось несмотря на ночное время сотни две. По всей трассе стояли газовики с ракетницами, чтобы выстрелами давать знать о прохождении газа и выталкивании воды из трубы… Шипело, фыркало, плюхало и вспыхнуло вдруг, взметнулось пламя и осветило окрестности. Ханты с оленьими упряжками сначала было шарахнулись врассыпную, но скоро вернулись опять наблюдать за необычной работой: любопытство перебороло страх.

Газ пришел помогать жителям забытого богом Березова. Рыбозавод был единственным здесь предприятием. Для строительства новых корпусов ему требовался кирпич. Завозить далеко, удобнее делать на месте. И решили для этого газ применить. Пустили работать горелки — оказалось, не те. Нашлись умельцы и, с грехом пополам, соорудили свои. Горели они и шумно, и ярко, но режима, какой требовался, сразу задать не могли: где получалось нормально, где глина не пропекалась, где был перекал — шел брак. «Золотую середину» искали упрямо и мало-помалу нашли наконец: кирпич выпекался доброго качества.

Газ пошел и на обжарку рыбы в консервном цехе, на котельную. Случались смешные моменты. Прибегает однажды директор рыбоконсервного, заявляет испуганно:

— Прекратилась подача газа!

— Не может быть!

— Из трубы дым не идет…

За долгие годы директор привык, чтобы труба в котельной завода дымилась денно и нощно. Не укладывалось пока в сознании, что газ, сгорая, дыма и копоти не дает…

Мержин настраивался на бурение первых скважин в Березове, но за тот год, что он там прожил, пока его не отозвали в Тюмень, до буровых работ дело не дошло. Потому что центр тяжести переместился на Игрим, куда Николаю Филипповичу вскоре пришлось часто летать с проверкой…

Действительно, время катилось, дела на тюменщине росли вширь и ввысь. Не успели оглянуться, а уже возникло объединение «Тюменьнефтегаз», а вскоре и главк, ибо миру явились Шаим, Сургут, Самотлор, Мегион и другие места, которые вкупе и назывались по праву «открытием века». Начальником главка стал Виктор Иванович Муравленко. Однажды он пригласил Мержина к себе и спросил:

— Какая работа тебе по душе? Выбирай.

— Я нефтедобытчик. Но могу остаться и начальником отдела газа.

— У меня возражений нет, — кивнул Муравленко, — Но ты познакомься пойди с главинжем объединения и главинжем главка.

Заходит к ним Мержин, сидят в одном кабинете два главных инженера, о чем-то беседуют. Едва он дверь приоткрыл, умолкли. Который в объединении главный, раздраженно спросил:

— Тебя стрелять или вешать?

Усмехнулся по-обычному Мержин, заговорил с рокотком, хрипловато:

— За что такая немилость, пока не ведаю. Но всяк человек в чем-то грешен. Если приговор уже вынесли, то лучше стреляйте: быстрее конец.

Шутку его не приняли, он это увидел по лицам сидящих.

— Вот что, — сказал главный инженер главка, отчеканивая каждое слово, сдвигая брови. — Я не дам тебе должности начальника отделения добычи газа. Иди простым специалистом. А не хочешь — можешь увольняться по собственному желанию… в связи с реорганизацией.

Окатили холодной водой, а жарко стало. Мержину не хватало малости, чтобы взорваться. Но пересилил натуру, вышел внешне спокойным. Хотя внутри все кипело, угомонил себя, начал рассуждать, прикидывать. Во-первых, кого-то на его место уже нашли. Конечно того, кто главинжу поближе, а может даже и породнее. Во-вторых, начальник главка, давая ему назначение, не посоветовался с главным инженером. Тот обиделся, повернул по-своему. Но ведь это амбиция, грубость, граничащая с недалеким умом. В конце концов, Мержин давно уже не мальчик, пережил, испытал немало всего, стаж за плечами солидный и дело свое исправно ведет. На Кубани работал — в почете ходил. Здесь три года без отпуска, без выходных. Долг понимает, долг исполняет, так зачем же вожжами дергать и понужать, как савраску? Ранила душу несправедливость. Надо еще раз зайти к Муравленко…

У Мержина о Викторе Ивановиче сложилось четкое впечатление: человек государственный, далеко видит. И манеры — иным поучиться. Не шумит, разговор ведет мягко, с полуулыбкой. Мержин к нему пришел на прием, но попал не в струю: Муравленко был чем-то сильно расстроен, от него пахло сердечными каплями. Слушал и хмурился. Ответил с досадою:

— Вопрос твой действительно в компетенции главного инженера.

— Я понимаю. Но зачем на меня было спускать с порога полкана? С первого шага выказывать такой недружелюбный тон? Теперь посудите, Виктор Иванович, как мне работать с ним? Без причины грызть будет, а если причина вдруг? Хана мужику!

— Что предлагаешь?

— В главке, я знаю, скоро будут создаваться новые нефтегазодобывающие управления. Прошу меня направить в одно из них.

Муравленко кивнул, досада стерлась с его лица.

— Это в моей компетенции. Я обещаю… Кстати, Викентий Кузьмич Латунин, первый секретарь обкома партии соседней области, ставит вопрос о создании у них такого управления. Так что готовься, а пока трудись там, где укажут твои непосредственные начальники…

Успокоенный, с раскрепощенной душой, Николай Филиппович вышел из главка. Когда неприятность отринута, настроению возвращено желанное равновесие, то хочется плечом потеснить гору. Но и щелчка бывает достаточно, чтобы вышибить иного человека из этого бодрого состояния. И часто такие щелчки падают непредугаданным градом…

Мержин еще не успел дойти до своего рабочего места, как его догнал сослуживец и, перепуганный насмерть, сообщил:

— На Пунге открытый фонтан, колоссальнейший выброс газа!

Николай Филиппович кинулся выяснять подробности.

Буровики пробурили скважину, обсадили колонкой. Перед сдачей в эксплуатацию скважину промывают. Ее и промыли, но не продули задвижки, осталась вода. А мороз на беду ударил крутой — за сорок. Одна из задвижек треснула, от лудла (есть там такая деталь) оторвало кусок, и газ начал играть — вырвался в это отверстие под давлением сто пятьдесят атмосфер. Вина была не на совести добытчиков, а на совести буровиков, и Мержин срочно позвонил их начальству, сказав:

— У вас открытый фонтан! Принимайте меры!

А Муравленко в известность не поставил, подумал, что достаточно и того, что буровики знают. И попал впросак. Начальник главка вскоре потребовал немедленно явиться к нему.

— Как это так? — строго спросил Муравленко. — Я от других узнаю, что у тебя на Пунге авария!

— Виктор Иванович, не у меня. Мы от буровиков скважину фактически еще не приняли, никакой бумажки о ее сдаче не подписывали.

— Ладно. Срочно лети туда и устраняй аварию…

Мержин хорошо мог представить себе, что значит выброс газа. Газ коварнее нефти, когда он выходит из подчинения. В мыслях ему рисовалась картина страшная, но то, что Николай Филиппович увидел воочию, ошеломило его. От Игрима скважина находилась в тайге, но рев извергающегося газа был слышен от взлетно-посадочной полосы, с расстояния пяти километров.

Явившись на место аварии, Мержин увидел, что сырой газ выбрасывает воду, и она тут же схватывается морозом. Все в тумане, в удушливой сырости. В том направлении, куда ударяла струя, наросла глыба льда. С каждым часом ледяная гора увеличивалась, и вот уже фонтан, разбившись об этот монолит, поворачивает туда, где работают люди. При таком положении всех утешала только одна мысль: спасение, что нет пламени. Вспыхни огонь, и авария усложнится вдесятеро. Пришлось бы тогда вызывать специальную команду и делать взрыв, чтобы оторвать пламя. Подобной аварии в практике Мержина не было. Но вспомнились описания похожих случаев, где говорилось, что и взрыв не всегда помогает…

Ледяная все нарастающая скала мешала нормально работать. Ее разрушали ломами, потому что бульдозером было нельзя: газ мог в любое мгновение вспыхнуть от выхлопной трубы. Накаленный морозом металл срывал с рук кожу. Промозглый воздух перехватывал сбивчивое дыхание.

В зоне струи и того тяжелее было: образовавшийся вакуум буквально затягивал человека. Соблюдали великую предосторожность, иначе любая оплошность могла привести к гибели. О жуткой силе струи можно было судить по тому, как сдирала она с рук верхонки — слоями, волокнами, точно ножом. Верхонок натягивали по пять пар.

С открытым фонтаном газа боролись больше недели. Сколько раз подводили задвижку, массивную, многопудовую, но она отлетала, точно пушинка…

И все же фонтан закрыли! Наступила мертвая тишина после адского воя.

Люди не узнавали себя. У кого онемели зубы, язык и десны от виброзвука. Поднесут ко рту кружку с чаем, а губы как замороженные: глотать тяжело и вкуса язык не чувствует. Другим казалось, что у них шевелятся волосы, шапка сползает, «глаза вразбежку и мозги набекрень».

Теперь, когда джинна снова загнали в бутылку, законопатили в преисподней, можно было дать волю шутке, смеху. И находились, как и всегда, остряки, мастера на забористые словечки, но все равно бравада была натужная, какая-то жеваная.

Тишина и мороз поглощали малейшие звуки. Вскоре площадка на буровой опустела.

С Мержиным дело совсем было худо. До Игрима от буровой он еще держался, а когда из машины вылез, то еле устоял на ногах: они сделались ватные. Заставил себя встряхнуться, что-то даже сказал веселое и повалился на снег, теряя сознание.

«Удар? Или просто обморок?» — спрашивали себя те, кто нес его длинное тело на руках до ближайшей избы.

Навстречу им вышел хромающий ханты, распахнул дверь, показал на кровать. Мержина положили, хозяин избы накрыл его меховым одеялом, помог снять унты, подтолкнул вторую подушку под голову. Острый нос Николая Филипповича заострился еще сильнее, сжатые губы обескровились, кожа лица посерела. Время близилось к ночи. Врачей на вертолете привезут только утром. Ханты сказал, что он за больным доглядит, даст лекарство и чаю согреет, он понимает, сочувствует: сам инвалид, провоевал почти всю войну, пока ноги не лишился.

— Худо болеть, шибко худо, — заключил ханты.

Сознание к Мержину то возвращалось, то уходило. Он улавливал звуки, но не в силах был открыть глаза. Ноздри ему щекотали терпкие запахи шкур, к ним примешивались мягкие ароматы запаренных трав, которыми ханты поил его из деревянной плошки. Слух Мержина различал лай собак в поселке и поскрипывание протеза хозяина дома, когда тот прошагивал в комнату. Ханты страдал одышкой, и Николай Филиппович отмечал в своем оглушенном сознании, что он сдерживает дыхание, подходя к постели, чтобы просунуть руку под одеяло и осторожно ощупать ноги больного… Мержин чувствовал его прикосновение, и в голове отрешенно мелькало: «Жив… Пока жив… Да и жив буду!» В нем укреплялась, росла та сила, которая так необходима больному, чтобы выпутаться из липких тенет недуга…

К утру Николай Филиппович, кажется, полностью оправился от удара, согласился еще выпить настоя из трав и поесть отварной нельмы. Благодарил хозяина, пожимал его сухую, костистую руку.

— А правда, — сказал он, — живот смерти не любит!

— Понимай! Шибко тебя понимай! — одобрительно вскрикнул ханты, сидя на крашеной лавке у печи.

Прибывшие березовские врачи поставили Мержину два укола подряд и начали охлаждать его пыл.

— У вас неладно с сердцем. Вы, товарищ, не транспортабельны.

А он, несговорчивый, долговязый мужчина, уже натягивал полушубок на плечи и повторял:

— Я настаиваю… Я за себя отвечаю… Могу дать расписку… Если буду шататься, прошу поддержать под руки… Но никаких носилок! Еще чего не хватало! Жена узнает — из дома выгонит.

Он так и ушел к вертолету своим ходом. Когда в Березове сняли электрокардиограмму, поставили точный диагноз: нарушение кровообращения третьей степени. Возникло оно от нервного перенапряжения.

Отлежал он в тюменской больнице месяц. И опять, как тогда на Кубани, когда с переломом ноги костылял, узнал из газет, что в соседних нарымских землях открыты еще нефтяные фонтаны, на Васюгане, на Вахе, в Кудрине. Значит, быть и там нефти и газу. Вспомнился последний разговор с начальником главка. Хорошо, если Муравленко доложил о нем Латунину… И так стало охота в Нарым — просто неудержимо…

Он увидал Муравленко при входе в здание главка.

— Как здоровье, герой Игрима? — полушутливо осведомился Виктор Иванович.

— Превосходное. Могу поднимать гири левой и правой, ио это пустое дело. Есть поприще, где силы потратить не жаль!

— Уж не бежать ли куда собрался?

— Передвинуться. Чуть южнее Самотлора.

Начальник главка на минуту задумался.

— Отпустите в Нарым, исполните обещание! — вырвалось у Мержина.

— Да охотно, голубчик. — Глаза их встретились. — Тебя там уже и ждут!

— Без шуток?

— Они здесь не к месту…

Мержин мог отсчитывать удары своего пульса, не притрагиваясь к руке.

4

И министр возражать не стал, отдал приказ о назначении Мержина главным инженером нефтепромыслового управления в Алешинском районе.

Алешино понравилось Николаю Филипповичу без оговорок: стоит на Оби просторно, дома рублены крепко, из сосны и лиственницы, растянулись вдоль чистых, широких улиц. Походил, погулял, осмотрелся. Его замечали, оглядывались: и ростом высок не в меру, и одет не по-здешнему — в черную шубу до пят, с оборками.

Положение обязывает явиться в райком партии, обговорить все вопросы, задачи. Николаю Филипповичу вменялось в короткий срок начать разработку Соснинского месторождения.

— Мы вам рады, присаживайтесь, — грудным, звонким голосом заговорил первый секретарь Матвейкин, круглолицый, с сибирским румянцем, с мерцающей улыбкой и настороженностью в горящих, слегка раскосых глазах. Он был из местных, работал на разных должностях тут давно. Мержин слышал о нем, что Матвейкин человек с оглядкой, но, если не будут мешать, свою линию проводить умеет. — Настало время развивать у нас новую отрасль промышленности, — продолжал секретарь. — А то что здесь? Лес в больших объемах не рубим, ни одного леспромхоза нет. Звероводство, охота, рыба. И вдруг узнаем, что по золоту ходим! — Матвейкин подался вперед, почти лег грудью на стол и снизил голос. — Да, узнаем об открытии нефти и газа! Понимаете, всплеск какой это вызвало? Составляем записку, что, мол, пора и нам рукава засучивать и начинать свои недра осваивать. А бывший первый секретарь обкома Марченко, — Матвейкин сошел на шепот, — звонит по телефону и спрашивает: «Вам там что, больше делать нечего?» И вся наша взбудораженность, радость померкли…

До Матвейкина в Алешине первым был Михаил Дмитриевич Вялов, тоже из коренных нарымцев. Постучался он тогда к секретарю обкома, доложил, что приезжает из Тюмени московская комиссия для разговора о том, где строить город нефтяников. Вялову дан был ответ: «Лови рыбу, а где город поставить — решат без нас». Родом Вялов из Парамоновки, край свой любил до сладкой болезненности. Ответ «лови рыбу» его больно за душу царапнул. Уехал из обкома в Алешино, заказал разговор с председателем облисполкома Васильевым. Спрашивает:

— Иван Фролович, есть у нас в крае патриоты, или начисто вывелись?

— Почему ты задаешь такие вопросы?

— А так и так… — И пересказал ему все.

— Я сегодня же у тебя буду! — ответил Васильев.

Собралась через день в Алешинском райкоме партии комиссия. Вялова спрашивают, где, по его мнению, строить город?

— В Алешине, — отвечает первый секретарь не задумываясь.

— Далеко.

— Тогда близ деревни Стрижи.

— От Оби в стороне. Не подходит.

— Подходит вполне: там протока всю навигацию судоходная. И мы не согласны, чтобы нашу нефть от нac уводили.

Спокойно, твердо вел разговор Вялов с московской комиссией.

— Вы не совсем правильно понимаете политику партии и правительства, — заявил ему один из членов комиссии.

— Это с какой стороны подойти, — возразил Вялов. — В программных документах сказано, что развивать края, области на основе имеющихся там природных ресурсов. Кто же тогда неправ?

Тут подал голос Васильев, до той поры молча сидевший в сторонке:

— А почему вы, товарищи члены комиссии, решаете такой важный вопрос на уровне района, а не на уровне области?

— А вы кто будете? — спросили занозисто.

— Я председатель облисполкома. У меня есть предложение перенести разговор в областную инстанцию…

Потом была здесь вторая комиссия, научная, по производительным силам Западной Сибири. Два академика были — Лаврентьев и Трофимук. Знаменитый нефтяник, Трофимук предложил показать им фонтан. Лето, жара, все в белых рубашках… Крутнули задвижку — брызнула нефть. Трофимук плечами пожал, говорит — слабо! Вялов мигнул, открыли на полную мощь, и вырвавшаяся нефть окатила стоящих с головы до ног. Показывать так показывать! Сомнений уж больше не было: есть, есть нефть в Нарыме!

Мержин все эти факты уже разузнал у местных нефтяников, слушал Матвейкина и согласно кивал.

— Тут вскоре первым секретарем обкома стал Викентий Кузьмич Латунин, — продолжал алешинский секретарь райкома. — Вы, Николай Филиппович, с ним еще не знакомы? Ну, поедете на бюро утверждаться — познакомитесь. Латунин и начал раскручивать колесо. И вот теперь затевается крупное дело! Начинайте, беритесь за гуж и тяните. Райком партии будет оказывать вам полную поддержку…

После пространного разговора Матвейкин проводил Мержина до приемной, подождал, пока тот оденется, и попрощался с ним дружелюбно. Однако было заметно, что он недовольно косится на длиннополую шубу. Когда вышли, Мержин спросил товарища из промышленного отдела райкома:

— Так мило потолковали, а под конец — взгляд косой… В чем дело?

— Николай Филиппович, все отлично, — тихо сказал товарищ. — Только вот ваша шуба…

— Моя бекеша? — воскликнул Мержин. — Бесценная вещь! — И артистично встав в позу в пустом коридоре, забаритонил: — «Славная бекеша у Ивана Ивановича! Отличнейшая! А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю бог знает что, если у кого-либо найдутся такие!» Помните?

— Знакомое что-то, — смутился работник промышленного отдела райкома. — И все-таки вы бы сменили… эту бекешу. У нас в Алешине в ходу ватники, полушубки, собачьи дошки…

Разговор неожиданно принял шутейный оборот, и Мержин, сам мастак пошутить, посмеялся, подкинул еще вопрос:

— А зеленый мой френч — ничего, удобоприемлем? Вообще я люблю голубое, зеленое. Что с меня взять — южанин, не обращенный еще до конца в северянина. Но обращусь, даю слово! И бекешу свою надевать стану только для розвальней. В санях в буран в ней — милое дело. Проверена на просторах Березова…

А розвальни вскоре и в самом деле понадобились. Матвейкин — в расписной кошеве, дуга резная, раскрашенная и с колокольчиком. Сбруя, хомут блестят натертыми бляхами. У Мержина упряжь проще, зато конь такой же гнедой, как у секретаря райкома, и такой же холеный. Ехали они на маленький аэродром поселка Алешино встречать Викентия Кузьмича Латунина, впервые решившего посетить эту самую дальнюю оконечность нарымской земли.

Усаживаясь с Матвейкиным в кошеву, Латунин ему говорил:

— Я с детства люблю лошадей, в деревне родился и рос. Но нынче на таких средствах передвижения мы далеко не продвинемся и нефтяных промыслов не освоим

С тех пор, когда в Алешине появлялся Викентий Кузьмич, для него заблаговременно вызывали вертолет из Тюмени.

Месторождение Советское, расположенное в пределах нарымской земли, тюменцы не хотели отдавать в чужие руки, но Латунин и тут наложил свою крепкую длань, категорически заявив:

— Это значительная нефтегазоносная площадь, и мы будем ее разрабатывать самостоятельно. Если бы у нас не было углеводородного сырья в других местах! Но оно есть…

Под контору нефтяникам отдали старое здание рыбоконсервного завода. Подладили, перестелили полы, перекрыли крышу, «загнали тепло» и — в тесноте, да не в обиде — кое-как разместились. А специалистов расселили кого куда. Жили и в поссовете, и в клубе, и по частным квартирам.

Мержина подселили к деду с бабкой. Дед любил выпить и пофилософствовать, а бабка не уставала «строгать» его за лютое пристрастие к хмельному, хотя сама же ставила бражку и покупала ему вино. Частенько Николай Филиппович наблюдал такую картину: за непокрытым, но чисто выскобленным столом сидит кудлатобородый дед, перед ним нож-косарь и обструганный до хребтины мороженый муксун. Хозяин пил и закусывал строганиной. Во хмелю он ругал тех, кто «сгрудил села», стаскал их в кучу, что поэтому исчезают деревни, заимки, что государству такая «политика» наносит вред. Нередко постоялец в разговоре поддерживал старика, но всегда возражал против пьянства, советовал ему поберечь здоровье. Старик соглашался, что «ее, родимую, всю не перепьешь», на какое-то время прекращал загулы, а потом начинал сызнова. Кончилось тем, что Мержин переселился на другую квартиру.

Еще не оправившись как следует от болезни, Николай Филиппович ушел в работу, она просто проглатывала его. Нужно было вмешаться в одно обстоятельство — уладить вопрос с неким Турмановым, заместителем начальника нефтедобывающего управления. Крикливый больно, а дела решать неспособный. Больше других против него восставали буровики. Мержин собрался подать докладную на имя начальника главка, но буровики опередили его, отослав Муравленко телеграмму, где открытым текстом было изречено:

«Просим прислать замену Турманову тчк он дурак тчк работать с ним невозможно».

Реакция на телеграмму буровиков в главке была здоровой: Турманова освободили от занимаемой должности, а вскоре приехал первый заведующий промыслом Подгорный Иван Николаевич. Это был богатырь, махина и, как все сильные люди, имел характер распахнутый, отличался веселостью и добродушием. Он не кричал, его понимали с намека и полуслова. Никто, кажется, не сомневался, что Подгорный не только сдернет тяжелый воз с места, но и повезет его по непроторенной дороге.

Подгорный был нефтяник, земляк Мержина. Они быстро сошлись, обговорили главное. А состояло это главное в том, что в самые морозы предстояло подключить на промысле три скважины. А чтобы их подключить, нужна была огромная подготовка. О нефтепроводах тогда еще только мечтали, и нефть планировалось перевозить в танкерах. К этому и стали готовиться со всей тщательностью. Подгорному поручили самую ответственную задачу: по неизвестному маршруту, через болота и урманы доставить необходимое оборудование из Нижневартовска, который нефтяники тогда уже успели обжить. Оборудование и предназначалось как раз для обвязки первых намеченных к пуску скважин.

Стали Подгорного снаряжать в дорогу, Мержин ему и говорит:

— Зима нынче опять крепкая, а у тебя шубейка больно уж легкая! Давай на время поменяемся? Возьми ты мою бекешу, в ней нигде не замерзнешь.

Поменялись. И это имело потом свой неожиданный результат.

В Алешине появились транспортники, в основном сбродный люд, «бичи-рвачи». Наработают на целковый, а глотничают, чтобы наряды им закрыли по меньшей мере на червонец. Мержин это, как говорится, усек и начал им давать сам задания, выплачивать зарплату. И в первую же получку бичи покатили на него скопом, орали, брали на горло:

— Урезал! Трудовую копейку зажал! Мы тут гнемся, как бычий хвост, а ты руки в брюки разгуливаешь!

И прибавляли цветастые матюки.

— Вы из меня «горловые» деньги не вырвете и клещами, — заявил Мержин спокойно и твердо. — Я вам ни рубля не позволю у государства украсть. Колеса вашей блатной телеги маслом не стану мазать! Сам начинал рабочим и знаю, почем фунт изюму.

Ему пригрозили. Он на это махнул своей длинной рукой: пуганый, мол, видал прохиндеев почище.

В конфликт с бичами Мержин вошел до отправки Подгорного, а когда Иван Николаевич вернулся и понес ему отдавать бекешу, то попутно рассказал Мержину новость.

— Будь осторожен. Мне сказали, что бичи за тобой охотятся. Кто-то из них проболтался, мол, тебя проиграли в карты и у моста ночами караулили.

— Да, я видел не раз: ходили какие-то тени, — призадумался главный инженер нефтепромысла. — Что ж, может быть, может быть… Теперь понимаю! Караулили-то бекешу, а я в твоем полушубке ходил. Ну, спасибо, Иван Николаевич! — Мержин смеялся и обнимал за плечи Подгорного, а сам думал: «Надо с этими паразитами дело кончать!»

Путями окольными выяснил, что верховодит всем этим кагалом бывший экономист, человек башковитый, но опустившийся. О совести у такого уже не спросишь, ее собаки съели. Жили бичи в клубе и довели помещение до омерзения: зайти туда нормальному человеку было оторопно, а уборщица даже плакала. Пришла она как-то к Николаю Филипповичу и попросила пойти-взглянуть, до какого свинства можно докатиться.

Мержин зашел. Накурено, смрадно, полумрак. Духарики эти валяются по углам невменяемые… Посреди пола нагажено… Задыхаясь от гнева, Мержин вырвал из кучи крайнего, поставил на ноги.

— Убирай! Хоть языком вылизывай!

Куча пьяных зашевелилась… Кто-то подал пропитый, осипший голос и тут же смолк… Краем глаза главный инженер усмотрел: один крадется к нему вдоль стенки с ножом. В сердце толкнулся страх, но Мержин не оглянулся, не побежал. Произойди такое, вся эта свора заулюлюкала бы, засвистела, и попробуй тогда совладать с ней.

— Подступай! Да смелей, не крадись, — продолжал Мержин ровным голосом. — Я тебя не боюсь. — Резко выбросив руку, добавил: — Дай сюда нож!

Нож холодно лег в его пальцы — самодельный клинок, черный, с наборной плексигласовой рукоятью. Просунув лезвие в щель пола, он надавил сбоку на рукоять — хрустнуло, дзинькнуло. В следующую секунду, ухватив нападающего за шиворот, подтащил его к выходу и сбросил с крыльца. Тот врезался головой в поленницу, от удара дрова раскатились, привалили его, вмяли в снег. За спиной Мержин услышал:

— Начальник! Твоя взяла…

— Это ты верховодишь всей этой кодлой? Ты — бывший экономист?

Неопрятно одетый, небритый субъект исподлобья глядел на него пьяными, закисшими глазами.

— Можно было… давно догадаться! — Цвиркнул слюной под ноги себе и хмыкнул.

— Получайте расчет и убирайтесь отсюда к чертовой матери!

И трех дней не прошло, как горлохваты эти и пьяницы «откочевали» из Алешина дальше на север…

Из Мегиона прислали хорошее пополнение, и началась серьезная подготовка к бурению. А строители накапливали материалы и силы, чтобы в лето начать ставить жилье на том месте, где был спланирован Нефтеград. Поступили палатки — поставили, энергопоезд пришел — запустили, дали свет первым жителям, а их насчитывалось уже без малого две тысячи. Надо было кормить, одевать, создавать мало-мальски сносные бытовые условия. Начали изживать пьянство. Мержин настоял перед снабженцами, чтобы не завозили спирт, водку, а лучше сухое вино. Обком партии поддержал. Латунин был вообще за полный запрет алкогольных напитков, за трезвое общество.

Сухого вина — венгерского рислинга — в Алешино завезли несколько барж. Было оно разлито в большие бутылки — высокие, с узкими горлышками. Бойкие на язык назвали эти бутылки «мержовками». Главный инженер нефтепромысла посмеивался…

В деревне Соснино, откуда предстояло брать нефть, находилась плохонькая базенка, принадлежала она нефтепроводчикам. Когда трассовики откочевали в иные края, базенку заняли добытчики нефти. Зимой она худо-бедно устраивала, а в лето 1966 года нагрянуло страшное наводнение и затопило кругом пространство необозримое. Против межени вода поднялась на десять метров. По залитым улицам деревень ходили катера. Течением рыло яры, уносило дома, склады, сено. Коровы — на плотах, кормить нечем. По островам рубили тальники, молодые побеги осинника, — тем и спасали животных. Люди ютились на гривах, по высоким местам в шалашах и палатках, жгли день и ночь костры: обогревались, готовили пищу и отгоняли гнус. Комаров навыпаривалось — тьма. Вода принесла тогда много бед. Такого наводнения не было с сорок первого года.

Мержин и вся его служба перебрались на композитный лихтер. Самоходная баржа с трюмом в три метра глубиной стала прибежищем добытчиков нефти. В трюм спускались и подымались по крутой металлической лестнице. На лихтере поселились все те, кто занимался предпусковыми делами: скоро должна была пойти первая нефть. Перевозка, как и было намечено, лежала на танкерах. Работы всем — успевай поворачиваться. Жили скученно, но не скучно. Койки в три яруса не помеха! Шутили, что, мол, на лихтере коммуна, где все общее — посуда, одежда и… жены. В действительности на композитном лихтере держалась строжайшая дисциплина, соблюдался завидный порядок.

Приближался день прихода первого танкера под загрузку. А половодье ширилось, казалось, что ему не будет конца. Еще проносило мелкий ледок, дул ветер — холодный, сырой, — дрожь пробирала и ныли зубы. Притерпелись, конечно, и все бы ладно, если бы не оказались затопленными задвижки нефтепровода. Как быть? Придет танкер, и что же — глазами хлопать, руками разводить? Подпирают сроки, водолазов скоро не вызовешь. Надо самим становиться подводниками. Нашел Мержин смельчаков, сели в лодку, поехали.

— Температура воды одиннадцать градусов. Глубина до задвижки — сажень. Двадцать два оборота, и задвижка будет открыта полностью. Есть сомнения?

Два оператора, которые вызвались нырять, ответили:

— Мы — казаки, кубанцы — сибирякам не уступим в крепости.

Мержин им дух поднимал горячим кофе из термоса, а парни ныряли по очереди. Лица пошли мадежами, губы сморщились, посинели, но задвижку открыли, и нефть пошла в трубопровод. Шумно, напористо стал наполняться резервуар.

А вода все вспучивалась и в один из дней прорвала обваловку. Резервуар мог всплыть, и тогда — катастрофа. Обваловку бросились укреплять, угрохали уйму цемента и мешков с песком. Вал укрепили, остановили воду. Только управились с этим — нефтепровод всплыл: покажется и уйдет, покажется и уйдет. Однако швы выдержали, разрыва не случилось. Тем временем подошел белоснежный танкер, красиво так развернулся и причалил под загрузку.

На лихтере митинг. Представители отовсюду съехались: из главка, из области. Матвейкин сказал краткую речь.

— Сегодня тринадцатое июня. Бытует мнение, что тринадцать — число не счастливое. Позвольте с этим не согласиться! Свершилась великая радость для нас: мы провожаем в добрый путь первые тонны нарымской нефти!..

Танкер ушел по Оби-матушке вверх. Всех стал мучить вопрос: строить ли базу в Соснине? Пока об этом судили-рядили, отплыл из Соснина последний караван судов.

И промысел заглох до новой навигации.

Два года еще качали здесь нефть сезонно. А летом 1969 уже начала работать «труба» на Нижневартовск. Это была первая зима на Соснинском промысле, зима суровая, когда нефть добывали круглосуточно…

Шла нефтедобыча. Строился город. Он вставал на обской протоке близ старой рыбацкой деревни.

Нефтедобыча росла. Рос и гремел Нефтеград.

Однажды пришло сообщение: ждите гостей из Японии. Мержин сказал:

— Узнали, что строим нефтепровод на Восток, и сразу заторопились. Верткий народ! Наверняка собираются завести разговор о том, как бы припаять подлиннее ручку к большому ковшу и черпать сибирскую нефть в обмен на машины и трубы. Похвально, когда к нам с торговлей и с миром идут. Как говорится, «не сходно — не сходись, а на торг не сердись».

Японцев прибыло девять, во главе с президентом крупной фирмы. Начались речи-встречи. Гости окунулись в водоворот русского хлебосольства.

Когда знакомство с нефтепроводом было закончено, на вопросы ответы получены, заморские гости отправились восвояси, убежденные, что побывали у истоков дела большого, серьезного.

Глава третья

1

Раз в неделю Хрисанф Мефодьевич Савушкин обязательно брился. Ему, промысловику-охотнику, пропадающему годами в тайге, давно было бы впору отрастить метлу-бороду, но этот предмет мужицкой гордости его не прельщал. Хотя он однажды и пробовал: месяца два обросшим ходил. Щетина на лице выспевала густая, колючая (он говорил — жирная). Савушкин ощупывал, оглаживал щеки и подбородок, но в зеркало остерегался смотреть. А когда уже мочи не стало сдерживать любопытство, подступил чуть ли не крадучись к «отражательному стеклу». И замер, на себя глядя: лоб болотной чистиной блестит, нос сучком, а единственный зрячий глаз таращится, как сыч из чащи. Хрисанф Мефодьевич скорее схватился за мыло и бритву, смахнул буйную волосню и гладким сделался, похожим на только что срезанный груздь. Сам себе показался он моложавым, пригожим. Качает головой да приговаривает:

— Так-то лучше будет. Теперь, не гадая, можно узнать по лицу, сколько лет молодцу! А то, поглядеть, буреломный какой-то, оброс, как Барбос… Нет, что ни толкуй, а бородой действительно в люди не выйдешь. Кривой — это уж бог с ним: судьба покалечила. Но кривы дрова, да прямо горят…

Хрисанф Мефодьевич только что снял седую щетину, умылся, но к одеколону (Михаил предложил из своего туалета) не прикоснулся: в тайге всякий зверь к человечьему духу чуткий.

— Ты, Миша, тоже поскоблишься? — обратился он к сыну. — А то, может, на остатние эти деньки окержачишься?

— Я по тебе примерку беру, ни бороды, ни усов не хочу отпускать.

— Усы-то, однако, пошли бы тебе, — высказал предположение Хрисанф Мефодьевич. — Высокий, поджарый, гусаристый.

— На буровой все мазут да глина с цементом. Не до гусарства. Бываешь, как черт, размалеван… Нефтяники в белых перчатках на работе не ходят.

— Охотники тоже, Миша, — Хрисанф Мефодьевич положил на плечо сына руку. — Как тебе показалась седьмица минувшая?

— Тяжелый твой хлеб! Я-то вразвалку ходил, а ты возвращался выжатый. И думалось мне, что охотник на опыте и азарте замешан, из особого теста он. Другого заставь насильно — толку не будет. Схватит шапку в охапку и сбежит, где потеплее да посветлее. Я с тобой в жизнь не сравнялся бы! Ты за эту неделю меха добыл, а я — двух глухарей и тетерку. Вышел — сидят. Пострелял — они в снег упали. Куда как просто все вышло! И еще я в себе заметил, что сердце от жалости верещит.

— Это пустая слабость, охотнику вовсе ненужная. Жалеть по-иному надо, сынок. И не жалеть, а беречь. Кто занимается промыслом, жизнь свою строит на этом, тому знаешь что заповедано? Не бери ружья в руки, когда срок не пришел! Не трави, не жги, не губи напрасно! Огня, огня в лесу не пускай! Когда оно с разумом да без жадности, то чего ж не охотиться? Испокон веку охота за человеком водилась.

— Умом понимаю, душой — не могу. Нет, не охотник я! Вот рыбу ловить — моя слабинка. И не сетью, не неводом — на удочку! Мордуши из-подо льда поднять — тоже большой интерес, если в них щуки, язи поналезут.

— Выходит, охота тебе наскучила, и мы на вторую неделю не остаемся? — спросил Хрисанф Мефодьевич погрустневшим голосом.

— Да я с радостью поживу в зимовье! По полям поброжу на лыжах. Запоры проверю. А ты промышляй. Раз фарт идет в руки, зачем упускать? Тебе за пушнину в промхозе отчитываться… Лес на прируб навалить успеем. Распилим и вывезем. Отпуск мой только начался. Слетаю на буровую, подругу сюда привезу. Пускай посмотрит на «дикарей».

— Ой, привези, сынок, привези! Шибко желаю видеть сноху свою будущую! Говорил ты о ней сердечно, душа моя таяла.

Михаил не стал таиться перед отцом и однажды до полночи рассказывал ему о Даше.

Сейчас Михаил чистил картошку. Звонко трещали в печи дрова, выметывая в трубу снопы искр.

— Лампу бы засветить, темнеет, — предложил Михаил.

Хрисанф Мефодьевич зажег лампу, подышал в стекло, протер скомканной газетой, надел на горелку и, повременив, пока стекло нагреется, вывернул ярко фитиль.

— Керосинка зимой хорошо освещает избушку. А летом не то. Да летом, бывает, и лампы не надо, когда заря зарю плечом теснит.

Охотник обвел взглядом стены зимовья. На гвоздях и подвешенных на проволоке палочках сушились куртки, портянки, бахилы — обычная картина. Над лежанкой Хрисанфа Мефодьевича стояли на полке большущие, под потолок, пяла с натянутой на них шкурой рыси. Это была добыча позавчерашнего дня. Обезжиренная до блеска шкура матерой кошки вызывала в Хрисанфе Мефодьевиче сильные чувства. Давненько не попадала ему в капкан рысь, а тут угодила, оторвала потаск — увесистую баклушу — и с капканом ушла. Крупный зверь делал такие скачки, что удивил опытного охотника. И с капканом рысь уходила быстрее Пегого, а Соловый, неся на себе седока, и вовсе еле тащился по глубокому снегу. Далеко где-то Пегий раза четыре залаял и точно пропал. Охотник на лошади ехал по следам уже второй час… В густом пихтовнике рысь пыталась залезть на дерево, укрыться в сплетении темных ветвей, но капкан, ухвативший заднюю лапу, стягивал ее вниз. Неглубокий снег под пихтой был вытоптан и окраплен кровью. Дикая кошка только разбередила рану, пытаясь снять железо зубами.

Пегий настиг рысь верст через восемь, по прикидке Хрисанфа Мефодьевича. Преследование вымотало силы у всех: конь был в мыле, язык у собаки вываливался из пасти, охотник, шедший пешком последние километры по буреломнику, выдохся и хватал снег горстями. Рысь заползла на пригнутую пихту, прижалась к стволу и смотрела зелеными, загнанными глазами. Савушкин поднял ружье, грохнул выстрел, и пятнистая кошка, дернувшись, начала медленно падать…

Сняв пяла с полки, Хрисанф Мефодьевич приставил рысью шкуру к ноге и весь приструнился.

— Смотри, Михаил, ее голова касается моего подбородка! Длинные же у нее задние ноги.

Он водворил рысью шкуру на прежнее место досушиваться, присел на топчан и продолжал размышлять, теперь уже вслух:

— И раньше мне попадались рыси, но эта — самая крупная. Тех тоже подолгу гонял, бывало, неспроста в руки шли. А давали за рысий мех в прошлые годы гроши. Зато нынче такая шкура за двести рублей пойдет. На Западе росомаха да рысь давно в моду вошли. Кому эта рысь, интересно, достанется?

— Какой-нибудь леди, — фыркнул Михаил. — А то, может, дома осядет, в своем отечестве…

Сын, разговаривая с отцом, ощипывал глухаря. Отрезал хвост, расправил его.

— Смотри — веер!

— Чего-то ты мелешь, Миша, — Хрисанф Мефодьевич поглядел на сына искоса, тот рассмеялся. — Тяжелый петух! Заварю его с луком, картошкой и лавровым листом. Пойдет? Поедет. — Отец хохотнул как-то странно, со всхлипом. — А может, рысятину сварим?

— Кошку-то? — Михаил поперхнулся слюной, вскочил с чурбака, на котором сидел.

— А чего! Другие сказывали, что мясо рыси нежнее курятины.

— Брось ты, батя! — взмолился сын.

А того будто бес под ребро.

— От ондатры, небось, не стал бы отказываться.

— Ее даже собаки есть не хотят!

— Верно. Собаки дуры. Мяско-то что надо… А насчет бобра был бы не супротив?

— Перестань.

— Опять ты не прав. Бобра, если знать хочешь, истребили в Европе не только из-за ценного меха. Струя бобровая — раз. Второе — вкуснейшее мясо. Дворяне едали.

— И устриц, и лягушатнику с удовольствием. А бедного деда Щукаря за ненароком сваренную лягушку чуть на дыбу не вздернули!

— Читал, читал, — засмеялся Хрисанф Мефодьевич. — У брата Шурки спроси про бобра, если еще придется увидеться…

Распахнув двери, чтобы чад выносило, Михаил начал палить глухаря над огнем печи. Пощелкивали, обугливаясь, перья, пузырилась, поджариваясь, пупырчатая птичья кожа.

— Хватит, наверно, а то осмолю, — сказал Михаил.

— Пока горячий, тащи его в снег! Поваляй, ножом поскобли. Очистится — мыть не надо. Потом выпотроши и клади целиком в кастрюлю. Вон в ту, ведерную. — Отец опять хохотнул, шмыгнул носом. — Не пожелал жирной, белой рысятинки — ешь теперь черную, постную глухарятинку!

Глухарятина, закипев в закопченной, когда-то зеленой кастрюле, напустила в зимовье горьковатого вкусного духу.

— Ишь, запашок-то… березовых почек, сосновых мутовок! — отозвался Хрисанф Мефодьевич.

— Ага. Я вышел на просеку — солнце как раз поднялось. Вижу: сидит он черной копной на сосне, красным огнем до блеска его осыпает. Вытянул шею, вертит головой… Я замер… Минуту сидел глухарь настороженно, потом давай снова клевать… Ружье у меня как-то само к плечу поднялось и выстрелило… Не дал покормиться птице.

— Не жалкуй! Скажи лучше, как нефтяников кормят теперь?

— Разнообразно. Кормят мясом, картошкой, горохом, тушенкой, компотом. Кисели варят клюквенные… по моему заказу.

— Кисель зубов не портит. В самом деле, добрый повар у вас?

— Не в обиде, отец, не в обиде!

Михаил тут же представил себе Дашу в поварском накрахмаленном колпаке, ее помощницу Алевтину, суетную, болтливую бабу… От жара плиты щеки у Даши красные, русые волосы над ушами слегка выбиваются из-под белизны колпака, ласковый взгляд и улыбка — для всех, а когда он приходит, Даша от нежности просто сияет вся, не может сдержаться, чтобы не показать ему, как он ей мил. Сейчас он подумал: «Как там она? Что делает Харин? Отступился бы уж от нее поскорей. Ну раз не любит она его, презирает, так чего губы кусать? Не мужик, что ли?»

— Хорошо, что снабжение наладилось, — говорил отец. — А то в прежние годы ваши снабженцы все больше на мою добытую лосятину полагались, покупали ее через кооперацию. В лицензиях им не отказывали. Они мне лицензии отдадут, а я добываю. Помогал…

— У нас свой орс, а начальник — Блохин, Андрей Петрович. Не слыхал о таком? Разворотливый, но и тяжко ему. К нам сюда завозить харчишки далеко, неудобно… У Блохина с нашим Игнахой приятельские отношения.

Ах как помрачнел при этих словах Хрисанф Мефодьевич! И закашлялся вдруг, и нос стал высмаркивать в скомканный серый платок. Вспомнилась снова стычка вот здесь, в зимовье, при падении разбитый нос… Сам виноват, а вина из души наружу никак не идет. Шепчет чей-то далекий, как из преисподней, голос: «Не винись… не винись…» Захватило упрямство, заколодило, заклинило сердце… И заворчал:

— Что Игнаха! Он знакомства себе по выгоде ищет! Раз Блохин ваш при орсе, то Игнаха, значит, при Блохине…

— Зря ты, отец, на Игнаху дуешься. Он — хозяин, мужик. И в семье у них лад. Разве плохо?

Кипело в кастрюле варево, трещали дрова, свет от лампы из-за темноты на дворе стал еще ярче. Хрисанф Мефодьевич молча лежал на постели, а Михаил, пристроившись ближе к светильнику, взялся за книгу, которую принес с собой. Отец спросил, видать, надоело молчать:

— И про что там написано?

— Про тюменскую нефть и газ. Мне наш участковый геолог Андрей Михайлович подарил. Ты, говорит, любопытный, так возьми и читай.

— Интересно… А наша, нарымская нефть? Есть о ней книги?

— Пока не встречал, кроме отдельных рассказов.

— Коль про Тюменщину есть, надо чтобы и про Нарым было, — убежденно высказался Хрисанф Мефодьевич. — Справедливость во всем должна быть. Мы тут тоже не лыком шиты и свои дела делаем. Новые залежи почти каждый год числом прибывают.

— Патриот ты, отец. Хорош! — похвалил Михаил и вздохнул от прилива сильного чувства. — В родном краю на болоте и лягушки соловьями поют. — Он прикрыл книгу, заложив в нее палец. — Знаешь, отец, с моими профессиями работы искать не надо, сама найдет. Но я ведь хочу еще на бурильщика выучиться. Тогда уж по-настоящему стану нефтяником.

— А сейчас… вроде сбоку припеку, что ли?

— Да нет. Но понимаешь… Теперь буровые на электрическом приводе, а дизели на тот случай, если выбьет где-нибудь ток. Вот и дежуришь, ждешь… неполадок на линии. А они, слава богу, редки. Что остается делать? Сидеть, покуривать? Мне не подходит ни то, ни другое. Иду к мастеру, прошу занять работой. Работу находят конечно. Когда на погрузку-разгрузку пошлют. Когда на сварку-резку. С автогеном люблю, у меня получается. Недавно в Центральном пускали котельную…

— Взяла ж тебя эта нефть в оборот! — не то с досадой, не то с похвалой высказался Хрисанф Мефодьевич. — Поди, ничем иным не отманишь, прилип!

— Куда теперь отманивать? — Михаил помолчал, пошелестел страницами книги, приоткрыв ее, потом захлопнул, отложил и уселся на нарах удобнее, у самого изголовья. — Нефть в России, если ты хочешь знать, начали искать еще при царе Борисе Годунове. И называлась она тогда «каменное масло». По Енисею, Тоболу, в Забайкалье уже в те времена встречались обильные выходы нефти. Петр Великий указ издал о вывозе из Сибири в столицу «каменного масла». И для чего бы ты думал?

— Пятки барыням смазывать, чтобы не мерзли! — отшутился Хрисанф Мефодьевич.

— Почти угадал. «Каменное масло» везли в Петербург для аптек. Это о чем говорит? Мало добывали. До смешного мало!

— В Сибири когда-то и коровье молоко склянками выдавали аптекари больным детям, — сказал Савушкин-старший. — Зато теперь молоко в каждом доме. И нефть по трубам целыми реками гонят! Не оскудели бы насчет «масла-то каменного»! — Он показал пальцем на землю. — Поди, не бездонно ее, нефти-то.

— Конечно, отец, не бездонно. Почему и трубят во все трубы о бережливости… Сибирская нефть вообще-то предсказана академиком Губкиным, Трофимуком…

Хрисанф Мефодьевич хлопнул себя по колену, словно сор какой сбил.

— Ты речи льешь, как воду пьешь! Тебя слушаю — радуюсь. Но не пора ли нам глухарятину есть?

Ужинали, обгладывали глухариные косточки. Ломали спички, выковыривали жилистое, тугое мясо, настрявшее в зубах. Пили чай и, улегшись, продолжали неторопливые разговоры. До чего ж хорошо зимовье для таких бесед!

Утром отец с сыном распределились так: Хрисанф Мефодьевич уезжал на Соловом прямо на север, где у него стояли ловушки на соболей, а Михаил оставался в зимовье, чтобы попозже, когда развиднеется, сходить посмотреть мордуши вверх по Чузику.

— Читай тут, отдыхай. Надоест — прогуляйся, — напутствовал Хрисанф Мефодьевич, приторачивая к седлу все необходимое. Пегий выбежал на дорогу, сел там и поджидал хозяина. — Пес добрый, охотничий, — похвалил он собаку, как бы должное ей отдал. — Но сядет вот так в стороне и вроде как пригорюнится. Неужели все еще староверческий скит вспоминает? Вот дивно, ежели правда! Который уж год живет у меня… Шарко, бывало, все прыгал и ластился, когда я с ружьем на улицу выходил… Ладно, дружок-сынок…

Кругом было тихо, морозно, погоже и по-рассветному сиренево. Не все еще звезды стерло зарей. В той стороне, куда удалялся всадник с собакой и откуда доносился хруст снега, почти над головой висела и силилась не погаснуть Полярная звезда.

«Неугомонный старик, — с восторгом и нежностью подумал об отце Михаил. — Кряхтит, а все в тайгу лезет. Не хочет, чтобы годы его одолевали. Да ведь одолеют! Перед временем всякий отступится. Не упросишь, не умолишь».

Хрисанф Мефодьевич скрылся за кедром, что стоял — неохватный и густохвойный — по ту сторону Чузика, на крутой излуке, и впечатлял уже издали каждого, кто подъезжал к зимовью. Кедр рос один среди мелколесья, ничто не мешало ему там свободно жить, и Михаил вслух сказал:

— Равных тебе я не видел!

Отроком он на него взбирался, стряхивал шишки с макушки, но шишек было так много и так далеко сидели они на мощно раскинутых сучьях, что сбить их все не удавалось ни Михаилу, ни старшим братьям. Отец говорил:

— Оставьте, ребята. Что не отдал, то его. Птиц и зверей покормит…

Кедр с той поры нисколько не изменился, разве вот шуба пышней и наряднее стала. По прикидке Хрисанфа Мефодьевича, кедру было лет четыреста. И жить ему долго еще, не коснулась бы только чья-нибудь злая рука да не ударила б молния…

По березам расселись сороки, ждут ухода людей от избушки, чтобы дружно накинуться на остатки собачьей еды, на просыпанный конский корм.

В этот день Михаил долго валялся на жесткой лежанке: то почитает, то в сон уйдет. Такую лень на себя навел, что и не вспомнит, когда с ним похожее было. Потом топил печь, доедал подогретого глухаря, чай попивал вприхлебку с протертой калиной. У отца в зимовье всякой ягоды было припасено в разных видах: сушеная, толченая, прокрученная через мясорубку и просто пересыпанная сахаром. И Михаил наедался всего этого, как говорится, до благородной отрыжки.

Заполдень, утомленный бездельем, он отправился проверять мордуши. Лед пешнею долбил — поразмялся, рыбу вытряхивать начал — в азарт вошел. Все снасти проверил, какие стояли подо льдом у Хрисанфа Мефодьевича. И набралось у него язей, щук, чебаков и ершиков полмешка. Тащил — покряхтывал, горбил высокую спину. Радостно было и отчего-то тревожно…

Воздух уже загустел от потемок, когда Михаил возвращался к зимовью. Отец еще не появился, хотя в это время он приходил из тайги. Михаил засветил лампу, развел огонь в печи, начистил, нажарил сковороду рыбы, ждал отца, а его все не было. Оделся, вышел на дорогу, покричал, посвистел — прислушался… Тишина растворилась точно такая, какой была утром, но мороз заметно ослаб, небо спустилось беззвездное, мглистое. Погода шла к перемене: или повалит в безветрии снег крупными хлопьями, или метелить начнет…

Но к утру ничего не случилось в природе. На улице было тихо и мягко.

Хрисанф Мефодьевич не пришел и к обеду. Михаил больше не сомневался: с отцом что-то случилось.

2

Накануне новогоднего праздника Даша и Алевтина наклеивали на стены вахтовой столовой снежинки, навешивали гирлянды, фонарики. Не желая отстать от Даши, Алевтина Щекина, без году пенсионерка по северным меркам, тоже проворно взбиралась на табурет и прикручивала к гвоздям медные проводки с блестящими побрякушками. Наряженная елка уже стояла в углу, упираясь макушкой в потолок. Даше нравилось, как они убрали помещение, но Алевтина ворчала:

— Старались-то крепко, да красивее, чем за окошком, все едино не вышло! Взгляни-ка: кухта на деревьях, иней косматый, снег! А у нас, как в детском саду. В своем совхозе я с детьми шесть лет нянчилась. Так что мне не впервой бумажный снежок по панелькам пускать. Малышне-то, конечно, забавно! Душа у ребенка чистая, не заплеванная! Дитя каждой блесточке радуется. А этим бродягам-вахтовикам, думаешь, что надо? Им с нас щи-борщи да котлеты с подливкой! Вахтовик пожрать до упора любит. Мы — стряпухи, финтифлюшками от них не отбояримся. Ох, любят поесть, ох, любят! Аж ремни трещат. Самолично слышала, как у одного подпруга лопнула!

Даша помалкивала. Опять ее напарница завела разговор, начала выкипать словами, как суп из котла. Котел, когда из него на плиту навар выплескивается, можно утихомирить — отчерпать лишнее, или черпак в нем утопить. А тут…

— Я своему мужику говорю: «Тебе в новогоднюю ночь по графику выпадает дежурство, так ты смотри у меня, не напейся, идол!» А он мне: «Разве солярки мастер подаст!» Ишь, змей, как вывернулся! Так я ему и поверила! Крепко взялись у нас с пьянством бороться, хорошее дело! Но свинья лужу найдет… Вон на одной буровой бригада вылакала какой-то отравы из иностранной бочки, думали, что это спирт питьевой. Ну и… сразу двенадцать человек окочурились. Горе-то семьям какое. У многих и жены, и дети были.

— Да, было такое несчастье. Выпили какую-то отраву, которая на буровой применяется. Беда, когда люди не думают, что творят.

— Вот о том же и я толкую.

— А на своего мужа вы зря, тетя Алевтина, — продолжала Даша. — Ваш муж бросил пить. Он хороший электрик. Я своими ушами слыхала, как его Калинченко хвалил. Разве не так, тетя Алевтина?

— Да навроде и правда. А костерю его, жучу я для острастки. Много он кровушки мне попортил! Ведь ни в какую лечиться не ехал от проклятого алкоголизму! Да прижали ухватом к стене, надели горшок-то на бестолковую голову… Ничего, выправился. Уж год, как блюдет себя. Вот боюсь, в Новогодье не срезался бы…

— Да к нам сюда не привозят спиртное. Вахтовики в городе досмотр в аэропорту проходят, с бутылками их сюда не пускают. Чего вы боитесь?

— Они, антихристы, из глубины земли выроют!

Алевтина Щекина была сухореброй, невысокого роста, с беспокойными, настороженными глазами, с морщинистой смуглой кожей на узком, дряблом лице. Когда она поступала на должность второго повара, Даша подумала, что Щекина, должно быть, больна, но орсовский начальник Андрей Петрович Блохин ее успокоил:

— Болтлива, но во всем остальном здорова. Медицина обследовала. Так что пускай вахтуется. Ты просила подмоги — я отыскал.

Алевтина носила очки, которые у нее постоянно сползали с хрящеватого носа, угрожая упасть в квашню или в котел со щами, но ни разу еще не падали, потому что она ловко их успевала подхватывать изгибом кисти, сопровождая этот отработанный жест визгливым выкриком. Алевтина себя показала довольно сносным поваром. Добросердечная, кроткая Даша с ней вполне уживалась.

Но словесные извержения Щекиной Даше приходилось невольно терпеть, она старалась отгораживаться от них молчанием. Позже у Алевтины открылся еще один недостаток: тетка любила соваться в чужую душу. Когда Даша ушла от Харина, Щекина чуть ли не сводницей вызвалась быть. В мягких выражениях Даша остановила ее, Алевтина на время умолкла, однако не успокоилась.

— Удумала, Даха-милаха, — напустилась она как-то опять на Дашу, словно на дочь свою. — Тихая, тихая, а вон какого бугая от себя оттолкнула!

— Тетя Алевтина, я вам не позволю…

— Сперва я скажу, а там считай, как хошь! Понимаешь ли ты, что баба без мужика — хуже вдовы? Одной жить прохладно, да спать неповадно! Гляжу на тебя: то ты весела, то сама не в себе. Вот выходит, что некстати печальна, не к добру весела. Я мать, понимаю, а у тебя еще деток не завелось.

Алевтина умолкнет, отдышится и опять ухватится за слова, ловко их нижет, как бусы на ниточку. Терпеливость Даши, ее застенчивое молчание понимается Алевтиной превратно и только подхлестывает горластую, говорливую бабу.

— Я троих родила, — продолжает она. — Два сына, погодки, давно армию отслужили, вернулись со службы, пошли, значит, в скотники, женились и, слава богу, живут в достатке и радости. А дочь Клавка, она младшая, чистая выдра, скажу я тебе! Пока в Парамоновке на швею в промкомбинате училась, с вербованным спуталась, с азиатом каким-то. Он с ней поигрался, цветочек сорвал и бросил. Родился у Клавки от азиата мальчонок. Я сказала: «Попервости подмогну, а там, цаца, как знаешь». Сначала держалась Клавка, ни с кем ничего, а потом, узнаю, стала сызнова подолом вертеть, потаскушничать. С одним у нее ромашки-лютики, с другим… Срам, от мира стыдобушка… Взмолилась я раз, слезьми залилась, прошу: «Не позорь, выйди по-путному замуж! Молодая, ядреная — жить да работать». И что ты думаешь? Унялась… Посватал ее баянист, как раз прислали его в наш совхозный клуб хороводить. Вышла за баяниста Клавка, пожила малость и нос отвернула, не понравился чем-то ей муж. Баянист посмотрел на нее и сыграл вышибальный марш… Вот и Клавка моя! С лица яичко, а внутри болтун. Прошлым летом хоронить ее собрались…

— Постойте, тетя Алевтина! — Даша прислушалась. — Вертолет на буровой садится, это Блохин прилетел. Он обещал к празднику фрукты вахтовикам.

— Ежели привезли, то нас не минуют, — равнодушно ответила Алевтина и продолжала прерванное. — Прошлым летом бежит к нам соседка и в голос: «Беда! Клавка в озере утонула!» У нас на краю села озеро — голубое, широкое… Ну, шли мимо люди и видят: лежат на зеленой травке, у самой воды, Клавкины туфли, косынка и платье. А самой ее нет нигде. Переполох-то и подняли. В сельсовет заявили, в совхоз, участковому. Послали на озеро мужиков с «кошкой» и неводом, те сели в лодки, крючком по дну царапают, невод полощут. С обеда до вечера булькались, и напрасно: не достали утопленницу… К ночи народ разошелся, я плачу. Участковый милиционер меня успокаивает, собирается назавтра водолазов откуда-то вызвать. Ушла я домой сама не своя, внучонка баюкаю, слезу утираю…

— Ох, — тяжело вздыхает сердобольная Даша. — Боль-то какая матери…

— Ночью, в самую темень, дождь ударил, ветер в окно хлобыщет. — Алевтина сложила молитвенно руки, прижала к груди, глаза исподлобья на потолок смотрят. — Я перед утром только заснула, слышу — в дверь тарабанят. Мужика дома не было, вышла в сени, спрашиваю, кого спозарань принесло?.. Матушки — Клавка явилась! В одном купальнике, босиком, волосы мокрые да растрепанные. Узнаю от нее… Ну, купалась на озере днем, а какой-то шофер городской, зеленку на силос возил, подъехал воды в радиатор залить. Позаигрывал с Клавкой, слово за слово у них, позвал покататься, она, сучка, в кабину к нему и запрыгнула, в чем была. Думала, недалеко они, круг дадут и вернутся. А шофер катит все дальше и дальше. Вот уж село другое, к кому-то он там завернул, вино у него оказалось, закуска. С обочины в кусты за селом съехал, костер развел, и пошла у них «свадьба». А там ночь приспела, дождь ливанул… Застряли, конечно, пока трактором машину не выдернули… И наградил же меня господь дочерью! Ничего путевого из нее не получится, — завершила рассказ Алевтина.

Даша облегченно вздохнула: неужели Алевтина умолкла наконец! Как хорошо, когда тихо и можно перебирать в памяти свою жизнь. Вспомнились ей предновогодние дни прошлой зимы. Она тогда напрямую впервые сказала мужу, что жить с ним не будет, что у нее есть друг добрый и нежный, с ним ей легко. Назвала Михаила Савушкина и увидела, как сжались у Харина кулаки, побагровело лицо. Выкрикнул с хрипом: «Я его пришибу!» Высадив дверь плечом, Харин выскочил из балка, поскользнулся, упал, послышался звон металла. У входа в балок стоял лом с приваренным на конце топором. Этим нехитрым приспособлением долбили лед и спрессованный снег у порога столовой и у жилых балков. Даша представила себе дикую сцену и обмерла. Оцепенение длилось недолго. Она потянула с гвоздя полушубок — лопнула вешалка. Одеваться не стала, выбежала на улицу в поварском колпаке и халате. Стужа сизым туманом давила округу. Харин, с ломом в руках, буровил сугробы. И то, что он шел по целику, не по разметенной дорожке, ее успокоило: одумался, дурень, вскипел и остыл. Она догнала, взяла у него лом. Харин обмяк, лицо его покривилось, как перед плачем. С каким-то утробным выдохом он опустился на снег. «А ведь не пьяный, — подумала тогда Даша, а вслух попросила: — Выброси зло из себя, Борис, оно тебе всегда мешало». От дизельной к ним стремительно шагал Михаил. Или случайно увидел, или почувствовал что. Даша стала ему показывать знаками, чтобы не подходил, но Михаил не свернул и вскоре стоял перед ними с выражением скрытой тревоги. «А топор к этому лому приваривал Савушкин!» — подумалось Даше. «Дай-ка сюда, — сказал Михаил и взял у нее лом. — Тяжелая штука для женских рук». Харин все глубже вминался в сугроб, ни на кого не глядел. «Тряпка! — подумала Даша. — А выставлялся когда-то передо мной чуть ли не тигром…» Они направились с Михаилом к столовой. Снег под ногами у них хрустел как-то звонко, певуче…

Алевтина опять завела волынку, досадовала на свою дочь. Даша ее почти и не слушала: у самой душа была через край переполнена.

— Скажи мне, Даха, откуда берутся беспутные женщины? — вопрошала Алевтина уже в пятый раз.

— Откуда? — очнулась Даша. — От беспутных мужчин!

— Не говори наобум, — возразила ей Щекина. — Беспутство, как зло, по свету рассеяно. У всякой бабы своя планида. У тебя ж вот иная судьба, на судьбу моей дочери не похожая!

«Или она мне завидует? Или я в счастье своем уже чужой боли не слышу?»

Повариха подошла к окну, потерла ладонями свои горячие щеки и обрадовалась, увидев, что к столовой идет начальник орса буровиков-нефтяников в Кудрине Блохин.

— Андрей Петрович к нам! Успели прибраться мы с вами, тетя Алевтина.

Алевтина живо схватила тряпку, давай стирать со стола, хотя стол был и так чистый.

Вошел Блохин, моложавый, стройный, с огненно-рыжей бородой, усами «без просеки» — срослись с бородой воедино. Видом Блохин смахивал на бодрого петушка, только шпор ему не хватало. Он был одет в коричневый полушубок простого покроя, с широким белым барашковым воротником. Лет десять тому назад такой полушубок стоил всего ничего, а потом цены на шубы и полушубки «ахнули». Блохин свой «армяк» носил уже много лет с бережностью.

— Здравствуйте, милые женщины! — поздоровался, улыбнулся начальник орса. Голос носовой, гудящий: и вполголоса говорит, а все равно гулко выходит. Хорошо пел он романс «Гори, гори, моя звезда», из которого больше всего выделял слова: «Ты у меня одна заветная…» — Красиво оформили столовую, не поленились. — Он оглядел помещение, повернувшись на каблуках. — А я сдержал обещание. Вам привезли венгерские яблоки, алжирские апельсины и болгарский компот «Ассорти». Еще колбасу, бочковую селедку. Варите картошки побольше — с селедкой как раз! С картошкой тоже нынче проблемы не будет. У Гринашко в Осипове закупили шестьдесят тонн.

— Только нашей буровой такая фруктовая и колбасная благодать, или всем остальным досталось? — весело спросила Даша.

— Никто не обделен. — Блохин запустил руку в карман дубленки, достал горсть карамели, разделил между Дашей и Алевтиной. — Задабриваю московскими конфетами. А почему? На январь не мог подыскать вам замену на первые две недели. Придется повахтовать еще. Согласны?

— Куда деваться, — отозвалась Щекина, комкая тряпку в руках и вздыхая. — Людей не оставишь голодными.

У Даши настроение упало. Она обещала Михаилу прилететь в Кудрино в свободные от вахты дни, познакомиться наконец-то с его родителями. К Хрисанфу Мефодьевичу в зимовье собралась даже. А как теперь быть? Блохин смотрел на нее выжидательно.

— Будем работать, — сказала Даша, а про себя подумала: «В письме ему все объясню».

Андрей Петрович взглянул на часы, попрощался. Надо было спешить, воспользовавшись вертолетом, на остальные буровые «кусты».

Повара покормили вахтовиков ужином, перемыли посуду, сделали необходимые заготовки назавтра и разошлись. Даша настроилась гладить выстиранные халаты, Алевтина в бане пошла прибирать: на ней лежали еще и такие обязанности. Даша все еще переживала из-за того, что в январе у нее так неожиданно отняли две недели. Водя утюгом по белоснежной ткани, она посте пенно успокоилась. Но тут прибежала взволнованная Алевтина.

— Твой Харин на трубе поскользнулся, упал затылком. Сам подняться не мог, мужики унесли. Зашла бы ты, а?

— Просто ушибся, или покалечился? — спросила тихо Даша.

— Может быть, у него сотрясение мозгов! — сказала Щекина.

— Тогда надо врача. Я-то что могу?

— Ну хоть… покормить его. Он ведь в столовку не ходит, всухомятку питается. Варил бы, да не в чем поди. Свою-то посуду, когда у вас там расплев пошел, он всю на улицу повыбрасывал. Сама видела, как собаки кастрюльки вылизывали!

Даша готова была расплакаться — так ей было не по себе.

— Да что вы мне все это напоминаете? Я ушла, не вернусь. Вам ясно? У нас фельдшерица есть, идите зовите ее. — Говорила и думала о себе: «Холодная, черствая стала. Ничего не осталось в душе у меня к нему. Чужой, даже хуже чужого…» — Как зовут фельдшерицу-то нашу?

— Ольга Федоровна, — ответила притихшая Алевтина.

— За ней уж наверно ушли…

— Там она, там! Я сама в медпункт бегала. — Темные глаза Алевтины сухо вспыхнули на худом лице. Она круто повернулась в узком проходе, зацепила полой шубейки за какой-то ящик, чертыхнулась и бросила на ходу: — Пойду погляжу, чем там делишки пахнут…

— С одной стороны толковая, работящая баба, с другой — сводница, — без обиды сказала вполголоса Даша, когда Алевтина захлопнула дверь. — Пошли сюрпризы предновогодние…

Даша надела пальто, накинула полушалок из козьего пуха и вышла на улицу походить, подышать.

Темное небо было густо пронизано звездами, оттуда текла молочная белизна света. Хорошо бы и новогодняя ночь была вот такой: не буранной, ясной, в меру морозной. Шум буровой, ее обильные электрические огни не манили сейчас Дашу. Она направилась в противоположный край. За ней потянулись собаки, виляя хвостами, тычась ей в руки, колени. И собаки, которых она постоянно поважала, сваливая им остатки обедов и ужинов, не радовали ее, как обычно. Даша прикрикнула и замахнулась. Псы остановились и долго недоуменно смотрели ей вслед.

«В медпункте нет света. Значит, ушла фельдшерица на вызов», — отметила про себя Даша.

Здесь под медицинский пункт отвели белый импортный вагончик, от верха до стен покрытый рифленым цинком. Окна и двери, замки и ручки — все было точно и тонко пригнано, блестело хромировкой и вызывало желание не только любоваться издалека, но и погладить, потрогать. Ждали медика, чтобы он поселился в одной из комнат и начал вести свое полезное дело. Но что-то никто из медицины сюда не спешил. Вагончик не обжитый, постепенно от него начали отнимать ручки, вывинчивать блестящие шурупы. Тогда на двери медпункта кто-то догадливый прибил железяку во всю ширину двери, вогнал пробой и повесил амбарный замок. Странно все это было видеть на красивой двери. Но говорили:

— Вот это по-нашему! Теперь не сорвут, не войдут.

Всю осень медпункт простоял «арестованный». Наконец появился фельдшер — унылого вида юноша, только что испеченный в училище. Молчаливый, постоянно зябнувший, с насморком и плохим аппетитом. Нужды в таком «медбрате», как его окрестили на буровой чуть ли не с первого дня, особой не было. И паренек, не найдя себе места в суровой, тяжелой жизни вахтовиков-нефтяников, совсем занедужил, сел в вертолет однажды и втихомолку покинул здешние широты. Неглубокий след его затерялся. О нем и не вспоминал никто.

И снова медпункт «арестовали». Это по всем статьям был непорядок, руководство бригады потребовало прислать сюда медика. На прошлой неделе фельдшерица пожаловала, Ольга Федоровна.

Сразу видать, деловая приехала женщина. Она расхаживала по балкам, переписала все вахты в тетрадочку, справилась о возрасте каждого, о профессии, и кто чем когда болел, и как теперь себя чувствует. Ольга Федоровна охотно соглашалась попить чаю в компании, побалагурить, посмеяться над острым словцом. У бурового мастера Калинченко появилась надежда, что медичка закрепится здесь и может быть даже выйдет замуж, найдет свое женское счастье, ибо в тридцать два года Ольга Федоровна была незамужней.

«Она разбитная, а тут таких любят», — думала о ней Даша.

Что разбитная, то да. А видом мало взяла. Тонкая, звонкая, улыбка с косинкой и носик на сторону. Но что-то в ней было особенное, притягательное…

Широкий, накатанный тракторный след уводил в лес, но Даша туда не пошла, назад повернула. Были дни, когда она напрочь забывала о своем бывшем муже, а сегодня встревожилась вот. Если бы Харин остался таким, каким она знала его все прожитые с ним годы, в ее сердце едва ли бы шевельнулось сострадание. Но он изменился. Он даже плакал…

Даша увидела Ольгу Федоровну: та шла ей навстречу, возвращаясь к себе в медпункт.

— Что случилось? — спросила повариха.

Ольга Федоровна, встав к ней боком, дернула плечом, прислонилась щекой к рыжему лисьему воротнику. Ее вид показался Даше несколько странным.

— Вы, кажется, жена Бориса Афанасьевича?

— Бывшая…

— Вас развели?

— Разведут…

— Не ходите к нему. Излишние волнения выздоровлению не помогают.

— Ну, что с ним?

— Ударился головой сильно. Но признаков сотрясения не нахожу. А давление высокое. Раньше он был гипертоником?

— Харин и гипертония?! — воскликнула Даша. — Да он на голове стойку делал, как эти… йоги. Всегда при этом лицо у него напухало, натужилось. Я боялась, не лопнуло бы…

— Зря вы ему разрешали это, — укоризненно сказала Ольга Федоровна. — Вам надо было его остановить от… выйогивания! — Медичка фыркнула в лисий воротник.

— Так бы он и послушался, — хмыкнула Даша.

— Плохо командовали.

— Я к тому не стремилась. И собственно, что вы мне тут…

— Не сердитесь. Буду за ним наблюдать. Пока у меня все здесь здоровые, кроме него. Уж одного-то окружим заботой, вниманием. А вас я тоже прошу помочь Борису Афанасьевичу. Кажется, фрукты сюда привезли?

— К новогоднему празднику.

— Выделите для своего бывшего мужа, не поскупитесь! И картошку сварите в мундирах, приготовьте ее с подсолнечным маслом и луком. Ему нужно больше солей калия, кальция — укреплять миокард на всякий случай. Это моя рекомендация как медика. Утром зайду в столовую, возьму и сама отнесу…

Фельдшерица простилась и почти побежала от Даши.

«Картошку в мундирах с постным маслом и луком — пожалуйста, — сказала про себя Даша. — Фрукты свои отдам. А кажется, кажется эта подруга приберет к рукам Бориса Афанасьевича. Вот так: свято место пусто не бывает!»

3

Поздним субботним вечером Краюхин и Дубов сидели за чашкой чая — два давних приятеля, сослуживца. Сидели, беседовали, вспоминали былое, на грустном — грустили, на веселом — смеялись.

Юрий Васильевич Дубов тоже из тех был, кто первым приехал строить Нефтеград в середине шестидесятых годов. Двадцать лет минуло, а глядя на этих здоровяков, утрамбованных, плотных, не скажешь, что время на них «верхом ездило», заставляло впрягаться в такие дела, что, не будь они впрямь дюжие, не вынесли бы.

Перед тем, как им Нефтеград покинуть, уже отстроенный, отутюженный, они успели поработать и там на руководящих постах, и в областном комитете партии позже. Нефтеградские старожилы их помнили.

Обком партии щедро помогал «столице нарымских нефтяников» — фондами, кадрами, отправкой туда артистов, певцов, музыкантов, писателей. Викентий Кузьмич Латунин неустанно и неусыпно следил за этим. Ансамбли, театры, на чьи представления трудно бывает попасть в Ленинграде или Москве, в Нефтеграде бывали часто. Встречали гостей тепло, провожали еще теплее. Общение перерастало в дружбу.

Собеседникам было о чем говорить. Дубов, не так давно избранный председателем профсоюза нефтяников и газовиков области, приехал в Парамоновский район по неотложным делам, неделю провел в управлении разведочного бурения, записал себе много вопросов по быту, снабжению. Был ему брошен в Сосновом упрек и насчет «промашки с культурным обслуживанием». Так и сказал один из строителей нового города: забыли-де кудринские места певцы и поэты. Дубов обещал Краюхину в это вмешаться и помочь.

— Помнишь, Юрий Васильевич, как мы возили на вертолете по васюганскому нефтепроводу Ольгу Воронец? — спросил, улыбаясь, Краюхин.

— И фотографии есть!

Дубов рассмеялся, подобрал рукой упавшие на лоб волосы. От смеха глаза его щурились.

Тогда было слякотно, стужно, май к исходу катился. Где-то весна уж слетела с земли, а на Среднюю Обь, можно сказать, еще и не прилетела. Деревья голые, травы не видать. Мох на болотах напитался влагой, набух. Строительство васюганского нефтепровода подходило к концу, трассовики измучились, вырывая последние дни у нарымской природы. Но людей возбудило известие, что к ним, в этот изнурительный неуют, едет прославленная певица.

Вертолет опустился прямо у трассы, вблизи балков. Первым из него вышагнул Дубов, подал Воронец руку, стал сводить ее по узким ступенькам, но певица ступила как-то неловко, не удержалась, однако рыцарь был рядом — принял даму на руки и грудь. Конечно, Юрий Васильевич пошатнулся, но не упал. Под ногами была твердь посадочной площадки, ему бы тут и поставить певицу, а Дубов ее понес от вертолета подальше. В похвалу ему были рукоплескания и возгласы удивления. А может, это и не Дубову аплодировали — певице. Скорее всего им обоим.

Концерт проходил в вагончике, в который набилось столько народу, что, будь он резиновый, наверняка растянулся бы вдвое. Голос солистки, грудной и могучий, бился в этом стесненном пространстве. Хватило простого балка, полевого вагончика, чтобы каждый почувствовал радость и этим мгновением согрел свою кочевую жизнь.

— А Мержин не любил проводить в вагончиках коллективные мероприятия, — заметил Дубов. — Потому что он там во весь рост не мог поместиться.

— Ждем мы его у себя начальником нефтегазодобывающего управления, — сказал Краюхин. — Нам здесь нужен хозяин. Новые сложные промыслы. Новый город. Дух захватывает, когда представишь, сколько всего предстоит сотворить!.. Кстати, Юрий Васильевич, ты лучше, наверное, знаешь, с чего начались у Мержина трения с большим начальством?

Дубов ненадолго задумался.

— Когда Николай Филиппович был еще главным инженером нефтепромысла, Муравленко, тогда уже начальник Тюменского главка, дал Мержину указание перебросить весь вездеходный транспорт в Нижневартовск. А техника эта позарез была нужна здесь, в Нарыме. Мержин доложил Матвейкину, тот в обком позвонил. Там ответили, чтобы решили вопрос на месте и не в ущерб производству. Сам понимаешь, как мог на это отреагировать главк.

— Вон как! — Краюхин сложил крупные руки у подбородка, метнул глаза к потолку — синевой полыхнуло. — Я этого факта не знал. И что же? Чем дело кончилось?

— Из вездеходного транспорта в Нижневартовск послали лишь половину. Муравленко дал взбучку Мержину, тот подал заявление на увольнение, Матвейкин, как первый секретарь райкома, поехал в главк защищать Николая Филипповича. И защитил! Но и упреков немало тоже выслушал. А как дальше события развивались ты, Владимир Иванович, знаешь.

— Все остальное уже на моих глазах происходило…

Добыча нарымской нефти росла, о Нефтеграде снимали фильмы, вели с места событий телевизионные репортажи. До Мержина в начальниках управления ходил человек слабый, поющий. Когда Викентий Кузьмич спросил однажды его напрямую о том, что он думает о перспективах развития отрасли в крае, ответ был такой:

— Нам премий не платят. Надбавки северной нет. Руки опускаются!

— Лично у вас? — жестко сказал Латунин.

— И у меня в том числе…

— Значит, личные ваши заботы превосходят государственные? — У Латунина сжались губы. — Хороший вожак! Свой карман спать не дает, а нефть, газ, объемы — на них можно с прищуром смотреть?

— Вы не так меня поняли, — спохватился руководитель управления, но Викентий Кузьмич остановил его жестом, сказав на прощание:

— За откровенность спасибо! А то бы мы так и считали, что вы соответствуете занимаемой должности…

После этого прошло не так много времени, приглашает Латунин Мержина и говорит:

— Мы вас знаем давно и считаем, что на должность генерального директора нефтегазодобывающего объединения вы вполне подойдете.

— Если при этом учесть мой двухметровый рост? — пошутил Николай Филиппович, чувствуя ускоренное биение сердца. Такой поворот судьбы он предвидел, и не желал его.

— Мы вашим ростом давно восхищаемся, — не остался в долгу Латунин. — Хотя… — Он тряхнул головой и усмехнулся: — Гроза зачастую в высокое дерево бьет! Но бояться не следует.

— Я до сих пор как-то жил без оглядки, Викентий Кузьмич, — отвечал приглушенным баритоном Мержин.

— И правильно. У вас опыт, характер, знания. — Латунин выдержал паузу. — Так вы согласны?

Мержин невольно вздохнул.

— Я бы хотел, Викентий Кузьмич, остаться на севере в той роли, в какой пока пребываю. Эта ноша по силам мне, а новая — не придавила бы…

— Не бойтесь. — Латунин посуровел лицом, отложил от себя бумаги. — Вы не один, мы все с вами. Обстоятельства требуют именно так решить вопрос.

Мержин понял, что отступать дальше некуда. Была у него в запасе одна маленькая зацепка, и он за нее ухватился.

— Викентий Кузьмич! У меня нездорова жена. Мы с ней три года не были в отпуске.

Латунин кивнул. Глаза его выражали внимание и теплоту. Он подошел к внутренней связи, вызвал финансово-хозяйственный отдел.

— Надо бы постараться найти две путевки на юг, в санаторий! Это возможно? Спасибо! Сейчас к вам зайдет товарищ Мержин…

Отпуск на море прошел превосходно. Кончилось лето и осень, наступила зима с кующей стужей, снежными вьюгами и тяжестью бесконечных забот. Пока Мержина никто не беспокоил, но сам он вел помаленьку «разведку», узнавал, не отступились ли от его кандидатуры на пост генерального? Выяснилось, что большое начальство в Тюмени собирается посадить на газ и нефть Нарыма, в Нефтеград, «своего человека», что тюменцы уже даже склонили министра к этой мысли. Но Латунин категорически возразил, справедливо считая, что достойные кадры у него есть на месте и «варягов» ему не надо. Взвесив все это, Николай Филиппович не обрадовался. Вот назначат его генеральным директором, и будут смотреть на него косым взглядом и в Москве, и в Тюмени. Как же тогда работать и жить между двух огней? Конечно, Викентий Кузьмич в обиду не даст: и грозу отведет, и поможет. И все же терзалась душа, неспокойно было на сердце…

Наконец решающий день наступил. В Нефтеграде в гостинице «Кедр» Латунин и министр вели разговор нелегкий и долгий. Николай Филиппович не сомневался, что последнее слово останется за Викентием Кузьмичом. Найдет аргументы, проявит характер и волю, но свою линию, давно в деталях обдуманную, проведет непременно.

И вот зимний день прогорел, настала морозная ночь. Латунин пригласил Мержина, и они ходили по чистым, белым дорожкам вокруг гостиницы. Викентий Кузьмич уже давал деловые советы новому генеральному, как лучше осваивать промыслы, что нужно решить в первую очередь, что во вторую. О двенадцати миллионах тонн нефти в Нарыме тогда только мечтали. Пока же говорили о сорока тысячах.

— Если вы объедините усилия с начальником треста строительства и дадите в будущем году такое количество нефти, — сказал Латунин, — мы у себя решим вопрос о поощрении, продадим вам «Волги» в личное пользование.

И опять пошутил Мержин:

— Благодарю, Викентий Кузьмич! Мой отец был на хуторе кузнецом и не имел даже лошади, но лошадьми восхищался. Так мне бы лучше было вместо машины олошадиться!

Шутка развеселила Латунина.

Вскоре нового генерального министр вызвал на утверждение в столицу.

Встретили его в министерстве нахмуренно. Министр показал на кресло, покашлял, покатал карандаш по столу и произнес глуховато:

— Ну, расскажи: кто ты и что ты?

Рассказал, да усмешливо, откровенно, будто не о себе говорил, а о ком-то другом.

— Какие у тебя просьбы? — спросил министр.

— Мне нужны трубы, машины, капвложения по строительству.

— Дам. Ты свободен.

И Мержин пошел по отделам министерства искать обещанное. Долго ходил по этажам и кабинетам, просил, а ему отвечали, словно в насмешку:

— Министр обещал, пусть он и дает. А мы тут крайние, нам никто не спускал указаний сверху.

Что делать? Снова к министру стучаться? Не боязно, да не больно охота: уж если не мил, то чего ж набиваться в любезные? Иные пути поискать, но своего добиться…

Викентий Кузьмич помогал Мержину всячески. Вместе они бывали в Совмине, в Госплане, обосновывали нужду нефтяников края в трубах, машинах, в капитальных вложениях и… меховых сапогах, полушубках. Да мало ли в чем нуждалась новая отрасль промышленности, на которую так много надежд возлагалось в Нарыме! Как бы там ни было, а цифра по добыче нефти была перекрыта. За десятками тысяч тонн реально, не призрачно, просматривались в скором будущем миллионы…

…Попивали кофе приятели, неторопливо беседовали, благо назавтра день был выходной. Морозы убавились, никто не звонил пока ниоткуда на квартиру секретаря райкома, не докладывал о происшествиях,

Дубов нацедил себе из большого керамического заварника полную чашку кофе, пил и чувствовал, как сон за версту отгоняет, а на лбу проступает испарина.

— А потом та «Волга», которую Мержин купил, подставила ему ногу, — вспоминал нефтеградскую жизнь Дубов. — А ведь не хотел ее покупать Николай Филиппович, да навязали.

Так оно и было. Мог отказаться, не брать, потому что и денег таких не имел, и жил с семьей в нештукатуренном доме, и бетонки в новом городе еще ни метра не выложили. И гараж ему не предвиделся. Где ставить? Куда ездить?

А торгующие организации звонят из областного центра на дню по нескольку раз:

— Выкупайте машину! Нам ее продавать никому не дают, кроме вас. Вы нам мешаете план выполнять по реализации. Мы тоже заинтересованы в успехе своего дела.

Рассердился однажды Мержин, взял в долг недостающую сумму, поехал, выкупил «Волгу». Но как доставить ее за тысячу верст? Позвонил по инстанциям, попросил разрешения перевезти покупку на вертолете. Главк в Тюмени не возражал, обком тоже. Вертолет прибыл, взял на борт машину и прямиком в Нефтеград…

Прошло месяца два. Вызывают в райком Николая Филипповича, показывают анонимку, посланную сразу в четыре адреса.

— Я заплатил за перевозку «Волги» как за груз, — объяснил Мержин. — У меня есть квитанция.

— Мы разбирались, — сказал Матвейкин. — За провоз груза уплачено, а вот за моточасы — нет. И анонимщик, кто бы он ни был, прав.

— Положеньице. — Мержин взялся левой рукой за голову, верхние веки встали шалашиком, взгляд притух. — Что дальше?

— Прокуратура против вас возбудила уголовное дело. — Матвейкин отвел глаза в сторону, подергал сомкнутыми губами. — Помешать невозможно.

— Боже избавь, не нужно вмешиваться! — Мержин поднялся с кресла, спина пригорбилась. — Получается, я виноват. Все оплачу по иску…

И уплатил.

Дубов вздохнул.

— А пострадал окончательно Мержин на цифрах, — сказал Юрий Васильевич. — Настаивал, чтобы сильно не завышать объемы добычи нефти…

На промыслах нефть сначала шла хорошо, но потом прирост ее резко снизился. Требовались дополнительные усилия, средства. Причины отставания Мержину были видны до мелочей, во всей их сложности. Он сделал расчеты по схемам на каждое месторождение: что строить, в каких объемах, сколько нужно привлечь людей, какая техника должна работать, что имеется в наличии, какой дефицит. Повторял, как молитву:

— База и кадры. Кадры и база. Вот в чем залог успеха.

К нему прислушивались, но и теснили плечами.

Действительно, расширялись границы деятельности нефтяников, и вместе с этим углублялись отличительные особенности в освоении нарымских месторождений. Помехой стала удаленность промыслов от надежных воднотранспортных путей. У речников, от которых нефтяники целиком зависели, не хватало механизированных причалов, кранов грузоподъемностью свыше двадцати пяти тонн. Сроки обустройства нефтяных месторождений отставали. Заваливался план по вводу в Нефтеграде жилья, школы, больницы, гостиницы, блока повседневного обслуживания.

На коллегии министерства Мержина спрашивали:

— Сколько у вас недоосвоено основных фондов?

— Двенадцать миллионов.

— В чем еще есть проблемы?

— У нас хронически отстает бурение. А без бурения, как вы прекрасно знаете, нет и прироста запасов. Из-за нехватки оборудования не можем ввести блочные кустовые насосные станции по закачке воды или газа в нефтяные пласты. Это привело к нарушению нормального режима работы скважин. Скважина… ее обихаживать надо! Потом — плохие дороги, слабая подготовка по этой причине «кустовых» оснований. В результате отстаем со сдачей скважин в эксплуатацию.

Тогда как раз вышло постановление центральных органов отрасли о мерах по увеличению нефтедобычи пластов. Оно подстегивало в первую очередь сибиряков.

На очередной встрече с министром Мержин в сгустке изложил свои претензии:

— Насосное оборудование пока не в полной мере устраивает нас. Сравнительно низкие межремонтные периоды по установкам. Весной и летом у нас сплошное болото. И в этих условиях приходится применять громоздкую спецтехнику для смены внутрискважинного оборудования. Отсюда значительный простой скважин.

— В чем вы видите выход? — спросил министр — Ведь ваши болота мы с карты области стереть не в силах. — Министр откинулся от стола и глубоко ушел в кресло.

— Если повысить надежность внутрискважинного оборудования, то простои можно сократить на сорок процентов. Для этого надо наладить серийное производство гидропоршневых насосных установок. Они нам более предпочтительны для нарымских месторождений, потому что их можно ремонтировать без привлечения спецтехники, менять насосы без задавливания скважин.

— Прорех у тебя полно, — сказал, поразмыслив, министр, — а объемы взял на себя непомерные.

— Я их не брал, — возразил Мержин. — На тех бумагах, где проставлены эти цифры, нет моей подписи.

— Разве? — Брови министра взлетели.

— Да.

— Так какого же рожна ты меня водишь за нос? Подпись твоя отсутствует, а я за тебя отдуваться должен? Да за такие штучки из партии исключать надо!

Мержин тут не выдержал и сказал резко:

— Если до этого дело дойдет, то разбирать меня будут там, где я стою на партийном учете…

Снятый позже с поста генерального директора объединения, Мержин так расставался с министром:

— У нас с тобой не получилось, Николай Филиппович. Поезжай-ка в Среднюю Азию.

— Нет, — тряхнул головой Мержин.

— Тогда в Тюмень, в Сургут, заместителем генерального директора или главным инженером объединения.

— Тоже отказываюсь. Там мой бывший главный инженер начальником. У меня с ним еще с той поры не пошло…

— Куда же тогда? — пожал плечами министр.

— Останусь на старом месте. Возглавлю, если не будете против, проектный отдел… по нашей отрасли.

С ним согласились. И стал Николай Филиппович руководить проектами на все то, что строится на поверхности по нефти: базами, котельными, причальными хозяйствами, резервуарными парками, нефте- и газопроводами, дожимными насосными станциями, подачей воды в нефтяные пласты для того, чтобы нефти побольше извлечь…

Дубов курил, отгоняя от себя дым ладонью.

— Не по душе ему на том месте, — сказал Юрий Васильевич. — Сам мне говорил, что с него-де брать надо больше. Нефть и север, мол, жилы еще не вытянули.

За разговором спать еще долго не расходились.

4

Смеркалось быстро, до зимовья было далеко по наметкам Хрисанфа Мефодьевича, и он уже не надеялся, что одолеет оставшийся путь завтра к полудню. Выходило по давно изреченному: «День меркнет ночью, а человек печалью».

Глухое, неистовое раздражение едва утихомирилось в нем, уступив место тягучей тоске. Охотник Савушкин не припомнит, когда с ним бывало такое, чтобы так ощущал он беспомощность, свирепел на себя, на тайгу, на все на свете. Уже не раз помянул лихом сына Михаила, который «в избушке бока пролеживает да книжки читает», хотя сам же и надоумил парня остаться, не увязываться за ним в тайгу. А чем бы помог Михаил, окажись он сегодня рядом? Ну, лыжи отдал бы отцу, сам вброд по снегу — небось, не старик, не так умаялся бы. Еще Соловый бы под приглядом был, когда Хрисанф Мефодьевич пустился, как молодой, по следам диких северных оленей — согжоев. Наверное, так бы и вышло, как теперь думалось охотнику Савушкину. Да, были бы лыжи и коня не угнали бы волки.

Живой ли его Соловый? Или хищники, запалив гоном старого мерина, давно выпустили ему кишки?

Тяжко от дум таких, и нет сил продвигаться к жилью, истаяла удаль, ушла с годами, не стелятся больше версты под ноги: нараскоряку по сугробам приходится лезть, сердце булькает в горле.

По смекалке и опыту прежде все наперед угадывал бывалый таежник. И выходило козырно, почти без проигрыша. А если когда и проигрывал, то не так вот глупо, как получилось нынче.

И принесла же некстати нечистая сила волков! Из Барабииских степей на болота приметелили. Видно, не сладко им там: и скот хорошо остерегают люди, и травят исправно прожорливое зверье — не подобраться спроста, не украсть.

С волками он встречи в этих местах и не чаял. Попадись ему сначала не оленьи следы, а волчьи, уж он бы сообразил, как быть. Не разинул бы рот, не оставил привязанным Солового, вел бы его в поводу или ехал на нем. Оплошал, оплошал…

Появление согжоев тоже было для него непредвиденным. Дикие северные олени прикочевали в кудринские края с васюганских верховьев. Там в тайге нынче шумнее, чем здесь: буровых больше, а значит и грохоту. Взрывы геофизиков по профилям тревожат всякого зверя. Другие охотники передавали, что встречали согжоев в таких местах, где им и быть не положено. Время такое, что и зверь поведение надумал менять, стал приспосабливаться к веку.

Пространство, по которому с утра двигался неторопко Хрисанф Мефодьевич, приподнималось над окрестными болотами, тянулось длинными гривами, поросшими чистым сосняком. Согжоев Савушкин усмотрел издали и остановился. Звери копытили снег, докапываясь до ягеля. Местность, где на этот час оказался охотник, отстояла от зимовья далеко, но была ему хорошо знакома. Осенью, когда в тайге урожай случается на все, он вот в этих борах собирал бруснику. Никто сюда не попадал кроме него, и никто не мог знать поэтому, как здесь было красиво. Темно-бордовые, рубиново-красные ягоды утопали в сплошном ковровокурчавом беломошнике. И бывало, отдыхая на мягкой, шуршащей подстилке, Хрисанф Мефодьевич думал, что лось беломошник не ест, а северный олень только им и питается.

Олени паслись, он видел их, и было до табунка метров триста. Ветерок потягивал слабый и боковой по отношению к собаке, лошади и охотнику. Пегий не чуял зверей, а следов на снегу близко не было. Хрисанф Мефодьевич сообразил, что согжои только что забрели сюда с северной стороны, а сам он идет навстречу им с южной. И вообще снег кругом лежал чистый, ничем не запятнанный.

Савушкин соскользнул с лошади, шепотом подозвал Пегого, и взял его на сворку. Согжои паслись и не замечали присутствия человека. Привязав коня к дереву, как всегда делал он перед скрадом, ткнув легонько собаку в загривок, внушив ей этим давно отработанным жестом, чтобы молчала, не взвизгивала и не взлаивала, охотник стал медленно подползать. Хоронясь за стволами деревьев, Хрисанф Мефодьевич прополз изрядно, а дальше была голея, плешинка без единого кустика, и за нею, у кромки соснового бора паслись олени. Малейший неверный шаг с его стороны — табунок сорвется с места и уйдет, растаяв в синеющем воздухе… Он видел их темные спины, седые бока, тонкие ветви рогов. Стрелять все еще было далеко, но другого не оставалось: голея подойти ближе не даст. Только вспугни — потом не догонишь… Высмотрев пару быков, Хрисанф Мефодьевич пальнул по ним дуплетом поверх хребтов. Один бык припал на задние ноги, но тут же выправился, стал уходить вслед за метнувшимся стадом.

— Задел я его! — обрадовался Савушкин и быстро спустил со сворки собаку.

Пегий пошел наметом. Сам стрелок тоже корячился через сугробы к тому месту, где копались олени… Кровь выплеснулась на снег. Кровь тянулась по следу уходящего подранка. Хрисанф Мефодьевич предположил, что пуля вошла в пах оленя. Рана была глухой, не навылет, потому что кропило с одной стороны.

Тихо было, до оглушения тихо. Хрисанф Мефодьевич поправил на взмокшей голове шапку, стер соленую влагу со лба, негромко кашлянул, посмотрел долгим взглядом в ту сторону, где далеко отсюда остался привязанный конь, и начал преследовать подстреленного оленя. Охотнику было ясно, что идти за ним придется долго. Может быть, верст через пять подранок сделает первую лежку. Потом он будет ложиться чаще, быстро слабея от сильной потери крови. Кровь зальет животному внутренности, и тогда он уже не поднимется…

Следы показали, что подранок отбился от табуна, стал лезть в буреломник, коряжник, надеясь укрыться в нагромождении поваленных деревьев.

— Себя загонишь в трещобу и меня изведешь вконец, — недобро сказал Савушкин, будто олень должен был разуметь, что ему остается лишь сдаться. — И мяса твоего не захочешь!

Можно было и бросить, не гнаться, но старый охотник подранков старался не отпускать и считал распоследним того, кто так поступает.

Одежда впитала сырость от снега, стала тяжелой. Стекло наручных часов запотело. И сам он весь взмок, хоть выжимай. Бодрил себя едкими шутками:

— Это тебе, старый хрен, не на Соловом в седле качаться, под бока ему пятками тыкать, окриком понукать! Хоть хрипи, но гонись за подранком, ползи по ноздри в снегу! Все себя крепким еще выставляешь, перед бабой дома ячишься, слова ей поперек не даешь говорить, когда от тайги отворачивает. Гм, крепкий, ядреный! Вон не идешь, а катишься. Эх, под мое бы сырое тулово да голенастые ноги! Голова у ног, конечно, ума не просит, а тут вышло наоборот — ноги спрашивают: пошто ты нас натруждаешь, лезешь вперед? Как назад ворочаться будешь?

Или времени много прошло, или в глазах замутилось, но воздух из синего блеклым стал, мутью подернулся. Пегий издалека начал подавать голос, и это подхлестнуло Хрисанфа Мефодьевича. Если собака залаяла, то или учуяла близко зверя, или видит его… Согжой делал частые лежки, оставляя на каждом месте темное пятно крови. «Близко, близко… Гони, гони!» — стучало в висках Савушкнна. Все ближе теперь слышался лай, и вот охотник увидел оленя. Согжой лежал под выворотнем, а возле него метался и свирепел пес. Пегий едва не хватал зверя за морду, чуя, как тот обессилел совсем… Хрисанф Мефодьевич снял ружье, перевел предохранитель, приготовился стрелять и в это мгновение услышал далекое, исступленное ржание Солового.

— Не своим голосом ржет! Что с ним такое доспелось? — спросил сам себя охотник и только потом выстрелил…

Свежевал и все думал, почему ржал его старый конь. И не мог прийти ни к какому выводу. Всегда он оставлял Солового при скрадывании зверя, и тот понуро стоял в любую погоду, не подавая ржания.

Хрисанф Мефодьевич с согжоем управился быстро, не лось, поди: и души в нем, и мяса не много. Трофей уложился в два мешка. Он их связал капроновым шнурком и подтянул на сук повыше, сделал затесы на ближних деревьях, чтобы потом вернуться сюда уже на Соловом. Рога, аккуратно с черепа срубленные, взгромоздил тоже на сучок. Лосиные у него разные были: и широкие, как лемеха, и узкие, с гладкими ножевыми отростками. А вот оленьих и не было. Да и добыл он второго согжоя за свою жизнь. Прежде редко сюда заходили северные олени…

— Тяжко сегодня мне, тяжко, — произнес в глухой тишине Хрисанф Мефодьевич и услышал, как заворчало у него в пустом животе и почувствовал, что тошнота подкатилась. Подхватил снегу, сжал в горячей ладони, сунул комочек в рот… Захолодило язык, заныли зубы. — Теперь бы горбушку ржаную умять! — Но хлеб остался в котомке, а котомка к седлу приторочена. За подранком заторопился, только мешки да бечевку взял. Топорик с ножом к опояске были пристегнуты. И опять в голове застучало, в груди заныло: с какого такого испуга Соловый ржал?

Пегий облизывался, наглотавшись горячих оленьих внутренностей, в глазах сонная леность; лежит на боку, распластавшись, будто уже и спешить некуда, и забот никаких. Сытость собаки, ее облизывание вызвали у Хрисанфа Мефодьевича новый приступ голода. Он попробовал съесть кусочек сырой печенки, но без соли и хлеба с трудом проглотил: печень горчила и пахла кровью. Потом на костре надо будет поджарить…

А сейчас поскорее к лошади, сесть в седло и полегоньку, не торопя тоже голодного коня, двигаться к зимовью, к теплу, к горячему чаю. Вот жарко недавно было, а теперь уж знобит. В зимовье Михаил давно нажарил-напарил и поджидает отца. Как хорошо, когда светит лампа, потрескивают в печи дрова! Сбросить одежду, разуться, залезть на постель, дышать глубоко, спокойно — не в запал, как на этой погоне. Лежать, и чувствовать, как ноют суставы, все косточки, — сладко, томительно ноют! Михаилу он станет рассказывать по порядку, с подробностями, картины минувшего дня, постепенно голос его будет слабеть, затухать, и он провалится в сон, как в темный мешок. Сладко думается на холоде о теплой избе и отдыхе…

Продвигался Савушкин медленно на занемевших ногах. Колени гудели, в них при упоре щелкало. И поясницу теснило, будто обруч затягивался. Вот откажет вдруг в одночасье — конец, околевай в снегах, никто тебе не поможет. Надо бы стать на ремонт, поправить суставы и поясницу, а то ведь упадет и придавит. Покойный батюшка не зря говаривал, что вся мужицкая крепость в чреслах заключена. Береги поясницу, мужик, береги…

Темень густо забила прогалы между деревьями, плохо уже различались следы — собачьи и собственные. Хрисанф Мефодьевич возвращался той же тропой, по какой гнал раненого согжоя, стремился к той голее, за которой оставил привязанного к сосне мерина.

Голея смутно обозначилась пустотой. Подходя ближе к ней, Савушкин напряг зрение, но лошади не увидел. Это его поразило, и он побежал через голею, спотыкаясь и падая. Голея скоро кончилась и вот то дерево, у которого он оставил Солового. Запахло конскими шевяками, успевшими смерзнуться. Хрисанф Мефодьевич обошел дерево, охватив его одной рукой, нащупал, а потом и разглядел обрывок повода. Соловый тут рвался и дико ржал. Кто напугал его: росомаха, шатун? Такого еще не бывало в охотничьей жизни Хрисанфа Мефодьевича. Он отыскал березу, отодрал при помощи топора берестину, смастерил факелок и при этом коптящем огне направился споро, как только ему позволяли усталые ноги по конским следам.

Старый мерин делал невероятно большие скачки. Кажется, сроду Соловый не скакал так далеко, размашисто… Берестина уже догорала, когда Савушкин приметил, что слева от конского следа пристегивались волчьи следы. Охотник остановился и выпрямился. Рука, державшая факел, опустилась, обугленная берестина зашипела в снегу. И так сразу стало темно, непроглядно, что Хрисанф Мефодьевич зажмурил свой зрячий глаз и долго стоял, уронив на грудь подбородок. А когда поднял лицо и посмотрел на небо, то не сразу различил тусклую, редкую россыпь звезд.

«Занепогодит к утру или к полудню, — отрешенно подумал охотник и потрепал за уши сидящего рядом Пегого. Собака, хватив свежего волчьего духа, присмирела. — Со степей приблудились, серые, с Барабы…»

С этой минуты в Хрисанфа Мефодьевича вошло и не оставляло уже опасение, что он потерял коня. Больно далеко скакать Соловому до зимовья, не вынесут старые ноги, не выдержит сердце. Сняв шапку, он затаил дыхание, не донесется ли откуда-нибудь волчий вой? Но обступали его темень и тишина, глухие зимние дебри.

Мороз отпустил, и деревья не издавали гулкого, точно звон топора, треска. В иные-то дни вон как трещит, а тут унялось. Все стояло притихшее в ожидании метели, сыпучего снега. Как в полусне, окончательно изнуренный выдиранием ног из глубокого снега, преодолением коряжника, подавленный жалостью к лошади, Савушкин заставил себя двигаться: обтоптал возле сухой валежины снег, натесал смолья, огонь разживил. Ночь предстояла долгая, дров сгорит много, нужно рубить сухостоины, откапывать гнилушки, отсекать вершинки у кряжистого ветровала.

Сучок к сучку — и костер заиграл. А зимой у костра считай, и ночи нет. Разве что малость подремлется, но уже не поспится.

Пляска пламени хорошо отражалась на черном пихтовике. Замявшийся крепкий огонь еще сильнее сгустил темноту, ослеплял бликами. Хрисанф Мефодьевич, ахнув, свалил пихтушку, потом другую, снял с них легкими взмахами топора все до единой лапки, в кучу стаскал, расстелил у костра. Можно было сидеть и лежать на этой таежной перине. За жизнь ему приходилось бессчетно вот так перемогать у костра зимние и осенние ночи. В прежние годы, когда был моложе, это даже и нравилось, тело тогда еще не ведало устали, а душу захватывало необъяснимое чувство, тайная радость какая-то. Но множились годы, крошилось здоровье, и когда приходилось ночь коротать на хвойной подстилке или сухой траве, то выручало терпение, привычка, а былого восторга уже не испытывал.

Жар обдавал лицо, а спину знобило. Хрисанф Мефодьевич жарил на длинном пруте оленью печень, которую нес в широком кармане охотничьей куртки. Вкусно пахло дымком, мясной пригарью, и он, поглощая кусок за куском, забыл о хлебе и соли. Савушкин насыщался, поджилки от голода уже не тряслись, от сытости голову затуманило и стала наваливаться сонливость. Но спать не придется, он это знал. Будет зыбкое, хмарное состояние, когда не поймешь: или спишь, или бодрствуешь. Вот вроде и в сон унесло, а как укусит холод за бок, за спину — соскакивать надо, швырять дрова в огонь, обогревать божий свет… Согреть бы чаю, натаяв снега, но котелок вместе с хлебом к седлу был привязан. Думал, дойдет до Солового, вынет горбушку, рубанет ее топором и разделит между собой, конем и собакой. А вышло — не хлеба краюху отдал — мерина на съедение зверюгам! И опять брало зло Хрисанфа Мефодьевича. Давно он такого не чувствовал…

Крутился на лапках пихтовых по-всякому: то головой к огню, то ногами, то спиной, то лицом. Навзничь ляжет — черный полог висит, дым с искрами крутится. Мгла над тайгой, все звезды затерло, хоть бы одна где взблеснула, обрадовала. Михаил, поди, весь испереживался там, тоже не спит, не дремлет, выходит на улицу ночку послушать. А она тихая, ночка-то, ни треска, ни шороха… Вздыхает Хрисанф Мефодьевич, выпускает тепло из себя в пазуху — все не на ветер.

Не спал ведь, от озноба в клубок сжимался, а облегчение почувствовал: в висках ровный стук, колени ломить перестало и ступни уже не жгло от долгой дневной ходьбы. И вновь озорная мыслишка закралась хвастливая, что дюжой еще, не износился донельзя, как иные знакомые с давних времен охотнички, может за раненым зверем по буреломнику чертомелить, ночь зимнюю у костра проводить! Так подумал и устыдился вдруг: разве же это годы, что у него за спиной стоят. Ни он, промысловик Савушкин, никто другой в Кудрине не имели такого права — в старье записываться в шестьдесят с небольшим лет, потому как стоял перед ними пример разительный — дед Крымов, Митрий Павлович. Вот тому да, говорить о преклонности можно, у него пятый год второго столетия почат! И ходит еще, и крякает, зубоскалов да разных лентяев одергивает. Былинный старик, истинно сказочный! Бородой бел, умом светел, говорить начнет — слов не жует, не шамкает. А ногами вот тоже мается.

Однажды было совсем уже слег дед Крымов, но племянник его, Румянцев-то Николай Савельевич, свою матушку ему на подмогу отправил, Лидию Евтихиевну. Знаменита она по части исцеления от иных болестей, дар у нее, говорят, от природы: пальцы, как зрячие. По-научному как-то Савушкину это все объясняли, да он слово забыл, мудреное больно. Старуха тоже уже к девяноста годам подбирается, но она сама моет, стирает, огород держит. В Парамоновке к Лидии Евтихиевне дорожка проторенная. И костоправ она, и грыжу лечит, и детей от испуга. Поможет, но брать за труды ничего не берет. Вот она и вернула Крымову деду подвижность, опять ходит по Кудрину с батожком. Поставить на ноги поставила, но сыну сказала:

— Сынок-те мой, Коленька, слушай… Твой дядька бодрится, но из годов он уже выжил. Плох стал старик плох. Не долго-те стучать батожком-то осталось, шагами улочки мерять… Да я и сама уж такая, считай, загробная…

Николай Савельевич эти слова матери по селу не разнес, утаил даже от жены Кати, только Хрисанфу Мефодьевичу передал по секрету, когда Савушкин как-то стал на ломотье в коленках жаловаться, на поясничную боль. Румянцев ему советовал к старушке обратиться, пока недуги не застарели и годы еще не ушли. Но охотник-промысловик забоялся: вдруг Лидия Евтихиевна такое прозрение выкажет, такое чутье наведает на него, что не только болезни учует, но и тот узелок узрит, в котором судьба его спрятана, годы от роду отпущенные?

Нет, не пойдет он к ясновидящей старухе, хоть она и родная мать его лучшего друга. Так-то, не зная, где и когда предел твой наступит, жить спокойнее…

Думы привязчивы, лишь окажись в неподвижности, расслабься душой и телом. Прилипчивы, как паутина льнут, ни рукой отвести, ни рукавом стереть.

Встряхнулся Пегий, навострил уши, потянул носом, взбрехнул негромко, сдавленно, как бы что-то про себя уркнул. Поднялся с настила Савушкин, вытянул шею, хотя и короткой была она у него, озираться стал, и мысли, только что им завладевшие, точно ветром отдуло, ибо далекий, тягучий послышался вой, непривычный для здешних мест. Хрисанф Мефодьевич быстро поднялся, навалил на костер две комлистых коряжины, сел спиной к огню, ружье положил на колени. И собака услышала голос хозяина:

— Вот, Пегий, как дело-то поворачивается! В волкобоях мы с тобой еще не были, да, видно, придется быть!

Собака мотнула головой, как если бы все из хозяйских слов поняла и согласилась с тем, что предстоит им одолевать зверей, может быть, в смертельной схватке.

— Ты умный, понял, — похвалил хозяин собаку, — Волку брюхо сеном не набьешь! И осину он, брат, как лось, глодать не станет…

Забыв о сне и усталости, Хрисанф Мефодьевич бросился с топором в чащу рубить сушняк, чтобы дров на остаток ночи было у них с запасом.

Глава четвертая

1

Недра соседней земли, лежащие к северу и северо-западу от Нарыма, были богаты, и слава о том летела по всему миру, Газеты капиталистов, недавно еще «доказательно» хоронившие в пространных статьях наличие нефти и газа Западной Сибири, неумолчно трубили теперь об «открытии века», не сомневались уже, что русские вырвут клад из трясин и болот. Предвидения академика Губкина оказались равны пророчеству. В самом начале тридцатых годов он заявил:

— Пора начинать систематические поиски нефти на восточном склоне Урала… Нефть является родственницей угля по своему происхождению. Нефть, уголь — это члены одного генетического ряда битумов, которые начинаются на одном конце графитом и антрацитом, на другом идут до жидкой нефти и газообразных углеводородов… Часто случается так, как говорят геологи, что угольная фация может переходить в нефтяную. Я полагаю, что на восточном склоне Урала угольная фация юры по направлению к востоку, то есть немного дальше от береговой линии, где происходило накопление осадков, где отложились угленосные свиты, — угольная фация заменяется нефтяной.

Иван Михайлович Губкин предлагал «в первую очередь пустить геофизику, гравиметрию, сейсмометрию… сделать ряд геофизических ходов», а затем проверить данные геофизики данными глубокого бурения…

Два года спустя после этого публичного заявления в сургутском краю нашли нефть на поверхности. И снова Губкин был вынужден страстно доказывать, оттесняя легионы противников своей школы, что это не просто случай, не улыбка фортуны, так как места, где отмечены проявления нефти, «расположены в глухой, необжитой тайге, в бассейнах рек, совершенно непроходимых для моторных лодок», которые могли оставить на воде радужный след, маслянистые пятна.

Сообщения о выходах нефти на поверхность стали затем поступать из различных мест Западной Сибири. Один тракторист писал в геологический центр Москвы:

«Нельзя ли расследовать недра нашего… района? Неподалеку от моего селения Татарская, в котором я живу вот уже как три года, я начинаю замечать выходы на поверхность земли маслянистой жидкости. Признаки таковы: как будто разлитый керосин на воду, а на перекате реки… против этого места сплошное пузырение, показывающее выход газов. Притом такие признаки не в одном месте, вокруг села расположены треугольником… А вот из увала-горы все время сочится вода такая, как будто в нее налито горючее, сверху покрыта слоем фиолетового цвета… Прошу вас сообщить мне точные данные, приметы месторождения и охарактеризовать мои».

Год как отгремела война, и послать на место геолога было для той поры затруднительно. Пытливому трактористу лишь дали ответ, как отличить настоящую нефть от каких-либо грязных пятен.

До открытия большой нефти в Среднем Приобье оставалось еще десять лет. Конечно, не будь войны, этого тяжкого для страны лихолетья, путь к нефтяным и газовым залежам Западной Сибири был бы гораздо короче и относился бы не к концу пятидесятых, а к началу сороковых годов. Каких нужно было набраться сил, какого могущества, чтобы свершилось потрясшее мир чудо, чтобы так необходимое Отечеству сырье потекло по трубам миллионами тонн и миллиардами кубометров!

С академиком Губкиным Викентий Кузьмич Латунин не встречался: когда умер известный ученый, Латунину минуло девятнадцать. Но несколькими годами позже, завершая образование в авиационном институте, он основательно проштудировал книгу Губкина «Учение о нефти». Читал для познания и вовсе не думал тогда, что в середине шестидесятых ему придется заниматься нефтью вплотную и с разных сторон: поисками, добычей, транспортировкой и глубокой переработкой этого удивительного сырья.

Едва появился Латунин в Нарыме, едва принял дела в обкоме партии, как заявил на первом же активе, что будущее этого края, успехи всех отраслей народного хозяйства станут отныне зависеть от скорейшего освоения нефтяных и газовых залежей. То, что тогда разворачивалось в соседней Тюмени, поражало его и радовало. Но вызывало протест, полное несогласие с тем, что нарымские месторождения, по мнению министерского руководства этой отраслью, надо отдать соседям: там дело уже, мол, налажено и затевать новые промыслы, да еще самостоятельные, не стоит. Мингазстрой прямо-таки на дыбы встал, чтобы загородить дорогу нарымской нефти. Временами казалось, что камня не сдвинуть с места. Но не тот человек был Латунин, чтобы, что-то наметив и рассчитав, убедившись в обоснованности решения, отступать от цели.

К середине шестидесятых в Нарыме было уже несколько крупных месторождений углеводородов, и сейсморазведка, геологи давали хорошую перспективу на нефть и газ. Академик Трофимук, ученый-нефтяник с мировым именем, тоже не сомневался в богатстве васюганских и кудринских недр. Латунин был с ним давно и близко знаком. К нему Викентий Кузьмич и обращался за добрым советом, поддержкой.

— Насколько я знаю, Андрей Алексеевич, вы относитесь благосклонно к нарымской земле с геологической точки зрения, ну и, конечно, просто по-человечески, — сказал секретарь обкома Трофимуку в одной из бесед. — История распорядилась так, что сначала в Томске зародилась большая наука, затем, спустя несколько десятилетий, крупная промышленность. Пришел и наш черед. Судите сами, Андрей Алексеевич. С шестьдесят шестого года, когда началось форсированное продвижение на север, к нефтяным месторождениям, население у нас возросло более чем на сто тысяч. Если учесть, что каждый трудоспособный либо учится, либо работает, то можно себе представить, какая трудонапряженность в области.

Порывистый, весь живой и подвижный в жестах, мимике, в твердом взгляде серовато-зеленых глаз, напористый в слове, Викентий Кузьмич смотрел на собеседника и отмечал про себя, что черты лица ученого стали с годами еще мягче, в полуприщуре глаз таятся ум и доброта, глубокие складки, сбегая от крыльев носа к углам губ, делают его облик особенно выразительным. Слушая Латунина, академик отвешивал короткие кивки и улыбался. Крупные кисти его рук покойно лежали на столе. Вот он заговорил, и речь полилась неторопливо, каждое слово звучало весомо, обдуманно, было согрето душой.

— На Томи городов немало, и все они славны, каждый по-своему. Что же касается вашего, то ему самой историей определено место особое. — Трофимук не льстил, он просто не был на это способен. — Без мала четыреста лет со дня основания! Возраст почтенный. Наукой славен, и к славе этой причастен сам Менделеев. Первый университет за Уралом, технологический институт. Помню, как высказывался президент академии наук Сергей Иванович Вавилов: «За Томском числится незабываемый подвиг внедрения науки и техники в необъятные области Урала и Сибири». И верно! Ведь на базе крупных факультетов здешних вузов было организовано девять институтов в городах Западной Сибири.

— А знаете, Андрей Алексеевич, что на заре Советской власти кое-кто предсказывал «умирание» Томску как культурному и научному центру страны! — Латунин заглянул в папку, вынул оттуда страничку машинописи. — Вот почитайте, как отвечал Луначарский таким «прорицателям» в двадцать третьем году.

— А вы сами, пожалуйста, вслух, — попросил Трофимук.

— Хорошо. Слушайте:

«Я считаю своим долгом заявить, что такое суждение (об умирании Томска) противоречит, во всяком случае, тому, что видели глаза мои… Лично я, пока мне не представят достаточных аргументов обратного порядка, убежден, что было бы прямой нелепостью и полной культурной опрометчивостью при таких условиях ставить крест на Томске. Я глубоко убежден, что Томск не только не спел своей песенки, но что именно он явится гигантским культурным очагом для Северной Азии, отчасти и за пределами Сибири, притягивая к себе все большие массы пролетарской молодежи, которая должна будет дать новую культурную жизнь Азии».

— Прозорливо смотрел Анатолий Васильевич, — оживленно сказал академик.

— Маловеры по отношению к нам и теперь не перевелись, — усмехнулся Латунин. — Чем примечательным характеризуется наша работа, ее сущность, ее методы? Это, несомненно, постоянный поиск, напряженный труд наших людей в решении задач социально-экономических, идейно-воспитательных с упором на освоение природных богатств. Порою товарищи из министерств и центральных плановых органов упрекают нас, местных работников, в том, что мы иногда увлекаемся, преувеличиваем возможности своего края, когда речь заходит о капитальных вложениях. Возможно, что мы грешим этим. Но если говорить применительно к Сибири, то согласитесь, Андрей Алексеевич, здесь трудно что-либо преувеличить.

— Вы совершенно правы, Викентий Кузьмич, — кивнул Трофимук.

— Возьмите нашу область. Вы знаете, недра ее богаты нефтью, газом, железной рудой, торфом, каолином, кварцевыми песками, строительными материалами, лесами. К этому следует добавить значительные водные, энергетические и топливные ресурсы, а также близость области к индустриальным центрам Западной Сибири, Казахстана — потребителей нефти, газа, древесины, продуктов лесохимии, нефтехимии. Отнюдь не бедны мы! Наш край теперь за один день выпускает столько продукции, сколько ее было выпущено за весь семнадцатый год! Изделия наших заводов идут во все уголки страны, их знают в шестидесяти шести странах мира. Бетатроны, шахтные вентиляторы, скажем, получили высокую оценку на международных выставках. Город переведен на снабжение водой из подземных источников. Решена проблема обеспечения города теплом и водой на долгие годы. И затрачено на это сорок четыре миллиона рублей. Древний Томск постепенно и неуклонно приобретает современный облик с комплексом коммунальных удобств, сохраняя все ценное, что было создано в прошлом. Громады этих работ и планов пришли, конечно, не сами собой. Социальный и экономический взлет Сибири решила и сделала партия.

Им приятно было беседовать — партийному работнику и ученому. Разговор проходил под занавес рабочего дня, можно было не торопиться. Трофимук говорил о стремительном развитии академической науки, назвал много славных имен из прошлого, упомянул, конечно, и академика Усова.

— Я бы причислил его к разряду великих людей, — сказал Трофимук.

— Да, — согласился Викентий Кузьмич. — Извините, Андрей Алексеевич, но вот вам еще штрих. Мне написал один сибиряк из Москвы:

«Включение имени академика Усова в нашу действительность законно и оправдано. Ему от нас ничего не нужно, а мы, живущие, перед ним обязаны».

— Еще бы! — поддержал мысль Трофимук. — Усовым создана сибирская геологическая школа. И какая школа! Фундаментальнейшие исследования во всех областях геологии как науки. — На какое-то время ученый умолк, Латунин терпеливо ждал. — Многим славен ваш город, многим! Но последние десятилетия тихо в нем было. Нужен толчок для большого развития. Всегда нужен!

— И этот толчок дала нефть! Вы прекрасно знаете, с чего мы тут начинали. Два газоконденсатных месторождения на севере Васюгана — Мыльджинская площадь, — три нефтяных: Лохтынь-Яхское, Моисеевское и Алешинское. Недавно выявлено шесть новых залежей углеводородов на ранее открытых месторождениях Соснинско-Советском и Медведевском. И будут еще обнаружены! И разве после этого мы не имели права на самостоятельное развитие отрасли?!

— Конечно, конечно, — плавно провел рукой ученый, — Давно этим нужно было вовсю заняться, но ваш предшественник, видимо, не желал тревожить патриархальную глухомань Нарыма, устоявшегося уклада жизни. Тут ведь много зависит от психологии человека, от его темперамента. За что вы воевали и воюете, о том он помалкивал.

— Не хочу поминать его лихом, как говорится. — Латунин встал, прошелся по кабинету от стола до стены и обратно, сел снова. Видно было, что Викентий Кузьмич волнуется, в чем-то сдерживает себя. — Так вот, мы с вами, Андрей Алексеевич, должны и далее помогать пробуждать этот край. Пора нарымской земле подняться в полный рост до уровня века! Геологи опять передали немало хороших месторождений. И пока месторождения законсервированы. На геологов такое положение, я думаю, оказывает удручающее впечатление. Искусственное торможение эксплуатации месторождений не побуждает разведчиков недр к действиям. Мы заметили, что геологи стали хуже работать, теряют интерес к исследованиям в перспективных местах. Подумать только: шестьдесят процентов разведанных запасов нефти остаются нетронутыми! Это мы здесь, не добираем миллионы тонн, а по стране в целом цифры будут уже миллиардные.

— Потери большие, — отвечал Трофимук. — Нефть, газ — основа химии, топливно-энергетического баланса страны. Не мне вам говорить, но, помимо всего, нефть — это твердая валюта. Притом цены на нефть на мировом рынке постоянно растут. Словом, тот, кто имеет нефть, в достатке владеет многим.

— Наступил новый этап в развитии Западно-Сибирского народно-хозяйственного комплекса, — сказал Латунин. — Это вы тоже себе вполне представляете, Андрей Алексеевич. Применительно к нашему краю — более высокие объемы разведки и добычи сырья, большие глубины бурения, вовлечение в народно-хозяйственный оборот значительного числа месторождений по сравнению с действующими, притом в малодоступных и малообжитых районах. Новый этап означает комплексное использование нефти, создание крупнейших производств нефтехимии. Без ввода новых объектов культуры и быта, без дополнительных объемов жилья тоже не обойдешься. И вовсе не сдвинешься с места, если не повышать эффективность, качество работ, не наращивать производительность труда, автоматизацию и механизацию производства. А совершенствование управления нефтегазовым комплексом и его составными частями! А стиль партийного и хозяйственного руководства! Во всем тут широкое поле деятельности, Андрей Алексеевич. И главное — прирост и еще раз прирост добычи углеводородного сырья! Меня лично очень заинтересовали ваши мысли, суждения о палеозое.

Трофимук улыбнулся, похвала легла на душу.

— Мы на практике просто пока чуть задели палеозой, Викентий Кузьмич, — сказал академик, и глаза его загорелись так молодо, весело. — Важно разгадать, что же находится под известковой толщей, во впадинах? Эту проблему надо решать высокими темпами. Палеозой сулит нефти даже больше, чем мезозой.

— Вы в годы войны так много сделали для открытия нефти на Волге, — заметил Латунин.

— Беда всенародная заставила напрягать усилия каждого до предела и беречь каплю нефти, горючего. Теперь у нас не очень-то строго относятся к этому. Местами расточительность вопиющая.

— Огромное зло! — Лицо Латунина стало грустным. — Боремся мы с расточительностью, но еще слабо. Тут многое идет от бездуховности. Материальное благосостояние не всегда шагает в ногу с духовными запросами людей. Тоже проблема, тоже работа! Не мириться же с тем, что материальный достаток сопровождается страстью к приобретательству вещей и скудостью затрат на удовлетворение духовных потребностей! Это не наш путь. Но люди в большинстве своем стремятся к прекрасному, светлому. У нас двадцать дней шла выставка картин «Сибирь социалистическая», так ее посетило за это время в городе более ста тысяч человек. Отрадный факт… Но вернемся к палеозойской нефти. Хотел бы услышать от вас, Андрей Алексеевич, какие проблемы ставит перед нами разведка нефти?

— Важно грамотно повести геофизические исследования, Викентий Кузьмич. Геофизический трест у вас создан. Но ваши научные организации слабо ему помогают. А возможности есть помочь, скажем, нефтяникам, геофизикам в механизации и автоматизации поисковых работ, в разработке новой геофизической аппаратуры. Известно, что существующие методы и аппаратура геофизики теперь, когда мы подошли к поиску нефти в сложных структурах и на больших глубинах, мало эффективны.

— Нефть в палеозое — трудный орешек? — спросил Латунин.

— Еще какой трудный, Викентий Кузьмич! Необходимо перевооружение всей геофизики. Палеозойская нефть — это коллекторы, новые коллекторы! Будут открыты они — будет и нефть. Палеозой в Сибири — крыша плотика. Если исходить из теории органического происхождения нефти, то мы ее там найдем.

— Опорные скважины, глубокое бурение? Я правильно усвоил суть разведки палеозоя?

— Бесспорно, Викентий Кузьмич. Дело новое, требует и подхода иного. Девон ближе, а девон никогда не подводил. Карбонатные известняки имеют большую проницаемость, из-за трещиноватостей скорее всего. Это доказывает, точнее сказать, подтверждает, сильный приток нефти, воды. В палеозое мы познали пока лишь надводную часть айсберга. Рекомендую быстрее опоисковать уже открытые месторождения в верхних горизонтах палеозоя. Тут-то и есть вероятность поймать высокодебитные залежи, благодаря трещинно-кавернозным коллекторам и высоким давлениям… Извините, Викентий Кузьмич, я говорю языком геологии и, быть может, не совсем все понятно?

— Напротив. Я вас вполне понимаю, Андрей Алексеевич, — поддержал ученого секретарь обкома. — Пришлось познакомиться с некоторыми вашими трудами. А еще раньше читал труды Губкина, Усова. Так что основы нефтяной геологии я худо-бедно усвоил. Имел немало бесед с нашим геологом Юджаковым. Он тоже за палеозойскую нефть, но считает, что мы к ее поискам не готовы. И выражается интересно, мол, идем на палеозойскую нефть, как на танк с саперной лопатой. Оригинал, весьма умный человек. Вы давно с ним знакомы? Он же и с вами спорит!

— И знаком давно, и ценю его, — снисходительно улыбнулся академик. — Оппонент из задиристых, прямо скажу. — Он качнул головой и продолжал: — На нефть также перспективны зоны регионального выклинивания промежуточного комплекса на склонах выступов фундамента. Мы следим за работой нарымских геологов и успехам их радуемся. Палеозойская нефть — сырье высочайшего качества. Смол в ней три процента, серы сотые доли. Иметь такое добро — большое богатство.

Принесли чай, ароматный, дымящийся.

— Взбодримся, — сказал Латунин, опуская в напиток кусочек сахара и дольку лимона. — По чаям непревзойденнейший мастер был покойный Георгадзе Михаил Порфирьевич! Волшебник, честное слово! Доводилось чаевничать с ним за деловыми беседами…

Покончив с чаепитием, Викентий Кузьмич полистал записную книжку и захлопнул ее. Обладая великолепной памятью, он тем не менее старался занести на бумагу все самое интересное, нужное, что удавалось «выудить» из откровенного, умного разговора. Записными книжками у него был набит большой ящик стола. Тут хранился запас впечатлений, мыслей и фактов за многие годы. Вспомнилась мельком недавняя встреча с геологами в Кудрине. Они там не сидят сложа руки, но многое делают на ощупь. Очень нужна им наука! Именно эти новые методы и средства геофизики. Это позволило бы выиграть время, открыть месторождения с минимальными затратами. Латунин взял блокнот и записал: «Геофизическим исследованиям придать новый импульс. Время не ждет, острота проблемы поиска нефти возрастает».

— Благодарю вас сердечно, Андрей Алексеевич, за искренний содержательный разговор, — произнес Латунин, излучая душевную теплоту. — Потолковали полезно, во всяком случае для меня… На днях улетаю в Москву. Вопросов везу много, в том числе и по проблемам дальнейшего освоения нарымских недр. Вернусь из столицы и сразу же проведем совещание по комплексному освоению Среднего Приобья, по проблемам палеозойской нефти. Пригласим работников министерств, главков, производственников, специалистов, ученых. Надеемся и на ваше участие, Андрей Алексеевич!

— С великой охотой приеду, как получу приглашение, — сказал академик.

Латунин проводил его до дверей.

2

С годами нарымская нефть заявила о себе в полный голос. Нарым вышел на уровень Баку. Сырье перекачивалось за тысячи километров по трубам, которые красными нитями простежили всю территорию края, от северной точки до южной. Было уже очевидно, что земля нарымская распростилась с жизнью размеренной и вошла в иной ритм.

Преображался «над Томью серебряный город».

Почти ничего не строилось в нем с послевоенных лет. И было как-то обидно, что умалялась заслуга старинного сибирского города. В годы войны столько сюда перекочевало заводов, столько было согрето здесь сирот, поднято на моги раненых! Третьего июля сорок первого года на общем собрании научных работников города было записано: «Даем красноармейскую клятву нашей партии и правительству в том, что мы направим все наши мысли, все наши знания, всю нашу волю и силы па то, чтобы вместе со всем своим монолитным народом победить врага и полностью его уничтожить». Здесь ковалась броня. Отсюда уходили на фронт сибирские дивизии… Да, было обидно как-то, что город не рос, не строился. А теперь, за полтора десятка лет появились спортивные комплексы, новое здание театра драмы, жилые массивы, вокзал на реке. Деревянную старую рухлядь сносили, а терема с кружевною резьбой, чудо дивное, неповторимое, с любовью и тщанием взялись реставрировать. Собор на Воскресенской горе засиял пятью куполами, а то совсем был заброшен, забыт. Многому удивлялись те, кто уехал отсюда когда-то, а потом возвратился или на время, чтобы оком окинуть, волнение в душе возбудить, или остаться здесь жить и работать.

Нефть стала теперь госпожой в экономике области. Она не заменила другие отрасли, но дополнила их и укрепила существенно. Напрашивался сам собой вывод: как сделать, чтобы из каждой тонны углеводородного сырья извлечь наибольшую пользу, чтобы сырье превратилось в весомый продукт? И Латунин с настойчивостью и дерзостью стал добиваться строительства на Томи нефтехимического комбината. Он представлял сколько хлопот и тяжелых трудов падет на его плечи. И тем интереснее было браться за дело.

Два гиганта отечественной нефтехимии уже были заложены в программных документах партии. Одному суждено вырасти на тюменщине, другому в Нарыме. Но тут не все было гладко…

Еще до того, как появиться на свет официальному решению о месте и времени сооружения комбината, возник спор о том, где его строить, к какой географической точке привязываться. Председатель плановой комиссии Западно-Сибирского экономического района выступил на страницах печати с таким заявлением:

«Мы полагаем, что для создания нового нефтехимического комплекса более подходит район Ташары-Киреевское, расположенный на берегу Оби, на стыке двух областей. Здесь практически неограниченные ресурсы воды, достаточно благоприятные условия отведения производственных вод, отличные площадки для размещения крупных предприятий».

Латунин, тогда только начавший свою деятельность на посту первого секретаря обкома партии, взял статью на заметку, наперед зная, что будет против этого предложения. Думал: «Каждый волен высказывать свои соображения, обосновывать их. Подождем, оглядимся: росток лишь проклевывается. Пройдут годы, идея начнет обрастать плотью. Но место для строительства выбрано неудачно!»

Этот первоначальный замысел довольно легко удалось отклонить. В спешке, как то нередко бывает, нашли другой вариант, но и он оказался уязвимым, да еще как! «Смуту» внесли геологи, написавшие протест в министерство геологии России. Зная, что область находится на краю крупнейшего в стране гидрологического бассейна, геологи разведали за Томью большие запасы воды, обсчитали и защитили их. Так как «над Томью серебряный город» остро нуждался в чистой питьевой воде, начали строить подземный водозабор, станцию обезжелезивания, прокладывать трубу. И тут же, на этой площади, Охтинский «Пластполимер», солидная проектная организация, уже разместила нефтехимический комбинат! Что же станется с подземным морем, когда гигант заработает на полную мощь?

Латунин, вникнув во все досконально, только и сказал геологам:

— Ну, спасибо, радетели!

Он знал, как трудно бывает что-либо изменить, когда проект уже утвержден, когда затрачены миллионы на изыскания, что при таком варианте комбинат может «уйти из рук», а это потеря невосполнимая для экономики края, для развития инфраструктуры. Так много было задумано, и так все легко потерять. Можно, конечно, пойти по пути наилегкому: оттеснить претензии Мингео республики, сослаться на совершенство очистных сооружений и оставить проект в том виде, в каком он есть: авторитета, влияния у Латунина хватит. Но совесть, партийная принципиальность и вообще здравый смысл — как быть с ними? Викентий Кузьмич всегда горячо стоял за охрану природы, за бережное, человеческое отношение к ней.

Ему уже пришлось «ломать копья» по кедру. И на какие преграды он натолкнулся! Кедр рубили для карандашной дощечки. Кедр сводили с лица сибирской земли. Тысячи кубометров его были вверстаны в план. Попробуй изъять их, когда цифры утверждены везде и всюду! Была специальная конференция по кедру, и Викентий Кузьмич выступал, говоря следующее:

— Это проблема, кедровые леса Сибири! Допускается расточительность в освоении кедровой тайги, по-прежнему кедр ценится как «кубатурное дерево» и используется преимущественно там, где можно заменить его другими, менее ценными породами… Сделано по охране кедра немало, но далеко недостаточно. Приторможено создание кедровых хозяйств. На кедре «висят» интересы центральных и местных ведомств, лесозаготовительной промышленности и лесохозяйственных организаций, охотничьего хозяйства и потребительской кооперации, а равно и предприятий, перерабатывающих сырье кедровников, и каждое ведомство заинтересовано в решении своих узких вопросов, составляющих лишь часть общегосударственной проблемы кедровых лесов.

Да, к кедру проявляется разный подход. Известно, говорил Латунин, кедр — это плоды и древесина. Нужно учитывать и то, и другое. Но и ставить их на одну доску нельзя. В погоне за кубометрами упускается главное, кедр прежде всего, «хлебное дерево» Сибири. Его можно и нужно использовать для пищевых целей. В Сибири ежегодно вырубается до пятидесяти тысяч кубометров кедровников, зачастую наиболее ценных, в сравнительно доступных местах. Комплексное использование кедровников — проблема, пока научно не обоснованная. Кто ответит, где полезнее всего использовать кедр? Можно сделать карандаш в бумажной или пластмассовой оболочке? Конечно! Такие карандаши выпускают за рубежом. И совсем варварство, когда кедр идет на шпалу, рудстойку!

— Сейчас мы заняты, — продолжал секретарь обкома, — организацией кедровых хозяйств, где можно науку экономически и организационно сомкнуть с производством. Мы надеемся, что Сибирское отделение академии наук, его президиум, проявит, как всегда, живой интерес к проблеме кедровых лесов, рациональному их использованию и воспроизводству…

Латунину удалось отвести топор от значительной части кедровников области. Чего ему это стоило, знал только он. Зато с какой радостью докладывал об этом на очередном партийно-хозяйственном активе и по реакции зала видел, как люди его поддерживают…

Старинный сибирский город очень нуждался в чистой питьевой воде. Соседние области, расположенные в верховьях Томи, много вредили реке, спуская в нее неочищенные стоки своих крупных предприятий. В аварийных случаях выбросы были настолько велики, что содержание вредных веществ угрожало здоровью жителей полумиллионного города. На этот счет были пролиты литры чернил, споры на разных уровнях достигали сильного накала, были клятвы и заверения «проблему снять», но она с годами лишь усложнялась.

Так бы, наверное, все и тянулось, не попадись геологам мощный водяной пласт вблизи самого города. Однако подать воду оказалось не просто, требовались миллионы рублей ассигнований. Сами собой в виде манны небесной упасть они не могли. Не один заход и не в одни двери пришлось сделать Викентию Кузьмичу, чтобы добиться желаемого. Водозабор из подземных источников построили быстро. Сооружение вышло красивое. И уникальное: светлый, многоэтажный корпус притягивал взор, белея на фоне соснового бора. Сюда привозили гостей посмотреть и попить артезианской воды. И вот возникла нелепая ситуация. На ум приходила поговорка о волках и овцах: как сделать так, чтобы сыты были одни и целы другие?

Еще до возникновения кризисного момента, в Совет Министров был отправлен документ:

«…постановлением определяется строительство жилого поселка для комбината на левом берегу Томи. Считаем это невозможным, так как это приведет к вырубке значительной части сосновых лесов в пригородной зоне отдыха трудящихся и существенному сокращению сельскохозяйственных угодий двух крупных пригородных совхозов, поставляющих городу молоко и овощи.

Жилье для персонала комбината необходимо разместить на правом берегу Томи, в значительной части на свободных территориях города».

Теперь оказывалось, что это была всего лишь полумера: строительную площадку комбината необходимо переносить полностью.

Между тем дела вокруг крупной стройки разворачивались большие и громкие. Все шло к тому, что нефтехимическому надлежит быть на земле нарымской, а не в какой-то иной части страны. Добываемая в Нарыме нефть, может быть, более всего подходила для химической переработки. Сырье отличалось «высоким газовым фактором»: семьдесят кубометров газа на тонну, а содержание высоких углеводородов достигало тридцати трех процентов. Этан, пропан, бутан — те самые исходные, что требовались будущему комбинату.

Сооружение поручалось мощной строительной организации. Был создан институт химии нефти. Кадры для него готовили местные вузы. К проектированию химкомбината привлекалось свыше сорока проектных организаций, первую скрипку среди которых играл «Пластполимер». Будущая стройка была значительной даже в масштабах Европы. И была она компенсационной — с участием фирм западных стран. Срок начала работ приближался, а главный вопрос — о точном месте привязки — пока оставался открытым. В Москву шли официальные документы.

«…в настоящее время подрядными строительными организациями начаты работы по сооружению железнодорожного моста через реку Томь, жилых домов и других объектов. Одновременно министерствами геологии и здравоохранения высказаны возражения против строительства нефтехимического комбината на отведенном месте из-за опасности загрязнения подземных вод в зоне действия городского водозабора. В связи с этим затягивается решение об отводе участка для промышленной площадки».

Бумаги уходили своим чередом, а у Латунина было еще беспокойнее на душе. Не то чтобы он не верил в силу деловой переписки, но больше надеялся на личные встречи с теми, кто мог разрешить трудный вопрос окончательно, развязать узел. Это было давно проверено и приносило успех в девяноста из ста случаев. Не надо жалеть башмаков для хождения по коридорам и лестницам! В столицу Викентий Кузьмич нередко брал с собой своего старательного помощника Степана Степановича и тех областных работников, кому что-то не удавалось решить в совминах, Госпланах, в министерствах и главках… Рубаха от пота мокрая, зайти пообедать как следует некогда, но главное будет наверняка решено.

Тяжко раскалывался орешек — перенесение площадки нефтехимического! Но добился Латунин посылки сюда авторитетной экспертной комиссии из двенадцати человек. В комиссии были представители Госстроя России, специалисты по динамике ресурсов и контролю за охраной подземных вод, по водоснабжению и очистке стоков, от НИИ гигиены труда и профзаболеваний, инженеры, геологи, архитекторы, медики, ну и, конечно, представители местных властей. Были они, кроме товарища из «Пластполимера», единодушны и вот что признали в своем заключении, которое отняло у комиссии неделю неустанных трудов.

Наличие больших запасов углеводородного сырья, благоприятные региональные предпосылки по топливно-энергетическому и водному факторам, а также экономическая эффективность и совершенствование территориальных пропорций нефтехимической и химической промышленности в целом по Союзу дают все основания на размещение в области крупного комбината по переработке сырой нефти. Генеральный проектировщик «Пластполимер» закончил разработку комплексного технического проекта для указанного состава производства. Проектом решены вопросы инженерного обеспечения производства, технологических процессов, объемнопланировочных и конструктивных приемов, научной организации труда, экономики производства и систем управления, обеспечения кадрами и жилищно-бытовыми условиями работающих. Определена сметная стоимость более чем в полмиллиарда рублей. На проектно-изыскательские работы затрачено четыре с половиной миллиона. На тридцать миллионов выдано рабочих чертежей с учетом строительства и монтажа.

Оборудование для всех производств, кроме полиэтилена высокого давления, предусматривается закупить по импорту.

В состав производства второй очереди ориентировочно входят мощности по стиролу, полистиролу, винилацетату, метилметакрилату, а также рост мощностей по производству этилена, пропилена, полиэтилена, полипропилена.

Принятая компановка химического комбината предопределяет следующие зоны с размещением объектов, представляющих источники протяженностью тридцать километров, в том числе переход через реку Томь двумя нитками длиной восемь километров каждая; площадка комплекса, в особенности территория производства этилена и пропилена с блоком подготовки пиролизного сырья из нефти, территория товарно-сырьевого хозяйства, сливо-наливных устройств; территория канализационной насосной станции, внутриплощадочных канализационных сетей, резервуаров, отстойников, накопителей; территория шламоотвала и золоотвала теплоисточников, бетонный завод, склад горючесмазочных веществ, автобаза, автозаправочная.

Суммарная площадь вышеуказанных участков составляет двести пятьдесят гектаров.

За пределами комбината намечена трасса канализации производственных и хозбытовых стоков, площадка очистных сооружений и буферных прудов площадью шестьсот гектаров.

Промстоки основного производства для первой очереди характеризуются содержанием фенола, углеводорода, алюминия, ванадия, бутилового спирта, нефтепродуктов, солей, щелочей.

По второй очереди строительства стоки будут иметь примеси винилацетата, уксусной кислоты, стирола, различные взвеси, требующие сложной очистки.

В гидрологическом отношении район междуречья Оби и Томи является краевой частью Западно-Сибирского артезианского бассейна и представляет собой крупное месторождение подземных вод с исключительно благоприятными условиями формирования их ресурсов, которые могут использоваться практически неограниченное время. Основные водоносные горизонты, приуроченные к отложениям четвертичного и палеогенового возраста, не имеют надежных экранизирующих покрытий. Даже самые благоприятные в этом отношении суглинки, встреченные в районе промышленной площадки комбината, имеют малый коэффициент фильтрации, но интенсивность стоков такова, что они окажутся легко проницаемы.

Намеченные проектом мероприятия для защиты подземных вод от промстоков и других загрязнений — твердое покрытие территории, отвод случайных разливов нефтепродуктов, сбор и сжигание отходов в специальных установках, применение бетонов плотного состава на безусадочном цементе для устройства резервуаров, отстойников — не вызывают возражения, однако, учитывая утечки и аварийные ситуации, их нельзя считать достаточными…

Итак, налицо была важнейшая экологическая проблема и решить ее можно было только отклонением первоначального проекта. Экспертная комиссия высказалась за это.

«Пластполимер» возражал, отстаивая честь своего мундира.

Материалы экспертов послужили толчком к повороту событий. Викентий Кузьмич вплотную занялся сложным вопросом, хотя хватало ему и других, и каждый был острый, занозистый. Будущий химкомбинат отнимал у Латунина больше сил, чем строительство крупного нефтепровода, который недавно пустили в эксплуатацию.

Шли месяцы, и вот в столицу можно было отправить такое письмо:

«Министерство химической промышленности страны совместно с областными организациями провело дополнительные изыскания по выбору площадки под строительство нефтехимического комплекса…

Взамен площадки у деревни Нелюбино, в междуречье Томь-Обь, которая совпадает с подземным водозабором питьевого водоснабжения, выбрана площадка у деревни Кудрово, на правом берегу реки Томи, в двенадцати километрах северо-восточнее областного центра.

Размещение площадки в районе деревни Кудрово имеет значительные преимущества по сравнению с первоначальным вариантом. Будет осуществлено кооперирование ряда инженерных сооружений комплекса (тепло, вода, канализация, электроэнергия) с одним из крупных наших комбинатов.

Площадка имеет лучшие грунтовые условия, ближе расположена к будущему жилому району, сокращаются подъездные пути. Это позволит снизить стоимость строительства комплекса на сто семьдесят миллионов рублей.

Попадаемые под застройку леса и сельхозугодья на вновь отведенной площадке представляют меньшую ценность, чем в районе междуречья.

Просим утвердить решение облисполкома в части отвода дирекции химкомбината земельных участков под производственное строительство, очистные и другие вспомогательные сооружения комбината в районе деревни Кудрово… площадью две тысячи триста пятьдесят гектаров».

Подписав этот документ, Викентий Кузьмич облегченно вздохнул. Гора с плеч свалилась, совесть чиста, долг исполнен. Важнейшая новостройка страны теперь и размещена удобно, и средства огромные высвободятся, и родниковые воды не пострадают ничуть.

Но трудности стройки были все впереди.

3

В середине апреля на Томи гулко взломался лед, и полинявшая шуба реки, распадаясь на клочья, с прибывающей с каждым днем силой, стала неудержимо сползать к устью.

А в мае, тоже в самой середине месяца, на удивление рано выметала кисти черемуха, особенно возле темных стен деревянных домов и в парке на солнцепеке.

Из окна своего обкомовского кабинета Викентий Кузьмич, придя, как всегда, на работу рано, видел кипень черемухи, широкий разлив Томи, противоположный далекий берег с сосновым бором, за которым, если мысленно пробежать его вглубь километров на десять, распахнутся поля, угодья до самой Оби, и там, меж великой рекой и крупным притоком ее, стоят светлые здания подземного водозабора.

Весна обещала умеренный паводок. Значит, вода не принесет беды, какая случилась в год закладки здесь первого города нарымских нефтяников. Все было затоплено, кроме яров. Течением сносило дома, срывало цистерны с горючим, смывало выгруженные на берега трубы, мешки с цементом. Захлестнутые стихией, замерли, обезлюдели буровые вышки. Вертолеты кружили над хлябями, снимая с островов тех, кто загодя не успел выбраться на сухое. Мало суши было тогда на обской пойме. Вода не уходила до осени, многие в деревнях и поселках остались на зиму без сена.

Наводнение губительно. Малый паводок — тоже помеха. Испокон веку, да и теперь, нарымцы сообщались по рекам, завозили товары и продовольствие. И сейчас выручают реки: дорога дешевая, торная. Плохо, что не по каждой реке можно многотоннажное судно пустить. Малый флот успевал за короткое время паводка кое-что перевезти для нефтяников, мог бы и больше взять грузов на свои плечи, но не хватало самоходных барж с мелкой осадкой.

Речники трудились упорно. Порт грузовой оснастился причалами, кранами. По рекам везли гравий и лес, цемент и буровые трубы. Можно сказать, что речники из сил выбиваются, и надо им крепко помочь. Придется снова пошевелить министерство речного флота насчет маломерных судов…

Все для нефти. Все для нефтяников. А нефтяники стали не дорабатывать. Минувшая суровая зима, опять высокий и длительный летний паводок нанесли большой урон экономике области, прежде всего нефтяной промышленности и сельскому хозяйству. Особенно оказался малым запас прочности у нефтяников: перед напором стихии они спасовали. Работа настолько разладилась, что даже наступившая потом хорошая погода не стала для них союзником в борьбе за план. Искать причины на стороне не надо. Жилье у нефтяников есть. Культурное обслуживание высокое. Питание хорошее. Налицо все материальные, социальные и организационные предпосылки для напряженной работы. Ан нет!

Викентий Кузьмич записывал убористым почерком на тонкой бумаге все, что ему предстояло сказать нефтяникам, когда он встретится с ними на днях в Нефтеграде. Сейчас у них все упирается в руководство, в управление многочисленными коллективами, в координацию их действий. Да, с этим явно не благополучно. Здесь гвоздь вопроса. Необходимо повысить ответственность руководящих кадров за выполнение государственных планов и обязательств. Признают, выступают самокритично, а потом забывают. Кое-кто создает мнение о нереальности планов. Видны случаи своеволия и недисциплинированности. Некоторые работники игнорируют единоначалие, не выполняют приказы вышестоящего руководителя. Им надо напомнить, как ставил Ленин вопрос о сочетании единоначалия и коллегиальности, демократизма. Он требовал соединить демократизм трудовых масс с железной дисциплиной во время труда, с беспрекословным повиновением воли одного лица, советского руководителя, во время труда. Ленин писал, что «коллегиальность необходима для решения дел государства рабочих и крестьян. Но всякое извращение ее, ведущее к волоките, к безответственности, всякое превращение коллективных учреждений в говорильни является величайшим злом, и с этим злом надо покончить во что бы то ни стало, как можно скорее, не останавливаясь ни перед чем».

Некоторым руководителям ничего не стоит не выполнить то или иное задание, но при этом сделать другое, более выгодное, требующее меньше затрат и сил, но не первоочередное. Оказывается, по одним и тем же вопросам есть несколько приказов нефтеобъединения, и есть генеральный директор товарищ Мержин, а дело не движется, воз и поныне там…

Латунин отложил на минуту ручку, отпил глоток чаю и продолжал…

Разве можно быть руководителем, не научившись подчиняться? Нет, нельзя. Лишь тот руководитель может рассчитывать на исполнение своих собственных приказов, который сам научился неукоснительно выполнять приказы и решения свыше, подавать достойный пример своим подчиненным.

Разумеется, невыполнение распоряжений зачастую происходит потому, что за ними нет действенного контроля. Любой руководитель, большой или малый, обязан вести контроль за выполнением распоряжений, притом лично, с выездом на место. А что видим? Вместо твердости, в руководстве налицо дряблость, нерешительность. Это недопустимо.

Приказы издаются, но не подтверждаются, не подкрепляются организационными мерами, пути и средства их выполнения глубоко не продумываются.

Вот строительство автодорог и площадок под «кусты» на промыслах. Сейчас, как показал анализ, это стало основным тормозом в бурении. При той раздробленности дорожной техники и автотранспорта невозможно в короткий срок расшить узкое место. Следовательно, нужно было создать специализированные подразделения, где в единых руках объединить то и другое, технику и людей, то есть подкрепить многократные решения об ускорении строительства дорог и «кустов» организационными мерами. Это открыло бы простор для вышкомонтажников и буровиков. Чем больше скважин, тем больше и объем добычи нефти. Неспроста нефтяники считают, что добыча нефти держится на острие бурового долота.

Узкое место и вышкостроение. Две буровые бригады не работали несколько месяцев, одна из них и поныне стоит, а вышкомонтажное управление не может обеспечить монтаж буровых установок в заданном количестве: недостает людей.

Диспропорция, перекосы на каждом шагу. Не хватает синхронности в работе.

Не внедряются новшества и прогрессивные технологии. Хозрасчетные бригады плохо приживаются у нефтяников. Вовлечь на строительство автодорог, насосных станций, электростанций, в бурение, в строительство «кустовых» площадок, жилья — управленческий персонал, специалистов, заинтересовать их материально и морально.

Каждый руководитель, от начальника управления до бригадира, обязан исполнять свои обязанности творчески, инициативно. Это самое элементарное и необходимое требование науки управления. Ищите контакты со смежниками. Нельзя работать по басне «Лебедь, рак да щука». Кто не умеет устанавливать прямые деловые связи, находить общий язык, тот не может руководить ни малым, ни большим делом. Такое время…

Есть факты, когда плохо организовано общественное питание, рабочие затрачивают на обед по пять часов, месят грязь, добираясь до вагона-столовой. Видели мы однажды такое на Васюгане, у вышкомонтажников. Занялись тут же этим житейским делом, поставили вагон-столовую рядом с монтажной площадкой и «проблема» исчезла. Руководителя должен интересовать не только план, а все, чем живут люди, тогда и производство пойдет в гору…

В управлении, в конторах работники получают высокие оклады, длительные отпуска и другие льготы от государства. Но кое-кто из них забыл, что их материальные блага начинаются с тонны нефти, поставленной народному хозяйству. Все северные льготы установлены не за проживание на севере, а за работу в этих нелегких условиях. Таким «конторщикам» надо начинать и заканчивать рабочий день вместе с рабочими, всячески содействовать высокопроизводительному труду… Мало желать блага, нужно уметь его добывать. Как? Из чего? И за счет чего? Об этом мы говорим как-то вскользь, в целом и общем. Между тем важно показать, как труд каждого вливается в труд всей страны, становясь основой улучшения жизни людей…

Латунин допил остатки чая в стакане: чай уже был холодный. Затем на отдельном листке записал, что надо не забыть коснуться вопроса о пьянстве… Ни о какой настоящей борьбе с этим злом не может быть и речи, если, к примеру, пьянствует мастер, прораб или, скажем, какой-нибудь другой руководящий работник. Повысить ответственность родителей-коммунистов за воспитание своих детей. Эти вопросы на уровне государственной политики… Для человека коллектив, в котором он работает, должен быть своего рода и родным домом, и семьей, и школой… Отбор людей дело нелегкое, но крайне необходимое, равно как и воспитание. Ведется эта работа медленно. Если не придать ей новый толчок, то некоторые товарищи могут нужное дело засолить. Ленин однажды сказал: «Все искусство управления и политики состоит в том, чтобы своевременно учесть и знать, где сосредоточить свои главные силы и внимание»…

Викентий Кузьмич поднялся из-за стола и, подойдя к окну, открыл его шире. Аромат черемухи, смешавшись с йодистым запахом разбухшей от влаги листвы тополей, приятно опахнул лицо. Латунин представил, как сейчас хорошо на лугу, где-нибудь близ осочного озера. Вот бы там посидеть у огня, подышать горьковатым дымком, поглядеть на разлив, на дрожащее вдали марево, услышать шелест утиных крыльев… Когда-то ему это было доступно, но теперь такие радости напрочь ушли из жизни. Дела и заботы давят, и нет им конца. Они стучатся, врываются, точно ветер, требуют четкого осмысления и конкретного действия. Какой там костер, лодка на озере, если время расписано по минутам и в отпуск уходишь зимой. В морозную пору года снега выручают, лыжи. Пройдешь километров восемь, надышишься холода, напьешься после прогулки горячего чая с моченой брусникой — и опять за дела.

Летом нормального отдыха не получалось.

Вспомнилось посещение завода резиновой обуви. Это был год начала его работы первым секретарем. Завод был переведен сюда, как и многие в городе, в начале войны из Ленинграда. Здание старое, оборудование изношенное, а продукции в развивающемся болотном краю требовалось все больше. Наметили меры по реконструкции, по вводу новых технологических линий. Директор завода, обрадованный такой поддержкой, вынес Латунину пару литых болотных сапог.

— Просим принять, Викентий Кузьмич, в память о посещении.

— Сувениров я не беру, — строго сказал Латунин. — И чтобы впредь… — Он спросил цену, ему назвали. Отсчитав и выложив деньги, кивнул заведующему общим отделом обкома Геннадию Федоровичу Кузьмину: — А теперь можно взять… в знак того, чтобы все наши планы по реконструкции предприятия осуществились. Деньги за сапоги оприходуйте через кассу…

Директор завода стоял пунцово-красный, говорил что-то путанно о рыбалке, охоте, что-де резиновые сапоги пригодятся, и благодарил за визит…

Эта нечаянная покупка так и лежала где-то на антресолях нетронутой.

Какая рыбалка! Какая охота!

Посмотреть на весеннюю природу и то не было времени. Новый день, как и вчерашний, как и многие сотни дней, будет тугим, спрессованным. На десять часов он пригласил Мержина. Николай Филиппович двумя днями раньше вылетает в Москву, начнет там решать вопросы по нефтеобъединению самостоятельно, потом они должны вместе пойти в Миннефтепром и Госплан. С Мержиным нужно как следует поговорить, поддержать дух…

4

Латунин звонком по внутреннему телефону пригласил заведующего общим отделом Кузьмина. Эту нелегкую обязанность уже несколько лет исполнял внутренне собранный и спокойный человек, пришедший в обком партии из комсомола. Лучшего помощника, чем Геннадий Федорович, и желать было нечего. Трудоспособность завидная, голова светлая: любую умную мысль подхватывал на лету, быстро умел ее развить, изложить. Можно было бы целиком по части докладов, речей положиться Викентию Кузьмичу на этого человека и на помощника Степана Степановича, тоже не знающего покоя, как и он сам, Латунин, но секретарь обкома имел давно выработанную привычку над всеми бумагами корпеть самому, зная из многолетнего опыта, какой это труд тяжелый — писать не казенно, по-деловому, с полной выкладкой фактов, предельно ясно. И этому Латунин учился у Ленина, читал сочинения вождя постоянно, а не заглядывал в его труды, как иногда поступают иные коммунисты, лишь за тем, чтобы добыть подходящую к случаю цитату. Вообще Латунин считал своим долгом выступать в печати с деловыми статьями и что заниматься этим должен каждый партийный руководитель.

Викентий Кузьмич без блокнота не ездил и не ходил. Каждая книжка им исписывалась от корки до корки, испещрялась пометами на полях, хранила в себе цифры, факты, тезисы будущих документов. И это при его удивительной памяти. Геннадий Федорович и помощник Латунина, само собой, участвовали в разработке докладов, но больше им приходилось записывать в поездках, когда где-нибудь на буровой, на стройке, в бригаде монтажников или в коллективе НИИ возникали разговоры, беседы, вопросы с той и другой стороны, когда проходили депутатские приемы. Тут можно было наслушаться и насмотреться, было что почерпнуть. Тот же Геннадий Федорович подбирал материалы к большим совещаниям, пленумам, и в этом старание его проявлялось особенно, потому что любая программная речь первого секретаря обкома перед активом и массами — дело ответственное.

— Отыскал, Викентий Кузьмич, высказывание инженера царского времени Селихова. Пишет: «…весь огромный север Сибири действительно пока спит непробудным сном, но он может и должен скоро проснуться», — заговорил Кузьмин, войдя в кабинет Латунина.

— Мыслящий был человек и, наверно, передовых взглядов, — сказал Викентий Кузьмич. — Изречение его пригодится к нашему выступлению о народнохозяйственном значении освоения и использования ресурсов нефти и газа в Нарыме.

— А вот один наш знаменитый земляк пишет в письме, что наш областной город «стал обозреваемым всей страной».

— Ну, для этого нам еще нужно много стараться! — рассмеялся Латунин, жестом руки как бы отклоняя похвалу. — Кое-что мы успели сделать по благоустройству, но это только начало. Не у всех пока боль в душе за свой город. Больше о людях труда заботиться нужно! Сохранить им чистую питьевую воду, тепло, дать продовольствие. И больше квартир! У нас половина жителей живет в деревянных домах. Есть семьи, живущие в подвалах и полуподвалах. Фронтовики не все еще обеспечены. — Он протянул Кузьмину стопку бумаг. — Сдайте в архив. И вот что, Геннадий Федорович. Необходимо в ближайшее время нам встретиться с журналистами. Полистайте областные газеты. В них нет сквозных тем года. Хватаются за все и ничего до конца не доводят. Сколько журналистами было описано инициатив! А сколько, полюбопытствуйте, из них принято нашей жизнью? Просто какое-то наводнение починов. Без разбору и без достаточной ответственности за их судьбу. Провозгласят инициативы и тут же забудут, не занимаются их развитием. Почины вспыхивают и угасают, как бабочки-однодневки. Так не годится.

Николай Филиппович Мержин явился к докладу за пятнадцать минут и стоял у дверей приемной. Был он одет в светло-серый костюм, рубаху в полоску и однотонный сиреневый галстук. Начищенные ботинки сверкали коричневым глянцем. К разговору по всем нефтяным делам он всегда себя чувствовал подготовленным, но знал, что от Викентия Кузьмича можно ожидать самых непредвиденных вопросов. Знал и потому волновался. В папке с ним были все нужные для доклада бумаги, только вряд ли потребуются: написанное в них Мержин помнил почти наизусть.

Его попросили войти. Латунин пригласил его сесть и сам сел рядом.

— Ну, так с чем, Николай Филиппович, вы пожалуете к своему министру и в Госплан? — с ходу задал вопрос Викентий Кузьмич.

— Программный документ, который был разработан нами совместно, Викентий Кузьмин, предусматривает, как вы знаете, дальнейшее развитие у нас нефтедобывающей промышленности на базе уже открытых месторождений, а также ускорение темпов разведочных работ на палеозойскую нефть. Буду просить в связи с этим укрепить нас кадрами специалистов. Если планировать в перспективе прирост добычи нефти в два раза, то надо решить ряд емких, сложных задач. Предстоит бурить в ближайшем будущем до одного миллиона метров горных пород в год. Соответственно должны укрепиться и мощности буровых предприятий. Для нашего газостроительного треста нужна база, и на ее развитие требуется до семидесяти миллионов рублей. Трест переключится на строительство наших объектов. На обустройство месторождений и удовлетворение жильем работников, как мы подсчитали, необходимо около ста миллионов рублей. Буду просить в министерстве послать двух специалистов по строительству, чтобы они на месте могли оценить проектные расчеты. Далее, Викентий Кузьмич, я полагаю представить в Госплане следующее. Сообщу, что отныне у нас введено в промышленную эксплуатацию еще два месторождения — Вахское и Нижневартовское, начато обустройство Васюганского нефтеносного района, где первыми будут введены скважины на Катыльге. Кудринские месторождения тоже ждут освоения. Извлекаемые запасы нефти весьма велики. Чуть позже закончится и начнется промышленная разработка Нюрольского перспективного района. Скажу, что в условиях области эти месторождения можно осваивать только вахтовым методом. Естественно, встанет вопрос о создании специального управления для глубокого разведочного бурения с целью быстрейшего внесения ясности о нефтеносности палеозойских отложений.

— В Госплане вы думаете повторить те же вопросы? — спросил Латунин.

— Да. Только более конкретно, Викентий Кузьмич.

Уже в этом году нашему объединению обязательно нужно выделить хотя бы три станка для бурения скважин глубиной до четырех с половиной тысяч метров и другое оборудование по заявкам. Увеличение плана подряда по министерству строительства и министерству транспортного строительства. Ускоренное сооружение механизированных причалов, перевалочных баз и расчистка русел малых рек, возведение взлетно-посадочных полос, дорог с твердым покрытием для вахтового обслуживания месторождений. Строительство линии электропередачи в районы разбуривания и добычи нефти.

— Важность всего вами сказанного, Николай Филиппович, очевидна, — заметил Латунин, внимательно выслушав Мержина. — Миннефтепрому давно уж пора оказать нам помощь в выделении буровых установок с повышенными скоростями бурения. У нас еще будут вопросы к министерству геологии. Наши разведчики недр и геофизики ощущают острую нехватку тракторов, вездеходов. Новые методы геофизических работ, как мы обговариваем постоянно при встречах с академиком Трофимуком, вопрос особый. Отставание геофизиков становится тормозом для геологов.

Латунин положил ладонь на красную папку.

— Работы в Москве нам с вами хватит, Николай Филиппович! Тренируйте ноги и затягивайте потуже ремень. Я по многолетнему опыту знаю, как быстро горят подошвы в Москве, когда начинаешь ходить по главкам и министерствам. Вот тот же вопрос с переносом площадки нефтехимического. Орешек трудный! Отчасти тут мы виноваты, но кто мог предусмотреть, что геологи найдут чистейшую воду, и в таком количестве, как раз на том месте, где строительство предусматривалось? Что ж, затраты затратами, но мы ответственны перед будущим. Хватит опрометчивых действий. Хватит терзать природу там, где ее можно пощадить. Мы должны будем и тут поступить по совести. По предварительным подсчетам уже и теперь ясно, что затраты на переноску нефтехимического окупятся. Но, доказывая все это, попотеть придется. Мы уже столкнули интересы ряда министерств. И это еще не все! Много дел, много… Вот мы завершаем линию электропередач, скажем, на Кудрино, и теперь есть большой смысл подумать о том, чтобы создать энергомост, соединяющий нас с Тюменью, то есть Сибирь с Уралом. Когда много забот, дремать некогда. Вы знаете, сколько в областном центре километров дорог?

Мержин пожал плечами.

— Точно не ведаю, Викентий Кузьмич, но километров, наверное, сто есть.

— Триста пятьдесят. А с твердым покрытием из них всего полтораста. По всем каналам нужно искать, добывать нефтебитум на благоустройство. Через различные министерства изыскивать трубы, смолу, катализаторы, стальные листы для изготовления аккумуляторных блоков и мазутного хозяйства. Все это пойдет на строительство объектов дальнего теплоснабжения города. Теперь чаще случаются зимы теплые, а придет настоящий сибирский мороз? Надо достраивать птицефабрику, свинокомплекс, бройлерную, тепличный комбинат — тридцать гектаров под пленкой! Дела огромные и требуют, не боюсь повториться, постоянного напряжения, дисциплины. А у нас еще кое-где так работают: три дня жмут, пять дней гуляют. Спрашивать за порядок и дисциплину будем в первую голову с руководителя. Нередко, когда задают вопросы руководителю, почему отстает тот или иной участок работы, то слышат один и тот же ответ: «Я не вмешивался в это дело». Конечно, не во все надо вмешиваться. А если дело не терпит? Мы не имеем права делать что-то спустя рукава. С нас спросится… Да, на пути своем мы ошибаемся. Да, не застрахованы от оплошностей. Для нас нет указателей: «Осторожно — поворот». Мы еще не научились в полную силу использовать законы нашего общества, огромные возможности, заложенные в нем. Но мы постоянно учимся, по достоинству и критически оцениваем сделанное, вскрываем недостатки, промахи, делаем все, чтобы их исправить и не повторять… Это я вам напоминаю как крупному хозяйственному руководителю.

Мержин как-то померк, посерел лицом.

— Не в полную меру, конечно, еще работаем, Викентий Кузьмич, вы совершенно правы, — грустно сказал он. — По нашей отрасли не добились того, чего от нас ожидают: и производительность труда низковата, и дисциплина прихрамывает. Себестоимость нефти высокая. А главное в том как раз, чтобы на каждый метр проходки получить больше нефти, причем с наименьшими затратами.

— Вроде истина азбучная, а путь к ней непрост, — Викентий Кузьмич говорил до этого в полный голос, а тут, склонившись к Мержину, на полтона сбавил: — Так какой же объем по нефти берет объединение на конец пятилетки?

— У меня есть расчеты, Викентий Кузьмич, по которым три миллиона прироста мы пока дать не можем. — Мержии почувствовал, как взгляд Латунина проникает в самую его душу. Брови у Николая Филипповича сошлись, верхние веки отреуголились, кадык отвердел. Он знал, что его ответ не удовлетворил секретаря обкома, но пересилить себя не мог, чтобы сказать нечто среднее, обтекаемое. — Цифры показывают…

— Я тебя понял: запасы приберегаешь на черный день, — сказал жестко Латунин и точно осокой резанул. — Эти фокусы мне известны. Зачем повторять одно и то же? Все прикидываешься хитреньким мужичком в лаптях! Извини, но ты начинаешь стареть в своих взглядах. Цифры! За них не спрячешься. Давайте сосредоточиваться на тех объемах, которые обеспечиваются добычей.

— Рад бы, но проведенный расчет… — упорствовал Мержин.

— Не дави, пожалуйста, на меня своими цифрами, Николай Филиппович, — попросил Латунин, сдерживаясь. — Я знаю резервы нефтеобъединения. — Быстрым движением правой руки он убрал со лба седеющие русые волосы. — Подтянись-ка давай сам, как руководитель, и не умаляй человеческий фактор. С людьми ты умеешь работать. Подогрей их, настрой. Сам на себя бери ношу потяжелее. Шагай шире, ставь ногу тверже.

Губы Мержина, против воли его, повело на ухмылку.

— Нет лучше шутки, Викентий Кузьмич, чем над собой! Так вот я скажу о себе: шагнуть-то пошире можно, да как бы штаны не лопнули! Ведь удовлетворение всех наших заявок по министерствам едва ли возможно. А от заявок наши успехи целиком зависят.

Упорство, с каким Мержин отказывался взять повышенные объемы по нефтедобыче, было понятно Латунину, он даже мог бы сказать о себе, что слишком замахивается, спешит забежать вперед. Но в то же время Латунину не хотелось признавать этого, ибо он видел возможности, видел множество упущений в отрасли. Ведь есть же бригады у тех же нефтяников, у лесников, у строителей, — где угодно возьми — есть коллективы, где все отлажено, спаяно, высокая дисциплина, высокая производительность. Так сколько можно было бы черпать успеха, когда бы такой порядок вещей установился повсюду! Вот что мешало Латунину принять целиком доводы и расчеты Мержина. Он хотел большего напряжения во всем и во всех, хотел, может быть, невозможного. Но кто-то мудро заметил: «Кто хочет невозможного, мне мил». И Латунин сказал, поймав своим взглядом честный, открытый взгляд Мержина:

— А ты не робей! И в маловеры себя не записывай. Все, что по вашему объединению полагается министерствам дать, они дадут. В Москве вместе будем им предъявлять счета.

И Викентий Кузьмич, прощаясь с Мержиным, ободряюще рассмеялся.

5

Всякий раз выходя от Латунина, Мержин выносил с собой два острых ощущения: подъем духа и тяжесть новых забот. Николай Филиппович видел большую поддержку секретаря обкома, надеялся на нее без сомнений и колебаний. Эго вселяло веру в успех, побуждало к действию. За годы работы с Латуниным Мержин никогда не давал ему пустых обещаний, а что обещал — выполнял, каких бы усилий это ему ни стоило. И соглашаться не торопился, не выверив точно ответа. А под обаяние Викентия Кузьмича попасть было легко, и многие руководители на этом горели. Иной согласится, наобещает, груздем назовется, а в кузов потом лезет с плачем. И в личных беседах, и на бюро Мержин нередко вступал с Викентием Кузьмичом в доказательный спор, отстаивал сугубо свое пристрастное мнение. За это битым он не был, а пожуренным — частенько. Однако последние годы спорить с Латуниным ему становилось трудно: хмуро смотрел на него Викентий Кузьмич, когда Мержин «играл», выражаясь языком биржевиков, на понижение, доказывая, что повысить нефтедобычу по объединению в короткий срок сразу на несколько миллионов тонн не удастся. Шли в ход расчеты и веские доводы, Викентий Кузьмич кивал, резко встряхивал седину со лба и смотрел на генерального директора с укором. В таких случаях Мержину лучше было бы провалиться на месте, чем выносить пронзающие, с зеленоватым блеском латунинские глаза. Тут бы и дать обещание, тут бы и согласиться, но язык прирастал к небу, в горле застревал ком. Нет, не хотел Мержин быть мягко уступчивым, скорым на посулы и опрометчивые заверения. После ругал себя за строптивый характер и старался понять Латунина, которого чтил высоко и уважал без лести и страха. Размышления Николая Филипповича на этот счет сводились к следующему.

Латунин на протяжении всех лет работы первым секретарем обкома взваливал на себя огромную ношу, на нем, как на большом гвозде, висел весь этот обширный северный край, где отраслей в народном хозяйстве хватало, все были важные, все требовали к себе внимания, но нефть стояла заглавной буквой. Нефть помогала здешней земле экономически крепнуть, а людям жить лучше. И вот эта громадная ноша забот Латунина, естественно, должна была им частями и долями перекладываться на загорбки таких, как он, Мержин, благо загорбки дюжие, ибо кадры в области, за редким может быть исключением, подбирались надежные, крепкие. И было ведь из кого выбирать! Недаром говорят, что народ в Сибири живет хоть и сборный, но отборный. Люди проходят здесь шлифовку, огранку дай бог какую. В чистый, целительный воздух Сибири Мержин давно уверовал и вряд ли теперь уже захочет менять Приобье на Кубань. Нет слов, осибирячился! И все, что вершится на просторах Западно-Сибирской низменности, давно стало ему родным.

Мержин, как и Латунин, был, конечно, за наращивание добычи нефти. Так оно замышлялось. Так оно было. За последние годы добыча все возрастала и возрастала, дошла до высокой точки и остановилась. Вершинный рубеж был взят, а к новому путь осложнялся. Просто так, одним натиском дополнительные миллионы тонн нефти не вырвать: затраты нужны, перестройка, а она займет время. Механизм большой, да смазан еще плоховато: не все колеса и шестерни крутятся в лад, без скрипа. Отладится многое, но всему свой черед.

Наедине с собой, представляя в подробностях картину нефтяных дел Нарыма, Мержин убеждался в своей правоте еще сильнее, нежели в разговорах с Латуниным. Предел есть, существует, хотя бы до поры. Но чем измерить предел, в каком месте можно точно поставить зарубку? Существует ли вообще такой измерительный инструмент?

Николаю Филипповичу приходила на память пора строительства Нефтеграда, добыча там первой нефти. Вот уже где напрягались — пупы трещали! Какой был порыв! Какой подъем сил и взлет духа! Не знали по сути ни нормального сна, ни отдыха. Казалось: еще одно перенапряжение — и споткнешься, увязнешь в болотной жиже, утонешь, как тонули болотоходы со стопроцентной гарантией проходимости. Однако и эту увязшую сверхтехнику мирового класса люди извлекали из хлябей, отдыхивались, чтобы продолжить, продвинуть начатое. Брались и делали больше вдвое, втрое…

Вспомнилось как-то Мержину… Сдали среднюю школу, а тепло подвести не успели. Морозы ковать стали рано, тайга трещит. Нефтяникам холод на руку, а ученикам, педагогам — беда. Пришел он однажды в школу, увидел продрогших детей с посинелыми лицами. Пишут — ручки в скрюченных пальцах не держатся. Учителя в шали кутаются, в шарфы, на него поглядывают недобро… Ушел он из школы с разбитой душой. Наутро созвал итээровцев, служащих разных контор. Договорились всем отработать по нескольку выходных дней и достроить котельную. И ведь управились! А казалось — нет больше сил, нет возможностей, хоть школу на зиму закрывай…

Но трудность трудности рознь. Котельная в Нефтеграде тех лет — частный, не крупный случай. Миром с котельной справились быстро. Попробуй быстро выдать прирост нефтедобычи на миллионы тонн…

Строптивость Мержина вызывала в Латунине раздражение. Викентию Кузьмичу казалось, что генеральный директор нефтеобъединения хитрит, приберегает запасы на черный день, если, не дай бог, такой день на голову свалится. Он был убежден, что если напрячь усилия всех, то нефть пойдет напористее. По-своему понимая Мержина, он находил его человеком без сомнения трудолюбивым, прямым, открытым, не способным на лесть, угодничество. Латунину стало казаться, что Мержин начал мельчать и себя изживает. Есть смысл подумать найти ему замену…

Латунин ладонями сжал виски. У него появилась сильная головная боль, что было в общем-то редко: умел снимать перегрузки самовнушением, прогулками, коротким, но крепким сном. А тут слишком много всего навалилось, слишком. Прогулки не приносили бывалого успокоения, разладился сон. Ушли месяцы на борьбу за переноску площадки нефтехимического комбината, и не избылись еще палящие душу дни после смерти и похорон матери. Она жила все время с ним, до конца оставалась советчицей, ласковым другом. Простая женщина, умная, с властным характером, она любила порядок… Смерть не упросишь, ее не умилостивишь. Не стало близкого человека… Недавно Викентий Кузьмич посетил выставку картин одного художника-сибиряка. Был там портрет матери живописца, тоже недавно умершей. С полотна смотрело призрачное, как бы размытое лицо старой женщины, повязанной платком, одетой в обычное деревенское платье. Старушка стояла прямо среди широкого поля, а перед нею стелилась и за полотно, вдаль уходила дорога, будто вот только-только она проводила сына и грустно смотрит вослед… Латунин долго не отходил от этого полотна. И тогда вот так же вдруг защемило сердце и отдалось в висках…

Викентий Кузьмич вынул из стола таблетки от головной боли. «Не стоит, — сказал себе. — Надо попробовать так превозмочь». Поднялся, прошелся по кабинету, взглядом остановился на стопках бумаги, на кипах газет, книг, журналов. Хотелось сосредоточиться на чем-нибудь отвлеченном, приятном. Но вспомнились медики, недавнее выступление у них по поводу открытия нового академического института кардиологии. Нет, у него здоровое сердце, и лучше него никто об этом не знает. Это все перегрузки, они стали напоминать о себе чаще. Продлить, обязательно надо продлить время вечерних прогулок и попытаться хотя бы полдня в неделю выкраивать для полного отдыха…

Латунин налил в стакан минеральной воды, отпил и, сев за стол, убрал на прежнее место таблетки…

6

Первый город нарымских нефтяников еще восставал из тайги над обской протокой, а уже затеялось новое поприще — крупный нефтепровод. В то время действительно ничего похожего в мире не строилось. Болота васюганские дрогнули, реки всколыхнулись от ледорезных машин, и сама Обь приняла в свое русло мощный дюкер. Техники понадобилось несметно. И техника вся многосильная, зверем ревущая. Трассовики двигались с юга на север и с севера на юг, чтобы где-то на середине почти тысячекилометрового пути встретиться и обняться по-братски, как это бывает при сбое тоннелей, в шахтных проходках. Время на все отпускалось короткое: магистраль должна была замкнуться через полтора года.

Огромная стройка сначала шла хорошо, стучала, как сильное сердце от напряженного бега. И вдруг пульс ослаб, почти замер. Сразу выявилось много узких мест. Их нужно было немедленно «расшивать». Навалились сплеча, дружно, разом.

Никому не давал покоя Викентий Кузьмич, а себе-то уж — в первую очередь. Пробыл он на нефтепроводе тогда в общей сложности два с лишним месяца. Обеспокоены были все — от министра до сварщика.

Люди изматывались, как марафонцы, чтобы успеть до весенней распутицы. Штаб стройки действовал в Парамоновке без промедления. Ни волокиты, ни суеты, никаких лишних бумаг. Все напрямую отсюда через Москву и главки Сибири. Сам Латунин был вездесущ. С утра до позднего вечера то на вертолете облетал трудные точки на трассе, то ехал, трясся на грузовой машине на сене в кузове, пробирался в какой-нибудь тупичок, куда вертолет не мог опуститься из-за слишком залесенной местности. Неделю вот так помотаются со своим помощником — ноги горят в меховых сапогах, полушубки пудовыми кажутся. Латунин шутил с грустинкой, что пора бы им прекратить полеты, мол, санитарные нормы в часах давно израсходовали. Но приходил новый день, и все начиналось сызнова.

Возвращались однажды на вертолете поздно. Летели над трассой, уже засветились огни. Командир Шипалов поспешал, потому что летное время подходило к концу даже при его допусках к сложным полетам. И вдруг был получен по связи сигнал, что на одном из участков нефтепровода беда: лучший бригадир изолировщиков свалился от сердечного приступа.

— Что делать, Викентий Кузьмич? — спросил обеспокоенный командир вертолета.

Латунин задумался лишь на мгновение.

— Вернуться и взять больного на борт! К утру помощь может уже не понадобиться. — Лицо Викентия Кузьмича было усталым, с четкой сеткой морщин под глазами. Обычно морщины были не так заметны. — Ужасно измучились люди на трассе! Но ничего не поделаешь. Жизнь заставляет нас иногда бегом к цели бежать. Бегом и без отдыха.

Вертолет повернул навстречу вечерней заре. Темно и тихо лежала мартовская тайга в предчувствии скорого пробуждения. Видны были вспышки электросварки вдоль трассы, огни: работы велись на трубе нефтепровода теперь круглые сутки. Площадка, где предстояло садиться, освещалась издали фарами грузовых машин. Все это делалось в нарушение строгих инструкций, но распоряжение Латунина не оспаривалось. Инструкции пишут люди и для людей. Надо было спасать человека. Латунин велел передать командиру, что он на него надеется как всегда.

С экипажем Шипалова Викентий Кузьмич летал постоянно не один год. Шипалов его восхищал своей огромной фигурой, молодцеватостью, скупостью жестов и слов, за которыми виделись разворотливость, уверенность, готовность исполнить все, что в его силах, и даже больше. За Шипаловым числились многие отваги. Когда-то давно, еще в молодые годы, он потушил возникший на вертолете пожар прямо в воздухе: горела электропроводка. Ему же удалось извлечь из болота контейнер, отделенный от какого-то спутника. Брались за это другие, а вот не смогли. Контейнер увяз глубоко в васюганской трясине, но Шипалов завязал троса таким узлом, и так пошел на подъем, что груз удалось из трясины выхватить.

И этого было бы к доброй славе достаточно, да жизнь словно нарочно проверяла пилота на прочность. Однажды, когда вахту на буровую вез, задний винт отказал. При такой картине авария почти неизбежна: вертолет начинает вращаться вокруг оси и падает. Но Шипалов так сумел посадить машину, выбрать такой — единственно верный — момент, что все отделались лишь ушибами.

Дали орден ему за это. Принимал он награду из рук Викентия Кузьмича с неподдельным смущением, потому что считал свой поступок обыденным. Авиатора Шипалова всюду знали в нарымской земле, знали в Тюмени и знали в Кузбассе. Он возил в глубь урманов на нефтепромыслы группы артистов, певцов, писателей, ученых и космонавта Рукавишникова — здешнего уроженца. Министры, когда появлялись в Нарыме, спрашивали:

— Чей экипаж будет работать?

Отвечали:

— Шипалова.

И министры кивали в знак согласия, к полному своему удовольствию.

Заря дотлевала на мартовском небе. Больного бригадира изолировщиков взяли на борт уже в густых сумерках. Там, где упряталось солнце, оставался лишь слабый отсвет. В освещенном салоне пассажирского вертолета, на переднем кресле, полулежал бригадир, уже пожилой человек. Глаза его были закрыты. Ему оказали первую помощь, но лицо его было синюшным, он сильно потел: капли блестели на лбу и веках. Викентий Кузьмич глядел в иллюминатор, за которым смутно маячили очертания самых высоких деревьев.

Аэродром в областном центре был давно приспособлен, тоже стараниями Латунина, к приему ночных рейсов. Сели нормально. Уже поджидала «скорая помощь»… Латунин крепко сжал увесистую ладонь Шипалова.

— Сердечно благодарю! Отдыхайте, как следует…

Утром в обкоме был первый вопрос Кузьмину:

— Не узнавали, как наш больной?

— Звонил. Сказали — инфаркт, но не обширный. Обещали быстро поставить на ноги.

— Это хорошо.

Дела и заботы не оставляют того, кто их не ждет, а ищет.

Еще раньше строительства нефтепровода в другом углу края начали возводить железную дорогу. До славного сибирского города рельсовый путь проходил от станции Тайга и далее продолжался в чулымскую сторону всего чуть более ста километров. Давно собирались продлить его вдоль реки Чулым на север за двести верст. Там была Кеть, стояли переспелые хвойники, и сулили они стране богатства. Порывы построить туда дорогу возникали, но, натолкнувшись на разного рода препятствия, быстро вяли.

Латунин, бюро обкома взялись за это обдуманно. Были подготовлены и вынесены на рассмотрение в инстанции документы, которые показывали, какую выгоду в перспективе сулит Отечеству новая железная дорога. Прошли изыскания, составили, утвердили проект. И началась работа.

Дорога строилась тяжело. Высоких равнинных мест в тайге встречалось мало, все больше лежали, как и на Васюгане, болота, топи. Насыпи отсыпать приходилось огромные, продавливать трясину на всю толщину торфа, а щебенка в округе тут не водилась: ее завозили из Кузбасса. Но рельсы в урманы, хоть медленно, а продвигались. Отряды студентов-строителей поднимали здания вокзалов, станций, ставили жилье в новых пунктах. С Кети и Чулыма, с Аленки и Яи слетались на белые насыпи глухари по утрам набрать в зобы камешков. В пылу охотничьей страсти иные стрелки не ведали меры — били древнюю птицу несчетно. Не сразу пришла в те края упорядоченность, бережное отношение к природе. Без порчи, издержек еще обходиться не научились.

В особой заботе, конечно, нуждался кедр. Рельсы и тепловозы пробудили к жизни старые леспромхозы, увеличилась мощность их. Возникло много и новых хозяйств по вырубке леса. Пустили комбинат по глубокой переработке древесины. Кедр поначалу шел под топор и пилу, а точнее — под валочные машины, которые брали все сплошняком и мяли, оставляя после себя «футбольные поля». Душа обливалась слезами при виде такого. Брать кедр нужно было с умом, брать перестойный. Викентий Кузьмич добился сокращения его порубок. В отдельных районах области кедр запретили рубить совсем. По Кети и Чулыму, в Кудрине и Алешине оставили лишь частичные заготовки его.

Латунин ездил множество раз в чулымскую сторону и на Кеть: когда поездами, когда на машине. Там тоже замешивалась крутая работа, обновлялась жизнь. Поездки были плотными, по делам напряженными. И каждая оставалась в душе и памяти. Дела порешили, зашли пообедать перед обратной дорогой в столовую, обсудить еще кое-что с секретарем Пышкинского райкома партии Александром Николаевичем, работником опытным, с солидным партийным стажем. За Александром Николаевичем водились осторожность, неторопливость, слова произносил он раздумчиво, жестикулировал плавно, обладал и умом, и той хитростью, что вполне может сойти за дипломатичность. Латунин ценил его за деловые качества. Пышкинский район шел среди остальных хорошо по зерну, животноводству и лесу. Нефть и газ в этой стороне Причулымья пока обнаружены не были.

В столовой обед был предложен простой, в духе Викентия Кузьмича: огурцы, помидоры, котлеты с картофельным пюре, чай и ватрушки. Ну и брусника, конечно, крупная, свежая. Латунин без этой таежной ягоды, можно сказать, и за стол не садился. Викентий Кузьмич бруснику в гарнир добавлял ко всем мясным блюдам и ел с превеликой охотой.

Обед подходил к концу, чай уже подали, обговорили все, что нужно было обговорить. Вот и ехать домой пора. Вдруг входит встревоженный, сам на себя не похожий, водитель машины секретаря обкома и, сутулясь, докладывает:

— В город ехать не могу, Викентий Кузьмич, потому что с нашей «Нивы» сняли зеркало заднего вида.

Круглое лицо Латунина посуровело.

— Как такое могло случиться? — спросил он голосом, выражающим крайнее удивление.

Александр Николаевич, волею сохраняя спокойствие, неторопливо поднялся со стула, попросил извинить его и удалился. Водитель Викентия Кузьмича вышел следом. То ли пышкинский секретарь райкома кому-то звонил, то ли просто на улице с кем перемолвился, только минут через десять вошел и докладывает:

— Милиция у нас оперативно работает. Зеркало нашли, и оно сейчас будет на месте.

Латунин тряхнул головой, красноречиво хмыкнул и говорит:

— Вот, Александр Николаевич, все зазывал к себе в район, все приглашал, а приехал — обворовали машину.

Был несколько бледен пышкинский секретарь райкома, взял чайную ложку с блюдца, повертел ее так-сяк и тоже чуть хмыкнул, только на свой манер, как бы в свое осуждение, и произнес:

— Виноват, конечно, Викентий Кузьмич. Зеркало на легковой машине — вещь редкая, так сказать, дефицитная, в магазине запасных частей не вдруг и найдешь. Ну и вгоняют автомобильные зеркала нечестных людишек в соблазн! Но ведь вашу потерю нашли. И сразу! А у меня в областном городе на прошлой неделе (я тоже на «Ниве» ездил туда) зеркало так же вот сняли и до сих пор без следа…

Латунин погладил свой подбородок, дрогнули веки, что-то ответить хотел и промолчал.

Позже Геннадий Федорович разузнал, как тогда в Пышкино отыскали так быстро пропажу. Оказалось, что Александр Николаевич послал кого-то к председателю местной кооперации. У того была личная «Нива» — недавно ее приобрел, и стояла она у него во дворе. С нее-то и взяли — с возвратом — зеркало заднего вида. Не стал, конечно, Геннадий Федорович раскрывать этот «секрет» перед Викентием Кузьмичом, но случай запомнился и приходил нередко на ум, вызывая в душе усмешку.

С Латуниным Геннадий Федорович проработал более пятнадцати лет день в день и в памяти у него запечатлелось всего немало.

Как-то Викентий Кузьмич принимал граждан по личным вопросам в одном из прикетских селений. Для приема был занят кабинет председателя райисполкома. Шло, как всегда, людей много. Латунин не ограничивался определенным временем, выслушивал и расспрашивал. Кто в помощи и совете нуждался, тот их получал. В тот раз «под занавес» вошел к нему мужичок в телогрейке, тихий, но не из робких, поздоровался учтиво, сел, дождавшись приглашения.

— Что у вас? — спрашивает Викентий Кузьмич, — Я слушаю.

— А так, ничего, — мужичок отвечает. — На секретаря обкома пришел посмотреть.

— Но все же что-нибудь у вас есть ко мне? Может, нуждаетесь в чем?

— Да мне для сарая плахи четыре бы надо. А так всем доволен. Работаю сторожем.

— Фронтовик?

— Было дело… На Курской дуге ногу вывернуло.

Латунин разговорился с ним. Почувствовав искреннее расположение к себе, скромный посетитель начал придирчиво, с жаром выкладывать о беспорядках в районе, что-де по леспромхозам дисциплина ни к черту, спьяну гробят технику, лес валят в болота, откуда его потом никакими судьбами не вызволить. О порядке на производстве только кричат на собраниях, а на деле порядка не видно… Председатель райисполкома и секретарь райкома красные сидели, не знали, куда глаза отвести.

— Что это вы… как будто вас кирпичной пылью припудрили? — спросил их Латунин.

— Все верно, что этот товарищ рассказывает, — признались они.

Вскоре пришлось на Кети готовить и проводить актив по всем тем вопросам, что щедро так выложил «тихий мужичок» в беседе с первым секретарем обкома.

— Побольше бы таких неравнодушных сторожей, — сказал о нем после Латунин.

А ведь бывало, что на прием к Викентию Кузьмичу шли люди иные, с пустыми вопросами. Помнит Кузьмин, как в Нефтеграде однажды было. Нефтеград тогда стал уже городом: дома мурманской серии, уют, тепло, комфорт, асфальт, бетон, отличная служба быта, на сцене Дома нефтяников столичные театры спектакли ставят. И вот тоже в один из приездов Латунина в Нефтеград повалили к нему жители нужды высказывать. Входит мужчина лет сорока и сразу с порога:

— Викентий Кузьмич, помогите вернуть воротник!

— Поясните, пожалуйста.

— Сдал в местное ателье шить пальто. На воротник — выдру сам себе добыл. Так вот ее подменили!

— И это у вас ко мне все?

— Да. Надо выдру вернуть!

Только выпроводили «обиженного» браконьера — женщина входит с сердитым лицом, кидает на Викентия Кузьмича вопросительно-недовольные взгляды.

— Вы секретарь обкома?

— Да.

— Что там у вас за партия такая? Обирает партийцев!

— Как это?

— А чего тут неясного? Мой муж каждый месяц по тридцать рублей партийные взносы платит!

— Сколько же он получает?

— В месяц рублей по девятьсот, иногда больше…

— Взносы он отдает по Уставу. Лишнего ничего с вашего мужа не берут…

Только ушла эта женщина — за ней другая, заплаканная. Выяснилось, что живет она в благоустроенном доме, в двухкомнатной квартире, но вот «беда»: у ее соседки окна на юг выходят, а у просительницы — на северо-запад.

— Надо, чтобы и у меня окошки были на юг, на солнце! — теперь уже заливалась слезами бедняга, — Помогите квартиру сменить!

— Пустое, — осуждающим тоном сказал Викентий Кузьмич. — Не занимайте нашего рабочего времени. От добра добра не ищут, а вы противоречите этой истине.

Латунин любил прямоту, часто сам вызывал на нее собеседника, за откровенное мнение, пусть даже не лестное для него, обид не таил. Судил он о человеке по деловым его качествам. Кто ершист и упрям не по-глупому, тот свое мнение имеет, и мнение это отстаивает. Такого послушать, понять, как говорится, сам бог велел, особенно, если хотят человеку доверить пост. Геннадий Федорович, разумеется, кадрами не занимался, но судьбы многих работников аппарата обкома были ему известны. Не составлял исключения и Милкин.

Иван Александрович Милкин приехал сюда молодым инженером из Харькова. Молод-то молод, но, кроме диплома строителя, был у него прочный запас практических знаний (начинал-то к своей профессии подбираться с ремесленного училища) и это в сибирском городе заметили сразу. Отвечал инженер Милкин в «Химстрое» исключительно за стройиндустрию и показал себя способным организатором. Год инженером простым проработал, а на другой избрали его освобожденным секретарем партбюро. Откровенно признался тогда Милкин, что партийная ноша не очень пришлась ему по вкусу: не готов был к ней, да и не все понимал в сложном деле как следует, считал, что оторвали от работы живой, более важной. Мысли Ивана Александровича клонились в такую сторону: отбыть выборный срок, а потом отказаться. Но тут произошло совсем неожиданное: наметился вызов к Латунину на собеседование. Приятели из числа компетентных выдали и секрет: Милкина собираются взять в обком партии на должность заведующего отделом строительства. Измучился, ночь не спал Иван Александрович. После долгих раздумий подобрал «козыри», которыми, он так считал, убедит Латунина отступиться от его кандидатуры.

В назначенное время, минута в минуту, Милкин сидел в кабинете Викентия Кузьмича. У Ивана Александровича нос с легкой горбинкой, брови косматые — подрагивают, потому что волнуется, весь готовый к протесту, к отказу. Голова чуть склонена набок, волосы, темные и густые, топорщатся. Викентий Кузьмич видел Милкина не впервые — встречались на стройках, на областных активах. Сейчас Латунин осмотрел Ивана Александровича с такой пристальностью, как будто хотел костюм на него примерить.

— Бюро обкома партии приглашает вас на очень ответственную работу, хотя не ответственных работ вообще нет и быть не должно, — приступил к разговору Викентий Кузьмич с мягкостью в голосе и теплотой во взгляде. — Согласны ли вы у пас возглавить строительный отдел?

— Нет.

— Почему?

— Я не строитель в общепринятом смысле. Moя сфера — стройиндустрия. Не подхожу по узости профиля.

— Как раз подходите, Иван Александрович! — привстал секретарь обкома. — Именно стройиндустрию нам и нужно теперь развивать всеми силами. Один нефтехимический комбинат чего стоит! От нас он потребует невероятно много. Будет стройиндустрия — возведем. Не будет — сомнительно.

Милкин перепустил дыхание. Ответ Латунина убедил, но лишь с общей, практической точки зрения. Дух несогласия идти в аппарат обкома сидел в нем крепко. И он выложил новый «козырь».

— На партийной работе надо уметь не только дело делать, но и говорить. А я не обладаю ораторским мастерством.

Викентий Кузьмич по обыкновению качнул головой, поднялся из-за стола, подошел к шкафу с книгами, взял одну.

— Вот здесь все по ораторскому искусству. Я caм инженер и когда-то робел выступать. Но научился!

Милкин видел, что его доводы рушатся, однако сдаваться он был не намерен.

— В обкоме необъективно относятся к строителям, — сказал Иван Александрович.

— На чем основано ваше заявление? — насторожился Латунин.

— У нас в «Химстрое» работала партийная комиссия и, толком не разобравшись, предвзято оценила наши дела. Надо было наказать заказчиков за несвоевременную поставку материалов, за срывы договоров, а высекли нас.

— Хорошо. Я разберусь, даю вам слово. Что вас волнует еще?

И Милкин, уверившись, что тут он не промахнулся, высказал то, что держал про запас.

— В обкоме вас боятся. Все ходят на цыпочках — не шелохнутся. Слова против сказать не смеют…

Викентий Кузьмич стремительно встал и молча, размашистыми шагами, начал прохаживаться. Волосы рассыпались, падали на лоб, но он рывком убирал на затылок, хмурый взгляд его был устремлен куда-то. Милкин ощутил неловкость, ему сделалось жарко. Выставив указательный палец, Латунин колол им воздух и рубил четким голосом слова:

— Вы не понимаете разницы между пугалом и авторитетом руководителя! Не умеете здесь отличить одно от другого! — Викентий Кузьмич умолк и уже тише добавил: — А впрочем, я подумаю над вашими словами. Благодарю, что сказали их мне. Но давайте, Иван Александрович, поработаем вместе так, чтобы от нас была польза обществу. Максимальная отдача. И в этой совместной работе мы лучше узнаем друг друга. И тогда станет видно, есть ли кого за что упрекать.

Возражать было больше нечего, и они распрощались. В коридоре Милкин встретил Геннадия Федоровича.

— Ну, как? — спросил Кузьмин.

— Все ограждения мои разбил в пух и прах!

— Этого надо было ожидать. Поздравляю с назначением!

— Может, еще отклонят на бюро… Я был не сдержан, наговорил такого…

И вкратце передал заведующему общим отделом весь разговор. Тот хохотнул, откинув голову.

— Не думайте, он вам этого даже не вспомнит. Только надо работать — сердце вкладывать. Вот проголосуют за вас на ближайшем пленуме, утвердят. Потом поедете в Москву. Теперь вокруг нефтехимического карусель большая закрутится… Викентий Кузьмич как-нибудь вас пригласит с собой в столицу. Запасайтесь терпением и выдержкой. Я бывал там с ним часто. Как метеор носится он из одного министерства в другое. То в Центральный Комитет надо, то в Совмин, то в Госплан. Посмотришь на некоторых товарищей его ранга — стоят в холлах спокойно или рассиживаются. Разговоры у них — о погоде, природе, где кому как отдыхалось. И благость, покой на лицах. Час так проходит, два…

— Я пока мало себе представляю свою работу, — признался Милкин.

— Жизнь и в колею введет, и из колеи выбьет! — засмеялся негромко Геннадий Федорович. — Взаимодействовать секретарю обкома с правительством приходится постоянно. Тут и упорство проявить надо, и гибкость, и такт. Вот до того, как не было у нас своих птицефабрик и свинокомплексов, сколько Викентию Кузьмичу приходилось, что называется, биться за добывание мяса! Есть фонды, но это бумаги. А мяса — нет. Кому поставлять положено — не поставляют. Или за мясо в обмен просят красную рыбу, икру. А то спихнут, что похуже. Мяса нет — общепит лихорадит. Детские сады, учреждения, больницы, институты, заводы, фабрики… Всех накормить надо, душа не на месте… Однажды я был с Викентием Кузьмичом в Совмине. Зашел он там к самому главному — знакомы давно, отношения хорошие. Побыл Латунин, выходит, а на лице выражение такое, что не поймешь сразу: не то засмеяться ему охота, не то зажмуриться… Потом рассказал мне Викентий Кузьмич, какой у них разговор с председателем Совмина был. Я, говорит, у него мяса прошу, а он: какое-де мясо вам, когда у вас там осетры на Оби штабелями лежат, дескать, сам был в годы войны в тех краях — видел…

— Устарелое представление о наших рыбных богатствах, — заметил Милкин.

Глава пятая

1

Волчий вой прекратился вдруг, точно его обрезали, но Хрисанф Мефодьевич пыла не потерял. Упрятав поглубже всю смуту души, взбодрившись до злости (не помирать же теперь ему, черт возьми), он выворачивал из-под снега валежины, кидал их в костер и такое навел пламя, такой поднял дым со снопами трескучих искр, что звезды над головой, какие проглядывались, померкли. Жарко стало охотнику от огня и движения, на подстилке из лапника уже и не усидеть близко — отодвигаться приходится. Пегий тоже не утерпел, лег поодаль на снегу калачом и словно окаменел, даже ушами не водит. Значит, собака не чует волков, коли всякий к ним интерес потеряла. Видать, хищники в самом деле взяли облавой Солового, наглотались вволю горячего мяса, налакались крови и, одурев от сытости, закопались в сугробы, спят. Теперь их от трупа коня может прогнать лишь страх перед человеком и выстрелы. Неужто и вправду случилось все так, как он думает? Что за пропасть тогда, что за холера валит кулем невзгоды на его седую голову! Было дело — лучшего пса, любимого друга Шарко лось копытом засек… Пушнину воры из зимовья вытаскивали — долго следы милиция искала… А нынче вот мерин погиб от волчьих клыков! Кто и за что карает? Кому он дорогу где перешел? Или уж масть черная повалила — хуже некуда. И не скупой, вроде, он: жадность его не заглатывает. Говорила жена: оставь урманы, поди, свое отохотничал, отстрелялся, отбегался — пусть звери и птицы плодятся другим на прокорм, на утеху. Да он нешто против — другим-то оставить? Лишнего не гребет, не зажирел, не замаслился. Труженик, государству от него польза — не вред. Оставить промысел — ишь ты! С такими, как он, много из жизни уйдет безвозвратно. Всякий, говорят, человек, если он был не дурак и миру полезен, когда умирает, то уносит с собой что-то невосполнимое. Нет, помирать он не хочет еще, рановато мужику в белые тапочки обуваться! Перебедствуй-ка ночку зимнюю у костра — не впервой поди. О себе пораздумывай, о других не забудь…

Нет, душа у него не корыстная! Для Хрисанфа Мефодьевича охота — что в сердце заноза. Только не та, которая колет, саднит, а та, что сладкою болью ноет, сидеть не дает спокойно на месте. Иной раз мнится: как только бросит тайгу, свой тяжкий, многим неведомый путь, так и зачахнет с тоски. И коленки болеть будут так же, и поясницу простреливать, но ко всем этим «радостям» прильнет паутиной другая боль — душевная, оплетет до удушья, до хрипа в груди. И так станет страшно, обидно — не выразить…

Годки Хрисанфа Мефодьевича и те, кто старше, сказывают, что легко отвыкли от страсти по урманам скитаться. Слушал, бывало, их Савушкин и в толк брал: или врут, варнаки, или подлинной страсти у них к промыслу не было. А если и была, то баловство одно — с ружьем побродить, форс такой выказать. Нет, други-приятели! Нет, жена Марьюшка, разлюбезная, пышная! Не жаден Хрисанф, Мефодьев сын, не с того бока щупать его взялись…

Кто жадный-то, он какой? А как меченый. За версту душком от него тухлым разит. В Кудрине были жадюки: Пея-Хомячиха, дорожный мастер Утюжный. Крупные щуки, зубастые. Только жадность-то их и слопала с потрохами. Сидят вон теперь за решеткой, едят похлебку тюремную. Туда и дорога им! Чего искали, то и нашли. Что приходит легко, легко и уходит. Человечишку скопидомного жизнь кувыркаться заставляет. В былые годы знавал Хрисанф Мефодьевич одного жадоморишку мелкого пошиба — Терентия Тощего.

Жил этот Терентий в Тигровке, зимой пробивался, чем придется, а с весны в пастухи уходил, до хрипа всегда рядился насчет оплаты за каждую скотскую голову. Платили ему, конечно, сполна, как условятся. И молоко он со всех дворов получал. Баба Терентия молоко это тут же на сливки перегоняла, сбивала масло и хорошо маслицем приторговывала. Тигровский пастух прозвище свое не зря носил: был длинный, худой, костлявый; дождевик висел на нем колом. Терентия спрашивали:

— Отчего ты сухой такой? Моришь себя голодом?

— Не морю, — отвечал, как хныкал. — Обрат пью досыта, изредка пахту.

Скажет вот так и не смеется. А мужики над ним, бабы — ухохатывались. Глуповат был Терентий, но завистлив до крайности. Совхоз «Кудринский» при директоре Румянцеве начал торф заготавливать, делать компост и на поля вывозить для подъемности урожая. Ну и себе кое-кто из совхозных рабочих брал этот компост на личные огороды. Сосед Терентия Тощего машину компоста сгрузил на своем подворье. Терентий увидел, сбегал в контору к управляющему, договорился и привез себе три самосвала компоста! И на десять соток их все раскидал, запахал и посадил картошку. Ходит довольный тем, что переплюнул соседа. А сосед впрок удобрения оставил, только внес малость какую-то и удивлялся про себя тихо, как чудачит его соседушка, Терентий Тощий. Выйдут каждый на свой огород, посмотрят издалека друг на друга, покивают головами и разойдутся. Терентий думал, что соседу его компост лень было раскидывать, а Терентию — в удовольствие. Огребет урожай несметный, картошку продаст и купит машину под сдачу излишков сельхозпродуктов, в газете напишут, какой есть такой Терентий в Тигровке. А умный сосед вертел головой потому, что дивился олуху и знал заранее, что из Терентиевой затеи выйдет.

Ни у кого еще в Тигровке земля от картофельного ростка не встопорщилась, зато у Терентия по всему участку зазеленело разом. Зазеленело, поперло — удержу нет. К середине лета ботва выдурила такая могутная, что в рост не стояла, а полегла и начала расползаться плетьми, точно тыква. Ну и цвела, конечно, до одури — где белым, где фиолетовым. Так посмотреть — красиво: не огород — луг ромашковый. Терентий пригонит с выпаса стадо, войдет в картошку — ботва ему ноги переплетает. Стоит он и радуется, млеет, будто пятки ему щекотят. Вытянет шею, скосит глаза на соседскую сторону и подумает: хило, не броский вид, с его приусадебным не сравнишь!

Осень пришла, картофельная ботва жухнуть стала у всех, сохнуть, но у Терентия Тощего — все еще сочна, зелена, плети уж метра по три, на изгородь повылазили, опутали колья и жерди.

Время настало картошку копать. Сосед вороха насыпает— ровная, крупная. У Терентия — голубиные яйца, штук по сорок в гнезде. Видит сосед: согнулся Терентий, бежит по ботве, спотыкается, запинается, а жена его за ним гонится серой вороной, тычет взашей, по горбушке плетьми картофельными охаживает. Так Терентий Тощий за ограду и выбежал петухом голенастым, через жерди перемахнул.

Вся Тигровка над ним потешалась: сам себе в огород камень кинул. Картошку на зиму Терентию пришлось покупать: и того не собрал, что высаживал. Перекормленная азотом почва еще два года кряду ему за беспутство мстила: вырастала ботва, не клубни.

Смешно жил Терентий Тощий, жадность в нем как-то не угасала. Продолжал он деньги копить, питаться «обратом досыта, изредка пахтой». И смерть к нему странная тоже пришла.

Под Тигровкой, к болоту, версты за четыре, возили отходы от местной небольшой бойни. Терентий в тот год сломал ногу, и срослась она у него от неправильного сложения костей криво, болела. По этой причине пастушеский кнут пришлось оставить и сесть на трактор «Владимирец», в котором он мало-мальски соображал. К серьезным работам в поле его не допускали, а так — то кучку дров кому подвести на тележке, то бочки от бойни с кишками и кровью. За последнее Терентий брался всего охотнее, потому что управляющий накидывал в наряде от простоты души рублишки «за вредность».

Вот раз Терентий притарахтел к болоту, трактор у него на развороте возьми и заглохни. Возился с ним долго, устал, пить захотел и пошел по закрайку болота есть голубику — поспела уже и было ее там много. Пасется, значит, на ягоде, утоляет жажду, не торопится и слышит грохот в той стороне, где трактор оставил. Подходит, глядит… Царица небесная! В тракторной тележке медведь возится, бочки с отходами опрокидывает. Дух свалки его приманил, он и явился, будто ждал специально, когда Терентий ему новую партию говяжьих потрохов привезет…

Терентий Тощий бежал к поселку на поврежденной ноге, сколько моченьки было, да еще и сверх меры напрягся. Страх и запальчивый бег сердце мужику надорвали, начал он чахнуть, да скоро и кончился. Жалели, конечно, несчастного, как в миру водится. Большого вреда от него сельчане не видели, так почему не пожалеть. Жадность Терентия его же и била. Вот будто о нем и поговорку давно сложили: жил грешно и помер смешно…

По другим себя мерить — это одно, иное — к другим примеряться.

«Не бескорыстный и ты, Мефодьев сын! И тебе иногда больше надобности брать приходилось! — отпускал на свой счет Савушкин. — Правду — ее люби! Через неохоту, но соглашайся с ней… Позапрошлой, кажись, зимой добыл ты сверх лимита пару лосей — быка и матку. Преступил? А то, скажешь нет! Все лицензии были закрыты, шкуры сданы. Зачехляй ружье и домой топай. А ты, окаянный, в урман опять умотался и ту пару лосишек свалил в один день и мясо притырил. Тем оправдывался перед собой, что, мол, на будущий год зачтется, передвинется как бы на новый сезон охоты. Схитрил, дед косой, смошенничал! Никому про это не сказывал. Но перед собой-то признайся, что скрыл. Чего от упрека рыло-то воротить? Не наказали, не вздули. А могли бы, могли огреть тысячным штрафом, притянуть к уголовщине! Пошагал бы на принудительные работы. Вот уж хватил бы позору, славы дурной!..»

Ясно думалось Савушкину у догорающего костра, в ожидании рассвета полного, белого. Встал перед взором, словно выплыл из пелены тумана, крещеный тунгус Кирилл Тагаев, приятель его закадычный, учитель по следопытству, умерший полгода тому назад, в июльскую жаркую пору. Время Кирилла обороло почти в девяносто лет. Далеко на обласке тунгус и не ездил уже по рыбацким делам — ставил сетки и фитили от селений поблизости. Помер возле лодки-долбленки своей, прямо на бережку, на зеленой осоке. Уснул и не проснулся лесной человек, урманный. Жил он безгрешно, с открытой душой, теплым сердцем, светлым умом. Ко всякой твари был добрый, а к людям — совсем сострадательный… Нашли Кирилла через день после смерти. Лежал на траве ничком, трубка валялась рядом, будто выпала у спящего изо рта и погасла. Одним броднем Кирилл до воды доставал — течение лизало носок его надегтяренной обуви. Река, как живая душа, прощалась с тунгусом… В запазушке у Кирилла оказалось немного денег, на них и похоронили… Чистая совесть была у тунгуса Тагаева, без пылинки, без пятнышка. Сказать о нем можно одно похвальное, поставить в пример всякому, и Хрисанфу, Мефодьеву сыну — тоже…

Савушкина снова стало познабливать, противная дрожь поползла по суставам и коже, коробило губы, сводило пальцы. То был озноб, способный свалить в лихорадку, во мрак. Надо было собрать всю волю и силы все. Опираясь рукой о ружье, охотник поднялся. К нему подошла собака, зевнула, потягиваясь. Хозяин взял Пегого на поводок, чтобы пес помогал тянуть, если будет совсем уж плохо.

Тишина заложила уши. За редколесьем, в робком, будто тоже ознобном дрожании, занималась примутненная заря. Хрисанф Мефодьевич двинулся, стараясь через раз попадать в размашистые скачки Солового.

Глубокий снег разогрел охотника, как вчера, до испарины. Зудила злость на самого себя, что потащился за подстреленным оленем. Мог бы и бросить подранка, хоть однажды за все годы промысла. Досадовал и на стаю волков, которых черт принес сюда на болота из степей. Но раздражение в нем постепенно таяло, как тает льдинка в горсти.

Чем дальше он уходил от костра, тем больше чувствовал немоту во всем теле, тупые удары крови в уши, виски. И лишь страх упасть и замерзнуть в урмане толкал Хрисанфа Мефодьевича вперед. Хоть ползком или покатом, но продвигаться ближе к дороге, к зимовью!

Мнилось, что вот-вот набредет на растерзанный труп своего коня, увидит картину волчьего жадного пиршества… Что это вдруг с ним стало? Как странно: Савушкин не находил в себе жалости к Соловому. Неужели так легко смириться с потерей, как с неизбежностью?

Суди, как, хочешь, но ведь сколь не скачи, а когда-нибудь да споткнешься…

Тяжелым стало ружье за спиной! А ноги… А руки… А поясница… Засвинцовели, скрипят. В глаза, залитые потом, ударяют косые лучи. Солнце давно проглядывает уже сквозь редь деревьев. Лес пошел — сплошь осинник. Сын Александр говорил когда-то, что осина — это тополь дрожащий. Вот и он, Савушкин, дрожит весь от пяток до маковки. Тяжко-то как, непосильно становится. Неужели конец и не видать ему больше ни жены Марьи, ни детей? Где Михаил-то? Чует ли он, что отец его, почитай, погибает? Трепещет ли сердце его от тревоги и боли?

Проклятое ломотье в ногах…

Пегий повизгивает, видать, понимает, как муторно, тошно хозяину. Сам валится набок, а повод натягивает — ошейник в горло впивается, хрип выдавливает. И Хрисанф Мефодьевич отмечает в сознании, что без собаки давно бы остановился, не совладал с собой.

Время тянулось длинной незримой нитью. Следы коня и волков повернули на просеку. Бег Солового все еще был широким, упорным. Трупа коня не попалось пока, и это укрепляло дух Хрисанфа Мефодьевича, отгоняло мысли о старости, дряхлости. Возможно, что мерин урыскал от хищников, тогда и ему не упасть, не увязнуть навеки в сугробе. Он ожидал появления волков, но серые не показывались. Удивительно, что и Пегий не проявлял беспокойства, спокойно сидел в минуты короткой отдышки, хватал жаркой пастью сыпучий снег.

Еще они шли с версту и услышали вдруг гулкий выстрел. Сердце Хрисанфа Мефодьевича обдало надеждой и радостью. Он поднял ружье и ответил. Громыхнуло по всей тайге, с ближних деревьев осыпался иней, заблестел в солнечном свете стеклянно и радужно. Дьявол, да это же сын Михаил вышел искать его спозаранок!

На выстрел Савушкина отозвались тут же. Хрисанф Мефодьевич дал дуплет и уже больше не сомневался в своем спасении. В голове посветлело, дышать стало легче, и ломотье в коленях уменьшилось. Шагу прибавил— торопился. Пегий дышал сладко, всхлипчиво.

Живы! Живы…

Михаил появился на просеке неожиданно, как ветерок ласковый налетел, овеял горячие щеки Хрисанфа Мефодьевича. Шапка у парня сдвинута на затылок, лицо возбужденное, красное, на висках мокрые волосы куржачком взялись. Широкие лыжи с хрустом мнут снег, шаг напористый, твердый, спина присутулилась и пар от нее валит. Минута, и вот он уже обнимает отца, ощупывает его руки, плечи, бока.

— Не обморозился, цел? Где Соловый? Что с вами случилось?

— Сынок, — слабо и хрипло выдавливает из себя Хрисанф Мефодьевич. — Мерина волки угнали. Что с ним, где он — не знаю…

— В зимовье его нет, но конский след на дороге видно.

— В какую сторону идет?

— В тигровскую.

— Если не пал где-нибудь, то, может, и добежал до людей. Мне Румянцев его продал с того отделения, с тигровского. А память у лошади сильная. — Охотник брал горстью снег, подносил ко рту и втягивал посиневшими, сухими губами.

— Без питья и голодный. Озноб бьет, лихорадит. Должно быть, остыл у костра. — Зрячий глаз Хрисанфа Мефодьевича блуждал по сторонам, белок его был воспален, с кровяными прожилками. — Снимай лыжи, на них я как-нибудь добреду, а ты пешим по снегу, у тебя ноги длинные, молодые. Тут недалеко теперь, часочка за два доберемся до тепла, до еды, до постели…

Просека вывела их на дорогу, по которой ходили машины в Кудрино, на Тигровку. Но никто их не обгонял, не попадался навстречу. Михаил нес ружье, а теперь взял еще и лыжи.

— Говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся, а на охоте — от всякой случайности, — вполголоса рассуждал Хрисанф Мефодьевич, через силу передвигая натруженные ноги. — Сколько охочусь здесь, а с волками судьба не сталкивала. И думать о них не думал, гадать не гадал.

— Видно, нужда из степей-то в урманы загнала серых, — сказал Михаил.

— Бьют их там почем зря, колки флажками обкладывают. Волки — звери находчивые. Хорошо потеснили там — они и ударились к нам. И надо им было попутать дорогу Савушкину!

— А ты где в это время был?

— Подранка, согжоя, преследовал… Там, Миша, мясо осталось и шкура. Рога красивые… Пока я буду отлеживаться в зимовье, ты сходишь.

— Про хворь — не думай. Сам говорил, что в тайге не болеют.

— До сих пор не болел, а нынче не знаю. Может, пора пришла и болеть. Очугунела спина и коленки словно грызет кто. Сердце задышку дает.

— Бросай охоту, батя! И Александр тебе это давно говорил.

— Шурка-то? Вот он бы взял да и заменил меня А то ведь к Черному морю собрался перекочевать из Сибири… Бросить, Миша, любое ремесло нетрудно, — после раздумья продолжал Хрисанф Мефодьевич. — Одыбаюсь я, одюжу, да и сызнова за свое примусь.

— Вот правда — неугомонный ты! — удивленно и с гордостью проговорил Михаил.

— Угомон, укорот — смерть покажет. Не хочу на завалинку, на приступку крыльца садиться. Пылью сразу покроюсь! Мать твоя тоже на меня грудью идет. Приструняет все, приговаривает, только я шибко-то несговорчивый. Оклемаюсь вот, погоди. И опять поманит в урман безудержно! Знаю — песня знакомая. Я еще этих проклятых волков не ружьем, так капканами допеку! Озлили они старика, крепко озлили…

Близился полдень, и они все двигались полегоньку по твердой дороге. Солнце, с утра показавшись, затерлось мглой. Морозу было градусов тридцать от силы. Погода казалась теплой после недавних больших холодов.

— Я мордушки ходил проверять, добыл неплохо, — сказал Михаил, думая этим отца подбодрить.

— Не говори про еду — слюной захлебнусь, — взмолился Хрисанф Мефодьевич.

— Прости, не подумал…

Шли еще час, и таким долгим он показался охотнику Савушкину, что уж, казалось, и мочи не хватит доплестись до порога избушки.

Когда показался кедр-патриарх на берегу Чузика, тот самый, что рос вблизи зимовья, оба путника как-то разом вздохнули. Но никто не обронил ни слова.

2

Из старого года в новый Даша перешагнула буднично, как все, кто вахтовал в эти недели на буровой. Только и было отличие от обычных дней, что в столовой зажгли нарядную елку, поставили на столы кедровые веточки, яблоки и апельсины, банки с болгарским компотом да приготовили щей пожирнее, котлет, гуляшей наготовили с картошкой-толчонкой, отжали клюквенный сок и наделали морсу. Были еще пирожки с осердием (вахтовики смеялись — «с усердием») и фаршированные блины. Мужчины сыпали похвалу Даше и Алевтине пригоршнями, не скупились на выражение чувств. Никто не принес с собой крадучись ни капли спиртного, что раньше нет-нет да случалось в канун того или иного праздника. Искореняя зло, буровой мастер Калинченко действовал тут напористо, но не приказом, а убеждением, жал на сознательность, на единство и спайку в бригаде. Не сразу, не вдруг, но достигнуто было немало, с годами возникла та добрая, теплая атмосфера, когда можно сказать: люди притерлись друг к другу, по-настоящему сблизились. А если большинство заодно, то делать выпады отдельным лицам и неудобно, и страшновато.

В новогоднюю ночь, в крепчающей снова стуже, скрипели троса, звонко лязгали стальные трубы, клубился пар, подавался бесперебойно глинистый раствор: буровая работала, вгрызаясь в глубины пластовой тверди. Ничто покамест не осложнялось, препятствий не возникало, и это воспринималось, как хороший знак. Ведь есть примета и жива она в людях: начался год хорошо, хорошо и продолжится.

Среди общего радостного настроения Даше было не очень-то весело. Как ни скрывала они своего состояния души, а видно по ней, что страдает, терзается. Михаил в отпуске, под родительский кров убрался, ждет ее в гости, как договаривались, а ей еще столько дней кухарить! Можно было и отказаться, но ведь согласилась тогда, уступила просьбе начальника орса Андрея Петровича, а обещанного назад не взять — честность не позволяет. Глазастая Алевтина заметила Дашину перемену, охает и говорит:

— Кручина — яд для бабьего сердца, не поддавайся ей. Кручина нутро рвет на части, в телесную дрожь кидает. Ты, что ли, из-за Харина вдруг начала убиваться? Ревнуешь, ли чо ли, бывшего муженька своего?

— Да не нужен он мне, тетя Алевтина, — как можно ласковее старается отвечать Даша помощнице.

— И наплюй, правда что! — подхватывает Алевтина, для которой в какую сторону не поверни разговор — все ладно. — За Харина наша медичка, Ольга Федоровна, крепко взялась. И лечит его, и кормит. Припарки делала, когда нога у него подвернулась, укольчики от давления. Ольга Федоровна-то по годам перезрелая, до сих пор одинокая. Поняла, что мужик ей впору, оставленный, почитай, брошенный, к тому же еще приболел. Она и давай ему перышки чистить. Говорунья медичка наша, ты не слышала? Тарахтит, как щеглиха. Желает, видать, понравиться. Да поди уж и клюнул он на нее, Борис Афанасьевич-то! Он тоже в тоске, ласку женскую ждет. Может статься, Ольга Федоровна ему по вкусу придется… Конечно, видок у нее шибко подержанный. Да иной-то раз на буровых и не такие за первый сорт сходят! На другую пару посмотришь: он — сокол, она — кикимора. А еще так командует, еще так держит! И эта возьмет, приголубит, а после косу-удавку на шею-то и забросит. Видала, какие косы у Ольги Федоровны? Дивные! С лица не яблочко, и сухопара телом, а глянешь на косы — от удивления охота попятиться. Это мы в бане мылись на прошлой неделе, так я ее всю насквозь разглядела. Она…

— Перестаньте же! Да сколько можно?.. — У Даши выскользнула из рук металлическая тарелка, покатилась, звеня, по полу.

— И помолчу. И ладно, — вроде обиделась Алевтина. Но на молчание надолго ее не хватало. Посопит, повздыхает и, как ни в чем не бывало, пойдет перемалывать дальше.

— Ох и выдры же есть среди баб! Ох и ловкие, ведьмы! В Парамоновке случай был. Сыграла одна потаскушка любовь с вертолетчиком, понесла от него, родила. Невдолге в суд подала, стала с того летуна алименты выуживать. И высудила! По сей день рублей до двухсот получает, нигде не работает. Хвалится, не скрывает, что была у нее задачка средства таким макаром на жизнь добыть.

— Какие-то все у вас, тетя Алевтина, скверные женщины получаются, — поморщилась Даша.

— Да это же сущая правда, касатка, — повернула к ней удивленное, рассерженное лицо помощница. — Я и про дочь свою тебе сказывала…

— Дочь бы и наставили на путь вовремя, — с укором ответила Даша. — Попустились, когда надо было воспитывать, теперь хаите, осуждаете.

— А знала бы ты, как моя жизнь с мужем клеилась? — Алевтина подобралась вся и выпрямилась, глаза ее мутный туман застлал. — Я на работе горбилась, мужик разгуляем ходил.

— Это конечно, — поспешила смягчить свой упрек Даша.

— За девчонкой догляд в семье нужен больше еще, чем за мальчишкой. Сыновья-то отрада моя, а вот дочь подкачала.

— Муж ваш от водки отвадился, — мягко сказала Даша. — Надо дочь попытаться отвадить теперь. И все станет на место.

— Твои бы речи да богу встречу. Бабе в пьяном угаре потерять себя дважды два. Распоследнее это дело, когда баба пьет! Смотреть противно, так с души и воротит. Сама я тверезую жизнь прожила, дурного примера детям не подавала, упрекнуть меня не за что тут. А дочь моя там споткнулась, в училище. Видать, ни досмотра, ни воспитания в том заведении не было. Я уж ей всяко доказывала, а с нее — как с гуся вода. В печенки вино-то вьелось! Осталось одно — в лечение девку отдать. Потерплю еще малость и сделаю, как с мужиком своим. Я если возьмусь, то добьюсь! Я проворная,

Даша здесь полностью была на стороне Алевтины, выражала сочувствие, одобряла, что именно так и следует поступить, ведь лечат же таких, была бы только охота у самой ее дочери…

Завечерело. Кончилась смена, за порогом столовой послышались голоса, стали входить буровики, заказывать блюда, рассаживаться.

С Алевтиной им не было от нефтяников никаких упреков, люди уходили из столовой довольные. Бывало, правда, что питание вахтовиков скудело, и Даша начинала чувствовать себя виноватой, хотя перебои не от нее зависели. Тихая, не любящая шума, она вдруг становилась ершистой, принималась тормошить бурового мастера Калинченко, а если того не оказывалось на месте, сама звонила в Кудрино Блохину. И добилась, что на буровую им доставляли заявку полностью.

Ужин закончился быстро. Столовая опустела. С улицы доносился лишь шум буровой. Мороз навел узоры на окна. Возвращались в январь декабрьские холода.

Перемыв и расставив посуду, повара разошлись. Тоскливость так и не покинула Дашу. Походив по балку со скрещенными на груди руками, она вскоре разделась и улеглась. Постель была холодной, неуютной. Натянув одеяло до подбородка, свернувшись калачиком, она постепенно угрелась. Крепко спала часа два, никто не тревожил ее, и сновидения не грезились, но в полночь проснулась вдруг, сна как не было. От такой неожиданности Даша даже привстала на постели, зачем-то перевернула подушку и снова легла. Та же тревога, что докучала днем, опять овладела ею. Не случилось ли что с Михаилом? Охота, тайга… Забрался к отцу в глухомань и не запропал ли уж где?

Вспомнила все, что приходилось ей слышать об охоте, охотниках, о приключениях и бедах, какие бывали с ними. Михаил как-то рассказывал ей о том, как Хрисанф Мефодьевич зимой в пропарину на Чузике прямо с лыжами ухнул, чуть не замерз, пока пробирался к зимовью, обледенелый был весь, в сосульках. Знала Даша и про гибель лайки Шарко. Слушала рассказ Михаила и жалела собаку до слез. И еще думала Даша про охотников, что за свою страсть им сполна приходится платить. Ведь истина, что за все нужно рассчитываться. И ничто не проходит бесследно.

У Михаила, конечно, отец опытный промысловик и беспокоиться, вроде, нечего. И все-таки, мало ли что… Могли заблудиться, угодить в полынью. Могло ружье нечаянно выстрелить и поранить, убить. Могли оплошать у медвежьей берлоги… Словом, Даша дала тут волю воображению. Даже сердце стучать стало гулко, затылок болью схватило. Любила она Михаила, вот и нагораживала, нагромождала одну картину страшнее другой. За все годы совместной жизни с Борисом с ней ничего такого не было. Когда уезжал надолго — ожидала, конечно, но ровно, спокойно, без тени нервозности. А здесь так душу щемит, хоть вставай, одевайся и беги. А куда бежать? Бежать некуда. Отработает вахту, тогда соберется, полетит в Кудрино. И помилуются они с Михаилом, наговорятся всласть. Есть чем ей друга обрадовать, ведь все повернулось к тому, что Харин, кажется, больше не станет противиться, согласится теперь на развод. Каждый, в конце-то концов, находит свое. Нашла свое вроде и Ольга Федоровна. Даша всегда удивлялась таким ловким женщинам. Удивлялась, но не завидовала.

Ей не забыть, как скромно, стеснительно, точно мальчишка, ухаживал за ней Миша Савушкин. Это потом узнала она, что у него давно были чувства к ней, только он их скрывал до поры, робел подойти и заветное высказать: замужняя, мол, нельзя, не позволено. Лишь когда Даша ушла от Харина, Михаил, увидев ее плачущей, спросил, не может ли чем помочь? Помнит, как подняла на него полные слез глаза и улыбнулась, утерлась платком. И вдруг стало ей так легко, будто тяжесть рукой доброй сняли. Высохли слезы, засветились глаза и сами собой слова вылились:

— Спасибо. Я не от горя плачу — от радости. Ушла от него я, Миша! И не вернусь. Лучше одной, чем с ним.

— Видать, не легко тебе было сделать это, — посочувствовал он и помедлил. — Но я ожидал, что рано ли поздно так будет.

— Ожидал? — удивилась она.

— Да… И вот… дождался. — Он покраснел от волнения. — Мне хотелось тебе давно сказать…

Михаил тут и вовсе смутился, думая, что некстати завел разговор.

— Переселили меня вон в тот крайний балок. Поможешь мне завтра перенести вещи?

— Хоть сейчас! — рванулся он с места.

— Нет, лучше завтра…

С месяц минуло с той поры, как Даша оставила Харина. Михаил при встрече с ней улыбался, кивал приветливо головой или вскидывал руку. Однажды, свободный от смены, насмелился зайти в ее балок. Она ему очень обрадовалась, усадила пить кофе с домашним печеньем.

— Это меня Алевтина снабдила стряпней, — сказала Даша.

— Я думал — сама пекла, — отозвался Михаил и покашлял, досадуя на себя, что не может побороть смущение: красный вошел и красный сидит.

Потом он собрался в душе, успокоился. Как речку холодную переплыл, когда ей признался в любви.

— И давно это, Миша? — спросила она, опуская глаза.

— Как начал работать здесь, как увидел тебя, так вот с той поры…

Даша еще подлила Михаилу кофе, но он пить не стал, побыл немного и, попрощавшись, вышел. Даша думала, как идет парню эта застенчивость, какой он славный вообще, хороший, просто на редкость.

Она была старше его почти на четыре года и как-то сказала:

— А знаешь ли ты, что я раньше тебя на свет появилась? Ты молодеть будешь, я стариться.

Он рассмеялся, губу закусил понарошку и смотрел на нее с таким обожанием, так притягательно, что Даша к нему потянулась, стала клониться, никнуть. Он обнял ее, поцеловал… А потом она услыхала слова от него:

— Мой отец говорит — одно золото не стареет. Только нам еще стариться рано. Надо сначала пожить-поту жить.

Именно в эту встречу они и пришли к согласию, что после развода с Хариным поженятся…

Сейчас, повернувшись в постели со спины на бок, вздохнув, Даша подумала: «Ничего не должно с ним случиться. Глупая! Разбередила душу сама себе страхами и мучаюсь все эти дни. Спи давай, спи!»

И вскоре опять уснула.

Кто рано привык вставать изо дня в день, тому будильник не нужен. В семь утра Даша была уже на работе, Алевтина чуть припоздала. К восьми часам готовка завтрака закончилась. В морозном светлеющем воздухе от столовой распространялся вкусный дух жареного мяса, овощей, приправ. Собаки спозаранок терпеливо сидели у входа, ожидая, когда им вынесут кость или вывалят объедки. Морды у псов бездельные, добрые, хвосты приходят тотчас в движение при виде идущих на завтрак вахтовиков. В охотничьем смысле толку от этих собак никакого, а так — веселят людей.

Откормив смену, Алевтина убежала ненадолго к себе, Даша осталась в столовой одна. Сквозь наросший лед на окнах просачивалась синева, можно было уже обходиться без света. Выключив лампочки, она принялась чистить картошку к обеду. Занятая обычным делом, успокоенная, Даша в мыслях теперь посмеивалась над собой. Какая ж она мастерица, однако, нагораживать страхи без всякого повода!

Снег заскрипел за балком-столовой, кто-то к двери подошел и остановился. По шагам Даша определила, что это не Алевтина, у той шаги семенящие, мелкие, легкие. Даша вытерла руки о фартук, поднялась с табуретки, чтобы пойти открыть двери и посмотреть, кто это там стоит за порогом и слушает. Но она не успела и с места сдвинуться, как дверь распахнулась, и с клубами морозного белого пара, слегка пригибаясь под косяком, вошел Михаил Савушкин.

— Не осталось ли здесь чего-нибудь вкусного для голодного человека?!

Он стоял, улыбался, глядя на Дашу, довольный, что, своим неожиданным появлением привел в растерянность молодую, милую его душе женщину. Вон как замерла, точно остолбенела.

— Мишенька, ты откуда? — счастливым голосом произнесла она. — Честное слово, точно снег на голову!

— Да ведь зима, Даша! Все кругом в снегах и сугробах! Трубовоз шел груженый сюда, место в кабине не занято, я и подъехал узнать, почему тебя до сих пор в Кудрине нет. Что случилось?

— Начальник орса не смог нам с Алевтиной найти замену. Упросил повахтовать еще.

— Ну, я ему покажу! Ну, он от меня услышит! — шутил Михаил. — Нет, в самом деле, крепко заставили меня поволноваться.

— И я волновалась. Ночью этой проснулась, таращу глаза в потемки. Оказалось, что переживания мои к добру, а не к худу! Садись, кормить буду, Миша.

Он ел и рассказывал ей о зимовье, о волках, которые там неожиданно появились в лесах, испугали коня отцовского, что Соловый, хоть и старый уже, не дал себя погубить — ускакал до Тигровки, после оттуда его привели. Хрисанф Мефодьевич тяжело шел по снегу к избушке, остыл, намучился, но болезнь никакая к нему не пристала — крепкий все же старик, выносливый.

И Даша Михаилу рассказывала про свое, и в первую очередь — о медичке Ольге Федоровне, которая, можно сказать, прописалась в балке у Харина. Борис Афанасьевич тоже болел, Ольга Федоровна за ним ухаживала…

— Это к лучшему, — вздохнул Михаил. — Теперь он освободит тебя.

Савушкин решил дождаться конца Дашиной вахты и сразу лететь с попутным вертолетом к отцу. Даша узнала, что он рассказал о ней Хрисанфу Мефодьевичу, не стал больше таиться. Теперь отец их вместе ждет в зимовье.

Жил Михаил в бараке с парнями, а днем уходил в балок к Даше, когда та бывала свободной. Он читал книги по нефти, бурению: желание его стать буровиком не ослабло, а еще пуще укрепилось. И разговоры теперь у них с Дашей были нередко на «нефтяные темы».

Михаил давно уже высказал мастеру Калинченко желание стать бурильщиком. Договорились, что после отпуска Савушкин отправится в Нефтеград, там здорово этому учат, и практика будет сразу на месте. А пока Михаил сам себя натаскивал в теоретическом плане.

Вся «жизнь» скважины, оказалось, по времени разделяется на два периода. Первый длится года четыре, когда подъем нефти идет за счет пластовой энергии — от горного давления, а еще от газа, растворенного в ней. Второй — это механизированная добыча, потому что увеличивается обводненность продукции, повышается ее плотность. Тут и нужно прийти скважине на помощь.

«В чем она выражается, эта помощь?» — спрашивал себя Михаил, как будто он уже был на экзамене.

И отвечал по памяти:

«Уменьшить плотность поднимаемой жидкости путем ввода в нее газа. Уменьшить величину столба жидкости в скважине, оказывающего давление на пласт за счет использования насосов».

Здесь тоже необходимо как следует разобраться, и Михаил старался уразуметь сложности. Различные способы газлифта, когда нефть поднимают из скважины с помощью закачки газа под огромным давлением, он усвоил, да так, что вполне грамотно порассуждал однажды с Калинченко на эту тему. И насосы различные были ему известны.

— А про ультразвуковой насос ты слышал? — спросил мастер.

— Нет.

— Ну, это дело будущего. Добыча нефти с помощью ультразвука предотвратит осложнения скважины — отложение в ней парафина, солей. — Калинченко смотрел на Михаила Савушкина с обычной своей приятной улыбкой. — Хорошо, интересно жить и работать, Миша, когда есть впереди надежда!

Михаил с увлечением вникал в то, что ему предстояло со временем делать. Но в конце концов чтение надоедало, и они с Дашей уходили гулять по зимнику.

Холода отпустили, дышалось легко.

Глава шестая

1

В Парамоновке в то время все уже знали, что Кучеров, отработав почти двадцать лет первым секретарем райкома, уезжает продолжать службу в областной город. Обиженные на него почему-то радовались, будто надеялись, что новый руководитель районной партийной организации им будет прощать грехи и просчеты. Кое-кто выражал незлобивую зависть: мол, заслужил себе человек квартиру в большом городе, солидную должность получил, и пенсия у него будет не простая — республиканская, а может, и союзная даже. Но все сходились в одном: Игнатий Григорьевич «крест» свой нес честно, в кустах не прятался в ненастные дни. Вот и на отдых идти не спешил, хотя здоровье не бог весть какое. Чипуров и Румянцев откровенно радовались назначению Кучерова. Для них Игнатий Григорьевич по-прежнему остается хозяином, командиром. Оба знали, что работать с ним можно крепко, а жить в ладу, но без панибратства. Так же придется держать вожжи в руках, натягивать лямку потуже. Время требует прибавить обороты и скорости, шевелить мозгами, и чтобы лишь дело, никаких громких слов.

Правда, Чипуров и Румянцев втихомолку вот чему удивлялись: как это Кучеров согласился оставить столько начатых дел в Парамоновском районе.

— Город Сосновый при нем заложили, а доводить до конца придется, наверно, Краюхину, — заметил однажды Чипуров. — Помню, Игнатий Григорьевич лично мне признавался, что не уедет из Парамоновки, пока здесь город не выстроят.

— Дела передал он в надежные руки, — сказал Румянцев. — Краюхин еще молодой, силы в нем недюжинные. Нефть, север знает не хуже Кучерова. Да и действовать им сообща придется. Без стройматериалов никакая организация у нас тут не обходится. Другое — разработка торфяников. Торф — продукт ценный: и нужные питательные вещества содержит, и улучшает структуру, водно-воздушный обмен почвы. Я, как бывший аграрник, свидетельствую. В европейской части страны торфов поубавилось: в топках электростанций много успели сжечь. А у нас в области, Филипп Ефимович, по оценке специалистов, торфов почти тридцать миллиардов тонн! Надо исследовать и на научной основе разрабатывать торфо-минеральные удобрения в гранулах. В Парамоновском районе столько болот, что без электроники не обсчитать, не обмерить. По области — и того больше. В центральной газете я как-то вычитал, что в Нарыме торфов, если только самим использовать, хватит на пять тысяч лет! Значит, нужно делиться с другими краями, республиками. Компост — лучшее удобрение. Готовь миллионами тонн и вывози на поля. Думаю, что эта работа не менее грандиозна в будущем, чем нефть и газ в настоящее время. Так что Кучеров опять сел на богатую жилу.

— Пожалуй, — согласился Филипп Ефимович. — Новое да живое дело нервы сильно подстегивает. А нам надо думать о переработке леса, что будем снимать с буровых «кустов». Тоже задача, Николай Савельевич. Уже начал прощупывать почву, где найти легкие передвижные лесопильные станки. И балки нам нужны, чтобы наши вахтовики жили в нормальных условиях, не завидовали нефтяникам. Балками, кстати сказать, тебе заняться придется.

— Принимаю задание. Займусь.

Смена руководства в Парамоновке совпала с приездом сюда заместителя министра топливной промышленности. Прилетел — встретили. Видом солидный, манерами степенный. Интерес проявил ко всему неподдельный, сразу пошел в Заовражном по объектам, весь поселок шагами вымерял и вокруг Заовражного снег обтоптал, дышал тяжеленько, ибо грузен был, но тяжесть ходьбы сносил терпеливо, да и на свежем морозном воздухе легче дышалось, чем в министерском-то кабинете. Все лицо захватило румянцем… Потом на участки летали. И потратили на все это целых два дня…

Запросил министерский товарищ сибирскую баньку. Какой разговор! Давно уж готова была — только намек подать. Парная чипуровской бани гудела от пара, и пар был зело знойный. Елена Диомидовна уж постаралась вытопить. Московский высокий гость банился, парился всласть, в предбаннике отпивался брусничным морсом, снежком натирал разгоряченное тело.

После бани, конечно, застолье. Там заместитель министра речи держал, да мастерски так, цветисто, пространно, с сургучным блеском в глазах и огурцом на вилке. Сам растрогался и всех остальных, кто там присутствовал, в умиление привел, когда слова произнес:

— Заовражный мы сделаем садом!

Ну, просьбы, понятно, пошли: нужно выделить ассигнования на капитальное строительство, нужны дороги, необходимо улучшить соцкультбыт. И о станках Чипуров речь повел, которые следует установить на месторождениях нефти и подбирать там, в дело использовать снятый с буровых площадей лес. Заместитель министра отчалил, видя на лицах провожающих задумчивость, близкую к грусти…

— Как он тебе показался? — спросил Чипурова Румянцев.

— Вижу его второй раз. Когда меня в Ленинград посылали учиться, он в Москве приглашал на беседу. Много расспрашивал, ну и конечно об увлечениях. Я ответил, что всю свою жизнь увлекался только тайгой. А разве не так? Из леса — грибы и ягоды. Из леса — орехи, пушнина, дрова и стройматериалы. Как с юности начал, так и пластаюсь за кубометры, за их качество и количество. Кажется, понял меня заместитель министра, секретарше своей велел нам чаю подать. Пили, помню, с хрустящим печеньем, сахар — вприкусочку. Вот за чаем мы и уговорились, что-посетит он наш Заовражный при случае. Думаю, что на то, как мы его встретили, не посетует. Да, глядишь, и поможет чем-нибудь нашему леспромхозу.

— А чего ему сетовать! — сказал, как недовольство выказал, Николай Савельевич. — Не одним его чаем поили. И не одним жареным карасем, косачом кормили. Уха из стерлядки была. Осетрина присутствовала. Клюква, черника, брусника… А настораживает: словоохотлив больно! Обещания дает горячо, без оглядки и оговорок, так сказать, лба не морща. Мало я веры держу на его обещания…

— Из того, что сулил Заовражному, хоть бы половину дали, — призадумался Чипуров.

Сомнения Румянцева стали оправдываться. Время текло, а в Заовражный ничего ровным счетом не поступало. Или в министерстве все фонды уже успели распределить, или просто о далеком нарымском леспромхозе забыли. На деле вышло, что обули Заовражный в «посульные лапти».

Чипуров поехал в Парамоновку к другу детства, которого давно называл не иначе, как Финансист. Он действительно был финансистом в масштабах здешнего района — голова светлая, рука твердая.

— Как быть? Дай совет. В чем Заовражный успел, ты хорошо знаешь. Но я под посулы московского гостя размахнулся не на шутку. Надо сводить теперь концы с концами. Но где средства взять?

Финансист роста был невеликого, глаза у него — орехового цвета, чуть навыкате, с легкой раскосинкой. Он умно смотрел на Филиппа Ефимовича и с грустью посмеивался.

— Я всегда с верой жил, — сказал Финансист. — С верой в то, что людей, на слово ветреных, когда-нибудь перестанут совсем допускать до высокого руководства. Вот ты думал, наверно, что твой заместитель министра тебе в рот меду положил? А вышло, что это не мед, а деготь. — Слова у Финансиста вырывались взволнованные, а когда он начинал волноваться, то зубами счакивал, как если бы травинку старался перекусить или поймать ртом комара на лету. Чипуров не обращал на это внимания: у Финансиста такое с детства, от испуга какого-то. — И вот я чего еще жду: пересмотрят в правительстве наши финансовые крючки-закорючки, инструкции. Не может так продолжаться дальше. Сильно сдерживают бесчисленные ограничения тебя и таких, как ты. Почему организациям, имеющим деньги, нельзя ничего купить за безналичный расчет? Непробиваемость финансово-банковских органов скоро, я думаю, должна кончиться. Косность, гибкости нет. Все клубком перепуталось, и нужную ниточку бывает трудно вытянуть.

Чипуров не перебивал, заведомо готовый выслушать жалобы Финансиста. Сейчас тот коснется, думал Филипп Ефимович, заработной платы инженера, шофера, уборщицы, скажет, что инженерная работа давно не в почете по причине низкого оплачивания, что водителю автомобиля на дальних трассах работается выгоднее, чем начальнику гаража или автоколонны. Наверняка финансист района пройдется и по товарной массе, из которой почти половина — неходовщина. Но Финансист вдруг кратко подвел черту, произнеся слова:

— Что начал строить в своем леспромхозе — достраивай. Снимал я тебя с кредитования, придется теперь восстановить. Поеду в область, все объясню там в финорганах. Быть Заовражному показательным поселком, или не быть?

— Быть! — ободрился Филипп Ефимович.

— Ну так и будет!

Чипуров думал о Финансисте с надеждой и теплотой. Не подводит его друг детства, понимает и выручает. Из далекой деревни они с ним выходцы. Уж такая была глухомань в васюганских верховьях, что даже почта туда всего два раза в год приходила в те далекие годы. Отец Финансиста первым в их поселении с войны вернулся. Остальных девятнадцати не дождались родные и близкие ни в Чокином Яре, ни в Новом Иголе. Долго после войны жили тут дико и темно, зимой на санях добирались в райцентр, летом — на лодках. О кино, электричестве многие только слыхали. Чипуров помнит, как впервые пробился к ним по Чертоле-речке катер в разгар сенокосной поры: геологи в первую свою экспедицию сюда ехали. Филипп с Финансистом силос топтали на лошадях, лет по десять им было тогда. Как ни строжился над ними старик-бригадир, пустились они, ребятишки, за десять верст пешком плавающую посудину с трубой посмотреть. Второпях Финансист подвернул себе ногу, идти не мог: распухла и посинела в щиколотке. Филипп его под руку вел, а с другой стороны Финансист опирался на палку, как на костыль. Пришли они к берегу и увидели катер. Велико изумление их было: показался им катер большим и красивым, будто корабль какой. Оба потом за жизнь всего навидаться успели, везде побывать, но тот катерок-болиндер запал в душу накрепко и стоит перед мысленным взором, словно было это вчера, а не сорок лет тому назад.

Финансист обещание сдержал и помог с фондами Заовражному. Область пошла навстречу и перераспределила средства — за счет других районов, конечно. Из трудного положения Чипуров выбрался, но упреки кол лег принимал со смущением.

— Виноват, мужики, — говорил, — но обобрал вас не по своей воле. Поймите и извините…

Задел за живое Чипурова обман министерского руководителя. Мягко стелил, да спать оказалось жестко. Сквозь горьковатый смешок продолжал:

— На иного большого начальника глянешь: в нем мнимой солидности, важности, спеси полно. Выступать начнет — убаюкает. А на поверку — ходить бы ему не в этих чинах, но каким-нибудь «замом начальника по заготовке березовых веников»! Языком молоть есть мастаки. Брать же быка за рога уменья, характера не хватает.

Так и смягчил Чипуров недовольство директоров других леспромхозов, да еще нажимал на исключительное положение своего предприятия; мол, тут мы поближе к месторождениям и с нефтью, газом вплотную связаны. Будем работать на новый город, развернемся, как, может быть, еще и не разворачивались. На Заовражный и Осипово с надеждой смотрят: много предстоит переработать им леса и дать нефтяникам стройматериалы. Лес есть, а уж взять-то его сумеют.

Чипурова считали ловким, разворотливым человеком, способным к деяниям широким. Он да Гринашко были на языке, на слуху у всех, кто хотел видеть в каждом хозяйственнике делового, предприимчивого человека, радетеля за успех общего благополучия. Именами Гринашко и Чипурова кололи глаза тем, кто такими способностями не обладал, держался не на стрежне жизни, а выбирал места потише, где-нибудь с краю, направляя все усилия лишь на то, чтобы хоть не плестись сзади.

Хватка, руководительский дар проявлялись у Чипурова уже в армии, где он был командиром танка, шел впереди на учениях, успевал в спорте — брал призовые места на соревнованиях полка. Оставляли его на сверхсрочную, но он с грустью признался, что манит земля таежная, намерен туда возвратиться, откуда призвали на службу, и что там, в васюганских болотах, давно Чипурова ждут и даже новый сплавной катер придерживают, чтобы отдать судно в его капитанские руки. Командир полка не настаивал больше и отпустил старшину в лесную сторону.

И вот он, пройдя все сто процентов леспромхозовских специальностей, давно уже ходит в директорах, приобрел уважение и вес, но не зачванился. В соседнем хозяйстве коллега его повел себя барином, на людей свысока стал поглядывать, добрые слова рабочие от него перестали слышать. Заворовался — сбывал государственное, как свое собственное, тащил дефициты с орсовской базы, запрета не признавал на ловлю ценной обской рыбы, греб стерлядь мешками и наконец попался, да так, что дали три года с конфискацией имущества. Чипуров давно к тому коллеге из соседнего района присматривался, видел, как увязал тот в нездоровых страстях, советовал по-товарищески с этим кончить. Да тот не слушал, брюшко поглаживал, мясистым тряс подбородком и продолжал свое. Да, был человек — испакостился…

Сам Чипуров по жизни шел честно, а к власти, к руководству его труд выдвинул, безотказность в любой работе. Отец у Филиппа Ефимовича точно такой же был. До войны и после тес пилил маховой пилой — был верховым на стропилах. Пол поселка Нарым из того пиловочника построено. Пилу отец точил и смазывал и, когда с ней перебирался на новое место, пеленал ее в мешковину и бережно вез с собой, точно грудное дитя. Жив старик и поныне: в скромном домишке в Нарыме век доживает. Жена померла — сошелся с одной, а она оказалась ленивой и бесноватой. Из-за этой старухи Филипп Ефимович стал редко посещать отца, но иногда приезжает, и они ночь напролет говорят, пережитое вспоминают. Любит отец у него порассуждать о политике, на неполадки перстом указать Филиппу, подзадорить директора, подтолкнуть его к доброму делу, а кое за что и взыскать. Отец, оглаживая роскошную бороду, слова так ставит, будто гвозди вколачивает:

— Природа — мать, и детей своих она не оставит в беде. Только дай ей свободно дышать, не затягивай петлю на горле. Привыкли мы брать у природы взаймы без отдачи.

— Я устроил пруды в Заовражном. Сад собираюсь разбить. В тайге мы лес только спелый валим и стараемся, чтобы подрост не затаптывали, — выкладывал сын.

— Молодец, что свое обещание держишь. Помнишь, что я тебе говорил?

— Помню, батька.

— Ну-ка скажи! — Старик лучезарно смотрел в глаза сына.

— Ты говорил: «Дал слово — держи его, а то уронишь».

— Ах, хорошо-то как вспомнилось! — радел старый седой человек, довольный, что дитя его вон какое великовозрастное, а душа молодая, открытая — не успела еще обрасти жирком. Прошлой зимой они виделись, Филипп Ефимович подосадовал:

— У меня в Малиновке один тракторист изнылся, Творожников, не помнишь такого?

— Нет. А что ему надо?

— В начальники участка просится, мастером хочет быть на худой конец.

— А ты и поставь, испытай. Если дюжой — потянет. Не дюжой — взадпятки пойдет.

Сказал старик и бороду выставил, посмотрел на Филиппа остро. Чипуров потом так и сделал: дал Творожникову в Малиновке бразды правления. И начала буксовать Малиновка — лес не идет, дисциплина упала, Творожников через месяц взмолился:

— Снимите с мастеров, не по мне эта лямка. Опять в трактористы пойду. Трелевать хлысты лучше. Отработал свое — не клят, не мят. А в начальниках быть — голова пухнет.

С кадрами в леспромхозах туго. В том же Заовражном надо бы заменить кое-кого на руководящих постах, да попросту некем.

Обрадовался Чипуров, когда прислали ему по распределению после техникума Кизякова. Вот, думал, наконец-то у него сырьевик появился — будет заниматься таксацией, отводом леса. Кизяков вида внушительного: высокий, плечистый, руки ухватами, глаза подо лбом, катаясь, поблескивают — сразу и не поймешь, что в них таится. Поставил его Филипп Ефимович на должность инженера — работай, показывай прыть и то, чему тебя учили. Знания у Кизякова были, а прыть отсутствовала. Ленив оказался донельзя — лишнего шага не сделает. Как-то Чипуров взял его на далекую вахту. День проходили по лесосекам, конечно, намаялись, а на другой Кизяков в семь утра вставать отказался. У него, говорит, режим: вовремя ест, вовремя спит. И еще, дескать, никому не дозволено трудовое законодательство нарушать. Я, говорит, грамотный, журнал «Человек и закон» читаю. Там, мол, всяко и разно пишут, все разъясняют, разжевывают. И дураку бывает понятно. Да, сегодня у Кизякова воскресный день, и день этот отдыху отдан. Ну, Чипуров его тут отчитал и перевел работать на эстакаду. Пошел Кизяков, ворочает бревна, как спички, мускулы точит, да и весь день на свежем воздухе. Дал выработку — получил триста рублей за месяц. Говорит:

— Могу здесь остаться: материально, выгадываю. Отбухал смену — и будь здоров!

Может, и прав Кизяков, рассуждал потом Филипп Ефимович. Это они, дураки, в свое время работу ворочали, как кони, ни дня, ни ночи не знали, оттого теперь кости болят, суставы хрустят. А Кизяков и такие, как он, надолго себя рассчитать хотят, чтобы на пенсию выйти в силе и здравии. Нет, возражал Чипуров, нельзя с прохладцей и ленью жить, и уж если работать, то упираться как следует. Страна от каждого высокого напряжения требует, время нелегкое, сложное — от всех вместе большая отдача нужна. Дремать некогда, коли выжить хотим…

Кизяков между тем не скрывал, что он метит на место директора леспромхоза. Был случай, когда Чипуров предложил ему остаться за главного инженера Пономарина. Кизяков сказал, что он дома с женой посоветуется. Наутро ответ принес:

— Супруга ваше предложение не одобрила.

— Почему?

— Несолидно, мол, тебе за главного инженера оставаться. Вот если бы за директора…

И так вызывающе смотрели глаза Кизякова, что Филипп Ефимович хватил ртом воздух и махнул рукой: дескать, уходи, не могу тебя видеть и говорить не хочу, муторно.

Откуда у иных молодых такие черты берутся? Года четыре тому назад в Заовражный участкового милиционера прислали работать, безусого парня. С месяц он пробыл на должности, является в кабинет к директору леспромхоза, спрашивает:

— Когда мне машину дров привезут?

— А вы дрова выписали?

— Это зачем еще? Бесплатно везите. Я для чего в милицию-то пошел работать?

Чипуров выставил его за порог, позвонил в райотдел. Убрали малого, прислали другого — нормального, скромного человека, годами постарше. Этот себе ничего не тянул — и в помыслах не было. И работает до сих пор без упрека.

Часто, когда душу охватит досада при виде какой-нибудь подлости и разбередит самый чувствительный нерв совести, встают в памяти Чипурова «ловкие люди», с которыми сталкивала его жизнь. Кизяков вызывал раздражение, не более. А были иные с лисьей хитростью и волчьей хваткой. Было время в обществе, что обстановка таким способствовала в их темных делишках. И борьбу с ними вроде не прекращали, вели борьбу, но и попустительствовали тоже, вольно или невольно давали возможность черпать «нежатое пшено».

Жил тут не так давно некий Шамура, работал механиком в леспромхозе и, как механик, толковый был. В автомобилях и тракторах все понимал до тонкостей, ну и, конечно, своею способностью пользовался: без бутылки водки или червонца ни гайку не привернет, ни зажигания не установит. Кто к нему обратится — пожалуйста, только ставь «магарыч» или гони монету. Жадность оправдывал тем, что он человек — не курица. Это курица, мол, от себя гребет. Человеку-де надо в обе руки хватать и за пазуху прятать. Так Шамура и действовал, не стыдясь, не совестясь. Но дар его загребательский особенно обнаружился при таких обстоятельствах.

Купил начальник парамоновской милиции «Ладу», а подступиться к ней робеет, ибо не очень-то разбирался в автомобилях. И попросил он назвать человека, который бы научил его тонкостям этого дела. Сказали, что лучше Шамуры механика нет. Их познакомили, и они, что называется, задружили. Огород посадили вместе, в бане парятся: у Шамуры хорошая баня была в Заовражном. Дальше — больше, и вот уж механик, не будь дурак, сообразил, что при таких отношениях можно иметь крупную выгоду. Спина у начальника райотдела милиции широкая, рука мощная, если и попадется на чем, то оградит. Начал Шамура вовсю «промышлять». Масло, бензин тащит бочками, троса, запасные части, которые леспромхозу так были нужны, поволок без счета. Прячет все это, наряды фиктивные составляет — списывает. Много нахапал Шамура ворованного, возил на покос и зарывал там возле избушки в землю, как собака кости. А когда нужда брала производство за горло, когда без тросов и дефицитных деталей просто было не обойтись, он продавал их леспромхозу за наличные деньги.

Чипуров про тайник на шамуровском покосе узнал, посадил в машину народный контроль и поехал выгребать краденое. Опасался, что на луга прямиком не попасть, но сомнения исчезли, когда стали переезжать ложки и низины: все хлябистые места Шамура умостил толстыми плахами, тоже, конечно, ворованными с леспромхозовского склада готовой продукции. Чего только не натаскал, не напрятал в лугах механик! Троса толстые и тонкие — в бухтах, в масле, новенькие. Несколько бочек с горючим и смазкой. И даже домкрат подъемностью десять тонн.

— Еще бы немного помешкать, так Шамура начал бы тракторы и автомобили разбирать по частям и на покос себе перетаскивать! — негодовал Филипп Ефимович. — Все описать, опись отпечатать в нескольких экземплярах и одну копию представить прокурору, вторую — в милицию, третью — в райком партии. В милиции пусть полюбуется начальник, каким «дружком» по нужде обзавелся! Поди, и не думает, что мошенник прикрылся в тени его крупной фигуры.

Шамура был уличен, осужден условно и вскоре убрался из Заовражного.

Еще один был ловчила в Заовражинском леспромхозе — Гаськов, который занимал место инженера пожарного надзора. Сидел в своем кабинетике, в закутке, точно пришпиленный к стулу, и приказы строчил. А в его обязанности входили такие дела, как отвод лесосырьевой базы, ее нелегкие поиски по отдаленным местам. Но Гаськов зимой боялся морозов, а летом — комаров и мошки. Зайдет к нему Чипуров, видит: инженер пожнадзора, он же и сырьевик, книгу читает: детективами в основном увлекался.

— Вы задумывались, Гаськов, почему ваши приказы не выполняются? — спрашивал директор.

— Меня не слушаются, — улыбался беспомощно и наивно Гаськов.

— У вас даже пожарного инвентаря в полном комплекте нет! Я отдаю приказ о снятии с должности. Перейдете работать на нижний склад.

Гаськов раза два сходил на разделку древесины и больше не появлялся. Чипуров снял его с очереди на легковую машину. И полетели письма-кляузы во все инстанции — от области до Москвы.

Разбирали Гаськова на сельском сходе. Многие выступали — не отмалчивались. Пришлось Гаськову попятиться и тоже, как и Шамуре, убраться из Заовражного. Через короткое время вынырнул он опять в пожарной охране, но уже нефтепровода. Нашлись сердобольцы — пригрели лодыря и сквалыгу. Будет и там пень колотить — день проводить.

А недавно прокатилась по Парамоновке вовсе дикая новость: инструктор промышленного отдела райкома партии Лунц взламывал гаражи, крал запчасти, колеса, аккумуляторы — вообще все, что приглянется. Одиннадцать гаражей таким образом «обошел» и на двенадцатом попался. Уже арестованного, спросили его:

— Как вы могли?

— Считал, что я вне подозрения.

— И это вас успокаивало?

— Еще как!

— Теперь сожалеете?

— Об одном сожалею, что к своему лучшему другу в гараж залез. Мы с ним по-соседски все-таки душа в душу жили…

Чипуров, узнав об этом, от негодования встряхивался. Лунц курировал Заовражинский леспромхоз. Бывало, на собрании такую словесную пыль разведет, что просто чихать охота. А слушали же — не возражали, прощали!

— Я не прощал, — с подавленным смехом возразил Николай Савельевич. — Как парторг, я с ним наедине схватывался. Лунц на меня даже секретарям райкома жаловался. Этого пустозвона и так бы убрали, но он себя сам «отстранил». Редкий тип! Таких на партийной работе мне в Сибири встречать еще не приходилось…

Чипуров размышлял о суеруких людишках все время, пока ехал из Парамоновки в Заовражный после очередной беседы с Краюхиным. Говорили они с первым секретарем райкома на этот раз о строжайшей дисциплине, об ответственности и долге руководителя, о дополнительной помощи Заовражному по тем лесоразработкам, что предстоит начинать на нефтегазоносных площадях.

— Какие шаги думаешь предпринять уже этой зимой? — интересовался Краюхин.

— Нам выделили балки для вахтовиков. Их нужно получить в городе и переправить непосредственно на буровые «кусты». Хочу поручить Румянцеву. Габариты балков большие, автоинспекция обязательно будет придираться, а Румянцев — дипломат. Растолкует любому всю важность задачи…

Подъезжал Чипуров к Заовражиому в сумерках. Огни рабочего поселка расплывчато, тускло светились в морозном тумане.

2

Недалеко укатились те годы, когда Николай Филиппович Мержин редкую ночь не просыпался в тревоге, шел тихонько на кухню, включал свет и погружался в расчеты. Касались они исключительно нефти. Нефть была госпожа: перед ней приходилось снимать шляпу и низко кланяться.

Но не всякий поклон и не вдруг приносит желаемое. Нефтяников часто в такие воронки закручивает, что сразу и не разберешь, где сон, где явь. Хватало всякой надсады Мержину, когда он ходил в генеральных директорах. Тревожно спалось ему и тревожно работалось: все бегом да внатяжку. Ублажать себя негой некогда было.

На новом месте Николай Филиппович гужи не ослабил, прежней напористости не потерял. Конечно, тут масштаб был помельче. Филиал института готовил проекты. В проектах Мержин умел разбираться, с подчиненных спрашивал умно, требовательно. Начальник, что был до него, занимался попустительством. Иные проектировщики чрезмерно увлекались охотой, рыбалкой, были не прочь в трудовые часы в лес по грибы податься или, придумав «устаток», пойти в ресторан посидеть. В короткое время Мержин все это прикрыл. Кое-кто губы дул и косо смотрел на него. Кое с кем пришлось просто расстаться.

Проектный отдел научно-исследовательского института нефти, как говорится, функционировал четко. Министерство Мержина отмечало, и можно бы жить да радоваться: бродить в часы отдыха вокруг дачи в сосновом бору, играть с внуками да романы почитывать. Но за последние шесть лет он так и не примирился с мыслью, что уже нет для него дела более крупного. Нефтяные промыслы влекли по-прежнему нестерпимо. Он ждал и надеялся, что вспомнят и позовут. Неразумно же, черт побери, держать его знания и опыт под спудом! Что накопил за жизнь, что взял от общества, то и верни с лихвой. А прицел уже давно был у Николая Филипповича, куда лучше всего он мог бы направить стопы.

Чем не заманчива сторона кудринская! Давно ему виделось там поприще большое, пусть меньше, чем Нефтеград и в целом земли Алешинского района, но все же широкое, перспективное. Не сегодня-завтра в Кудрине будет нефтегазодобывающее управление. Пора, пора! Время давно подстегивает ускорить разработку тамошних месторождений, используя новую технику и технологию. Кое-что и успелось, например применение блочного строительства при сооружении промысловых объектов. Геологи постарались прирастить запасы в тех местах, где добывается нефть. Перспективы хорошие, а размаха пока не видно. Если как следует поднапрячься, то продуктивные площади можно быстро ввести в дело. Но с обустройством скважин положение бедственное. И соцкультбыт запущен. Худо с системой сбора, подготовки транспорта нефти и газа. Газ используется едва ли наполовину. Столько богатства теряем…

Мержин любил рассуждать на все эти темы, выстраивать факты так, что сомнений в выводах не оставалось. Он высчитал, что объединение должно увеличить проходку пород до полутора миллионов метров за пятилетку. Об этом он не раз говорил в области и министерстве. Викентий Кузьмич Латунин считал его доводы обоснованными. Такая задача непременно потянет за собой реконструкцию системы трубопроводов, других промысловых объектов. Потребуются дополнительная дорожно-строительная техника и оборудование. Без помощи геофизического треста тоже не обойтись никак. А тресту нужны лимиты проектно-изыскательских работ и капитальных вложений, чтобы построить дополнительные объекты Сибирской геофизической экспедиции. Сейсморазведка в нефтяных делах пионерствует, без ее данных буровики и шагу шагнуть не могут. Совершенно необходимо, рассуждал Мержин, создать новые буровые бригады. На бурении, как на большом гвозде, висит благополучие нефтяных разработок, а порядка в этом не было прежде, нет и теперь. Помнит Николай Филиппович, какой анализ давал он тогда буровому хозяйству. Слабое место — поэтапная концентрация транспортных средств на узловых участках работ, будь то переброска буровой бригады, перетаскивание бурового станка или что-то иное. Повелось так, что техника и плавсредства выделяются специальному строительному управлению, вышкомонтажной конторе и предприятиям бурения по обособленным заявкам. Всем понемногу, как сестрам по серьгам. Техника эта шла нередко даже вразбивку, например один кран с трайлером, а к нему — ничего больше. Вот кран и стоял без дела. Техника должна собираться в один кулак, тогда бы и план бурения, и строительство скважин шли нормально. Надо не только бурить, но и обеспечивать бурение! Редкий руководитель буровых работ хорошо знает обстановку в целом. «Чистого» бурения быть не может. Только взаимодействие всех принесет желаемый результат.

Мержин подсчитывал, и выходило, что если ликвидировать все «окна», то сократятся потери многих и многих суток. Можно получить до пяти станкомесяцев на бригаду дополнительно.

«Окна» — потеря драгоценного времени. На ход буровых работ влияет недостаточное количество вагонов-домиков, вагонов-столовых и другого инвентаря. Имея их по два комплекта, можно было бы заблаговременно заезжать на очередной «куст», экономя при этом время. И еще резерв: буровики, вышкомонтажники и строители должны научиться сдавать скважины на передвижку и демонтаж станков в бурение и «кустов» в монтаж бурового оборудования с первого предъявления. Это стало бы честью каждого коллектива…

Бывая в те годы в Кудрине, Мержин видел, как отстает там строительство жилья. И в эти последние годы оно не так уж продвинулось. И тогда, и теперь застопорилось решение с перебазировкой в Кудрино управления разведочного бурения. Разве можно добиться лада в таком сложном деле, как разбуривание скважин, если половина служб и контора находятся в одном месте, а половина — в другом? Семьи специалистов живут в областном городе, сами специалисты — в Кудрине. Как наступает пятница, так начинается торопливое упаковывание чемоданов и сумок, утром люди бегут пораньше на вертолетную площадку, на аэродром, чтобы смотать поскорее удочки и сделать возможное и невозможное, чтобы задержаться в областном центре подольше, якобы для решения дел, когда их решать надо вовсе не на асфальте, а в болотах, среди тайги! Кажется, один начальник разведочного бурения — Саблин — перетянул семью в Кудрино, но Саблина вскоре выбрали председателем Кудринского поселкового Совета. Работа, конечно, важная, всеобъемлющая. На место Саблина назначили малоопытного человека, вялого, который при своем невысоком росте готов был вставать на котурны, лишь бы его признавали и слушались. Он даже мат пробовал пускать «в дело», но буровики его поднимали на смех и, в свою очередь, отправляли туда, где Макар телят не пас… Видел все это Мержин, знал, но напрямую эта контора его не касалась. Не касалась, а душа все равно болела, ныла, как ноет больной зуб.

Задумывался Николай Филиппович и насчет своего проектного отдела. Жизнь требовала, чтобы на земле нарымской создался свой самостоятельный научно-исследовательский институт нефти — проектный институт. Проблем много, со временем они не убавятся, а возрастут. Если научно-исследовательский по нефти откроют, то его, Мержина, могут назначить директором. Хорошо ли, плохо для него это будет — сказать трудно. С одной стороны — престижно и портфель солидный. Два-три раза побываешь в столице по вызову министерства на защиту проектов, для всяких согласований, увязываний. На склоне лет, перед пенсией, лучше гавани и желать не надо. Но в том загвоздка была, что Николай Филиппович на отдых не торопился и этого самого «склона лет» не чувствовал. Натура его просила не ровной, размеренной жизни, не тихой пристани, а именно той многократно изведанной, остро знакомой тряски, какую испытывал он с первого дня появления в Сибири, на северных нефтяных широтах. Беспокойства хотелось ему, настоящей встревоженности, большого дела, которое одно и дает право считать себя личностью.

Однажды в морозный январский день заехал к нему к концу работы на окраину города Дубов. Председатель профсоюза нефтяников и газовиков частенько переговаривался с бывшим своим начальником по телефону. А вот в последнее время встречаться с глазу на глаз редко им приходилось. По росту они были под стать друг другу, и в отдельных чертах характера схожесть просматривалась. К шутке, к юмору склонность была у обоих.

— Как сегодня спалось, Николай Филиппович? — надтреснутым баском поинтересовался Дубов.

— Слава всевышнему, ничего себе спал, Юрий Васильевич! Во сне, как иная собака, не взлаивал. — У Мержина верхние веки приподнялись, сложились шалашиком, глаза повлажнели от скрытого смеха, складки в углах рта вздрагивали в полуулыбке. День был не очень тяжелый, усталость к концу работы не сковывала.

— Потому крепко спишь, что по субботам на лыжах ходишь, на морозы не смотришь.

— Равняюсь, как и весь областной актив, на Викентия Кузьмича. Будто ты лыжи не любишь!

— Хожу с удовольствием. Но у тебя, однако, с Викентием Кузьмином лыжня пересекается?

— Бывает — встречаемся. То перекинемся фразой, то потолкуем о деле. И на лыжах прогуливаясь, он работы не забывает. Поражает его энергия!

— Рассказал бы когда-нибудь.

— Как случай представится… Нынче холод опять, и на лыжне лучше двигаться, чем стоять. Так жрет, что по лесу треск — деревья лопаются. Не будь потребности в лыжах — не выходил бы. А коли вышел — двигай мослами, нагоняй пар! — Говоря, Мержин собирал со стола бумаги в стопку, а собрав, в стол положил. Волосы рассыпались, он их подбирал пятерней. — Что у вас в профсоюзе новенького, Юрий Васильевич?

— Из Нефтепрома важный приказ пришел.

— Не по Кудрину ли?

— По нему. Ждали давно и долго, наконец дождались. Создается новое нефтегазодобывающее управление. В Парамоновке открывается в этом году пять новых предприятий. На раскачку времени нет. Краюхин рад, но схватился за голову: где размещать? Разведочное бурение выпроваживается из областного и будет перебазировано на промыслы. Выделяют нам много техники. Министр расщедрился и отдает в строящийся Сосновый сборный городок на двенадцать тысяч человек.

— Такие городки мы за рубежом покупаем, — сказал Мержин. — Стоят они немалых денег… Министр-то у нас сменился. Видать, хорошо потолковали они с Викентием Кузьмичом!

— Да, крепко по всем позициям. А те месторождения, что находятся на территории соседних областей и не имеют большого самостоятельного значения, разрабатывать станет наше объединение.

— Правильно. Они к нам ближе всего, и надо отдать их в одни руки. — Мержин был приятно возбужден. — Я об этом еще когда говорил…

— В том приказе министра есть пункт и о твоем отделе. — Дубов смотрел на Мержина выжидательно: — Догадываешься, о чем речь?

— Ликвидируют? Преобразуют?

— Будет свой нефтяной проектный НИИ. Доволен?

— Еще бы не быть довольным, если все мои прежние предложения плоть обретают! — Николай Филиппович поднялся, сел снова. — Институт подобного профиля нам очень нужен. До основных залежей углеводородов мы еще не докопались в нашем Нарыме. Работы и внукам хватит. Нефтехимический комбинат расширяется, и детище это прожорливое — успевай подавать сырье. — Мержин вышел из-за стола и, высокий, прогонистый, стал спиной к окну. — Ну, обрадовал ты меня, Юрий Васильевич!

Дубов откинул голову, рассмеялся.

— Смотрю на тебя: ты на ремне одни и те же дырки используешь! А я вот тонким станом не похвалюсь. Полнеть что-то начал.

— Чревоугодничаешь, Юрий Васильевич! — подмигнул Мержин.

— Не скажу, чтобы очень уж, — возразил Дубов, — Ем, что жена даст. Тортами, печеностями не балуюсь. Но, конечно, и впроголодь не живу.

— По сытому брюху — хоть обухом! — Лицо Мержина, у глаз посеченное морщинами, так и светилось от добродушного смеха. — Дело к ужину, и разговор о пище возник естественно. Предлагаю чаю попить с овсяным печеньем.

— Здесь?

— У меня дома.

— Можно. — Дубов тоже поднялся и тоже загородил спиною окно. — Я ведь не все досказал. Тебя будут просить возглавить новое управление в Кудрине.

Мержин опустил голову, задумался и какое-то время молчал. Потом с ухмылкой, не скрывая, однако, и удовольствия, проговорил:

— Старого ишака да под новое седло? Не споткнуться бы!

— Стыдись о старости заикаться, Николай Филиппович! Я от своего отца слышал, что раньше стариками тех начинали считать, кого с тягла спускали. А спускали с тягла только в шестьдесят лет. До этого рубежа тебе еще годов шесть шагать.

— Высчитал! — хмыкнул Мержин и покачал головой. — Когда ты был в Нефтеграде секретарем парткома, то, помню, всех активистов поздравлял с днем рождения. Заботливый был, хочу я сказать.

— Не хвали. Что было, то было. Лучше обрадуй: твой «УАЗ» на ходу? Прекрасно! Давай махнем с тобой на днях в Кудрино? Ехать нам туда так и так придется. На «Волге» в такие морозы соваться опасно. А на «УАЗе» семьсот километров мы одолеем за день. Там нас Краюхин будет ждать. Где на машине, где на вертолете, но обязательно побываем на всех объектах, на буровых.

— С удовольствием! — Мержин надел дубленку пестро-рыжего цвета: сам «протравливал» марганцовкой белый полушубок. — Спасибо за добрые вести — душа распахнулась! Пойдем, пойдем ко мне, поужинаем! Я что-то проголодался. А, как сказал один неглупый француз, «где царствует голод, там сила в опале». Придется нам с ним согласиться, тем более, что это утверждал Рабле…

Поездка в Кудрино вышла у Мержина с Дубовым раньше, чем они вместе предполагали: поторопили из обкома партии. Собрались быстро и покатили раным-рано. В январские дни рассвет, известно, приходит с большим опозданием, а тут еще эти студеные, все облагающие туманы. Стужа давила с гнетущей тяжестью, какую нельзя было ни оттолкнуть руками, ни стряхнуть с плеч. Густой воздух сковывал движения, в легкие его приходилось захватывать через силу и только вполвздоха. Зато обратно сырая белая масса пара выталкивалась с облегченной радостью, чтобы вновь легким стиснуться, сжаться и постепенно вобрать через ноздри и полуоткрытые губы очередную порцию холода.

В то утро, когда они выехали, термометр показывал минус сорок девять. К солнцевосходу можно было ожидать прибавки мороза еще на несколько градусов.

— Странное совпадение в моей трудовой биографии, — говорил Мержин. — Когда я прибыл с Кубани в Ханты-Мансийский национальный округ, то в Березове вот так же зима лютовала. Тогда я принял сибирское крещение. И вот снова, когда в Кудрине надо затевать настоящее дело на нефтепромыслах, морозы опять мне проверку учиняют.

— Ну, Николай Филиппович, — сказал Дубов, — если ты и тогда не испугался белого старика с кудлатой бородой, то теперь уж точно не сбежишь на Кубань. Теперь тебя черта с два испугаешь!

— Правда, правда!

— …Смотри, два района уже проехали, а солнце так и не проклюнулось.

Часа через два начнутся Инкинские болота. Там не дорога пойдет — стиральная доска.

— Близко к трассе нефтепровода идем, — заметил Мержин. — Никогда не забыть, как трудно мы его все строили. Напряжение держалось будто на прифронтовой полосе.

— Сейчас это уже история, — Дубов зажег сигарету, но, подержав ее в пальцах, смял и бросил, приоткрыв дверь. — Улеглась земля над траншеей, травой поросла, кустарничком…

По болотам езда пошла действительно мучительная. На сорок километров пролегли Инкинские термальные болота. Вроде и невеликое расстояние, но времени на преодоление болот уходило много. От бесчисленных толчков головы мотались на шеях, как маковки под порывами ветра, шапки валились под ноги. Сняли их, положили рядом: поправлять, поднимать надоело. Трясло, как на вибростенде. Дубов вдруг рассмеялся и пустился в такие рассуждения:

— Есть обороты в минуту. Есть километры в час. И так далее. А вот то, что происходит сейчас с нашими ягодицами, я бы определил как «жус» — ж… — удар в секунду!

— Да, поддает аккуратно, — проговорил Мержин со смехом. — Дороги строим, а выстроить никак в этих огромных пространствах не можем. Какая проблема для нашего края! Сколько мостов, переходов, — представить трудно. Гравий, бетонные плиты — все сюда тащим… Америка на Аляске со своим нефтепроводом напрочь запурхалась: воровство, неразбериха. А мы в худших условиях берем нефть из болотного края, магистрали прокладываем в кратчайшие сроки. И нужно еще оборотов прибавить, нужно…

Инкинские болота кончились, но до Парамоновки было еще далеко. Перед Инкином, обским поселком, попали им два охотника на широких лыжах. Шли они в стороне по чистому ровному полю.

— И мороз нипочем, — показал на них Дубов.

Мержин молча кивнул, а погодя, сказал:

— Вдруг вспомнил несколько своих встреч с Викентием Кузьмичом на лыжне. Помнишь, ты спрашивал у меня на днях, как встречаетесь да о чем говорите? Могу кое-что поведать, дорога впереди еще длинная…

3

Мержин долго не начинал своего рассказа: или что-то мешало ему, или спешить не хотел. Дубов его не подталкивал.

— Издалека зайду, от начала, — заговорил наконец Мержин неторопливо. — Лыжи Викентий Кузьмич любил до страсти и ходил на них раз в неделю в субботние или воскресные дни. Ни мороз, ни плохая погода помехой не были…

Обычно часам к одиннадцати утра на дачу к Латунину подъезжал его помощник Степан Степанович, и они тут же отправлялись на лыжню в ближний лес. Крутобережье Томи здесь завораживало. Заречные дачи просматривались отсюда на многие километры, внизу, в излуке, лежал поселок со старой церковью. Тут было красиво во всякое время года: до замирания сердца смотри — не насмотришься. Место носило название Синий Утес. Увидев отсюда однажды поселок с полуразрушенной церковью, Викентий Кузьмич высказал мысль о реставрации памятника и о создании там в будущем исторического музея под открытым небом.

В свою первую зиму в Нарыме Латунин расхваливал лыжи как спорт, с ним соглашались и члены бюро, и все остальные, кто рядом стоял. А на прогулках из этих товарищей он никого не встречал. Но как-то попал ему на лыжне председатель горисполкома Камбус, крупный мужчина, даже верзилистый, с медно-красным лицом от мороза, с куржачком на висках. Оказалось, мэр города имел к лыжам пристрастие давнее, ибо выжигал, как он выразился, ходьбой и бегом на лыжах «излишек энергии».

— А чем «выжигают» другие областные и городские руководители? — с нажимом спросил Викентий Кузьмич. — Прошу ввести меня в круг их досужих интересов.

Камбус громогласно расхохотался, провел варежкой по осанистому подбородку и покраснел еще гуще. По выражению лица его было нетрудно прочесть, что он очень собой доволен.

— Остальные, Викентий Кузьмич, на дачах сидят или дома. — Камбус что-то не договаривал.

— Чем занимаются? Хочу знать!

— В преферанс режутся, — неохотно сказал Камбус, потому что и сам иногда чересчур увлекался картами.

— Безобразие! Режутся? — Губы Латунина сжались. — Насколько я знаю, эта игра бесконечная! Поди, курят всю ночь да еще оглушают себя горячительными напитками!

— Не без того, Викентий Кузьмич! — продолжал похохатывать мэр.

— А чего вы смеетесь, товарищ Камбус? — построгал окончательно секретарь обкома.

— Я? Да нет… — мэр стал отводить взгляд: — Смеяться нечему.

— Вот что, товарищ председатель горисполкома, — заговорил смягченно Латунин. — Будем поднимать всех на лыжные вылазки. Начнем с аппарата обкома и дойдем до каждого коллектива. Сибирская зима нам дарит такую возможность черпать здоровье, а члены актива добровольно себя заточают в какие-то там… прокуренные салоны, квартиры, дачи! Свежий воздух и движение во имя здоровья нужны всем. Продумайте свой план и приносите в областной комитет партии. Будем решать вопрос на бюро.

— Хорошо, — подтянулся Камбус. — Я понял вас…

Латунин посмотрел на заграничные, разрисованные лыжи мэра.

— Импорт не нужен. Видите, я пользуюсь местными. Простые, удобные, отлично скользят, только следует подбирать подходящую смазку. Закажем таких побольше и на них поставим тысячи горожан…

В тот день дольше обычного гуляли они в сосняках и березниках, вдоль извилистой речки и по широким полям. Как, в самом деле, было приятно побыть с природой наедине! Викентий Кузьмич при возможности не упускал ни одного выходного, чтобы не прогуляться на лыжах.

Едва ли месяц прошел после той встречи Латунина с мэром города, а камень сдвинулся с места: окрестности запестрели синими, красными, голубыми костюмами лыжников. Выходить стали семьями. Руководители всех степеней и рангов обзавелись необходимым спортивным инвентарем и демонстрировали ежесубботне, ежевоскресно пылкую страсть к лыжам. Ходили слухи, будто Викентий Кузьмич справлялся о каждом члене актива, был ли тот или иной на лыжной дорожке минувшей неделей. По той ли, другой причине многие просто старались попасть на глаза Латунину. Кое-кого он сам находил и приглашал на досуге потолковать о делах. Окружающих удивляла его энергичность, казалось, что он и не устает никогда.

— Я слышал от Милкина, — продолжал Мержин, — как изматывал их наш химкомбинат на всех этапах строительства. Иной раз прямо оттуда, со стройки, уезжали они за город, наскоро пили чай, вставали на лыжи, не прекращая и тут обсуждать причины срывов, неувязок и находили пути, как все это преодолеть.

— Химкомбинат проектировали тридцать два института, — заметил Дубов. — И пойди тогда их работа своим чередом — было бы слишком долго.

— Латунин, конечно, старался ломать привычные рамки, заскорузлость, — Мержин прикашливал, когда где-нибудь на ухабах машину встряхивало. — Проектировщиков собирали в обкоме, побуждали к действиям. Бывало, звоню в приемную первого, край, как нужно переговорить с Викентием Кузьмичом, а мне отвечают, что просил не соединять ни с кем: занят химкомбинатом…

Между проектными институтами по предложению бюро обкома было заключено содружество, начали они между собой соревноваться, и каждый старался не отстать.

А в предпусковом периоде концентрация сил и средств дьявольски затянулась. Не хватало сложных монтажных заготовок, людей, пошли колебания, сомнения, что стройку не осилить к сроку и первую продукцию не получить. А слухи такого рода — яд, он отравляет, размагничивает, расхолаживает. Почему так случилось? Трест «Проммеханомонтаж» занялся заготовками лишь в тот момент, когда фронт для монтажа был широко открыт. Потребовалась удвоенная мощность треста — ее удвоили с помощью обкома партии. Но нездоровое настроение у монтажников по-прежнему сохранялось и давило на нервы тех, кто ходил в оптимистах. А стройка-то вон какая огромная — на всю страну видна, мало того, на Европу, ибо в сооружении и пуске комбината участвовали заинтересованно многие страны Запада. На стройплощадках комбината работали немцы из ФРГ, шведы, французы, итальянцы и англичане. Видя заминку, да нешутейную, один итальянский специалист изрек: «Если русские пустят первую очередь к сроку и получат полипропилен, то я сбрею бороду и пешком пойду в Рим».

— Что будем делать? — не без волнения спрашивал Викентий Кузьмич у Милкина. Он явно ждал инициативы, не забегал вперед. — Сроки поджимают, кажется, не успеваем. За срыв плана кое-кого следовало бы взгреть.

— Нельзя, Викентий Кузьмич, — возражал заведующий строительным отделом обкома. — Напряжение огромное, люди устали, раздражены. Лучше с ними поговорить откровенно, подбодрить.

— Согласен, — кивнул Латунин. — Едем на место…

Он все обошел и увидел своими глазами. В бытовках — грязно, в столовой — не чище. Попробовал блюда — безвкусные. Рабочие пожаловались, что на объект им приходится добираться от места жилья на чем придется, а то и пешком. Тут же решили вопрос об автобусах и питании. Лучшим рабочим выделили квартиры, привезли для продажи необходимые товары. Словом, обогрели и обласкали людей. Монтажники, объехавшие всю страну, заговорили, что ничего похожего нигде не видели.

— Крепко влетело тогда по партийной линии некоторым, — подключался время от времени к рассказу Мержина Дубов. — Я тогда в орготделе обкома работал. Сняли со строгим выговором заместителя начальника «Химстроя» по быту. И правильно…

Обстановку Латунин всегда оценивал быстро, выхватывал цепко главное и не отпускал его до тех пор, пока «болевая точка» не исчезала. «Мусолить» проблему он не любил. Опять же Латунин ее хорошо изучал и сразу адресовал, в плане решения, конкретному лицу, с которого после спрашивал беспощадно.

После той поездки на химкомбинат была вскоре следующая, и Викентий Кузьмич выступил там с речью. Суть его выступления сводилась к тому, что в тресте «Проммеханомонтаж» нет дисциплины среди самого руководства. Говорились им слова горькие. Как можно наладить дисциплину в тресте и главке, когда начальники сонны, инертны, взяли на себя роль «прорицателей», говоря о нереальности срока пуска.

«Проммеханомонтаж» получил ощутимую поддержку со стороны своего министерства — триста монтажников были сюда направлены. Область послала сто комсомольцев. Некоторые объекты переданы под монтаж московским и уральским организациям. А производительность труда низкая, установленные задания не выполняются. Либерализм, мягкотелость недопустимы.

— На химкомбинате Викентий Кузьмич действовал круто, но крутость его была гибкой: напирал на совесть коммуниста, на его партийный, служебный долг. — Мержин задумывался и продолжал: — И так было, впрочем, везде, где он появлялся. Милкин записи делал, как менялась картина на стройке после визитов Латунина. Люди встряхивались, начинали смотреть на себя со стороны, одолевать инерцию. Обиды на правду не было, потому что все говорилось конкретно, да и обаяние личности Викентия Кузьмича играло роль. По себе знаю, что губы дуть на его справедливые резкости было бы просто мальчишеством…

Да, «Проммеханомонтаж» получил урок. Латунин тогда говорил:

— Невыполнение плановых заданий есть нарушение закона, которое наносит вред всему обществу. И тот, кто допускает это, должен нести полную ответственность перед партией, перед страной… Причины вашей расхлябанности видны и ясны. Посмотрите, как живут монтажники! Пища невкусная, узок ассортимент блюд, нет торговли прохладительными напитками на рабочем месте. В общежитиях перебои с водой, электроэнергией, редко меняют полотенца, бездействуют общественные советы. Это о вас написано в газете: «Смотришь снаружи: стоят образцовые белокирпичные дома, в которые вложены сотни тысяч рублей, большой человеческий труд. А зайдешь внутрь: на всем следы неустройства, какой-то временности, отсутствие культуры быта. Как будто дома без хозяина». Сейчас, как никогда, нужны организованность и крепкая дисциплина. Отпуска руководителей, начиная от бригадира, мастера и кончая руководством строительных организаций и химкомбината, нужно перенести на конец года — после ввода пускового комплекса в эксплуатацию. Это касается всех партийных и комсомольских работников. Планерки, заседания штабов следует перенести на субботу и субботние дни сделать рабочими.

Работа на химкомбинате теперь шла день и ночь А вот иностранные специалисты по-прежнему ставили под сомнение и сроки, и многое остальное. Надо было замкнуть технологию, но без согласия фирмы этого делать нельзя: все оборудование их. Вообще иностранные инженеры поначалу в три смены работать отказались. Им сказали: «Хорошо, обойдемся без вас». Они ответили, посовещавшись, что подумают. И согласились. Их тоже заинтересовали материально, и после им даже понравилось. Все удивлялись, откуда у русских столько энергии.

Вообще иностранцам было чему удивляться. Вот нужно было просветить сварные стыки, а их — неисчислимое количество. Гаммадефектоскопы привезли на стройку химкомбината с разных концов страны. За проверку швов взялся здешний институт интроскопии. Кандидатов наук на рабочее место возили на такси. Просветка велась только в ночные часы, потому что создавалась угроза здоровью людей из-за повышенного радиационного фона. На огромной высоте, в сильнейшие морозы ученые проверяли качество сварных стыков. Брака не обнаружили ни в одном. Именно эти результаты вместе с личными наблюдениями побудили английского инженера сказать такие слова:

«Вдали от взглядов Рейгана наша фирма строит в Сибири химкомбинат. Русские показали пример концентрации. Мы встретили здесь сварщиков, каких не встречали нигде в мире…»

— Ты помнишь, Юрий Васильевич, — увлеченно говорил Мержин, — как мы у себя когда-то котельную строили?

— Хорошо строили, но и трудно, — ответил Дубов. — Зато потом сооружение это порадовало Викентия Кузьмича. А он зря похвалы не раздавал…

— Сущая правда! Так вот пуск котельной на химкомбинате определял пуск полипропилена. Узлы, трубопроводы делались в Ангарске. Сложности состояли в том, что изнутри трубы покрывались специальным и сложным покрытием против агрессивной среды. Доставка необходимых изделий сильно задерживалась. Звонки и письма в Иркутск и Ангарск не приносили желаемого… Помню, гуляем мы с Милкиным на лыжах в окрестностях Басандайки и разговариваем про эту котельную, про антикоррозийные трубы. Вдруг видим: навстречу Викентий Кузьмич с помощником. Поздоровался с нами за руку, просто, как он умел, улыбнулся, а у самого в глазах думы залегли. А лицо свежее, покрасневшее от мороза. О настроении спросил, о самочувствии, а потом сразу к Милкину и строго: «Вам надо срочно ехать в Ангарск и решать дела по котельной на месте». Милкин мне под стать ростом, а тут подлинней еще больше — вытянулся и спрашивает: «Когда вылетать?» — «Сегодня вечерним рейсом». Милкин попрощался, развернул лыжи — и ходу. Я было тоже хотел разминуться, но он попросил остаться, поговорить… Говорили о нефти, потом о свежих овощах. Викентий Кузьмич сказал, что погодя едет на тепличный комбинат в Кузовлево. Запомнилась мне его страстность в слове и деле. Нельзя, говорит, ни в коем случае упускать сельскохозяйственные объекты, жилье, соцкультбыт и производственную базу. Так ведь и было. Ведь строительство химкомбината велось комплексно, в отличие от других крупных строек, если взять по стране. Создавались мощности для основного производства и стройбаза, а также жилье, сельскохозяйственные комплексы. И все это было единое целое. Запали мне в душу слова Латунина: «Если упустим хотя бы одно, мы нанесем ущерб главному — освоению основных мощностей…» Ты знаешь, Юрий Васильевич, как жизнь перепахивала всех, кто работал и продолжает работать с Латуниным. У меня на него были обиды, честное слово! Где-то был он неправ, в чем-то горяч, поспешен, но ведь и мы не всегда и не все до конца напрягались в наших общих делах! Ведь каждому из нас он внушает: «Я везде для тебя двери открою, но ты действуй, проявляй, черт побери, самостоятельность! И ничего не бойся, не пасуй: за тобой стоит Родина, Сибирь, а на Сибирь устремлены нынче все взоры». Вот что я чувствую, когда общаюсь с ним. Я хоть и ограждал себя точными расчетами, а ведь плохо выкладывался или, точнее сказать, не во всем в полную силу. Меня он от себя отстранил, но и вспомнил опять! Значит, надеется, верит. Значит, я делаю вывод, и он осознал, что где-то и в чем-то неправо судил меня. Когда-то я не смог прыгнуть выше головы, а теперь чувствую, что обязан это сделать! То, что ждал от меня Латунин тогда, я должен буду совершить сейчас.

Дубов с ним согласился и повел разговор дальше:

— Все, что было обещано на активах и пленумах, выполнено. Мясо птицы, свинину, овощи сами производим в достатке. В Кузовлеве — тридцать гектаров закрытого грунта! Самый крупный в Сибири тепличный комбинат. Тридцать пять миллионов ушло на него. Использовали вторичное тепло. Металлоконструкции сваривали в узлы, а затем уже шел монтаж. Стояли морозы, а теплицы вводились в дело, давали овощи. Я тоже знаю, как он лично следил за этим. Десятки раз побывал на теплицах. А как горожане трудились! Институты, заводы… Для себя делали. Девять тысяч тонн овощей в год!

— Вот и нам надо, Юрий Васильевич, все вопросы труда и быта в новом нефтяном районе рассматривать так же. Позаботишься о людях, и люди все отдадут.

— Тут не может быть никаких сомнений, — ответил Дубов.

Стемнело, и машина шла уже с включенными фарами. До Парамоновки оставалось ходу часа полтора. Мысли собеседников крутились вокруг нефти. Вспомнили о главном геологе Юджакове.

— Ты незнаком с ним, Юрий Васильевич? — поинтересовался Мержин.

— На совещаниях, активах виделись, — ответил Дубов. — Крепкий, здоровый, остроумный. Из тех, кто умеет себя защищать аргументами. Палеозойская нефть, как я понял давно, Юджакову колет пятки, а не щекочет…

Изучение палеозойского комплекса пород на территории области определялось тремя специальными целевыми программами. Из тридцати трех рекомендованных программами параметрических скважин пробурено двадцать, восемь глубиной более четырех километров. Скважины были пробурены в различных структурно-тектонических условиях и вскрыли соответственно породы различного вещественного состава, возраста (от венда до карбона) и степени метаморфизма. Так скважиной Урманская-6 вскрыты нормальные известняки верхнего девона — нижнего карбона, характеризующиеся нормальными коллекторскими свойствами. При вскрытии получены притоки пластовых вод. Западно-Останинской-443 вскрыт разрез среднего и верхнего девона, представленный плотными карбонатно-глинистыми породами. Аналогичный разрез получен нефтяниками на Тамбаевской-5. В обеих скважинах пластов-коллекторов не обнаружено.

Одновременно с параметрическим бурением палеозойские отложения вскрывались поисково-разведочными скважинами на всех площадях, расположенных в пределах перспективных земель и земель с неясными перспективами.

Наряду с глубоким бурением выполнялись и запланированные названными целевыми программами региональные геофизические работы с применением практически всех известных в отрасли сложных методических приемов, что решало вопросы картирования поверхности доюрского комплекса с конечной целью подготовки к глубокому бурению эрозионно-тектонических выступов доюрского фундамента, разработки методики картирования возможных внутрипалеозойских структур.

В результате реализации объемов бурения и геофизики, предусмотренных целевыми программами, на территории области открыто четырнадцать залежей нефти и газа, приуроченных к зоне контакта юрских и палеозойских отложений (из них только две — Чкаловская и Чебачья — за пределами Никольского осадочного бассейна). Кроме того, на двадцати одной площади отмечены нефтегазопроявления в этом же стратиграфическом диапазоне. Ниже этого комплекса за весь период целенаправленных работ нефтегазопроявления установлены только в Тамбаевской и Елле-Игайской скважинах.

Проведенные сейсмические работы показали, что лишь часть сейсмических отражающих границ хорошо согласуется с геологическими региональными поверхностями раздела…

— С академиком у Юджакова самые добрые, милые отношения, но они спорят, и Юджаков, как оппонент, крепко стоит на ногах, — проговаривал Мержин все, что хотелось ему рассказать по проблеме палеозойской нефти. — И вот однажды я оказался свидетелем большого разговора Юджакова с Викентием Кузьмичом. И было это опять на лыжне, во время прогулки…

К концу приближался март — солнце ярко блестело на насте, снег ослеплял искристостью, барабанили дятлы, и вовсю названивали синицы. Латунин, Степан Степанович, Мержин и Юджаков остановились под осинами, в синей, прозрачной тени, падающей от крон и стволов. Викентий Кузьмич был радостно возбужден и весел.

— И все-таки я бы хотел глубже понять вашу точку зрения на палеозой, — обратился он к главному геологу.

— Проблема палеозойской нефти, Викентий Кузьмич, с самого начала имела два практически самостоятельных направления: нефть зоны контакта мезозойских и палеозойских отложений и нефть глубоко погруженных структур палеозоя. Что касается глубинных горизонтов палеозоя, то сейчас, спустя столько лет, можно прямо сказать: на золотую жилу мы не напали.

— Пока не напали, я бы хотел уточнить, — сказал Латунин.

— Вот именно. Оптимистические прогнозы не подтвердились даже при наличии глубоких скважин. А денег затрачено миллионы и на бурение, и на полевую геофизику.

— А вы не могли, так сказать, ненароком «закопать» месторождения в палеозое? — Латунин с обычной своей проницательностью прощупывал взглядом крупное, смуглое лицо Юджакова. Тот прищуристо улыбнулся, верхняя губа его стала тоньше, а нижняя толще, отчего весь его облик стал еще симпатичнее.

— Это исключено, Викентий Кузьмич, — ответил искренне Юджаков. — Все разведочные скважины углублялись до палеозоя, вскрывая его на значительную глубину с высокой степенью изучения как в процессе бурения, так и испытания. Из сотен скважин керн брали через каждые сорок три метра. И такая высокая доля кернового бурения в палеозое сохраняется в основном по сей день. Высока и степень опробования: испытания приходятся на каждые девяносто метров разреза.

— Но ведь в первой половине семидесятых годов в палеозое были получены первые промышленные фонтаны, — напомнил Латунин. — Это позволило геологам, производственникам и большинству сибирских ученых прийти к заключению, что…

— Викентий Кузьмич, — вклинился в его речь Юджаков, — налицо, несомненно, сложности залежей: изменчивость коллектора по площади, по разрезу, по вещественному составу даже в пределах одной площади. Нет достаточно надежного прогноза и соответственно специальных методик разведки. Они пока не выработаны.

— Как я вас понял, вы не ставите крест на проблеме палеозойской нефти? — строго спросил Латунин.

— Отнюдь, Викентий Кузьмич! — возвысил голос главный геолог. — Наше объединение считает, что дальнейшее изучение палеозоя, его нефтегазоносности может осуществляться при расширении диапазона проблемы. Продолжение работ на глубинный палеозой в сравнительно крупных объемах можно только при высоких прогнозах ресурсов Нюрольского осадочного бассейна. Глубинные скважины я бы ограничил до минимума, в противном случае, а те, что останутся, нужно тщательно прорабатывать координационным советом — буквально по каждой параметрической скважине и каждому региональному сейсмическому профилю. А вот по зоне контакта юры и палеозоя работы должны продолжаться в больших объемах. Мне представляется, что предыдущие целевые программы не учитывали технологических возможностей сибирских нефтеразведочных организаций глубокого бурения. Как следствие, по ряду важнейших скважин не обеспечено необходимого качества вскрытия и крепления продуктивных пластов палеозоя, и сейчас практически невозможно подтвердить оперативно учтенные по промышленным категориям запасы нефти.

— Вы от Трофимука недавно вернулись? — спросил Латунин, внимательно выслушавший Юджакова.

— На минувшей неделе… Есть проект новой целевой программы. Там предусмотрена впервые технологическая тема, но круг важнейших задач уже на сегодня много больше. Технологические аспекты палеозойской нефти надо рассматривать на координационном совете отдельно…

— Спасибо за информацию, — проговорил Латунин. — Воистину твердый орешек эта палеозойская нефть! Но я верю, что мы расколем его…

Мержин и Дубов надели шапки: дорога пошла совсем гладкой, нетряской. Николай Филиппович посетовал, что у него от долгого разговора осел голос, что надо бы крепкого и горячего чаю.

Вдали показались наконец-то огни Парамоновки.

4

Золотой мечтой Николая Филипповича Мержина было поставить скважины на поток. Уж коли ему придется теперь вершить дела в Кудрине, то добиться этого следует непременно.

Кудринские нефтяные проблемы были Мержину хорошо известны. Кое-что он успел прокрутить в голове за последние дни, но многое еще предстояло осмыслить.

Мержин глядел на заснеженную равнину перед Парамоновкой, на коряги обочь дороги по ту и другую сторону, приваленные такими сугробами, что впору даже ему, долгомерному, увязнуть по пояс. Трещало окрест — это кора на деревьях лопалась, и сами стволы щипало морозом, но деревья не ощущали в своем леденящем сне боли. Как ни кляни стужу, сибирскую долгую зиму, а нефтяникам зима кой в чем помогает. В эту пору по бездорожью можно все же проехать, протащить технику, завезти грузы. А наступит весна — торопись поднимать штаны выше, успевай комплектовать буровые установки, принимать необходимое с барж и складировать на берегу. Не научились еще завозить по комплектам. Не привыкли загодя учесть то, что потом дозарезу понадобится. Элементы конструкций, детали теряются. Пока самоходки по рекам плавают — везем и все валим в кучу. А закроется навигация — того не найдешь, другого. И «кусты», которые должны разбуриваться, стоят, как вот эти деревья, в «заколдованном сне».

Объем вышкомонтажных работ предстоит большой. И уже теперь надо теребить, втолковать каждому, что монтаж нового бурового станка требует немалых переделок в его обвязке. Нужда — в изготовлении нестандартного оборудования. Здесь тоже без помощи обкома не обойтись. В записке просить Викентия Кузьмича поспособствовать утрясти вопрос с размещением заказов на нестандартное оборудование на заводах Миннефтепрома.

Мержин вспомнил, как Латунин частенько журил его за промашки, требовал взваливать груз на плечи потяжелее — использовать, так сказать, запас прочности. А он, тогда генеральный директор нефтеобъединения, артачился, проявлял излишнюю неуступчивость. Попадало ему, не без того. Но обиды не было ни в те годы, нет ее и теперь. Время многое снивелировало, и все отчетливее встает личность Латунина, его добрая ярость во всех абсолютно делах, которые приходилось решать и приходится. Уж он-то не боялся взваливать себе на плечи ношу, какую под стать удержать и нести лишь сильному человеку. И каждому в помощи он не отказывал. Каждого видел и примечал, о каждом имел свое верное суждение. Когда, помнится, решился в правительстве вопрос о строительстве второго нефтяного города в нарымском Приобье, тогдашний секретарь Парамоновского райкома партии Кучеров, всякий раз улучая удобные моменты при встречах с Латуниным, стал просить первым делом взлетную полосу для приема больших самолетов. Спору нет — нужда в той взлетной полосе была огромная, но не все значительное, нужное делается махом, на одном дыхании. Необходимы время, умение терпеливо ждать. И Кучеров понимал это, но ему не терпелось. Вот парамоновский секретарь райкома уже по третьему разу подступает к Латунину со взлетной полосой. И Викентий Кузьмич не выдержал, раздраженно, но с насмешкой ответил Кучерову:

— Репьем вцепился в меня ты, Игнатий Григорьевич! Хочешь тут Северную Пальмиру в два счета построить! Больно ты скор. У меня так скоро не получается…

Покраснел Кучеров и понурился: видать, в момент представил, сколько забот разом терзают Латунина, и как много нужно иметь терпения, чтобы все эти заботы перетереть в порошок. Да нет! Где перетрешь, где изживешь! От одних освободился — другие таращатся, лезут. Не отмахнуться так просто, не оттолкнуть, ибо сам же и шел на них, сам вызывал на ратоборство. На то он и первое лицо в области…

Тогда уже начали строить нефтехимический комбинат, он пожирал уйму времени, сил, доводил всех членов бюро до крайнего напряжения. И опять удивлялись, как это у Латунина хватает сил тянуть за троих и не терять ровного дыхания…

Тихо, с приглушенным ревом идут навстречу машины. Морозный воздух дробится на осколки. Давно кончились мерклые сумерки, давно комом свалилась темень. Стылая, темная ночь…

— Ты о чем призадумался, Николай Филиппович? — спросил, очнувшись от дремы или раздумий, Дубов. — От Парамоновки до Заовражного недалеко.

— Да знаю я… А задумался… Разве не о чем? Мысли, как пчелы, у летка возятся, — отозвался Мержин.

— И ни одна мысль-пчела не ужалила?

— Кусают вовсю!

— Я тоже думаю о своем соцкультбыте. А его только повороши! Краюхин мне вчера по телефону сказал, чтобы я поторопил ввод пекарни, столовой и общежития в Центральном. По культурному обслуживанию тут наметили такую программу, что успевай поворачиваться. Наш третий нефтегазодобывающий взят под особый контроль Викентием Кузьмичом.

— И все он увидит, усмотрит, — сказал Мержин. — И Краюхин, со своей стороны. Краюхин — метла новая. И правильно, что нас будоражат! Под лежачий камень вода не течет. Кстати, где мы встречаемся с секретарем райкома?

— В Сосновом.

— Еще далеко. Нам надо поужинать.

— Остановимся на часок в Заовражном, — ответил Дубов.

— Знакомые есть?

— Директор леспромхоза Чипуров.

— Заочно я его знаю, — оживился Николай Филиппович. — Заовражинскому леспромхозу, кстати, предстоит вырубать нынче восемь гектаров леса под взлетно-посадочную полосу в Сосновом. Вот заодно и узнаем, как быстро он думает с этим заданием справиться.

Дубов ответил:

— Он мужик деловой, возьмется и сделает. Хотя ему туда далеко тянуть руку. Гринашко из Осипова ближе, но у Гринашко тоже задание по будущему аэропорту есть.

— Ты всех лесорубов тут знаешь наперечет!

— В одном мире живем, одними дорогами ходим…

За длинный путь и наговоришься, и намолчишься.

И передумаешь о многом, да еще не на один раз. Перекинувшись словами, Дубов и Мержин опять умолкли. Водитель машины, здоровячок средних лет, в разговоры не вмешивался, только изредка оборачивался то на Юрия Васильевича, то на Николая Филипповича, как бы желая удостовериться, на месте ли пассажиры и удобно ли себя чувствуют. В салоне было тепло: печка гнала воздух с нажимом, но шумела мягко. Плотная войлочная облицовка внутри не пропускала холод. Мержин сидел, присутулившись. Мысли о нефтяных делах не оставляли его.

Недоработка в бурении скважин, думал он, зависит и от плохой связи. Связь неустойчивая, с перебоями. Нет мобильных радиостанций: где что случится на буровой — не докричишься. Буровики из-за этого не ведают зачастую, что творится у подземников, подземники не знают, какая обстановка в бригадах капитального ремонта и чем дышат аварийщики. А это все должно быть связано в один узел, ибо каждый отряд взаимозависим.

Простаивают машины. Из-за чего? Выгрузка труб в большие штабеля, труб разного назначения, привела к тому, что огромные вороха эти нужно разбирать, прежде чем достанешь необходимое. Вот и копаются, толкают трубы туда-сюда, мнут их и гнут, а в итоге не могут удовлетворить даже дневную потребность в трубах одной буровой бригады. Впредь не грузить трубы на баржи навалом. Для каждого сортимента подготовить на местах отдельные площадки. И обязательно начать строить крановые пути, чтобы можно было работать портальными кранами, принимать грузы с барж и складировать их на заранее отведенные места…

На глубокой колдобине так тряхнуло, что Николай Филиппович язык прикусил, потому что не просто раздумывал про себя, но и прошептывал отдельные слова.

— Ты не дрова везешь, — заметил водителю Юрий Васильевич, которого тоже изрядно подбросило.

— Виноват, не заметил ямы, — сконфузился шофер.

Расплывчатые в стылом тумане огни Парамоновки

совсем приблизились. Долго ехали по ее улицам, выбрались из поселка и пошли прямо на Заовражный…

Дом Филиппа Ефимовича Чипурова стоял возле мелкого, редкого лесочка, был с четырехскатной крышей, большой, с просторным крыльцом под навесом. Топилась во дворе баня: приятно несло березовым дымком.

— Сегодня ж суббота, — вспомнил Дубов. — Хорошо бы себя на полке поохаживать веничком!

— Вот подлетит Викентий Кузьмич — он нас всех поохаживает, — растягивая слова, произнес Мержин. — Хоть и зима, но у него крапива найдется…

Улыбчивый, в разговоре раскатистый, громкий, Чипуров обрадовался внезапному появлению гостей, давно уж привык к таким посещениям. Заовражный мало кто обходил стороной, да и просто нельзя было: поселок — на трассе, на бойком месте.

— Хозяйке не помешаем, если такой гурьбой ввалимся? — спросил Мержин.

— Елена Диомидовна гостеприимная, — ответил Чипуров, — вся в меня! — Он смеялся душевно, как смеются все искренние люди. — Жена проверена на всех режимах.

Вошли в дом, поздоровались, извинились. Хозяин стал приглашать в баню, но гости с благодарностью отклонили заманчивое предложение. У Чипурова был в доме еще один приезжий — Султанов, директор совхоза «Кудринский», сменивший Румянцева.

— Так вы в мою сторону, братцы? — кинулся сразу Султанов, едва хозяин представил его заезжим. — Мать твою перекати поле! У меня храпун обезножил на задний скат, а запаски нету. Из Парамоновки выехал — и вот осечка! Закатили машину в гараж леспромхоза… Не надо бы мне самому садиться за руль. Теперь пошлю сюда Теуса, Рудольфа Освальдыча. Это шофер мой, он и при Румянцеве ездил. Пусть запаску везет и в Кудрино «УАЗ» тянет.

От Султанова попахивало перегаром. Дубов, попридержав дыхание, спросил:

— За рулем употребляете?

— А чё? Пришлось! Куда денешься? Пока отношения с тем, с другим выяснишь — и остаканишься, перекати поле мать! Колесом крутиться приходится, чтобы хозяйство не заплесневело, чтобы строилось-ладилось. Или не так, по-вашему?

— Не так, — твердо сказал Дубов.

— Эх! — обеими руками взмахнул директор «Кудринского» и как-то сердито умолк.

Давно и прочно за ним утвердилась слава вральмана, заливалы. О таких говорят обычно, что они умеют «заправить арапа» или «накидать лапши на уши». Мержин и Дубов видели Султанова впервые, но именно эту особенность в нем уловили, почувствовали. И у каждого разгорелся к Султанову свой интерес. Начались беглые расспросы о совхозе, о Кудрине вообще. Султанов мигом переключился, не стал изображать из себя обиженного, лицо его оживилось до трепетности.

— Я в нефтеразведке, в управлении глубокого бурения, в сейсмопартии наперечет всех знаю! — отчего-то сбиваясь с дыхания, пустился он в россказни. — Крутим дела, как те еще водокруты! Трудности? Еще какие! Без них разве только в раю, да рая нету. А жаль, мужики! Загодя сторговал бы местечко у Петра-апостола, пока гроши в загашнике водятся!

Совхоз «Кудринский», повествовал директор, получил наконец государственную электроэнергию, но на подстанции что-то не так подсоединили, идет утечка, одна фаза теряется, напряжение прыгает, телевизор моргает, лампы или не светят совсем, или горят в полнакала. Он, Султанов, самолично по столбам на когтях лазит, ищет с монтером неисправности. И председателю поссовета Саблину достается, шпыняют его со всех концов, а он, Саблин, эту государственную электроэнергию больше всех пробивал. Прежде Саблин начальником был в разведочном глубоком бурении, а потом его избрали в Совет.

— Это мы знаем, — обмолвился Мержин, слушая директора совхоза и отмечая про себя, какой он, Султанов, все-таки… словоизвергательный.

— Сейчас у нас все завязано на электроэнергии, — продолжал Султанов, размахивая руками и бодая лбом воздух. — Перебои тут создают такие помехи, что ого-го! Коровы стоят недоены, непоены. Кормов заготовили — завались, а надоев, на какие рассчитывали, взять не можем.

— Ваше хозяйство как с нефтяниками связано? — спросил Дубов.

— Пуповиной! — гаркнул Султанов с выдохом, выпучивая еще шибче глаза и диковато вращая ими. — Где от нефтяников помощь, а где натуральный вред. Своей сверхтяжелой техникой разрушают мосты, роют дороги. Сена не привезешь! Ездили бы по профилям, так нет же!.. Клуб у нас — старье: конь копыто в щель просунет. Начали строить новый — вот тут нефтяники помогать взялись. Садик тоже нам нужен. Детей наплодилось полно, а бабки за ними ходить не хотят. Бабкам, видишь ли, молодиться вдруг вздумалось! Принарядятся, соберутся голубушки-кумушки и сидят за самоваром днями, воспоминанничают! Судить их тут не за что. У каждого человека свой пьедестал, с которого он на мир смотрит.

— У вас какой… пьедестал? — поинтересовался Мержин, не скрывая усмешки.

— Не выше колен, — как ни в чем не бывало ответил Султанов. — Это чтобы удобнее было запрыгивать, да и спрыгивать!

Чипуров, знавший отлично Султанова, уже несколько раз пытался жестами, мимикой попридержать словесную пылкость директора совхоза, но тот или не видел стараний Филиппа Ефимовича, или не хотел видеть. Но последнее исключалось, ибо Султанов мог глядеть на собеседника, а видеть совсем другое. Однажды по осени у костра, на охоте, Султанов мешал суп в котелке, глядел в кипящее варево и тут же, не отрывая взгляда от котелка, показал ложкой куда-то за левое ухо и возбужденно выдохнул:

— Утки летят!

Действительно, в той стороне, куда была направлена ложка, тянул табунок гоголей…

Чипуров все же остановил Султанова:

— Вот Николая Филипповича Мержина интересуют наши лесные дела. Разреши нам с ним перемолвиться.

И Филипп Ефимович стал рассказывать Мержину о своем леспромхозе. Конечно, просеку они под аэродром вырубят. Вложат свою долю и в строительство города Соснового.

— У нас трудности с кадрами, — посетовал Чипуров. — Два месяца тому назад дали объявление в отраслевую газету, что, мол, остро нуждаемся в механизаторах. Ну письма и повалили! Сто пятьдесят конвертов пришло за неделю! В основном присылали из мест, не столь отдаленных. А у нас таких и без этого хватает. Творят фокусы, что не успеваем распутывать. Прочистишь иному мозги, он раскается, в телогрейкин рукав поплачется, а через некоторое время, глядишь, снова наколбасит.

— А земля интересная здесь, — заметил Дубов. — Я кудринские края знаю во все времена года и люблю их! Особенно осенью тут сине и сухо. Можно бы жить да радоваться.

— У нас свой микроклимат, — дополнил его Чипуров с радостью в голосе. — А названия речек какие! Не вдруг запомнишь, не вдруг выговоришь: Падога, Кедога, Сочига…

— По Сибири — это повсюду, — кивнул Мержин. — Коренное население всякому месту свое точное название давало… А вы, Филипп Ефимович, давно в Кудрине были?

— В октябре. Как раз сильно дождило, вездеходом понамесили грязи. Краюхин в Кудрине проводил совещание. Я добрался на самолете последним. У меня ноги болят, я в ботинках, а Краюхину ваш покорный слуга показался чуть ли не франтом. Почему, спрашивает, так вырядился? Все в сапогах, кроме тебя!.. Объяснил. Он покивал, успокоился… У нас в Кудрине есть теперь свой участок — передали нашему леспромхозу завод по перегонке пихтового масла. Далеко, неудобно, а что сделаешь? Приказали — выполняй.

— В лесной промышленности сложностей тоже хватает, — посочувствовал Мержин, вытирая лоб, взмокший от горячего чая.

— Зима холодами нынче замучила, — продолжал Чипуров. Ему захотелось ввести Мержина в свои нужды: нефтяники — сила, непременно какая-нибудь польза от них леспромхозу выйдет. — Рабочих рук не хватает, я уже говорил. Нет токарей. Из-за сломанной гайки или болта едем в Нарым, на шпалозавод — просим. С лесопилением худо: лес в песке — пилы летят, терпят только с утра до обеда. А сейчас морозы вообще все сковали — ни в тайгу, никуда. Дни актируем. Не трелюем, не валим, не возим. Котельная работает под нагрузкой, трубы от стужи лопаются. А производству необходимо ускорение, мы понимаем… Неважно и с лесосечным фондом. Подготовка делян на лесопунктах тоже слабая. За нерациональное использование древесины Заовражный оштрафовали на сорок тысяч. Пилюля горькая, а проглотить пришлось. Начальники участков перестали искать лес, делать отвод, составлять карты. В итоге не знают, где будут рубить. Ведь надеяться только на инженерную службу нельзя.

— Руби, где растет! — не к месту выкрикнул Султанов, но никто из собеседников не обратил на это внимания.

— Леса вокруг давно истощились. Могучую технику просто жалко гонять вхолостую, — говорил Чипуров. — Мужчины не хотят работать на верхнем складе, идут на пилорамы, вытесняют оттуда женщин, которые там охотно и постоянно трудились.

— Нужны хорошие заработки, — сказал Дубов. — Известный вопрос, извечный.

— У вас, нефтяников, заработки раза в два выше, — кивнул Чипуров в сторону Юрия Васильевича. — И прежде от нас к вам уходили механизаторы, а сейчас, когда дело на промыслах принимает широкий разворот, и подавно утечка леспромхозовских кадров будет большая. Поэтому и слезу точу.

— Постараемся вашу отрасль не оголять, — пообещал Мержин. — Наоборот, помогать будем всем, чем можем: маслами, арктической соляркой, электромоторами. Вот говорите: гравия вам не хватает для подъездов к гаражу. Что ж, и тут посодействуем, дайте лишь время.

— Срочно нужно вводить лесопильный цех, — подсказывал Чипуров, чувствуя, что с Мержиным у него наверняка установятся взаимовыгодные отношения. — Нам открывают финансирование на реконструкцию нижнего склада. Когда эго произойдет, Заовражный станет больше всех остальных здешних леспромхозов.

Гости не засиделись, вышли к машине. Все вокруг было задавлено плотным туманом. Чипуров, высветив спичкой термометр на углу своего дома, ахнул:

— Никуда бы вы лучше не ездили в ночь! Стужа-то какая! А впереди дорога далекая. Остались бы, а?

— Не можем, — ответил Мержин, поднимая воротник полушубка. — Секретарь райкома уже на месте. И нам не с руки опаздывать. Спасибо еще раз за чай! Рад был знакомству с вами.

Султанов тоже поднял воротник полушубка, гулко ударил рукавицей о рукавицу и, прежде чем сесть в машину, справил нужду за колесом.

— Примерзнем, Султанов! — расхохотался Филипп Ефимович.

— Трелевочник вызовешь, — Султанов покрутил головой и добавил забавное: — У нас в Рогачеве мужик один есть, Кузьмой зовут. Вот везет он недавно муку на подводе, весь перепачканный, белый. А стужа — такая же вот! Ты, говорю, однако, замерз, Кузьма Маркелыч? Ничего, отвечает мне шепеляво, пусть хоть шестьдесят градусов, лишь бы комаров не было!

Наконец и за Султановым захлопнулась дверца, машина плавно взяла ход по плотно укатанному, визгучему снегу.

5

Вертолет высадил Дашу и Михаила прямо на дорогу среди чистого поля и пошел дальше своим маршрутом на буровую.

Белая туча закрыла обоих, тугая волна толкала в спины и непременно сорвала бы с голов шапки, если бы их не придерживали руками. В считанные секунды струи холода, точно наждачная бумага, надраили лицо до красноты, выбелили носы.

— Дыши в рукавичку! — кричал Михаил и сам стал дыханием отогревать Даше нос. Даша смеялась: ей было азартно и весело.

— Вон у кустов домишко — это и есть зимовье? — показывала она рукой на плоскокрышую избушку.

— Оно, оно — зимовье!.. Нет, видно, дома хозяина. Сам бы вышел, собака бы взлаяла, а то… тишина. Ну и батька у меня, Даша! Такая стынь, а он опять утащился. Не хватило ему еще той волчьей ночи!

В зимовье было чуть потеплее, чем на улице, сумеречно, тихо. Известно, в охотничьей избушке тепло держится, пока трещат в печи дрова. А лишь испепелятся последние угли — дух избяной улетучивается.

Даша взглядом хозяйственной женщины окинула потолок, стены, пол. Над окном залетные гости, посетившие некогда зимовье, старательно выписали: «Два солдата топослужбы заменяют пилу «Дружба». В душе Даши эти слова захожих топографов вызвали легкую усмешку. Она представила себе ребят неунывными, веселыми и выносливыми.

Обстановка зимовья ей показалась суровой — скорее всего, из-за холода и сумеречности.

— Закопчено-то как! И вообще не протащи ноги, — выразилась она, думая, за что бы eй первым делом взяться.

— Услышит отец такие речи — обидится, — сказал Михаил, растапливая печь.

— Он обидчивый?

— Гонорок у старика держится, — отвечал Савушкин, подкладывая в занявшийся огонь сухие щепки. — Да ты не волнуйся. Хрисанф Мефодьевич тебе понравится! Уверен, что подружитесь.

Едва запахло теплом, Даша взялась за приборку: смела со стола сор, расставила по полкам вымытую посуду. Ламповое стекло оттерла от сажи с мылом, ополоснула водой, дала ему высохнуть. Стекло блестело, как хрупкая елочная игрушка. Долго искали таз — не нашли, но зато отыскалась кастрюля литров на восемь, бросовая, в ней Даша поставила кипятить обильно намыленные полотенца. Узнав, какие продукты есть в запасе охотника-промысловика, она сказала:

— К приходу хозяина будут блины!

— А получатся? — усомнился Михаил.

— Ты забыл, что я повар? — нараспев отвечала Даша, поводя головой.

Они захватили с собой штук сорок яиц, масло, сметану, мед. Все это было хорошо упаковано, не разбилось, не разлилось, и мороз не добрался. В зимовье нашлись сода, мука, свиное сало большими пластами (Хрисанф Мефодьевич после проминки по тайге любил есть сало с хлебом и чесноком), сухие дрожжи. И вот Даша, улыбчивая и румяная, уже снимала с черной лоснящейся сковороды блин за блином, укладывала желтые, масляные кружки горкой на вторую, большую и глубокую, сковороду. Михаил носил воду и следил за печкой. Еще до того, как Даша стала заводить блинное тесто, он сбегал к ближним мордушам, выдолбил лунки, достал рыбы и собирался теперь варить уху из щук, окуней и подъязков. Вскоре Михаил и Даша управились и поджидали хозяина.

В сумерках заскрипело, зацокало, и минут через десять появился Хрисанф Мефодьевич верхом на заиндевелом, засосуленном Соловом. Старый мерин в тот раз, когда его гнали волки, показал, на что он еще способен: убегая, не запалился, так же ходил под седлом, тянул розвальни, но стал больше, чем было, озираться и прядать ушами. Запомнилась ему та погоня…

— Это кто тут гостит? — крикнул Савушкин, подъезжая к зимовью. После кражи мехов он всегда теперь громко спрашивал с улицы, видя огонь или дым в избушке. На голос его отозвался Михаил. Старик несказанно обрадовался:

— Здорово, дружок!

— Привет, батяня! Только я тут не один. Я с Дашей…

— И славно, славно! Мне добрые люди в радость, а свои да родные — вдвойне. Где ж она, чего не высовывается из тепла на холод поглядеть на отшельника? Поди, шибко намерзлась здесь?

— Давно оттаяли! Уже тепло в твоем жилище, светло и пахнет вкусно. Разве не чуешь с мороза? Даша блинов напекла — целую гору. А я наварил ухи, — сообщил отцу сын.

— Блинов, говоришь? Да, это у меня невидаль! Блин, конечно, не клин — брюха не расколет. Где блины, тут и мы, где оладьи, тут и ладно. Слышал такие присказки, нет? Мы с твоей маткой оладьи да блины пекли, когда в пекарне в давние годы работали. А здесь я, дружок, ты знаешь, больше жарю да парю, а тесто не завожу, не пеку. Когда есть сухари, о пышках можно не вспоминать. На крепких зубах самый раз сухарем похрустеть! Блины — лакомство праздничное.

— Вот праздник у нас и будет по случаю, значит, знакомства с моей женой, — сказал Михаил.

— Уже и жена, настоящая? — негромко обронил отец. — Не поторопился ли?

— Нет, батя, не спеша к цели двигались. Любовь у нас с Дашей давно, сходимся по согласию. Ты ее, батя, обо всем таком личном не спрашивай. Если что хочешь выведать — меня расспроси. Не обидь ее чем ненароком.

— Да неужто злодей я какой! — встрепенулся Хрисанф Мефодьевич. — Лишь бы вам было любо и мило, а я, как встарь-то водилось, благословлю…

— Удачно сходил? — перевел сын разговор на другое, потому что от отцовской доброты и понимания у Михаила запершило в горле.

— Одного соболишку прижучили с Пегим, да белок семь штук в беличьи капканы попало.

— Это какие ты на стволы деревьев прилаживаешь с приманкой?

— Ну да… Вот так помаленьку и промышляем.

С Соловым управились, под навес завели, попоной покрыли. Остукав о порожек бахилы, прикрякнув, Хрисанф Мефодьевич, шумно втягивая ноздрями воздух, вошел в зимовье.

— Ну, будем знакомы, дочка! — проговорил он с ходу и, еще не разглядев ладом Дашу стемна, захватил ее, точно сноп какой, в раскинутые широкие руки, прижал теплую, мягкую к настуженному шинельному сукну охотничьей куртки. Даша безмолвно стояла, не отнимая лица от груди Хрисанфа Мефодьевича, дышала взволнованным и глубоким дыханием. Наконец медленно отстранясь от него, она трепетно произнесла:

— Спасибо, Хрисанф Мефодьевич! Я вас таким и представляла себе: крепким, таежным и… несердитым.

— Да на что же мне сердиться-то, ласковая? — Он оглядывал свое таежное жилище, видел порядок и прицокивал от удовольствия.

— Ах, захватила меня молодая хозяйка врасплох, как лиса тетерева под снегом! Убежал промышлять с утра — оставил постель комком. Застелила, все складочки выправила! Куда нам, мужикам, со своими граблями против женских-то рук! Спасибо, Даша! И за то благодарствую, что добрым меня посчитала. Так ведь в ком добра нет, в том и правды мало…

Они долго (благо, спешить было некуда) ужинали, ведя душевные разговоры. Пили чаи до пота: было жарко в натопленном зимовье, как в бане. Жар костей не ломил.

А на дворе трещало, мороз наступал, точно медведь, ломал и корежил все на пути. Несдобровать всякому, кого застала такая ночь вдали от жилья. Хрисанф Мефодьевич вспомнил, как он боролся со стужей с темна до рассвета, когда волки угнали Солового. Обессиленный, ночь у костра промаявшись, почти ползком пробирался сквозь чащу, в снегу утопал. Даша от Михаила уже слышала эту историю и, узнавая новые подробности теперь вот со слов своего будущего свекра, лишь головой покачивала да непритворно вздыхала…

Не успели собрать со стола, как Пегий подал настороженный голос. По лаю собаки Хрисанф Мефодьевич определил, что это он на людей, хотя, подумалось, какие ходоки и откуда могли они быть здесь в позднюю, стужную пору. Накинув полушубок на исподнюю рубаху и запахнувшись, он вышел. Вскоре послышались голоса, и в зимовье, под собачий лай, в клубах белого пара, вошли четверо путников. Один из них Хрисанфу Мефодьевичу был знаком, и Савушкин удивленно воскликнул:

— Султанов, ты как оказался здесь?! Проходи… Проходите! Даша, скорей наливай им чай погорячей, понаваристей! В кочерыжку, однако, застыли!

— Поплавок карбюратора отлетел от мороза, — с трудом шевеля губами, сказал Султанов. — В Заовражном моя машина осталась без колеса, теперь у них стужа горло «УАЗу» перехватила! Еле дошли. Познакомься…

Все вошедшие были такие натужно красные, что, казалось, свет керосиновой лампы стал жиже, тускнее, чем носы и щеки этих озябших людей. Ленивыми, скованными движениями снимали с себя одежду, которая сплошь куржавилась инеем. У Султанова стужа еще сильнее выдавила на лоб глаза.

Хрисанф Мефодьевич, с каждым поздоровавшись за руку, представил гостям Дашу и Михаила. Даша наливала чай в кружки, ставила мед, блины, чем немало удивила вошедших. Хозяин тоже для порядка взялся за чай и прихлебывал его просто так, без сладостей. Он стал говорить с Султановым, обращаясь к нему не иначе, как «пан директор». Сильно привязанный к прежнему руководителю Кудринского совхоза, Хрисанф Мефодьевич как-то сразу не принял всерьез Султанова, а его завирательства дали охотнику-промысловику большие козыри для подковырок.

— Прямиком к тебе вывел людей, — с похвальбою говорил «пан директор», у которого после горячего чая совсем осип голос. — Веду и думаю, что я оказался кстати у них в машине. Не дам, думаю, им замерзнуть и сам не околею! Дотянем до огня и тепла.

— Вы это, право, преувеличиваете, — сказал, покашливая, Мержин. — Холодно было, конечно, но в унтах, в полушубках мороз переносить можно.

— Вы «пана директора» слушайте, он вам распишет, — поддержал Мержина Хрисанф Мефодьевич. — Когда двигаешься — не заколеешь. Если бы спать где под елкой угнездились, тогда опасно… Ну, Султанов! Прямо вел, говоришь? Так нам с тобой прямо ходить и положено, коли жизнь того требует. Мы только косо смотрим, а шаг у нас самый прямой, как по визиру. — Охотник обвел взглядом лица сидящих у него за столом. — Вы, товарищи, не успели услышать от «пана директора» про медведицу, что на Мирном озере в это лето коров с пастухами пасла и платы не требовала?

— Быть такого не может, — категорически высказался Дубов, отставляя кружку с недопитым чаем. В обществе охотников Юрий Васильевич ходил в образцовых любителях, знал повадки зверей и птиц. Каждую осень Дубов выкраивал из отпуска несколько дней, чтобы потешить душу где-нибудь на утином перелете, или помять сапогами беломошник в сосновых борах, высматривая на утренней заре глухарей. — Чудо какое-то про пастушиху-медведицу! — И Юрий Васильевич раскатился смехом, навалившись спиной к бревенчатой стенке зимовья.

— Еще какое чудо-то! — подхватил слова Дубова Хрисанф Мефодьевич.

— Вот никто мне не верит, — стал наигранно сокрушаться Султанов, не забывая и посмеиваться тоже. Головой он вертел, как обычно, и руками размахивал, да так широко и рьяно, что сбил с подоконника банку с порохом, но успел ее ухватить коленями и поставить на место. — Была, была на Мирном озере медведица, ходила со стадом коров и ни одной животины не тронула! Пастухи берегли ее от захожих охотников.

— Полностью травоядный медведь объявился в Кудринских лесах, товарищи! — не унимался Хрисанф Мефодьевич: рад был случаю позубоскальничать над «паном директором». — Медведица, поди-ка, со стадом в коровник перебралась, не залегла в берлогу. Чего ей полгода лапу сосать, когда можно пойла попить и сена поесть! Оповестите, пожалуйста, люди, где доведется вам быть, о явлении пречистой медведицы!

Смех мало-помалу угас. Султанов похмыкивал и потирал большие, в растопырку, набрякшие соком уши. Видать, он испытывал удовольствие от того, что байка, придуманная им и пущенная гулять по миру, веселит, забавляет людей…

— Ну, кто спать, а кто звезды считать, — сказал Хрисанф Мефодьевич. — Можно, кому охота, и разговоры вести. — Он вышел на улицу, вернулся, покрякивая, носом пошмыгивая. — А морозяка еще покрепчал. Глянешь на белые звезды — они колючие. Волком охота выть.

Хозяин стелил на пол все, что нашлось у него мягкого, теплого. Столько много людей в одно время у него еще не было. Себе Савушкин место облюбовал у печи, чтобы дремать вполглаза и дрова в топку подкидывать.

Даша и Михаил умостились в проходе рядом с Хрисанфом Мефодьевичем.

— Кому надо будет выйти, не стесняйтесь, шагайте по головам, — говорил он шутливо. — Утром пораньше я на коне в Тигровку съезжу, трактор или какой грузовик пригоню. Машину с дороги нужно убрать в гараж. В Тигровке есть мастера — быстро наладят.

— Потерял нас Краюхин, — вздохнул Дубов.

— Объявимся и объяснимся, — отозвался Мержин. — А есть что-то символическое, что нефтяные дела для меня начинаются тут с зимовья. Потревожим еще один угол нарымских урманов.

— Еще много найдется углов, которые предстоит тревожить, — сказал Дубов. — Мы с тобой знаем по тем годам, как это все начиналось. Сейчас надо кадры хорошие подобрать: главного инженера, главного геолога. Вспомогательные службы потребуются, как воздух. Нужно начать с управления технологического транспорта и к весне сформировать все остальные подразделения. Без опытных хозяйственников скоро и далеко не продвинуться.

— Ты совершенно прав, — согласился Мержин. — Геология здешних месторождений сложная. Месторождения-то нефтяные, но с газовой шапкой. Традиционные методы добычи придется сразу отринуть. В перспективе есть смысл подождать чуток, что подскажут ученые. Я вот часто задумываюсь: какой же это подарок для нашей страны — Западная Сибирь! Все здесь устоялось и улеглось с геологической точки зрения. В сейсмическом отношении — тишайшее место на планете. Ученые уже проследили, что у нас тут на большой глубине — отжившие русла рек огромной протяженности, а местами — и ширины.

Здесь-то и надо продолжать поиски нефти. Континентальные отложения за полтораста миллионов лет дали нам эти богатства. Все удивительно интересно! Еще одну жизнь прожить бы хотелось…

В зимовье, кроме водителя «уазика», еще были двое, кто, слушая разговоры, помалкивал: это Даша и Михаил. Даша молчала из скромности, но Михаил ждал удобного момента, когда можно будет заговорить с Николаем Филипповичем. Новый начальник нефтегазодобывающего управления показался ему скромным, простым человеком. Может, рассказать ему о заветном?

Мечта уводила дальше: быть может, лет через десять он дойдет до бурового мастера — надо же будет кому-то сменить таких, как Калинченко. Сладкие это были раздумья! В сыне охотника-промысловика накрепко утвердилась мысль о своем назначении в жизни. Отец, конечно, давно уж смирился с тем, что дети его пошли иными дорогами.

Мержин внушал дизелисту глубокое уважение. Появилась у Михаила уверенность, что уж этот возьмет дела в крепкие руки, поставит на место каждого и с каждого человека спросит, потребует исполнения, порядка.

Вспомнилось Михаилу недавнее совещание буровиков-разведчиков по итогам года. Хватило пустой перебранки и препирательства. Кто кого и как только не укорял! А в действительности — сотни дней простоя, аварии на десятках скважин. Выясняют между конторами отношения, а станки стоят. Вертолеты летают не по назначению. На «кусты» заводят поломанную технику, а та, что дышит, выходит на линию в двенадцать часов пополудни.

Где же тут будет отдача? Кому надо работать, те стоят, втянув головы в плечи. Тягачи возят в день по тонне груза — обслуживают вертолетную площадку, жгут горючее. Все это могла бы проделывать легкая техника. Простои планируются сверху! Михаил не геолог и не буровик пока, но понимает, когда видит, как плохо идут спуско-подъемные операции, как тормозится вызов притока нефти. Из-за передачи скважин — грызня. К технике отношение скверное. С иных тракторов заводская краска сойти не успела, а их уж в утиль списали… Увидит это новый руководитель и не обрадуется…

На том совещании один буровик сказал, что не стоит гоняться за вторым Самотлором, а надо брать с умом и бережностью то, что уже есть разведанного. А второй Самотлор, если он где-нибудь тут существует, непременно отыщется при тщательных поисках, которые будут идти параллельно с добычей…

К разговору с Мержиным Михаила Савушкина так и подталкивал внутренний зов, но он чувствовал, что из-за позднего времени начинать его, пожалуй, и неудобно. Лучше утром, в застолье, за чаем. Отец на Соловом поедет в Тигровку и за час управится.

Михаил повернулся на правый бок и обнял уже спящую Дашу.

Глава седьмая

1

Румянцев изрядно намучился, сопровождая балки для своих лесорубов-вахтовиков, и с мороза, с устатка намылся в собственной бане. Чипуров, посылая его в областной город с важным этим заданием, имел основания считать, что Николай Савельевич не спасует перед постами автоинспекции, докажет любому милиционеру с жезлом, как важно для нужд нефтяного Севера пропустить без задержки передвижные домики.

А домики и впрямь не вписывались по габаритам. Вместе с тракторными санями они занимали почти всю проезжую часть дороги, на раскатах их заносило, встречному транспорту приходилось пережидать, забурившись в сугробы, а на обгон можно было идти не везде. Инспекция по всем правилам придиралась к такой движущейся махине. Румянцев раза четыре лазил в карман за штрафами, а потом восстал:

— Имейте же вы снисхождение, товарищи! Нефть, север, тайга, лесоразработки на промыслах. Не свое везем — государственное. Правила правилами, но из правил бывают исключения. Тяжело нарымские недра осваивать! Газеты читаете, телевизор смотрите. Там про это через день каждый день толкуют…

Кто отпускал с улыбкой, кто важничал, выговаривал, но, как бы там ни было, давали зеленый свет.

На двухсотой версте милиции вообще больше не попадалось: ночь, мороз, и места стали глуше, безлюднее. Оставалось набраться терпения, не дремать, чтобы не напускать сон на водителя, идущего первым, следить вместе с ним за дорогой, по которой, особенно на болотинах, сам черт бы не ездил и не ходил.

Пятьсот без малого верст они одолели нормально, и балки — вон, стоят в Заовражном. Скоро их перетащат на нефтяные месторождения, к буровым «кустам», начнут завозить туда вахты, выбирать лес, распускать бревна на плахи, брус, тес. Берите, нефтяники, используйте в дело, и все рядом, под боком — не из-за моря привезенное по дорогой цене. Гринашко из Осипова, слышно, уже тоже там начал действовать. Ну, он к месторождениям ближе, ему будет удобнее. Разумную мысль подсказал Краюхин с этим лесом! Сама жизнь навела нового секретаря на доброе дело, забота насущная о бережливости…

В свободное время Румянцев брался читать или садился смотреть телевизор. Собирались у голубого экрана семьей — он, жена Катя, работавшая теперь секретарем-машинисткой в приемной у Чипурова, сыновья — Сережа и Вова. Не было только старшей дочери: она заканчивала среднюю школу, жила в Парамоновке у бабушки, матери отца, крепкой, мудрой старухи, которая в свои восемьдесят пять лет была еще остра на глаза, бойка на язык, сама все делала дома и в огороде.

После бани, напившись брусничного морсу, Румянцев сел на диван и велел ребятишкам включать телевизор.

— А он не работает, папа, — ответил из своей комнаты Сережа, показывая из-за косяка двери русую голову.

— Кто свернул ему шею — ты или Вова? — спросил спокойно отец.

— Да он сам… с перепугу, наверно, — задиристо отозвался семиклассник Вова, лицом и манерами — вылитый папа. Мать не уставала удивляться, как могла получиться такая точная копия.

— Кто «напугал» — не ты ли? — теперь уж не стал скрывать недовольства отец.

— Я, конечно, — смело шел на задор Вова. — Утром включил, а в нем хрустнула… какая-то косточка.

— Укороти язык и уткнись носом в книгу, — повысил голос родитель, выдергивая штепсель из розетки. — Вон Сережа читает и мурлычет себе, как кот Тишка. — Кот не мурлыкал, сидел у печи рядом с безголовым чебаком, жмурился, но услыхав свою кличку, повел слегка ухом и глаз приоткрыл. — Наверняка тут без меня бесились и налягали пятками телевизор. Была бы рядом сестра, она бы вас школила.

— Она с нами уже не справляется. Мы ее даже до слез доводили, — похвастался Вова.

— В росте меня догнал, а умишко… Одна дерзость на тебя прет. Скорей бы морозы кончились да в школу вас…

Румянцев взялся за книгу, но в это время как раз соседи за стенкой (дом был на две семьи) завели «третью программу». Соседями у Румянцевых в Заовражном были Птичкины. Сам Птичкин работал в леспромхозе на автокране, а жена — на заправке машин.

Супруги Птичкины представляли собой два постоянно враждующих лагеря. Драматическое в их отношениях часто переходило в комическое, и Румянцевы, из-за великолепной звукопроницаемости стены, бывали невольными слушателями домашних представлений Птичкиных. Она прогоняла его, и он, громыхая дверью, выкрикивал матерщину, уходил, но, поостыв, возвращался. Драки у них были редки, все больше словами глушили друг друга, но как-то однажды летом Птичкина, полная, невысокая, выпорхнула на улицу через окно вместе с рамой. Бог весть, что с нею бы стало, не окажись поблизости огуречного парника и грядки моркови. Вообще огород у Птичкиных был самый бурьянистый во всем Заовражном, где картошка с трудом проглядывала сквозь лебеду, осот и прочую дурную траву, которую поговорка велит убирать с поля вон… Некогда было Птичкиным держать огород и двор в порядке из-за средневековых междоусобиц.

Чувствуя вину перед соседями, Птичкины приглушали скандалы громко включенной магнитофонной музыкой, но и джазовые мотивы тонули в неизящной словесности.

— У сильного всегда бессильный виноват! — тонко выкрикивала Птичкина, пересыпая стихи матом.

Птичкин ей вторил, затем подходил к полке, брал школьный учебник по литературе, находил басню Крылова и громко прочитывал ее жене до конца.

Был такой случай, приведший Румянцевых в изумление. Вдруг за стеной завопило, загрохотало, послышались шум и вой.

— Боже, — сказала Катя. — Да они же в кино пошли: сама полчаса тому назад видела их.

— Видно, мир не взял и в кино. Вернулись и потешаются, — предположил Николай Савельевич.

Потом оказалось, что это дети Птичкиных включили магнитофон, а там была пленка с полной записью домашнего «концерта».

Попервости Румянцев пытался вмешиваться в дрязги соседей, но отступился, когда понял, что муж и жена в данном случае воистину одна сатана. Друг друга супруги стоили: одна задериха, другой неспустиха. Оба находили сладкое удовольствие в мелкой тирании. Птичкин, правда, уверил Румянцева, что дальше брани он никогда не пойдет, что он не какой-нибудь бандит, а передовой водитель автокрана. Вот жена у него занозистая, а так бы все ничего…

Румянцев качал головой, чувствуя себя здесь бессильным, но повторял в который уж раз:

— Не доходи до греха. После всю жизнь каяться будешь.

Птичкин сопел, одутловатое лицо его багровело, глаза останавливались, но вдруг он весь преображался: взгляд теплел, улыбка светлела, все лицо наконец начинало светиться. Птичкин клал руку на сердце:

— За меня вы не бойтесь! Я только вздорный, но добрый…

А бояться Румянцеву и Чипурову было чего. Прошлый декабрь омрачился для Заовражного драмой. Муж заподозрил жену свою в интимной связи с родным племянником и убил молодого парня, поранил супругу. Все, это произошло в клубе, на танцах. В поселке жалели погибшего парня, сочувственно относились к убийце, поносили «краснощекую потаскушку», у которой «мужики на уме и были». Работала она в столовой и распутничала напропалую, стыд даже глаза не влажнил… Мужу ее дали большой срок, а она, едва выписавшись из больницы, опять принялась за свое, посмеиваясь и похваляясь, что у нее постель всегда будет теплая.

Эта трагическая история позором легла на хороший поселок. Руководство леспромхоза «выстрогали» на бюро райкома и обязали устранить недостатки в воспитательной работе. Чеши не чеши затылок, а вину приходилось признать…

Брань за стеной у Птичкиных одной минутой никогда не кончалась, и Румянцев стал одеваться. Вернулась с работы Катя, варежкой потирая озябший нос.

— Моему длинному носу всегда в мороз достается, — заговорила она с порога, поеживаясь. — Далеко, куманек, собрался? — спросила мужа.

— К Чипурову. От него позвоню на дом тому мастеру в Парамоновку, который прошлый раз уже ремонтировал нам телевизор. Понимаешь, и телефон отказал!

— А все к одному, — сказала Катя. — Уехал — дом стал сиротой без хозяина… Сходи, да по-быстрому. Я ужин начну готовить.

У Чипуровых была одна Елена Диомидовна, отозвалась на приветствие Румянцева из кухни, где она, сидя на стуле у жарко натопленной плиты, натирала больную ногу вьетнамским бальзамом.

— Беспокоит все? — сочувственно спросил Николай Савельевич.

— То перестанет, то мозжит — спасу нет, — голос у Елены Диомидовны мягкий, в глазах — доброта и приветливость: — Зря я тогда положилась на нож хирурга. Лучше бы съездила к твоей матушке. Она мне ногу, может, и без операции выправила бы. А теперь мучаюсь. Бальзамом спасаюсь. Внук говорит: «Охломела бабуля! Делжись за мою лучку, а то упадешь!» — Осветилось лицо улыбкой, зарумянились скулы, влажными стали глаза. — Три года Женьке, но такой малец смышленый и ласковый!

— А моя мать сама пострадала недавно, — сообщил новость Николай Савельевич. — Пошла к соседке за молоком, у той был подпол открытый. С мороза, стемна мать не заметила, шагнула и провалилась. Бок сильно ушибла — два дня отлеживалась. А она непоседливая, вся исстоналась не столько от боли, сколько от того, что сама ничего делать не могла.

— Вот наказанье тоже, — приняла близко к сердцу это сообщение Елена Диомидовна.

— Твой-то директор где? Поди к девкам лыжи навострил!

— А пусть его вострит, пока вострится, — ответила жена Филиппа Ефимовича и отпустила короткий смешок. — Ему в молодости и подружить-то как следует было некогда; бревна в урмане ворочал наравне с сивкой.

— Душа у тебя, Диомидовна, просто медовая, — искренне, как всегда в разговоре с этой женщиной, сказал Румянцев. — Были бы у всех такие жены, так и скандалов в семьях не было бы — терпеньем и кротостью брали бы, жены-то!

— Может, и так, — покивала Елена Диомидовна. — Только где наберешь всех подряд терпеливых да кротких? У тебя Катя — тоже душа покорная.

Катя Румянцева ставила высоко жену Чипурова, а самого Филиппа Ефимовича за глаза пощипывала, не одобряла его увлечения одной тут барышней. По мнению Кати, в Елене Диомидовне чересчур было много смирения. Говорила, что «своего Филиппа она за пазухой отогрела, вынянчила, как мать», потому что была значительно старше мужа. На плотбище в юности замерзал он душой и телом, а Лена, тогда молодая, задорная, обласкала мальчишку с любовью и жалостью. Филипп к ней телком потянулся… А теперь у него на стороне краля есть. Слез жены он не видит, потому что Лена при нем не плачет. Он скажет: надо-де с мужиками побыть, пообщаться. Елена Диомидовна молча кивнет, все приготовит, по мискам, кастрюлькам разложит — неси, угощай, тут салат, винегрет, котлетки, картошка-пюре, огурчики, помидорчики, грибки, сало. И без ропота все она это сделает, как есть от чистого сердца. Другая бы давно окна побила сопернице, а эта будто не видит, не замечает. А Филипп от крали своей оторваться не может, как от груди младенец. Но есть в нем норов-характер, как не быть! Иногда так круто возьмет, что подруга его слезами умоется. А малое время пройдет, опять он большой булавкой к подолу крали пришпилен. Да, говорят, любовь зла. Тут подождать надо, думает Диомидовна, кто кого оборет у них. Только она бы на месте той не так поступала: скромно помалкивала б. А краля-то любовь свою всем напоказ выставляет. Ну, вернулся Филипп Ефимович с юга, привез подруге дорогой гарнитур, пеньюар там какой-то. что ли. Надевала б в положенный час, носила себе и ему на радость, а краля давай пеньюар тот показывать всем на работе, перед бабами выхваляться. Ах ты, наказанье господне! Зачем, к чему? Не понять никак этого Елене Диомидовне… Конечно, у него положение: он директор, а жена — сторож в конторе. А тут еще годы. А тут еще эта искалеченная нога…

Николай Савельевич, зная семейную ситуацию Чипуровых, с пониманием, сочувствием, как и Катя его, относился к Елене Диомидовне, сравнивал ее в мыслях с Евлалией, а подругу Филиппа Ефимовича — с Ксантиппой. Когда-то Румянцев увлекался Эразмом Роттердамским и мог читать наизусть целые страницы из его «Разговоров запросто» или из «Похвалы глупости».

— Так я к вам зашел позвонить, Диомидовна, — сказал Румянцев, снимая унты у порога.

Дозвонился он быстро, ему пообещали приехать завтра и телефон посмотреть, и телевизор исправить.

— Спасибо, хозяйка. Пойду домой. А к матери моей, Диомидовна, ты все же съезди. Я тебе после скажу, когда она на ноги встанет…

Мать Румянцева, Лидия Евтихиевна, была не знахаркой, не ворожейкой, а настоящим экстрасенсом. Врачи Парамоновской районной больницы, когда не могли одолеть некоторые заболевания, тихонько отсылали к бабке Румянцевой.

Любопытная это была старушка. Когда спрашивали, как она лечит, о годах ее, Лидия Евтихиевна громко (у нее слабел слух) вступала в беседу.

— Царя с трона сняли — мне семнадцатый шел. И я уже знала-те, что помогать людям буду. Земский врач посмотрел на меня-те однажды и родителям моим доложил, что у меня есть гипноз.

Мать Румянцева была ярой противницей водки, не уставала воспитывать жившего с нею сына-холостяка Бориса, отменного рыбака гослова, мужика вообще старательного, но который нередко страдал с похмелья. Пьянство Лидия Евтихиевна называла «собачьим мясоедом». Свежему человеку послушать ее было приятно. Любил с нею вступать в разговор и Николай Савельевич.

— Про телевизор-те, Коленька, еще батюшка мой, помню, сказывал, что будут-те, значит, когда-нибудь деревянные ящики в каждом доме, и все в них станут показывать, что творится в Москве и что в Питере.

— Ну прямо вот так и сказывал? — выражал недоверие Николай.

— А ты, милый, слухай и матери не ставь тычки!

— Умный, выходит, был дед у меня, если так далеко прозорливость его заходила, — соглашался поскорее сын с матерью.

— Умный и дюже чуткой! Поди, бог его в том надоумливал.

— Бога нету.

— Ты грамотный, я старуха темная. Оставь мне свое, а сам со своим-те останься. Вот мы так и разминемся, не зацепим друг дружку. — Лидия Евтихиевна, будучи верующей, на религиозные темы рассуждать не любила. — Батюшка мой, Коленька, вот как у меня на ладошке со своими разговорами! Он еще говорил, что серп и молот по всей земле пройти должны. И пройдут!

— Обязательно, мать, только не так скоро, — поддерживал эти здравые мысли сын.

— Мой батюшка, крестьянин, Ленину верил. А твой отец за Советскую власть-те голову на фронте сложил…

Мать вспоминала, сын слушал, как до войны они жить крепко начали, как отец его рыбу ловил, сдавал на рыбозавод помногу, в почете ходил, но война началась и нормальную жизнь людей с пути сбила.

— Вот-те уехал Савелий мой на ту сечу и не вернулся, родимый…

На этом месте мать умолкала, не желая бередить дальше не зарубцованную на сердце рану.

О своем лекарстве Лидия Евтихиевна распространяться не желала, но уж если ее долго упрашивали, уступала и говорила со вздохом:

— Скольких людей-те я вылечила! Заикастых, припадошных, мочи не держащих… Мужичков, у которых мужская-те сила пришла в истощение. И делаю я все глазами да вот руками этими-те. — Глаза ее, очень юркие и блескучие, были утоплены в густоте глубоких морщин, а руки, с напухшими жилами, ярче слов говорили о ее неизбывном труде. — В моих руках какая-то быстрость есть… А приходят-те многие, разные… Один, Глазков, ко мне постучался — пустила. Он руку поднял, а у него там, под мышкой, красно, нарывает. По-простонародному эта болезнь называется «сучье вымя». Иди, говорю, в больницу, они там вырежут. А Глазков мне: нет, бабушка, я без ножа хочу… И обошлась ведь я-те без ножа! А он, Глазков-то, начальник в том месте, куда пьяных с улицы подбирают и мозги им проветривают… Потом у него же, у Глазкова, мальчик шести годков от испуга не говорил. Я с мальчиком-те неделю маялась, сама в ослабление пришла… Взяли мальца от меня, он до дома дошел и сказал: «Это наша изба». От радости мать с отцом плакали… Сама я лечу, но силы свои теряю. Сразу и слабость, и стук в голове… Еще от чего я лечу? От отечки спасаю, у кого ноги в суставах болят. И все-те без всякой мзды. Было бы от людей ко мне уважение… Я не такая, как в Кудрине была Пея-Хомячиха, которую-те, спекулянтку, гадалку, обманщицу, в каталажку упрятали. Меховщину она прибирала к рукам, какую у Хрисанфа-охотника в зимовье крали. Ну-те, по паршивым делам и расплата!.. Ох, голова моя… — Лидия Евтихиевна охватывала руками седую голову, мотала ею. — Стучит, стучит… На Алтай к родне ездила — там хорошо-те мне было! Оттуда вернулась, как в шайку упала… А жизнь моя трудная: прожила за холщовый мех. Муж погиб, так с тех пор в одиночестве-те. Без мужика жизнь бабе скудная…

Вспомнив о матери, Румянцев ругнул себя, что давно уж не навещает старуху, а все у других расспрашивает, как она там. И что в подпол упала — дочь в письме написала. Катя изредка ездит проведать свекровку, да Катя сама недомогает, то в больнице, то дома лежит. Соберется он к матери, завтра же соберется! Только порог переступит, мать кинется сразу готовить и стряпать. Мастерица она у него в поварских, пекарских делах…

Шагая по темной улице, Николай Савельевич увидел в окнах директорского кабинета свет. Потянуло зайти в контору, узнать, чем там Филипп Ефимович занимается в неурочный час. Он свернул к водоразборной колонке — красивому срубу из круглых бревен, с покатой крышей и фигуристым козырьком, который вполне защищал от дождей и снегопадов. У крана подступы были расчищены, лед отдолблен, снег отметен. Приятно было воды набрать и просто взгляд бросить со стороны, шагая мимо. Под козырьком ярко горела электролампа.

Остановка автобуса тоже сделана с выдумкой: и формой, и отделкой привлекает внимание, раскрашена и лавочки в нишах. Таких автобусных остановок и в Парамоновке не найдется. Что ни говори, а щеголевато себя наряжает Заовражинский леспромхоз! Приметный поселок, отрадно в нем жить.

Контора внушительная, на бугорке, со стендами, где под стеклом фотографии ветеранов войны и труда, с плакатами, лозунгами, Доской показателей. Перед зданием конторы лежит пустырек. С весны надо взяться и пустырек этот облагородить: сирень посадить, облепиху, синеплодную жимолость. Можно даже ранет, полукультурку аллейкой распределить. Ранним летом — цвет, аромат. Осенью — краснозобые яблочки. В соседнем районе, еще более северном, много садов. Там сил не жалеют на украшение земли…

Пустырек перед Румянцевым лежал туманно-снежный. Все обволакивала колючая мгла. Николай Савельевич поймал себя на том, что в кусучий мороз размечтался о летнем саде. Неужели еще не всю романтику из души годы выстудили? Хорошо, если так. Мало природу-матушку просто любить, ее надо и защищать, и украшать добрыми человеческими деяниями. Во все времена года природа дивна, много найдешь в ней и много увидишь, только душой не черствей. Вон в пелене проглянула в золотой поволоке серебряная щербина луны, а то не видно было ее в эти дни. Четче видно стало дымы, лениво ползущие ввысь белесыми султанами. Избы обрисовались: какие едва темнеют, какие желтеют слегка, точно бронзой обшитые, тонким листом. В окнах мерцают огни, и кажется, что и они прихвачены холодом. Мрачно смотрится остропикий лес, охвативший кольцом поселок. И звезды, вслед за луной, начали взблескивать. Снег от этого чуть засветился серебряной пылью. В небе был виден след самолета-высотника.

То там, то тут тенями во дворах скользили скрюченные собаки. Поленницы дров у заборов были похожи на огромные сундуки, покрытые бело-синими пуховиками. Сугробы под ногами издавали пронзительные, визгливые звуки. Румянцев вспомнил, как ведет себя в морозы кот Тишка. Кот ловчий, любил до морозов выйти в кладовку покараулить мышей и крыс. А теперь за порог боится перескочить. Когда отворяют дверь и холод вкатывается в дом, Тишка вскакивает, трясет головой и отбивается лапами от клуба стылого пара. Забавно смотреть на кота и ребятишкам, и взрослым.

У конторы стояла «Нива». У Чипурова сидел в кабинете молодой человек, черный, усатый, широкоплечий.

— Познакомься, Николай Савельевич. Это представитель от сельского хозяйства соседней области… Садись, заместитель, послушай наш разговор. — И Чипуров обратился к позднему посетителю:

— Так что у вас вышло с лесом в соседнем районе?

— Чистой воды обман! — голос у посетителя был бархатистый, тон сдержанно-ровный, но недовольство прорезывалось и в словах, и во взгляде черных, красивых глаз. — Отдали мы «Ниву» в аренду за пятьсот кубометров, все документы оформили. Ваш коллега, Филипп Ефимович, которого недавно сняли с должности и судили за браконьерство, «Ниву», считай, ухряпал, водил нас за нос, водил, пока у кормила стоял, и ни бревна не дал! А я в их леспромхоз привозил еще три тонны электродов. Только мошенники и могут так поступать. Вы, я думаю, понадежнее будете. Вам надо бы познакомиться у нас с директором завода «Электропечь». Предприятие готово в обмен на лес поставить двести тонн труб «сотка». Вы много тут строите, вам нужен такой металл.

— Нужен, конечно. Как не нужен! — Чипуров погрузился в раздумья.

— Я прошу принять в Заовражный от нас двадцать человек. В основном — с семьями, — сказал представитель.

— Куда женщин девать? — спросил Чипуров.

— Куда мужчины, туда и они. Подобрались здоровые, на любую работу в тайге согласны. Лишь бы им трудонорма была, а нам шел за это лес.

— Люди нужны Заовражному, — говорил Чипуров. — Вот сидит кадровик… Обдумаем, где разместить, куда направить и дадим ответ.

Поздний гость распрощался и ушел.

— Были у меня на днях Дубов, Мержин, Султанов… — сказал Чипуров.

— А Султанчик как к этой компании приклеился? — у Румянцева напряглись крылья носа, взгляд уставился удивленно на Чипурова.

— Ехал мимо — машина «разулась», к нам в гараж закатили. Я к себе пригласил — в бане попариться. Ждем сидим, пока истопится. Потчует меня байками. У Султанова же язык — как осиновый лист, трепыхается, без устали мелет. Вдруг машина к калитке подруливает. И вот оно — здравствуйте — нефтяное начальство из области. Чаю попили, поговорили о деле. Оставлял ночевать, они отказались. А по дороге, представь, карбюратор испортился. И это случилось неподалеку от зимовья Савушкина. Султанов туда и привел ночевать полуокоченевшую братию!

— Не впервые Хрисанфу Мефодьевичу выручать таких бедолаг, — заметил Румянцев.

— Гринашко звонил, — вспомнил вдруг Чипуров.

— Давно не видал его. А так иногда охота с ним перемолвиться. — Николай Савельевич вовсю пыхал табачным дымом, норовя отогнать его в сторону.

— Просьба к тебе, — сказал Чипуров. — Мне наш редактор Павлинов статью заказал для газеты. О планах, о наших делах. Немного скажи, говорит, о своем лесорубском пути. Я обещал, но из меня сочинитель… Лучше бревна пошел бы на эстакаде или в тайге ворочать! А надо, коль слово согласия дал. Ночь не посплю сегодня, набросаю, а ты посмотришь потом, хорошо?

— Пиши хоть роман, Филипп Ефимович, прочитаю и помогу тебе текст поправить, — согласился Румянцев.

Они направились к выходу. Филипп Ефимович везде погасил свет, кроме приемной. Через какое-то время сюда должна была подойти на дежурство Елена Диомидовна.

2

Чипуров полуночничал. Писание статьи в газету было для него настолько мучительным, слова подходили одно к другому так туго и так плохо склеивались, что, казалось, стоит дыхнуть на них, и они разлетятся — останется чистый лист. Лист надо будет снова засеивать строчками, в которых, как наставлял его редактор районки милый Павлинов, должна «прорастать мысль». Веселый он человек, Павлинов, любит попеть на рыбалке, побалагурить всласть. А после того, как побывал на Кубе, часто затягивать стал песни острова Свободы, да так, точно уж не чалдон какой-нибудь, а настоящий латиноамериканец: и темперамент испанский, и телодвижения, и жесты, и блеск в больших карих очах. Личность примерная и приметная в Парамоновке, веселостью истинной одаренная. Давно и прочно сидит Павлинов на редакторском стуле, дело знает и ведет его очень исправно. На этой работе и волос уже потерял немало, приходится от виска и затылка начесывать слева направо, чтобы прикрыть прогалызину. И давал он советы толковые со страниц газеты. Тоже вон и ему, Чипурову, подсказывал устно: у тебя, говорит, Филипп Ефимович, в строках должна «прорастать мысль». Правильно, без мыслей и носа высовывать не следует здравому человеку!

Мыслей у Чипурова хватало, но они как-то не желали выходить наружу, «прорастать» в строках. Лезла «голая цифирь» по кубометрам в хлыстах, в разделке, по запасам на нижнем и верхнем складах, по реализации готовой продукции. Навязывались «жалобные мотивы» о том, сколько чего леспромхозу нужно, в чем где отстали, в чем забежали вперед и раскорячились, говоря по-простецки. Всего было много перед глазами, а цельной картины, «густого рассказа», как опять же наставлял Павлинов, не получалось, хоть ты убей. «Это, други-приятели, дельце позаковыристее, чем запомнить мотив чужестранной песенки и повторять часто слова: «Уна, уна… сакраменто!» — подшучивал сам над собой Чипуров.

Филипп Ефимович еще раз сварил чай, выпил без сахара, помучился с часок над страницами и лег на диван, заложив руки за голову. Во всем большом теплом и светлом доме он сейчас был один. Жена ушла в ночь сторожить. Младший сын после техникума уехал работать в другой леспромхоз, старший, женатый, живет в Заовражном отдельно. Вспомнил о сыновьях, и думы потянулись к отцу, славному деду, неугомонному труженику. Отец его обликом сильно напоминает писателя Короленко… Какое щемящее чувство вызывает память о близких дорогих людях! Сколько всего в тебе вдруг взбудораживается, картины и образы чередой наплывают из пережитого — бери их, записывай, запечатлевай! Но как? Филипп Ефимович будто услышал давно сказанные отцом слова и отнес их сейчас на свой счет, произнеся вдруг шутливо:

— Ну что ты за человек — не украсть, не укараулить!

Действительно: красть не крал, а укарауливать может. А батька его — замечательный дед! Что речь, что улыбка, что жесты. Мать Филиппа, тоже добрейшего человека, похоронили уже давненько. Пристала к отцу соседка, безмужняя баба. Видели все, говорили — не тот товар. Ан окрутила белобородого дедушку! Бабища на центнер весом, в словах неуемная — потоком их извергает. И слова какие-то крупные, как булыжники, бьют по барабанным перепонкам, гудят в ушах. И к месту, не к месту кидает их — слушать замучаешься. А дед начнет говорить — как ручеек струится. О детях своих скажет бывало:

— У меня-то их шестеро. Пить-гулять отцу было некогда. Дети в труде выросли. Тот же Филипп. Это не тот Филипп, который не туда влип. С умом, в труде шел по жизни и на дорогу вышел, на светлое место из потемок-то выбрел, хотя и в таежной глуши сызмалу… А мне воевать пришлось с начала и до конца. Дорога моя шла домой от эльбинского моста…

Стоит в ушах голос отца — душевный, распевный, и все существо Филиппа Ефимовича наполняется лаской, глубоким чувством к родителю.

— Я, други, кадровый рабочий шпалозавода, — на звонкую струну нижутся слова отца. — Работали, устали не знали. Рабочий да крестьянин всегда были на земле главными хозяевами. Теперь все машины да роботы — смотрим, читаем, слышим. Но и они не заменят нас, человека. В помощники надо их взять, а власти давать им нельзя. Что человеком порождено, то пусть человеку и служит… А порождение ума и рук, опять же, бывает и доброе, и злое. Вот от злого нам бы избавиться! Неужели не договоримся? Должны… Я в основном строитель — дома деревянные для людей мастерил. От своего простого звания не открещиваюсь, а горжусь. Не поп, так в ризу не одевайся. Да и риза таким, как я, не к нутру. Раньше старые люди говаривали, и я повторю за ними: бог не без милости, а мы не без доли. Ежели жил, то должна по тебе память остаться добрая…

Отец в армию провожал Филиппа — наказывал храбрость и честь всегда при себе носить. Служил Филипп Ефимович в Энске, год там учился в танковом полку, получил специальность водителя, а звание — младший сержант. Оттуда в Калининградскую область попал, назначили заместителем командира взвода. Служил образцово, ходил в активистах, авторитет имел — выбрали секретарем партийного бюро.

Армия — школа могучая. «Партизаны» к ним приезжали — сбор офицеров запаса. Смешно было поначалу на них смотреть: выправки нет, жирок отложился там, где ему быть не должно. Подтянуться на турнике не могли. Сильно отличались, когда поступали «на перековку», от кадровых. А у многих «запасников» были значки на груди: механик-водитель второго класса.

На учениях «партизаны» падали с колейного моста на подъеме. Небрежно преодолевали эскарпы и контрэскарпы. А преодолевать их надо так ловко, чтобы, как говорится, не вытряхнуть себе мозги. Механик-водитель сидит на танке справа на кромке гусеницы. От этого происходит смещение центра, тут надо привыкнуть и линию центра чувствовать. Ну, «партизаны» и на пузо садились, и всяко. Но тренировались, учились, и никто не смеялся над их неуклюжестью. Месяца через два это были уже настоящие танкисты, воины, офицеры. А достигалось все постоянным трудом: из люка после учений и учитель, и ученик вылезали мокрые…

Армия осталась у Чипурова в памяти на всю жизнь. А потом — тот же славный сплавной участок Когоньжа. Летом — плоты, зимой — трелевка в Борках…

Из всех увлечений единственная, пожалуй, и неизменная — это охота. С сыном брали медведя в берлоге. Лося однажды стрелял, пуля прошла навылет и по хребту задела лайку по кличке Грозный. Свет меркнул в прекрасных и умных собачьих глазах, а им с сыном душу рвала на части жалость, досада на такую оплошность. Было печали, было…

Директором стал не по желанию, а вот теперь за восемь лет понял, что нужен здесь был, и кое-что сделать успел.

Что еще вспоминается? Личное взять? Любовь его к Вике, учительнице английского языка? Да полно! Разве это в газету надо? Встань с дивана, сядь снова к столу и напиши все о плане, о лесе, о нуждах своих. Пиши, а Румянцев поправит: он на писании «собаку съел».

Назавтра страницы прочел Николай Савельевич и сказал:

— Суховато, конечно, но делово. Можно б лирики дать… Однако, Павлинов решит, надо ли.

— Какая там лирика, когда напряжение сплошное, — отмахнулся Филипп Ефимович.

— Напряжения, конечно, хватает, а что еще дальше будет… — Румянцев задумался. — А было же время, когда даже предрики и райкомовские работники почти каждую субботу на рыбалку, а то на охоту ездили! Помнишь Юсупа Каюмовича? Веселый был человек, душевного склада. Высокая должность его не портила, и как председатель райисполкома он в деле своем всегда проявлял беспокойство.

— В те годы я его видел, но не общался с ним, про сто не приходилось. На одну ногу Юсуп Каюмович сильно хромал.

— Да. С ним был случай на рыбалке у моего брата Бориса… В конце октября тянули Макабиху неводом подо льдом. Надо было одним крылом снасти быстро исток перекрыть, чтобы щука не успела выйти: она же торпедой в воде идет, тут не зевай. Юсуп Каюмович взбудораженный, красный, целиком весь азартом охвачен. Ухватился за тягу и вперед всех шустро поковылял вдоль берега. А там кочки, он запнулся и упал, в живцах выкупался — ладом-то еще не промерзло. Мужики глянули — нету предрика, даже и головы не видать! Брат мой Борис побежал, отыскал его в кочках и наругал. Юсуп Каюмович бросил веревку и похромал в избушку — была неподалеку. Сам весь недовольный и злой.

— Весь интерес — когда притоняться начнут, а его отсадили! Поневоле губы надуешь, — сказал Чипуров.

— Ну слушай. Рыбакам неудобно стало, что предрика прогнали, да еще выговорили, чтобы не совался туда, где не может… Невод вытянули, много добыли рыбы, в избушку пришли. Смотрят — пол выметен, стол выскоблен, посуда блестит и по полкам расставлена. При виде такого Борис еще пуще неловкость за свою ругань почувствовал и вкрадчиво спрашивает: «Из чего уху варить будем, Каюмыч?» Тот буркнул: «Из ершей!» — «Может, окуней, щук добавить?» — «Можно и щук с окунями!» Закипело в ведре, забулькало. У Бориса с собой было взято из дома килограмма два мороженных пельменей. Он высыпал незаметно все их в уху… Есть сели, Юсуп Каюмович юшку попробовал и говорит удивленно: «Вкусная, но какая-то это… мучная». Есть рыбу стал и опять: «Странно, к костям-то тесто прильнуло!» Молчат мужики, едят. Борис им сказал, что надоумился понаваристей уху сделать… Все поели и вышли из-за стола, а Юсуп Каюмович остался. Наверное, еще полчаса просидел после всех, пока до дна не опорожнил ведро. Перед ним образовалась гора костей вперемешку с пельменными кожурками. Пот катился с него в три ручья, лицо стало медно-красным. В азарте еды председатель райисполкома так и не понял, откуда взялось в ухе это тесто.

Посмеявшись, Чипуров и Румянцев сошлись на том, что рыбалку и рыбу Юсуп Каюмович любил до одержимости. Теперь он давно уж пенсионер и, живя в городе, сильно скучает по парамоновским здешним местам.

3

Людям Гринашко привык доверять, особенно тем, с кем долгие годы жил и работал. Но усомнился в честности шоферов своего лесозаготовительного пункта, когда они «удлинили» дорогу от Осипова до Чижапки, этот сотни раз клятый зимник, где одно Комариное болото чего стоит. До сих пор зимник укладывался в семьдесят пять километров. Иван Александрович раньше сам выверял его по спидометру от верхнего склада до нижнего. А тут водители лесовозов стали писать в путевых листах чуть ли не сотню верст. Гринашко заело, что его, старого воробья, хотят провести на мякине. Не в лишней доплате дело, а в совести. Быть натянутым за нос начальник участка не захотел и, чтобы прекратить все дальнейшие споры, решил лично пройти и вымерять зимник капроновым шнуром. Работа не скорая, зато верная. По дороге зимовья есть, у костра ночевать не придется. В напарники Иван Александрович пригласил своего свата Бучельникова, Сергея Даниловича, вышедшего недавно на пенсию. Внучка Сергея Даниловича называла дедушку «дед Секлей» — не выговаривала его имени полностью. Гринашко тоже стал иногда так называть свата.

— Ты готов, дед Секлей? — Начальник участка зашел к нему рано, как договаривались. — Харчей бери дня на четыре. Топор не забудь. Пилу я скрутил, обмотал, приторочил.

— Топор вот лежит. Чай, сухари, сахар, соль, масло в мешке с вечера, — сказал Бучельников. — Идешь дальше — съешь больше! Хотя у нас там в избушках еда найдется. Когда в прошлом году охотились, много кое-чего туда завозили.

— На то не рассчитывай, сват. Я раз понадеялся на старый запас, дошагал налегке до Малого Амелича, заглянул в зимовье, которое на берегу, снял сухари с гвоздя под потолком, а они зеленые — собаки не стали грызть. Банки с тушенкой в ржавчине. Одну открыл — она тухлая. Клацнул зубами, как тощий волк, и подался искать глухарей. Тайга в таких случаях выручает, сам знаешь…

— Продукты в зимовье портятся быстро, а на лабазе нет.

В движениях Бучельникова Гринашко заметил скрытую неохоту. Жена Сергея Даниловича, черноглазая Фаина Автономовна, стояла рядом и опечаленно как-то смотрела на сборы мужа. Гринашко понял, что она отговаривала его идти с ним замерять зимник.

— А меня супруга не держит, когда я в тайгу собираюсь, — многозначительно заметил Иван Александрович.

— Может, оставим эту затею, сват? — Бучельников поднял глаза и уставился на Гринашко вопросительным взглядом. Лицо Сергея Даниловича, сухое, с характерными впадинами на щеках, выжидательно напряглось.

— Дед Секлей, не отлынивай, поздно! — повысил голос Иван Александрович. — Согласился — потопали. Собак возьмем, ружья на всякий случай. Низко кланяться будем дорожке и часто. За три дня хода поклонов с тысячу ей отобьем! Не позволю шоферам дурачить Ивана.

— Мало еще ты горя хапанул с этим зимником, — сказал Бучельников, засовывая в мешок зачехленный топор. — По пять тракторов на Комарином болоте топили. А сколько зимник доброго леса сожрал! Гатили, а хлысты целиком уходили, как в прорву.

— Да она прорва и есть ненасытная. ГТТ вон какой проходимости, и то твой Володя частенько по кабину ныряет. И зимой на заносах ему достается! Клин потащит по профилям — троса лопаются.

Бучельников, слушая речи свата, похмыкивал. Он увязал мешок, поставил его у порога, снял со штыря на стене ружье, патронташ, заткнул стволы масляной тряпкой, прислонил старую «тулку» к дверному косяку, а патронташ надел на пояс, туго им затянулся. Тут же висел короткий охотничий нож в кожаных ножнах.

— Кожу е… кожу е… кожу ели! — протянул он насмешливо, в своей обычной манере шутливого балагура, рассказчика. — Это так один друг малограмотный житие святых читал! Поразило его, когда дочитался до смысла, что святые так скудно жили — кожу ели! Ничего, сват. Как говорится, где наша не пропадала! Собрались и пойдем. Меня Фаина не держит! Видишь, стоит улыбается… Я еще чай не пил. Давай, сват, со мной по литровой по кружечке на дорожку!

Гринашко от чая отказался, но присел подождать.

— Пей, дед Секлей, наедайся, — приговаривал со смешком Гринашко. — Ты, Фаина, ему наливай пожирней, а то что-то и блесток не видно!

Сергей Данилович пошвыркивал чаем, дул на горячий пар.

— Ты говоришь — лесу доброго много болота съели! Тысячи кубометров каждый год недосчитывались. А уже пять лет на чижапских борах толкаемся. Много взяли оттуда, но и потеряли значительно. То что в болота уложишь, раньше в план шло, защитывалось. Потом это дело прикрыли. Вот тут и пошли убытки. Плачешь, а валишь в болото первосортный сосняк. А не будешь гатить — ничего и не вывезешь!.. На меня начальник один из области все по телефону шумел: «Что ты на своем зимнике по неделе пропадаешь?!» Отвечаю: «Эта дорога ни в какое сравнение с другими не идет — все в ней тонет, все вязнет!» Он поучает оттуда, из теплого кабинета: «Вы ее мните, накатывайте! Знаем мы зимники! Знаем, как кур общипывать!» Я в сердцах ему выложил: «Возьмите и покажите на месте здесь! У нас весь поселок стоит на бугре — песок просеянный. А стоит Чузик перешагнуть, податься в чижапскую сторону, так начинаешь торфяную жижу хлебать!» Допек я его — прилетел. С утра снаряжаться давай. Я хлеба с собой десять буханок беру. Начальник мой глаза вытаращил: зачем, мол, столько? А там у меня, говорю, мужики из болот теплый пар выпускают, им трудно и голодно. Если не привезем припасы — заматерят нас с тобой… Ладно, сели на трактор, поехали. И пяти-шести верст не продвинулись — вот уж и техника наша, утопшая и разутая, начала попадаться. Механизаторы злые, на слово лютые. Шум, гам. А тут я еще к ним со своей глоткой луженой подхлестнулся. Да только что кричать, когда действовать надо. Лед толстый вроде, коркой схватился, а как наступит какая машина потяжелее, так проломит, поюзгается и сидит, точно медведь в петле. Давай эти корки льда мы нарочно кромсать, чтобы тепло из пучины выпустить и холоду туда напустить. Вскроешь болото, загонишь в него мороз да бревен побольше, смотришь, схватило, сковало — можно вперед немножко продвинуться. И так в разных местах, по нескольку раз ломали лед и заново намораживали… Видит начальник мой такую картину и уж молчит, в карман за советом не лезет… Семь дней мы так ехали с ним до лесоучастка! Мужики у костров снег в ведрах таяли, чай кипятили и с хлебом, что я прихватил, да с салом, что про запас у них было, пили. Завтрак, обед и ужин — все вместе. Дождались мы с тем товарищем вертолета, который вахту привез, и в Осипово. Напарился он в бане, восстановил на хорошей кормежке силенки и перед тем, как в город лететь, мне сказал: «Дорога у тебя каторжная. Лес, по ней вывезенный, оплачивать золотом надо!» Я про людей стал говорить, мол, они тут двужильные, с верблюжьей выносливостью. И свои, постоянные! А те, которые, значит, залетные, долго не выдерживают — на пригорки бегут, где повыше, посуше.

Бучельников глазами посверкивал сквозь чайный пар, слушая речи свата: любил, когда хвалили коренных осиповцев, отмечали их тяжкий труд.

— Гнус, болота, мороз — все на своем горбу переносим, — закруглял разговор Иван Александрович. — Зимой рано с постели соскакиваем, а летом — еще раней, чтобы, как говорится, успеть управиться до паутов. Не будет трудового человека, не станет и начальства на земле. Пойдем-ка с тобой, дед Секлей, да как следует лямку потянем! Пока все харчи не съедим, не попустимся.

— Мужику пахарю работа слаще сахару, — присказкой ответил Сергей Данилович.

На улице была сутемень. Бучельников поманил собаку. Нехотя приюлил от сарая грудастый, лобастый пес, по внешнему виду чистокровная лайка.

— Не знаю, как его до меня величали, а я Шариком окрестил, — сообщил сват свату. — С буровой знакомый привез. Может, пойдет кобелишка за зверем.

— За колбасой! — фыркнул Гринашко. — Наверняка подхалим, лизоблюд, одним словом — бакулка. Вот и кличка ему настоящая, кстати: Бакулка. У столовой буровиков был первым подъедалой. Поди еще курит и водку пьет!

Бакулка сидел, задрав морду, будто высматривал что-то в звездном, еще не просветленном небе.

— Во, во! — Гринашко ткнул рукой воздух над головой. — Вертолет дожидаешься, парень? Бурильщики прилетят — котлетку песику бросят! Бакулка — вахтовая собака.

— Совсем опорочил беднягу, — обидчиво буркнул Сергей Данилович, нутром чувствуя, впрочем, что сват его прав. — Тайга покажет, какой он такой…

— Ну кто, дед Секлей, тебе за здорово живешь в наших урманных местах отдаст добрую лайку? Опытный, умный, а тут как мальчишка судишь… Я здесь четверть века, уйму собак перебрал. Были хорошие, такие, как Серый сейчас, старик уже, правда, А лучшим из лучших — Жулик один. Вот его да Шарко Хрисанфа Мефодьевича только и можно рядом поставить. Обоих нету в живых, а память по ним осталась светлая…

Сергей Данилович вообще не был спорщиком по-пустому, но возразить всегда мог, когда считал это нужным: у него про запас всяких историй; случаев, бывальщины хранилось в голове и на сердце много. Свату он собирался ответить насчет собак, о том, как их хвалят, вздыхают по ним хозяева, чуток позже, а теперь не мешал Гринашко переживать по утрате Жулика, в смерти которого был косвенно виноват его сын — Володя Бучельников.

А Гринашко действительно, как только ему напоминали о Жулике, впадал в истинное переживание, подобно тому же Хрисанфу Мефодьевичу о его славном Шарко.

— Эх, Жулик, Жулик, — вздохнул Иван Александрович. — Такого, как он, у меня больше не было и не будет…

Жулик мог по двое суток лежать «под соболем» — держать зверька на дереве. Уже не получалось лая — одна хрипота, а все не уходил, ждал хозяина. Однажды сын Гринашко, тоже Володя, вырубал из коряжника, из дупла, соболька да впопыхах в сумерках рассек собаке полбока — три ребра развалил! Домой в рюкзаке его притащил. Иван Александрович с работы домой вернулся, видит — жена с заплаканными глазами у печи стоит. Рассказала, что сын кобеля поранил… Подошел Гринашко к собаке, она чуть хвостом шевельнула. Взял ее, поднял, смотрит она на хозяина со слезами на помутневших глазах, то руку полижет, то зубами слегка сожмет: так ей больно и совестно. Позвонили в Кудрино ветеринару Чагину, тот выслушал и спросил, есть ли дома медвежий жир. Оказалось, что есть. Мажьте, говорит Чагин, рану обильно этим жиром и давайте по ложке столовой три раза в день… Недели две минуло — лайка ожила: чисто все заросло, не гноилось. И запросился опять Жулик в лес. Володя Бучельников собрался дорогу мять на бульдозере — ноябрьские праздники были. Люди гуляют, а ему, как дорожнику, некогда. Грузы по трассе везут днем и ночью на нефтяные промыслы, а тут перед этим буранило, болотины перемело. Ехал Володя в дорогу надолго, взял с собою ружье, может, где по пути глухари, косачи попадутся. Жулик увидел — рвется с цепи, скулит. Взял в кабину, отправились… Расчищает заносы Володя, буровит снег. К вечеру сильный мороз поднажал. Жулик бегал по кромке дороги и глухаря поднял. Села огромная черная птица на самой макушке сосны. Володя мотор заглушил, пошел скрадывать, выстрелил. Сразу глухарь не упал, а пролетел еще метров сто. Собака подранка найти помогла, Володя вернулся с добычей, положил тяжелый трофей в кабину, стал заводить, а пускач прихватило. Пока грел, мотор запускал — совсем стемнело. Нож у бульдозера поднятый был, начал его опускать — резко вышло, с лязгом о мерзлую землю. И что-то кольнуло в сердце — будто всхлип или стон услыхал. Выскочил, забежал вперед, а там, под ножом бульдозера, собака лежит, пополам рассеченная. В кочках лежала, в траве…

— Володя тогда вместе со мной по Жулику плакал, — проговорил Иван Александрович. — Как заведем разговор, так слеза подступает, в носу свербит… Вот ведь судьба у собаки! От топора спасли, а бульдозером насмерть решили.

— Человек человеку рознь по судьбе и характеру. Собака собаке тоже, — высказался Сергей Данилович и оглянулся: по пятам за ним понуро шагал Бакулка. — Смотри, даже бегать по сторонам ленится! Твой Серый помаленьку следочки, пеньки обнюхивает, а этот безрадостный, ничто не интересует его, будто и не собачьей породы.

— Охотника из него не получится, я сразу сказал. На унты ценный мех! От жира лоснится. — Гринашко остановился. — От того берега начнем мерять. Достану шнур…

Он ловким движением плеч сбросил рюкзак, стал развязывать. Бучельников, глядя ему в затылок, беззвучно посмеивался.

— А помнишь, на прошлой охоте Блохин из Кудрина своего кобелька в зимовье привозил? Тоже бакулка! Побегал немного с нами по тайге и к избушке вернулся. Мы тогда на другой день утром в зимовье пришли. Пес за день и ночь так проголодался, что кисы с охотничьих лыж сожрал и дерево в щепки изгрыз.

— Лыжи добрые были… Я сказал Блохину, когда еще соберется сюда, чтобы не брал ту собаку. Беспутным не по лесам бегать, а на цепи по дворам сидеть и брехать на кого ни попадя.

Шнур Гринашко достал. Белый, смотанный и завязанный, как вожжевка, он еле приметно лежал на снегу. Бучельников поднял его из-под ног, положил на левую руку в изгиб локтя. Они спустились к речке. Запорошенные снегами, в набирающем силу рассвете стояли вдоль берега моторные лодки. Когда уже шли по льду, Сергей Данилович показал кивком головы на высокий ярок, искромсанный мощными гусеницами вездеходов.

— Это здесь мой Володя тогда страху набрался, — сказал Бучельников.

— То самое место, — подтвердил Гринашко. — Страшное лето было, впору и голову потерять…

Сухое, знойное лето без пожаров никак не обходится. Прежде в Нарыме засухи редко бывали, также, как и гроза в январе. Больше дождями мочило, чем солнцем выжаривало. Но в последние десятилетия засухи появлялись, как незваный и надоедливый гость. По три месяца кряду не выпадало ни капли, утрами не было видно ни рос, ни туманов. Такую вот сушь пережили недавно: страшное было лето…

Горели тогда кедровники на Миллионном и Котовском. Перестойные были леса, лет по триста стояло у них за плечами. Старость покрывала мохом стволы и сучья, лишайники сплошь обсидели комли и корни. Великаны, кубов по четырнадцать каждый, нередко валились в бурю со стоном и хрястом, обнажая трухлявую сердцевину. У Гринашко возникла мысль вырубать осторожно и понемногу Миллионный и Котовский. С лесхозом достигли договоренности, и кедровые эти массивы отдали осиповцам на порубку с условием делать ее аккуратно. Этот пункт в договоре можно было и не оговаривать, ибо Гринашко по складу натуры не мог вредить тайге. Кедрачи перестойные начали вырубать узкими лентами, с сохранением всего подроста, не применяя валочные машины. Только взялись за умную, плановую разработку, как пришел приказ свыше — не трогать кедровники. Гринашко повесил голову — пропадет древесина. Да и какая! Подсчеты давали объем: два миллиона кубометров. С одного кедра выходило шесть «пятер», шесть концов по пять с половиной метров. Гнилья в тех борах было много, и уже короед завелся. Не исключалась опасность появления шелкопряда. Если еще и этот мохнатый зверь в образе проволочно-шерстистой гусеницы навалится, то никакой химии с вредителем не справиться: разденет бор дочиста, хвоинки не оставит. Но шелкопряд, очаги которого уже были замечены, прийти не успел: кедровники искромсал огонь.

Пожар тушили всем миром. Да разве потушишь, когда огня — море, а техники — сущий пустяк. У людей, собранных сюда отовсюду, в руках были лопаты. С их помощью и сдирали мох, чтобы не дать огню переползти дальше. Но пламя искало и находило выходы, доставало все дальше и дальше. Риску, трудов хватало, а толк был невелик. Пожар гулял, проглатывая гектар за гектаром. Копоть и дым не исчезали на огромном пространстве. Тушить помогали нефтяники из управления технологического транспорта.

Володя Бучельников, может быть, больше других старался помогать, ведь горела его родная тайга. Гусеницами своего вездехода он давил профиля — перемешивая мох с землей, заглушая огонь. Уставал, едва не терял сознание от удушливой гари. За день намучается, надышится — в глазах мутно, молотками стучит в затылке.

Вот ехал он в таком подавленном состоянии с пожара, а темненько уж стало. Чузик надо переплывать. Пустил ГТТ, переплыл, на мели под тем берегом развернулся, поогляделся — все вроде нормально. Ребятишки в речке купаются, но до них далеконько. Задом на берег нужно въезжать, иначе там, на горе, развернуться как следует будет негде. Стал подниматься с отмели на задней скорости, движется потихоньку, вдруг видит — отец бежит к нему со стороны поселка, что-то кричит и руками машет… Обмерло сердце: подумалось, что какого-нибудь мальца зацепил, угодил тот под гусеницу. Воздух не мог протолкнуть из груди — как заклинило. Боль теперь ударяла не только в затылок, но и в виски. Вышел, пошатываясь, глаза зажмурил — открыть боится. А когда все же веки поднял, увидел раздавленный «Крым». Лодка была его собственная — недавно купил в Парамоновке, с отцом вместе ездили. Новьё была лодка, покататься ладом не успел.

Этот случай и вспомнил сейчас Сергей Данилович, когда на ярок подниматься стали.

— Ну, начали, значит, отсчитывать. Я пойду впереди, ты конец шнура держать будешь сзади. Блокнот, карандаш при мне. С первым поклоном тебя, дед Секлей! Верст двадцать пять нам бы сегодня отмахать надо. И не моги, сват, роптать!

Теперь они так и пойдут стометровками, в отдалении один от другого, от черты до черты, которые Иван Александрович уже начал прочерчивать на дороге палкой. Каждый стометровый отрезок отмечался в записной книжке крестиком. Потом крестики сплюсовать, разделить на десять и получится чистый километраж. Шагали и меряли, задерживаясь на мгновение. Разговаривать из-за дальности было им не с руки, молчали. Зато для раздумий простор представлялся широкий. О кедрачах и пожаре всегда вспоминалось Гринашко больно, с острой досадой на самого себя, что он, настырный и пробивной начальник участка, так и не смог выкроить из всего этого дела пользу обществу, хотя возни, толкотни хватило.

Пожар прогулялся по кронам, но сами стволы были только опалены огнем: кора почернела, вскипела смола, но сама древесина сохраняла еще все нужные свойства. Вот тут Гринашко и кинулся проявлять хозяйскую расторопность, написал в управление лесничества области, в объединение своей отрасли, просил дать как можно скорее осиповцам убрать обгоревший кедрач, благо им и удобно, и близко — от поселка всего двадцать семь километров. Если сразу не взять древесину после пожара, то потом будет поздно. На все просьбы его ответом было молчание — глухое, тягучее. Казалось, никому до его государственного вопроса, до его человеческого беспокойства нет дела. Да что там «казалось»: так и было в действительности. От него еще уходили письма в другие инстанции и точно проваливались. Тогда он начал звонить. С тем важным лицом разговор, с другим… На словах понимали, но практически не поддерживали. Препирались, ссылались на какие-то сложности, на запреты. А что запрещать, когда кедровники огнем погублены? Все было странно и походило на какую-то насмешку. Горельник рубить не давали. Так протянулся год, начался второй. И ведь пропали два миллиона кубов отличного леса! Обгорелые кедры теперь повалились от бурь, нагромоздили такие завалы, что не проломиться через них ни на какой всемогучей технике. А короедов порасплодилось на трупах деревьев несметно. Есть опасность, что вредители скоро станут перекочевывать на здоровые массивы хвойника, до которых пожар не дотянулся своим страшным жалом…

А как тот пожар тушили! Не смотрели б глаза на такую работу! Со всего района собрали сюда человек триста. Никто не спешил бороться с огнем — гуляли, спали на мягких прогретых моховых подушках по болотам, задирали головы в небо: ждали спасительных дождей. Но небо сырости не насылало и не сулило даже. Солнце перепеченным желтком висело в зное и дыме. Тушили тайгу, как дом свой родной спасали, одни осиповцы. Не было здесь и ни одного лесника. Гринашко давно возмущается, видя, как скверно несут службу лесхозы. Столько им привилегий, столько всего, а они не торопятся — разве к себе на личный покос на государственном тракторе и государственной лошади. Лесники обязаны дважды в месяц бывать на делянах, проверять, помогать. Но появляются на лесосеках раз в году — по весне, когда стает снег. Вот уж тут они петушатся, где надо, не надо — прикапываются, чтобы сдернуть побольше штраф с леспромхоза. Практически лесники у государства на пенсии и прямыми своими делами занимаются плохо. В лесах теперь не найдешь ни скамейки, ни ямы, где, как раньше бывало, можно было присесть отдохнуть, покурить. Черенки заготавливают да прореживают кое-как: пройдут по-над дорогой, а в глубь урмана и носа не сунут. Потому-то и нет надлежащей охраны лесов. На посадку берут тех же рабочих из леспромхоза, да еще настращают, мол, если людей им не выделят, то после штрафами замучают. Семена сосны заготавливают лесорубы, а лесники их себе быстро в план приходуют, будто это их собственные труды.

А то, что с почкой березовой происходит, — это же курам на смех. Полезное лекарственное сырье собирают школьники, отдают лесникам, лесники — аптекам. Охотникам коопзверопромхозов, да и любителям прочим, тоже доводится норма по дикорастущим травам, по березовой чаге и почке. Но редкий охотник склонен нести это бремя. Он лучше пойдет в аптеку и скупит там все, что ему нужно для сдачи. Таким образом килограмм той же березовой почки оборачивается четырехкратно. Кто тут кого обманывает — разобраться нетрудно. Обманутым остается государство… Нечто подобное было когда-то со сливочным маслом. Шли в магазин, покупали и опять же сдавали. И шла, множилась ложь по кругу…

И дед Секлей, когда у него разговор затевался со сватом на предмет лесничества, ни слова не мог возразить против суждений Гринашко. В войну, до войны и после, примерно до конца сороковых и начала пятидесятых люди, занятые работой в лесхозах, слыли тружениками. Чтобы на деляне остался высокий пень или вороха не сожженных сучьев? Сохрани бог! Судом покарать могли, да каким… Лесник был тогда с лесорубами весь день на деляне. А сейчас лесники не знают свои обходы. Лесник нынче работает сам на себя: орехи, грибы, ягоды, посезонно охота, рыбалка. От государства ему квартира, бесплатно дрова, электрический свет. Когда Гринашко видит молодых, краснощеких бородачей в двадцать лет в красивых фуражках лесоохраны, то открыто смеется, здороваясь с ними: привет, мол, вам, персональные пенсионеры!

Пусть такие не все. Есть добросовестные, старающиеся делами сохранить, приумножить лесные богатства. Но общая-то картина просматривается не в пользу лесного хозяйства.

Лесорубу куда труднее живется, работается. Лесоруб на севере ждет с нетерпением заморозков и боится их пропустить. Как надавит ладом мороз, так лесозаготовитель спешит поскорее проторить дорогу, проморозить ее. Бывали годы, когда осиповцы топорами рубили кочки, крошили глыбы. Вот они эти семьдесят пять километров, где пролито поту немало за пять-то лет. Как осень, так сон долой. Сам Гринашко не спал и мастерам своим всем заказывал. На каждом участке зимника дозором стояли и добивались бесперебойности в вывозке леса. День и ночь по зимнику лес везли, а нефтяники — грузы на промысел.

Напряжение достигло предела, когда осиповцам поручили вести порубки под нефтепровод Кудрино-Парамоновка и под высоковольтную линию. Старались хорошую древесину использовать в дело. Но места по реке Чижапке низкие, трелевать было трудно. Для этих целей Гринашко сколотил быстро вахту в сорок человек. Балков не было, построили на крутинке восемь небольших домиков и один вместительный барак, пекарню, столовую. Нефтепроводчики, лэповцы устроились тут же, и набралось их под две с половиной сотни! Ничего, обходились, жили, работали. Первым секретарем райкома тогда еще был Игнатий Григорьевич Кучеров. Не выпускал он из виду этот участок, сам бывал часто здесь, нередко в поселке и ночевал с вахтами. О Гринашко и говорить нечего. Он был как-то чертовски горд тем, что помогает по мере возможности дать первую нефть с новых месторождений. План с осиповцев при этом никто не снимал. И они выполняли его, ежегодно давали по тридцать тысяч кубов отличного хвойника. Знамена и премии — все было их. Руководство нефтяников хвалило Гринашко:

— Удачное выбрал ты место для лесоучастка. Крепко оно помогло нам и пригодилось для будущего.

Нефть всех связала единым тугим узлом. Через лесоучасток Чижапка пролегла нефтепроводная трасса…

Сейчас, вымеряя шнуром дорогу, Гринашко прикидывал с радостью, как много в будущем им откроется выгоды. Вахты станут работать круглогодично. Придется вести дорогу от Кудрина до главного месторождения. Это почти шестьдесят километров, и леса там подберется, конечно, немало. Предстоит им рубить участок под аэропорт — почти триста гектаров…

— Глухарь на тебя летит! — закричал дед Секлей.

Гринашко увидел птицу, вскинул мгновенно ружье и выстрелил. Птица падала на излете и ударилась гулко почти на дорогу.

— С полем! — сказал, подбегая, Бучельников.

— С похлебкой, — ответил Гринашко. — Все не тушенку жирную есть! У меня желудок плохо ее принимает…

Сергей Данилович надавил пальцем на клюв глухаря.

— Старый. По клюву сразу определишь: окостенел, не продавливается.

— Поупражняем челюсти, — ответил Гринашко. — И собакам погрызть достанется… А где твой Бакулка? Да он убежал! Видишь — боится выстрела.

— Тьфу ты, пропасть ему! — сплюнул Сергей Данилович.

— А ты еще с ним на медведя, поди, хотел! Ну, сват, удивляюсь.

— Сколько крестов уже там у тебя в записнушке? — нахмурился дед Секлей.

— Навалом. Избушка близко. Узнаешь это место?

— Узнаю. Скоро Малый Амелич… Натоптались мы за день-то, пора ноги на нары забрасывать.

— Наперво печку, конечно, и ужин с чайком да сальцом…

Шли еще с час, вымеряли. Темнота выступала из чащи и точно дымком прикрывала дорогу. Серый шел рядом с хозяином, а Бакулка как провалился. Попался навстречу им лесовоз с хлыстами. Погодя обогнал порожняк.

— Ты с расстояния-то видишь мой нос? — спрашивал свата Гринашко.

— Вижу! Он у тебя широкий, ноздрястый!

— Ах, дед Секлей! А твоя носопыра потемками стерлась — не примечаю! А месяц — вон он, медное пузо! Завис и ощерился…

Месяц висел, как литая серьга.

4

Жар костей не ломит, можно разуться, раздеться хоть донага, как угодно душе.

Сергей Данилович нижней рубахи не снял, сидел на широких нарах в чистой, еще не задымленной, не заношенной тельняшке, подчеркивая тем самым свою былую профессию капитана речного флота. На тощем лице его бисерился, поблескивал пот. Гринашко тоже упрел от раскаленной печи, от горячего ужина — плотного, сытного, когда все шло всласть и в охотку. Он полулежал на скрученном спальном мешке, с полотенцем на толстой багровой шее. Могучий торс его подпирался объемным, выпуклым животом, таким же волосатым, как и вся грудь этого крепкого, сильного человека. Лишний вес ему досаждал, но мало: он был ловкий, подвижный, неутомимый в ходьбе по болотам и рямам. Мало встречалось таких, кто пытался бы выспорить у него это преимущество.

Ярко, в полный накал фитиля, горел керосиновый фонарь. «Землемеры» (шутливое замечание о самих себе Ивана Александровича) уже уварили в ведре глухаря, наелись досыта и покормили собак. Серый лежал под навесом у елки, а Бакулка жался снаружи к двери под порогом. Прибежал он к зимовью трясущийся, жалкий, не пес, а «дрожащая тварь», как сказал на него презрительно дед Секлей. Стали подтрунивать и чудить. Иван Александрович достал с полки аптечку, накапал валерьянки на кусочек сахара и дал перепуганной собаке. Бакулка схрумкал и облизнулся, повеселев глазами.

— Все, пошел вон, наркоман валерьяновый! — Гринашко со смехом выгнал его на улицу.

— Ну, подсунул мне знакомый «охотничью» лайку! — говорил, посапывая, Сергей Данилович. — Бакулка! Как есть — чурбан!

Бучельников с краю расположился на нарах и тут же настроился на разговорный лад.

— Это был у нас Косачев, занятная личность. О собаках своих всегда говорил восхитительно, но выносить не мог, когда другие добром вспоминали охотничьих лаек. Послушает, перебьет и начнет что-нибудь в таком духе. У меня, мол, жил пес — всем собакам собака: разговаривал! Идешь с ним по лесу, он пошныряет, побегает, вернется, в колени уткнется и шепчет: «Косачев, приготовиться, сейчас глухарей подниму!» И поднимает, облает — бей подкрадывайся… Мужики, которые видели Косачева впервые, руками на него машут, зубы скалят. А он не смущается и продолжает свое. Вы, дескать, собак тут хвалите, так это все ерунда. Вот у меня был кобель — с семерыми волками дрался и побеждал. Раз, говорит, напали на него восемь — не справился, отгрызли бедняге голову. Ничего, подлечили, и я с ним еще три года охотился… Тут мужики на него только плевать не плевались — со смеху помирают. А он: верно, товарищи, нисколько не вру! Охотился, но только в деревню с ним заходить неудобно было! Ж… лаял!

Бучельникова и подхваливать незачем в его добродушной словоохотливости. Когда начинал он о ком-нибудь речи вести — забирался все дальше, то прибавлял к портрету другое — и вот уж живой человек перед глазами стоит.

— В Скиту он жил, на Шеверах, Косачев-то. Поселок надвое разделился — стоял по Чузику. Косачева Иваном Парфенычем звали, а собаке его кличка Пудель была — из-за курчавости да лохматости. И уши у нее лопухами висели. Какая порода — пойди разберись…

Дед Секлей умолкал на минуту, собирал слюну во рту в ком, проглатывал и продолжал:

— Добыл Косачев с Пуделем лося, ну и попался с ним, на егеря налетел. Дело на Косачева подали в суд. А было еще до последней реформы денежной. Присудили ему пять тысяч рубликов штрафу — пятьсот по нынешнему. Сел Косачев писать бумагу на имя Клемента Ефремовича Ворошилова. Написал и меня попросил прочитать, оценить, как там у него получилось. Ну, я читаю, осмысливаю. Пишет, что шел он с плотбища Армии «трещебой», значит, тайгой. Собака в одном густом, непроглядном месте залаяла. Подошел Косачев, послушал: в «трещебе» кто-то возится, пышкает. Конечно, медведь! Косачев испугался, подумал, что пришло ему время бороться за жизнь, приложился и выстрелил наугад… Тихо, мол, сразу стало: комара слышно над ухом. Пошел Косачев в «трещебу» смотреть, а там не медведь, а лось копыта откинул… Прочитал я эту писанину и говорю: не ври, Иван Парфеныч! За вранье с тебя еще пять тысяч взять надо. А пиши правду голую, как она есть. Смотри: жена у тебя больная, сам в преклонных годах, беден — ружья хорошего купить не на что, детей куча. Вот правда-то! Справку возьми в больнице о болезни жены, а в сельском Совете, что многодетен, укажи год своего рождения. Собери все документы и отошли, куда надумал… Однако, мне Косачев говорит, ты верно толкуешь. Написал, отослал и было ему помилование: заплатил всего половину того, что суд присудил…

— Это он напугал топором медведя? — спросил Гринашко.

— Косачев, Косачев!.. Смотреть покос на речку Ершовку пошел, медведь по пути ему встретился — пучки собирал. У Косачева ружье действительно было такое старье, что давно надо б выбросить. Ну что это за ружье, когда курки надеты без закрепления винтов? Приложился к пеньку Косачев и по курку топориком хлесть! Выстрелил — мимо, а курки в траву отлетели. Медведь на него смотрит, как умный на дурачка, лапой себе по уху тронул, мол, эх ты, Алеша! Стоит на дыбах, взирает, а Косачев раскрылатил рваный плащишко, поднял топор над головой, бежит на медведя, кричит: «Уходи, зарублю!» Медведь и убрался…

— Есть чудаки на свете, — посмеявшись, сказал Гринашко.

— А потом с ним была еще хлеще история. С обувью приходилось трудно, детей у Косачева полно. Решил он коженку выделать и обувку нашить. Пошел на рям, стал рубить с комля лиственницу, толщиной пол-обхвата, примерно, чтобы кору потом для дубления снять. Рубил, рубил и не по-людски все: со всех сторон, кругом заточил ее, как карандаш! Лиственница возьми да и упади, но не плашмя, а стоймя. Косачев ногу убрать не успел, лиственница ему острием бахил и стопу проткнула, и как пригвоздила в кочках. Другие деревья ее поддерживают, она и стоит… Орал он там в ряму долго, пока жена не услышала. Вышла на крыльцо и говорит: «Опять этот Нольдик блажит!» Был там такой, дурачком прикидывался, блаженным, чем и кормился, лентяй! Жена Косачева как только сказала «Нольдик блажит», а Нольдик мимо тихонько идет. Разобрались, привели под руки Косачева и по насту раным-рано утром отправили в Парамоновку, в больницу… В рыбкоопе Косачев сторожил базу. Базу ограбили, Косачева избили, и он после от побоев и помер…

— Люблю я рассказы твои про стариков-чудаков слушать, — искренне признался Гринашко. — Память у тебя богатая, дед Секлей!

Бучельников молча накладывает в печку дров, наливает чай в кружку, выпивает его с сахаром и сухарем. Спать еще рано, можно и дальше глагольствовать.

— А деда Полуницу возьми, — начинает он исподволь после чая. — На рыбалке, на Пашкиной речке, рыбы наловят, наварят, сядут есть. Полуница слова деда своего обязательно повторит: «Водяной батюшка, иди с нами хлеб-соль кушать!» И слышит будто бы Полуница, как вода забурлит, забурлит и стихнет… На охоте то же самое повторяется: «Лесной батюшка, иди с нами хлеб-соль кушать!» И слышит опять Полуница, как тайга зашумит, зашумит и видно будто ему, как с елок иголки сыплются.

— Почитали природу старые люди-то, — обмолвился Гринашко. — Не то что нынче стало: взял от нее сполна да еще под дых ее трахнул чем-нибудь поувесистее…

— Этот дед Полуница торговал мясом, пушниной, богатым был. А жил в селе Коровино, что на речке Пузе стоит, вернее — стояло когда-то. Зайдет к нему важный кто, он старухе команду дает: «Подавай, старая, очищенную с широкой стороны!» И тут же важному гостю похвастается: «Я с купцами знался, деньги имел и не пил»… Накопил денег он, правда, кучу, а жил со старухой вдвоем. Вдруг приехали к нему две племянницы средь зимы, в сапожках. Полуницу это так поразило, и он говорит: «В копытцах? Зимой? Помереть можно!» Сразу им отвалил по тысяче на обмундирование.

— Жадным считали, а он — ничего, — заметил сват.

— В Скиту был дед Лось — тот прижимистый до удивления! Попросят у него стамеску или рубанок, он кивнет — заходи, погляди, мол, как тут у меня все аккуратно лежит. Покажет рубанки, фуганки, долота, шершебки и спросит: «Видал?» Тот, кто просить пришел, похвалу, восторг выразит. Дед Лось головой покивает, глаз сощурит и скажет: «А теперь, милай, ступай в сельпо, там в магазине все это продается!» Было ему за восемьдесят, глуховат уже стал. Зашел к нему человек один погреться в мороз. Дед спрашивает: «Откуда?» — «С плотбища!» — «С кладбища? Проходи, расскажи, как там. Я туда собираюсь…»

— И ты их всех знал? — спрашивал сват свата.

— А как же! И знал, и общался. Когда я на катерах тут по всем малым рекам ходил, то самолетов здесь еще не было. Ко мне люди тянулись… Моя речфлотовская биография знаешь с чего началась, Иван Александрович?

— Наверно, с корыта. Или с плота.

— Точно — с плота! А чтобы плот нам, мальчишкам, сделать, был нужен топор. Первый раз я крадче топор взял у матери, а она с тем топором на корчевки ходила. Отлупила за самовольство. Тогда было так: что топор, что корова. Я не унялся и стащил хороший топор-дровосек у соседа Щеблеева. Подумали на меня сразу, но я отказался. Дальше пошла такая у нас филармония, слушай. Про кражу знал мой младший брат Ленька. Как только за что-нибудь на меня разобидится, так громко кричит: «Вор! Украл у Щеблеевых топор!» До взрослых это дошло, я сознался. Ох и лупили меня дома!.. Плоты я с тех пор строить бросил, но река не перестала манить. По Чузику шесть шеверов, и вот мы тянули паузки по тридцать тонн каждый. Я уже вырос, окреп. По трое суток один шевер одолевали! Везли сахар, муку, соль, словом, все продовольствие и одежду. Кормили весь Кудринский угол… Начальником в сельпо был Федор Семенович Селиванов, фронтовик, ордена и медали имел. Душевный, о людях заботливый. Многим он помогал удержаться на ногах, а сам устоять не смог — имел чересчур пристрастие к выпивке. Кто ни пригласит — не отказывался. Однажды рюмку до рта не донес и помер. Хоть на миру, а все равно грустно! Сгубил себя человек. А любил повторять: «Чтобы сердцу дать толчок, нужно выпить стопочок!» Не пошли ему эти стишки на пользу… После него Кудринский райпотребсоюз принял Анфиногенов, тоже мужик душевного склада. Тогда ведь весь груз на плечах перетаскивали. Во мне было и есть шестьдесят пять килограммов, а носил грузо-марку без малого центнер. У Анфиногенова весу сто двадцать кило, а тоже столько несет. Раз меня спрашивает: «Тяжело?» — «Тяжело. Но если я груз взял и несу, то и все понесут, на меня на такого глядя».

— Дружно народ тогда жил, — заметил Гринашко. — Я хоть и намного младше тебя, а то время помню. Людей трудности сплачивали.

— Дружба, сплоченность — они не по пьянке рождаются.

— Ну, тут ты, как пить дать, прав, — поддержал сват свата. — Вот мы с тобой попиваем чаек и довольные. И вообще наше Осипово — поселок трезвый. Порядок держался и держится. А работы нам — край непочатый… Спасибо, дед Секлей, за твой разговор!

— Неужто спать завалишься? — с обидчивой ноткой спросил Сергей Данилович. — Так не годится.

— А как?

— Поговорить я люблю, а больше — слушать… Ты еще не рассказывал, как тебя приглашали в обком.

— Сначала в наше объединение, а уж потом в обком. И не меня одного, а многих, и все в генеральских чинах, только я один был в старшинском звании.

— И не подкачал?

— Как видишь. По мне лучше открыться, чем таиться. В рот каши набрать и сидеть молчуном, когда надо на стол правду выложить, не по моей натуре…

Тогда осиповцы помогали прорубать трассу Ёнга — Кудрино — Центральный. Работа предстояла огромная, и второй секретарь обкома Юдин, непосредственно занимающийся этим вопросом, пригласил на совещание представителей всех заинтересованных организаций. Тузы собрались крупные, но вели они себя как-то не в меру стеснительно, а точнее сказать — таились. Гринашко, наблюдая за ними со своей мужицкой приметливостью, разгадал, что у них на душе. Похоже, каждый из приглашенных не желал взваливать на себя обузу. Конечно, прорубка дороги для зимника напрямую их не касалась. Главный инженер областного объединения леспрома Михальчук наклонился как можно ниже к столу, и выражение его лица, как подумал о нем Гринашко, «было постное», серое. Михальчук думал в эти минуты о своих больших планах по лесу, которые в эту зиму трещали, потому что не шли на помощь морозы — создавалась трудность с трелевкой и вывозкой. А тут трассу навязывают, загоняют в болота, где и леса-то доброго нет, один, поди, каргашатник, как остяки называют кривые чахлые, сосенки, этот «медвежий лес», будь он проклят. А если и попадется хорошая грива среди болот, то древесину там дешевле бросить, чем вывозить. Зимник нужен нефтяникам, вот бы и обходились своими силами, нечего перекладывать свои заботы на чужой горб.

Начальственно, но тоже как-то отсутствующе держался Лимонов, человек с крупным, суровым лицом, солидного покроя. Это был генеральный директор нефтеобъединения, сменивший Мержина. Рядом с Лимоновым юрко держался его заместитель по строительству и прочим вопросам Подкидов, хитровато «катающий глаза» под прихмуренными бровями. Гринашко определил, что он, Подкидов, сейчас думает точно так же, как его важный шеф. Им обоим нужна была натуральная нефть в полных запланированных объемах, но добыча ее, как знал Гринашко, давала сбой. От нефтяников потребуется конкретная помощь рубщикам трассы, придется кое на что раскошелиться, тратить время, вникать, решать, а этого ни Лимонову, ни Подкидову не хотелось. Трассу надо рубить, зимник на Кудринские месторождения прокладывать, но как бы это так само собой сделалось…

— Зимник следует начинать прорубать немедленно и закончить его через месяц. — Юдин отчеканивал каждое слово. — У нас есть опыт решать дела на нефтяном севере в сжатые сроки и качественно. Вспомните, как мы прокладывали большие и малые нефтепроводы, возводили другие объекты. Мы не можем допустить срыва поставки грузов на месторождения и для нового города Соснового. Так и запишем.

Юдин остановил свой тяжеловатый, чуть исподлобья взгляд на каждом, кто сидел перед ним. В молчании прошла минута — время достаточное, чтобы обдумать и взвесить ответы. Но представители двух крупных объединений — нефти и леса — безмолвствовали. Гринашко, человек порывистый и открытый, почувствовал, что молчание «генералов» второй секретарь обкома примет за их согласие, за глубокую озабоченность, с которой они уйдут из этого кабинета, чтобы дальше, в рабочем порядке, решать задачу. Совещание закроют, все разойдутся, и вопрос по зимнику Ёнга — Кудрино — Центральный останется даже не стронутым с места. Мало — сказать, приказать, чтобы проложили трассу в месяц. Работа огромная и одним махом ее не осилишь. Если рассчитывать на старание осиповцев, то им нужно помочь. И у Гринашко вырвалось раздумье вслух:

— Записать можно все, но при таком положении слова останутся на бумаге.

— Кто сказал? — спросил Юдин, отвлекшийся на этот момент чтением какой-то бумаги. Тишина стала звонкой, ни один лист блокнота не прошелестел, ни чей карандаш не звякнул о стол. Лимонов, Подкидов и Михальчук осматривали Гринашко всякий на свой лад и манер и в общем его осуждали: чего, мол, высунулся, ведь за язык не тянули.

— Слова эти я произнес, — Гринашко поднялся и стоял над столом прямо, могуче, как вырубленный из кремневого комля. Юдин кивком поощрил его речи. — Толкуют, мол, там хорошо, где нас нету. Я бы добавил: а там, где мы есть, получается не всегда так, как нам хочется.

— Вы кто? — поинтересовался Юдин.

— Начальник Осиповского лесозаготовительного пункта. Вся основная тяжесть рубки леса по трассе ложится на Осипово. А мы во многом нуждаемся, чтобы самим осилить весь объем.

— Обоснуйте свои сомнения, — мягко попросил секретарь обкома. Теперь он с любопытством разглядывал красное, обветренное лицо лесоруба и, по всей вероятности, проникался доверием к этому человеку.

— Я не ожидал, что сидящие здесь товарищи будут отмалчиваться. А ведь они только и могут помочь нам как следует. Вот наши нужды: снаряжение, вездеход для перевозки рабочих, бензопилы и цепи к ним, спальные мешки и продукты — сухой паек.

— У вас есть заявка на все это? — спросил Юдин.

— Она при мне. — Гринашко вынул страницу, нагнулся к столу и еще приписал в конце два полушубка, о чем тут же и сообщил.

— Хорошо, — сказал секретарь обкома. — Завтра по вашей заявке вам выдадут все полностью и предоставят для вывозки в Осипово специальный самолёт. Смотрите — товарищи вас поддерживают, дружно кивают! Но коль скоро вы все получите, будет ли трасса прорублена в назначенный срок?

— Не сомневайтесь, пожалуйста! — взбодрился Гринашко, кладя длань на стол. — В Осипове живут люди надежные…

Утром Гринашко, уверенный, что все прошло, как по маслу, к часу отлета помчался в аэропорт. Велико же было его удивление, когда в отделе перевозок шумливый, лысый человек с отекшим лицом сказал, что никакого спецрейса на Осипово не снаряжали и грузов туда не принимали. Иван Александрович скорее опять на такси и за полчаса до обеда успел подскочить в нефтеобъединение. Секретарша грудью преградила ему дорогу в кабинет генерального директора. А преграждать там было чем! Гринашко даже скосил глаза не без искры во взгляде. Все доводы осиповца на секретаршу не действовали, и Гринашко уже собирался открыть дверь насильно, тут не до церемоний было, но из глубины кабинета послышался возглас, чтобы впустили.

Лимонов вальяжно пил чай в одиночку.

— А, это ты, наша беда и выручка, — насмешливо произнес он, поднося чашку с золотой каймой к полным губам. — Ну, в чем там еще дело?

— Я из аэропорта. Ни самолета, ни грузов, — недовольно сказал Гринашко.

— У меня для вас нет простых спальных мешков. Есть меховые, но их не отдам. — Лимонов мерял его все тем же насмешливым взглядом. — Больно уж ты инициативный! Как выскочил, так и выкручивайся.

— Да разве мне этот зимник нужен? — повысил голос Гринашко. — У нас есть свой на Чижапку, мы возим по нему лес, а ваши нефтяники свои грузы на Моисеевку. Нам хлопот с этим зимником по самые ноздри! В конце концов, вы обещание дали секретарю обкома, а теперь не хотите его выполнять. Я пойду к Юдину.

— Иди хоть в… — и Лимонов ввернул нецензурное слово.

— Я могу послать и дальше, но воздержусь, — стиснуто рассмеялся Гринашко и хлопнул дверью.

В обкоме сказали, что Юдин вчера вечером срочно отбыл в Москву. Дежурный милиционер помог ему связаться с помощником секретаря обкома, и тот, выслушав, велел Гринашко быть завтра снова в аэропорту к тому же часу…

— Ну вот, дед Секлей, — стал закругляться с рассказом Иван Александрович. — Утром опять я в порту. Самолет, загруженный полностью, меня ждет. Лысый, с отекшим лицом человек в отделе перевозок мне приторно улыбается. Ох, думаю я о нем, и подхалим же ты! Но ни слова ему, ни полслова. Прохожу, забираюсь в салон. Всего там горой наворочено! И спальники меховые, и бензопилы, и цепи к ним, и два полушубка, и ящики с говяжьей тушенкой. Ничем не обидели осиповцев! И понял еще я раз, что рука у Юдина твердая… А уж мы постарались тот зимник расчистить, как было нужно, и даже два дня сэкономили. Ты сам помогал рубить — как молодой старался!

— Проявил ты характер и дело продвинул, — почмокал губами Сергей Данилович. — А то бы тебя шапками закидали.

— Не из таковских, — хмыкнул Гринашко. — И эту нашу дорогу мы строго вымеряем! Мои километры сойдутся, а от приписчиков лишние вычеркнем…

За стенкой избушки трещали деревья от холода, поскуливал, вжимаясь в самый порог по ту сторону низкой двери, Бакулка…

Эпилог

Реки вскрывались в первой десятидневке мая по всей необъятной нарымской земле, и паводок, с каждым днем вырастая в силе, заполнял собой поймы, выхлестываясь из берегов. Яры подперла плечами шальная вода, облизала их и обузила, и по кромкам оставшейся суши, где кучно, где вроссыпь, в немом удивлении и по-весеннему зачарованно стояли, толпились дома деревень и поселков. Все захлестнуло собой безудержное половодье. И малые реки стали большими, а большие — великими. А где Обь была — там теперь целое море. Высоко пролетают дальше на север гуси. Утиные стаи с гомоном и со свистом крыльев носятся в поисках мест для гнездовий. Моторная лодка для нарымцев стала единственным средством передвижения, да еще обласок, такой же древний челн, как и эта земля, переживший столетия. Нет, «мода» на осиновую долбленку не вышла и выходить не думает: без нее сеть на озере не поставишь, по затопленному кочкарнику не проберешься.

По рекам к местам новостроек идут караваны судов: маломерный флот, снявшись с якоря, теперь будет всюду сновать до тех самых пор, пока реки не обнажат берега, не выкажут перекаты. Успевай завозить грузы, ибо не каждый год здесь держится высокая вода.

Чузик просто заполонен судами: по четным дням вверх подымаются, по нечетным спускаются к устью. Расти Сосновому долго, и нужно всего много. Построить каменные дома — не платья сшить. Осипово стало похоже на маленький порт: красиво смотреть с высокого берега на самоходные баржи и катера, особенно ночью, когда вспыхивают сигнальные огни. Не думали осиповцы, что их тихий поселок окажется на таком бойком месте.

Гринашко со сплавом давно управился, по зимнику, который он вымерил с точностью до километра, и утер нос приписчикам, лес тоже весь вывезли, и теперь в леспромхозовской жизни наступила пора затишья. Пульс вошел в размеренный ритм. И ничего! Надо ж когда-то и опустить туго затянутую опояску, расслабить мышцы для отдыха, для накопления сил…

Майским погожим днем спустился с трапа беленькой самоходки на осиповский берег Николай Савельевич Румянцев и тут же столкнулся с Гринашко. Обрадовались они друг другу.

— Доброе время выбрал, — сказал Иван Александрович. — На Комарином болоте у нас глухари, косачи огромные токовища держат! Картины утрами там можно увидеть такие, что в жизнь потом не забудешь. Захочешь — свожу, покажу, А стрелять не дам!

— Себе бережешь? — подмигнул Румянцев.

— Для кого — сам не знаю, но охраняю. А когда копалуху убьют на току — поколотить готов.

— Бей прямо птицей по харе! — на полном серьезе сказал Николай Савельевич. — Самку весной загубить — преступление. Сам я вообще на охоту не жадный, а вот на рыбалку — да! Карасей на уху поймаем?

— Крупных, жирных — сколько душе угодно! — весело зачастил словами Гринашко. — Пошли ко мне в дом. Человека с дороги надо сперва накормить, а потом уж расспрашивать.

Они обошли огороды, оказались на чистой песчаной улице. За воротами дома Гринашко стоял трактор «Владимирец» с прицепной тележкой.

— Помнишь? — спросил Иван Александрович. — Из вашего совхозного металлолома собрал пять лет тому назад, и все бегает. Их два у меня на участке.

— В руках мастера и гвоздь инструмент, — сказал Румянцев. — А я к тебе заглянул самое большее на два денька. Хочу по Чузику дальше проехать до Кудрина, повидать там Хрисанфа Мефодьевича, Деда Крымова — плох уже стал долгожитель.

— Я из Кудрина нынче, считай, не вылазил, — неторопливо рассказывал Гринашко. — Все, что требовали от нас по аэропорту, мы сделали. Жил у Игнатова. Гостеприимные люди…

— С тестем Игнаха по-прежнему не в ладах?

— Разными тропами ходят. Заупрямился что-то Хрисанф Мефодьевич на старости лет.

— Я их помирю, — заявил Николай Савельевич.

— И не пытайся! Я пробовал. — Гринашко изобразил на лице печаль и досаду. — Хрисанф Мефодьевич сейчас тем утешается, что сына женил, Михаила. Прируб ему в это лето собирается строить. Невесткой доволен шибко. Я сам не видел — она повариха на буровой, на слово верю Хрисанфу. Так расхваливал Дашу, что мне облизываться пришлось.

— С каких пор завистливым стал, Иван Александрович? — Румянцев выказал белые зубы в улыбке.

— Не от зависти — от сладости. — Гринашко выразительно поднял указательный палец. — С Игнахой тебя вспоминали. Ждут, что ты к ним вернешься в совхоз.

— Исключено.

— Значит, ты в отпуске?

— От прошлого года осталось одиннадцать дней, решил их весной вот использовать… Тут в области был перед этим, новость слышал одну: Латунина переводят на большую работу в Москву.

— У него и здесь работа была вовсе не маленькая! — вскинулся Гринашко и погрустнел лицом. — А кто наш Сосновый поднимать будет? Огорчительно…

— Многое у нас тут начиналось с нуля, а за двадцать без малого лет вон сколько сотворено! Его опыт и школа сибирская там, у большого руля, помогут ему нести вахты и в бурю, и в штиль. Извини, но как бывший флотский выражаюсь иногда соответственно.

— Мне тоже море по духу. Море люблю и тайгу.

— А город построим…

— Да, — согласился Гринашко, — разбудили край! Что говорить — разбудили. И как тут не вспомнишь опять: какая же глушь была! Недаром Владимир Ильич говорил, что к северу от Томска царят глушь, патриархальщина, полудикость и самая настоящая дикость…

Гринашко и Румянцев, когда вместе сходились, в разговорах бывали не истощимы. Они и назавтра, идя по утру на токовище, обсуждали отъезд Латунина…

Утро еще не зорилось. По болоту идти было ровно: промороженная зимой дорога была как панцирь. Лишь к июню тепло доберется сюда.

— Ток будет там. — Гринашко показал вправо. — А если идти мимо тока и влево, то можно увидеть зарева факелов наших месторождений.

— Смотреть-то красиво, а подумаешь — и печаль берет, — сказал Румянцев. — Когда перестанем миллионы рублей в небо вышвыривать!

— Не успеваем, торопимся. Время такое: подстегивает!

Гринашко остановился: ему показалось, что он уже слышит глухариную песнь на току…

1981–1986 гг.

Стрежевой — Парабель — Томск

Примечания

1

Лось-сеголеток.

Content

Колыхалов Владимир Анисимович Урманы Нарыма. Роман в двух книгах

Колыхалов Владимир Урманы Нарыма. Роман в двух книгах

Кудринская хроника

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Урманы Нарыма

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Примечания