Майкл Бальфур

Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне

MICHAEL BALFOUR

THE KAISER

AND HIS TIMES

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

«В политических проблемах никогда не удается достичь четкого математического решения, которое позволило бы нам составить корректный баланс. Вместо этого они возникают, существуют и уступают место другим историческим проблемам. Таков естественный ход вещей».

Так писал Бисмарк в 1881 году. Едва ли можно найти более убедительное подтверждение его взглядов, чем разительный контраст между проблемами, занимавшими государственных деятелей в начале двадцатого века, и теми, что их интересуют сегодня. Но Бисмарк не упомянул (хотя и, безусловно, видел), что политические проблемы прошлого оставляют за собой следы. Все многообразие обстоятельств, приведших к войне 1914–1918 годов, и сам ход военных действий во многом объясняют природу урегулирования, достигнутого, когда она завершилась. Из этого урегулирования, благодаря другому процессу естественного развития, вырос мир 1930-х годов и война 1939–1945 годов, которые, в свою очередь, во многом сформировали наш современный мир. Более того, в широком смысле война 1914–1918 годов явилась ранним симптомом развивающегося мирового процесса, который сегодня мы можем видеть под новым углом, – начало конца гегемонии Западной Европы.

Этим объясняется интерес к биографии кайзера Вильгельма II, сложной и неоднозначной исторической личности, занимавшей центральное место на протяжении трех десятилетий, предшествовавших 1918 году. Только речь не идет о написании очередной хроники слов и деяний кайзера. Ее никто не захочет читать. Также вряд ли есть смысл в написании труда, посвященного подробному анализу личности кайзера. Скорее, историк должен стремиться показать, как эта личность стала тем, кем она была, как человек, обладающий таким характером, стал занимать ключевой пост и каковы были главные последствия этого. Иными словами, кайзера необходимо показать в контексте немецкой истории и на семейном фоне. Твердо веря в то, что личность можно правильно понять только в свете ее окружения, я уделил именно окружению большое внимание.

Я надеялся заинтересовать всех читателей, которые хотят понять, как сформировался мир, в котором они живут. Должен заранее предупредить, что мои версии некоторых эпизодов открыты для обсуждения. Я постарался включить как можно больше дополнительных фактов, чтобы сделать действия кайзера понятными без постоянного обращения к учебникам. Вместе с тем я периодически пропускал объяснения мелких фактов, которые могут быть интересны информированным читателям, но не важны для новичков. Прошу учесть, что я не ставил перед собой цель написать новую историю европейской дипломатии, Первой мировой войны или германских политических партий. Задуманная мною книга лишилась бы большей части своих достоинств, если бы получилась слишком длинной. Тем не менее объем материалов, доступных даже только в печатных источниках, огромен, и уменьшить его можно было только путем самого тщательного отбора и сокращения. По этой же причине я не стал использовать свежие документальные источники, которые во время написания книги (а писал я ее исключительно в свободное от основной работы время) были доступны только во фрагментарном и бессистемном виде. Вместе с тем я старался излагать материал все же не так сжато, чтобы книга оказалась нечитаемой. Неизбежным результатом стала серия компромиссов. Надеюсь, читатели найдут их оправданными.

Для удобства я использовал слово «кайзер» только применительно к Вильгельму II. Для удобства я также иногда (но не всегда) говорил об Австрии, когда, строго говоря, речь шла об Австро-Венгрии. Я старался не забывать, что правильное название наших островов Британия, хотя тот факт, что большинство европейцев называют их Англия, привел меня к некоторой непоследовательности. Я принял термин Парето «элита», как наиболее удобный ярлык для описания германских правящих классов, или истеблишмента. И я использовал слово «культура» для обозначения не только интеллектуальных и художественных проявлений жизни в обществе, но и всего разнообразия этой жизни.

Я приношу мою величайшую благодарность и признаю свой неоплатный долг перед всеми, кто помогал мне в написании этой книги.

Майкл Леонард Грэм Бальфур

Глава 1

Исторический фон: 400 год до н. э. – 1880 год

Ранние времена

Тот факт, что историки разных стран различаются, в зависимости от своего окружения, часто с готовностью принимается, но систематически забывается. История немецкого Второго рейха под властью третьего императора, возможно, является только фазой в вековом процессе, в котором человеческое развитие, «стартовав» на западных берегах Европы, следует к концам земли. Но Германия располагается не на западном побережье Европы и не в Центральной Африке, и многочисленные значения этого факта следует обозначить раньше, чем оценивать последствия.

Первый вопрос заключается в следующем: почему именно характер германцев стал решающим отличительным признаком, на котором в девятнадцатом веке целый ряд недовольных людей, живших в Центральной Европе, сочли естественным основать свои притязания на более близкую политическую связь? Как получилось, что они обладали общими признаками, но не имели общего правительства?

На заре истории в железном веке почти всю территорию, которую сегодня называют Германией, населяли кельты, и только к востоку от реки Везер до теперешней Дании жили племена с другой культурой. Одно из них называло себя германским, другое – тевтонским. Изменявшиеся спрос и потребление действовали на эти группы, как и на большинство примитивных народов. Имели место постоянные набеги. И один из них привел группу тевтонов в 102 году до н. э. в Экс-ан-Прованс и к поражению от рук римского военачальника Гая Мария. Во втором веке до н. э. вся группа постепенно смещалась на юг и запад. Наиболее результативные набеги совершали вниз по Рейну и на другой его берег. Жертвы этих набегов стали называть германцами без разбора всех, кто жил к востоку от реки. Это был первый из многих случаев, когда судьба германцев оформилась без их согласия с мнением других людей.

Тацит писал, что «Германия отделена от галлов, ретов и паннонцев реками Рейном и Дунаем, от сарматов и даков – обоюдной боязнью и горами». Но две римские провинции Германии находились за пределами обозначенной таким образом территории и едва ли были населены германцами. Большая часть современной Германии и многие народы, поселившиеся в ней, никогда не были под римским правлением и не принимали римскую культуру. То, что это отличает их от других западноевропейцев, легко увидеть. Но как велика разница между ними, сказать намного труднее. Задачу установить отличия одной группы обитателей региона от другой не облегчает энтузиазм историков, упрямо называющих любое племя, побежденное римлянами, «кельтским», а одержавшее победу – «германским». Усилия проследить истоки последних может существенно повлиять на нашу способность понимать прошлые века, если приведет нас к допущению, что термины, которые стали различаться только впоследствии, имели разное значение с самого начала. Вождь Арминий (не будем уклоняться от истины, называя его Германом) в девятом веке нашей эры нанес поражения римлянам под командованием Вара в битве в Тевтобургском лесу. Но сам он принадлежал к племени херусков, как и франк Карл Великий. Маловероятно, что они оба, не протестуя, позволили бы называть себя германцами или тевтонами.

По мере того как Римская империя клонилась к закату, имел место еще один этнический взрыв. В четвертом и пятом веках германские племена (то есть, собственно, германцы или племена, им родственные) вышли из Скандинавии, Германии и регионов за Эльбой в Центральную и Западную Европу, на Балканы, в Италию и на Иберийский полуостров. Франки (или «свободные люди») – это название вошло в обиход в третьем веке применительно к группе рейнских племен – направились во Францию, ломбарды – в Италию, вестготы в – Испанию. В новом окружении их характеристики постепенно изменились. Сегодняшнюю Германию населяют баварцы, швабы (или алеманы), тюринги, франконцы, фризы, саксонцы и лотаринги – свободные группировки, не имеющие эффективной политической связи друг с другом и чувства сплоченности. С языком было почти то же самое, хотя при отсутствии письменных документов приходится делать много допущений. Представляется, что разные племена говорили на диалектах одного базового языка (что предполагает наличие единого источника). Но там, где захватчики обосновались в римских провинциях, появились латинизированные варианты. Затем примерно в шестом веке возникло прилагательное от корня thiod, или «народ», и начало применяться к местной речи групп, оставшихся между Рейном и Эльбой. Латинская форма этого прилагательного – theodisca, древневерхненемецкое diutisk, от которого со временем произошло diutsch, и термин, которым люди, называемые нами германцами, именуют себя.

Примерно в восьмом веке местный язык стал письменным, и в это же время семь племенных герцогств упрочили связи между собой, оказавшись под властью императора франков. Когда после смерти Карла Великого в 814 году империя распалась, ее восточная часть осталась объединенной под властью франкского короля Людовика, который называл себя Germaniens – немецкий (германский). С Верденского договора 843 года, которым было создано его королевство и который (чтобы исправить тот факт, что франки и теодиски больше не понимали друг друга) пришлось составлять на двух языках, началась собственно германская история. Сплоченность стала привычной, и в 911 году семь племен, чтобы избежать навязывания им нового франкского правителя, согласились избрать своим королем герцога Конрада Франконского. Через десять лет его королевство уже называется в документах regnum teutoricorum – королевство тевтонов. В следующем столетии название «тевтоны» стало широко использоваться для обозначения его жителей.

Средние века

До этого времени и, по сути, на протяжении всего следующего столетия история Германии не слишком отличалась от истории территорий, расположенных дальше к западу. Это была история консолидации свободных племенных группировок под центральной властью сильных хищных королей. Не в последний раз единство продвигалось кровью и железом. Процесс оказался столь успешным, что осознание общей судьбы, которое правительство внушило населению, никогда полностью не изгладилось и оказалось историческим фактором, имевшим решающую важность. К 1075 году Германия намного обогнала Францию и Англию… и уже вышла на путь, ведущий к более современной форме правления. Если бы успех оказался долговечным, Генрих IV (1056–1106), несомненно, сумел бы создать великое германское государство, современное норманнской Англии и Франции Филиппа Августа.

Одна из причин этого успеха стала одновременно причиной его падения. Избрание Оттона, короля Германии, в 942 году римским королем, а значит, преемником императоров (хотя титул римского императора стал встречаться в документах значительно позже), не только прибавило ему престижа, но также дало ценную поддержку церкви. Многие епископы и аббаты в Германии и Северной Италии являлись, в сущности, королевскими чиновниками, и попытка императора диктовать свою волю при назначении архиепископа Миланского стала причиной конфликта с папством. Вызов, брошенный папой Гильдебрандом Генриху IV, мог в перспективе стать причиной свободы и чистоты религии, однако он быстро стал мешать развитию Германии. Энергию, которая могла быть потрачена на консолидацию центральной власти, приходилось направлять на противостояние папству. Церковь стала не поддержкой, а повсеместным объектом неприязни. Более того, выступая против принципа наследственного перехода императорской власти и давая право выбора нескольким подчиненным принцам – выборщикам, папы не только децентрализировали основную власть de jure, но и de facto открывали путь для длительного и разрушительного процесса борьбы за нее. Одна – хотя только одна – из причин, повлекших императоров на юг, заключалась в желании получить помощь против своих северных вассалов. Великие императоры, такие как Фридрих Барбаросса (1152–1190), могли временно восстанавливать положение и тем самым завоевывали преданность своих подданных, которая, надолго оставаясь в памяти, служила еще одним объединяющим фактором. Однако с тех пор о свободном сотрудничестве между империей и папством уже не могло быть и речи, и делу управления Германией систематически мешала необходимость погружения в сложности средиземноморской политики. Как однажды сказал кайзер, императоров позднего Средневековья влекло на юг желание сохранить в неприкосновенности свой мировой титул, и при этом они забывали о существовании Германии.

Тем временем в регионе, расположенном в другом направлении, в тринадцатом веке начался процесс, впоследствии оказавшийся не менее важным. Когда тысячелетием раньше германские племена двинулись на запад и юг, свободный участок, оставшийся к востоку от Эльбы, заполнился славянскими группами. Эти народы, которые в нескольких местах даже проникли на запад от Эльбы, не испытали влияние средиземноморской культуры на религию, общество и сельское хозяйство. По мере развития Центральной Германии христианский долг обращения язычников объединился с желанием получить землю и лучше ее использовать. Интересно поразмышлять, какие перемены могли произойти, если бы энергия, затраченная на эту работу, была затрачена на консолидацию центрального германского правительства. Но поскольку эта энергия могла быть с той же вероятностью затрачена на восстания против этого правительства, нет весомых причин сожалеть об успехе колонистов.

В Богемии и Силезии операции по обращению язычников и колонизации шли сравнительно легко. Во многих частях Восточной Европы немецкоговорящих поселенцев приветствовали ввиду их богатого опыта работы торговцами и ремесленниками. Почти без преувеличения можно утверждать, что в девятнадцатом веке путешественник мог проехать на телеге от Балтики до Черного моря и каждую ночь останавливаться в немецкой деревне. Но жившие дальше на север пруссаки, славянский народ, родственный латвийцам и литовцам, оказали яростное сопротивление. Главную роль в их покорении сыграли тевтонские рыцари, орден, первоначально сформированный для освобождения Святой земли от неверных, который после Четвертого крестового похода решил поискать другие регионы для применения сил воинствующей церкви. Первая попытка – Трансильвания – оказалась неудачной, но это их не обескуражило, они продолжили действовать, в 1225 году двинулись на север Восточной Германии и после пятидесяти лет ожесточенной борьбы навязали пруссакам не только германские обычаи, но даже германские имена. Не только в Пруссии исконное население стало германизированным. Параллельная ассимиляция была достигнута на многих покоренных территориях, что изрядно усложнило задачу для любого, желающего решить, какой именно расе должны принадлежать те или иные земли. В ходе этого процесса император Конрад III пожаловал Асканию Альбрехту Медведю (1100–1170) новую крепостную территорию в Бранденбурге, и крестьяне с запада стали селиться на болотах, окружавших деревню Берлин.

Дальше на запад ресурсы, необходимые для поддержания императорского титула, стали переходить от их обладателей к номинальным вассалам, и, в конце концов, единственная надежда снять с себя ответственность стала заключаться в передаче ее тому, кто уже располагал полагающимися ему – или его супруге – по праву деньгами и землями, необходимыми для этой задачи. Такой человек принимал титул, чтобы подвигать интересы своей династии и своих владений, хотя стоило ли влияние императора уступок, необходимых, чтобы им стать, еще большой вопрос. Это объяснение связей между Габсбургами и империей, которые постоянно становились ближе, и, в конце концов, в 1438 году семейство получило титул в наследство. Однако многие земли, из которых Габсбурги черпали свою силу, вообще не были населены германцами (это состояние дел усугубилось победами принца Евгения в семнадцатом веке). Хотя империя получила силы и высокое положение, такое положение не было чисто германским символом, а силы нередко расходовались для целей, далеких от германских. Более того, степень контроля Габсбургами принцев, правивших в Германии, оставалась ограниченной.

Через два века после того, как отношения между императором и выборщиками были оформлены Золотой буллой 1356 года, принцы укрепили свои позиции и много сделали для восстановления порядка в Германии. Все хотели ввести право первородства и неделимость своих земель; заменить местные ассамблеи собраниями представителей народов, которые будут встречаться только в случае объявления общего сбора (как правило, чтобы санкционировать налогообложение); и создать упорядоченную финансовую систему, основанную на полученных налогах. Особенно выдающейся в этом отношении была семья Гогенцоллернов, несколько поколений которой занимали имперский пост в Нюрнберге, пока в 1415 году император Сигизмунд не назначил своего друга Фридриха Гогенцоллерна выборщиком Бранденбурга. Спустя 58 лет сын Фридриха Альбрехт Ахиллес издал закон, регулировавший порядок наследия семьи.

В конце эпохи Средневековья земля немцев была скорее идеей, чем политической реальностью. Возможно, появившееся осознание этого факта и сопутствовавшее ему чувство неудовлетворенности привели в пятнадцатом веке к первой волне интереса к отличительным особенностям германской культуры. В невиданном доселе количестве стали появляться всевозможные исторические исследования. Первые печатные книги касались прошлого немцев. Именно этот век создал миф о Барбароссе, спящем в своей пещере, расположенной по пути в Берхтесгаден. Эта обычная народная легенда была особенно важной, поскольку она вела людей, веривших в нее, вперед от неудовлетворительного настоящего к будущему возрождению величия. Это было также время, когда слова «немецкая нация» были добавлены к титулу «император Священной Римской империи». Новая форма языка начала распространяться из-за Эльбы, где поселенцы из разных частей страны силой обстоятельств были вынуждены соединить свои диалекты. Эта новая форма немецкого языка нашла путь в Библию Лютера, которая тем самым взяла на себя функцию, выполняемую в других регионах центральной администрацией, – установления стандартной речи. Это было совсем как королевский английский, знакомый всем, но совершенно не обязательно всеми используемый.

Реформация и религиозные войны

Сама реформация явилась симптомом недомогания, проецировавшего на корыстных и декадентских лидеров католической церкви ответственность за слабость и плохое управление, которое осознавали все немцы. Она была описана, как запоздалая месть Германии за постоянные преграды ее судьбе со стороны папства, начиная с одиннадцатого века и далее. Лютер, воззвавший к христианской знати германской нации, по-видимому, первым задумался о независимой немецкой церкви. Однако Реформация, хотя и воспламененная проблемами Германии, в итоге лишь усугубила их. Отсутствие доминирующей политической власти означало, что после появления религиозных противоречий не существует эффективного способа их урегулирования. Разные взгляды на проблемы, которые люди считали жизненно важными для спасения своих душ, раздували пламя обычного соперничества между странами. Вопросы трудной для понимания теологии, такие, к примеру, как взаимоотношения внутри Святой Троицы, обсуждались со страстью, свойственной ранней христианской церкви. Как-то раз профессор богословия попросил освободить его от должности, поскольку его обязанности включали написание такого большого количества противоречивых памфлетов, что у него стало падать зрение. Поскольку идеи, породившие Реформацию, оказались недостижимыми и утратили силу, люди все чаще стали стремиться к спасению, придерживаясь строгих требований ортодоксальной доктрины. В стране, где религия менялась вместе с местным правителем, фанатизм, порожденный утратой иллюзий, повлек за собой особенно опасную форму гражданской войны. Не случайно религиозные войны в Германии длились так долго, сократили население с шестнадцати до шести миллионов, и в 1648 году, когда они наконец закончились, страна оказалась разделенной на 234 территориальные единицы.

Последующая история Германии определялась тем фактом, что в Средние века процесс политической консолидации не был доведен до конца. Поэтому, если в Западной Европе процесс секуляризации, известный как Реформация, укрепил власть центральных королевских правительств, на землях, населенных германцами, он имел обратный, разрушающий эффект. Так или иначе, Британия и Франция обладали определенными, присущими им естественными преимуществами, отсутствовавшими у Германии, – более ровным климатом, четко определенными границами, географическим положением на новых торговых путях. Но факторы, давшие Британии ее доминирующее положение и сделавшие ее ареной технологического прорыва, известного как «промышленная революция», явились следствием достижений норманнов, Плантагенетов и ранних Тюдоров. Три главных стимула, легших в основу этой революции, – накопление капитала (с институтами для перевода его от накопителей к достойным распорядителям), технические инновации (которые предполагали накопление знаний и являлись особенно важными применительно к энергетике и связи) и рост населения. Важное предварительное условие возникновения этих трех стимулов – стабильное и эффективное правительство, которое заботится о безопасности, мире и ясной надежной правовой системе. Случай, или, если угодно, каприз истории, поместил Великобританию в особенно благоприятное положение для создания такого правительства и всего, что с ним связано. Постоянно ускоряющееся развитие включало раннее увеличение числа городских купцов и технических специалистов, класса людей, обладавших доходами, намного превышающими прожиточный минимум и имеющих собственную индивидуалистическую культуру. Это, в свою очередь, означало, что разрушительный конфликт между монархией, тяготеющей к абсолютизму, и буржуазией, несущей с собой зародыши народного государства, в Британии начался рано и был решен в пользу народного государства. Сдвиг власти усилил ощущение всеобщей причастности, которое возникло и постепенно росло при относительно просвещенном королевском правительстве со времен Средневековья. Появившаяся в результате социальная сплоченность (или, если использовать более привычный термин, патриотизм) значительно укрепила международное положение государства. Да, королевскую власть на время сменила власть олигархии. Но олигархия никогда не была замкнутой и черпала ресурсы из своей связи с коммерцией. Кроме того, в ней никогда не гасла искра либерального кредо. Когда социальная трансформация, вызванная промышленной революцией, начала набирать силу, в рядах правящий элиты было достаточно людей, веровавших в принцип свободы, чтобы повести за собой тех, кто недоволен. Они смогли дать обоснованную надежду на то, что необходимые перемены могут быть достигнуты реформами изнутри, а не революцией извне.

В Германии, напротив, предварительные условия для такого развития событий отсутствовали. Развитие новых торговых путей, принесшее такую выгоду Британии, превратило Германию в экономическую тихую заводь, причем как раз в то время, когда средние классы могли стать господствующей политической силой, как они уже были господствующей экономической силой в Центральной Европе. Жизни и собственность не были в безопасности, правосудия было трудно добиться. Численность населения снижалась, а не росла, торговля чахла, а вместе с ней и торговые классы. Понимание общих интересов, чувство, что человек является хозяином своей судьбы, вера в способность контролировать окружение – все это отсутствовало. В то время как Британия вступала в самый замечательный период своего развития и ее связи распространялись по всему миру, Германия находилась в стагнации. Последствия оказались далекоидущими.

Восемнадцатый век

Германии потребовалось столетие, чтобы прийти в себя после Тридцатилетней войны (1618–1648). Для этого периода характерным было иностранное, в первую очередь французское, вмешательство в политику, а итальянское влияние господствовало в культуре. Это был период деспотичного правителя, которого поддерживала армия наемников, – необходимый эпизод в восстановлении общественного устройства, хотя едва ли вдохновляющий. Среди основных забот правителя можно назвать религиозные взгляды подданных. Раздоры, вызванные влиянием религии на политику, были усмирены тем, что оказались отданными «на откуп» отдельным частям государства. Правда, это решение увеличило различия между разными частями Германии. На севере и востоке, где господствовали протестанты, религия была ограничена личными отношениями индивида с Богом, и ее влияние на отношения между людьми не приветствовалось. Результатом стало личное благочестие, а не христианские действия. Такая атмосфера больше благоприятствовала музыкантам, чем социальным реформаторам. На юге и западе католицизм восстановил свое влияние. Этому способствовала верность Габсбургов римской вере и желание торговых городов, сражавшихся за жизнь против переноса торговых путей на Северное море и в Атлантику, сохранить любой ценой связи со Средиземноморьем. Тем самым эти части Германии оказались на орбите Контрреформации, по мере того как это движение распространялось из Испании и Италии через католическую Европу. Оно принесло с собой искусство барокко.

За исключением Пруссии, ни одно из германских государств не достигло успехов, способных вдохновить своих подданных (большинство из которых не только не участвовали, но и не имели никакого отношения к правительству), вселив в них чувство гордости за свою страну и преданности ей. Средние классы оставались слабыми и состояли по большей части из чиновников, учителей и клерков, а не из купцов и тем более промышленников. Между тем именно в этих кругах появились первые признаки национального возрождения, принявшие форму академического протеста против французского космополитизма, восстановления ценности германской учености и германского культурного наследия. Общий язык и общая история, два величайших наследства, оставленных средневековой Европой современной Германии, постепенно начали признаваться важнейшими связями, объединяющими жителей множества политических образований, на которые раскололась территория государства. Глядя на мир вокруг них, эти жители регионов, достигших некоторого уровня национального самосознания, видели, что в других местах узы языка и культуры стали краеугольными камнями самых успешных политических сообществ. Во Франции и Британии (и в меньшей степени в Испании, Голландии и Скандинавии) национальные чувства выросли спонтанно, как лояльность гомогенной социальной структуре, которая развилась под властью прочного центрального правительства и принесла самый высокий уровень процветания, который когда-либо видел мир. Немцы постепенно стали понимать, что, поскольку у них есть общий язык и культура, целесообразно иметь и общее правительство, отсутствие которого и есть главная причина их невыгодного положения. Таким образом, немецкий национальный дух рос сознательно, базируясь на намеренной имитации того, что совершенно ненамеренно имело место в других местах, и черпая эмоциональный импульс из недовольства контрастом. Во Франции и Британии факты предшествовали и формировали основу теории. В Германии теория была принята в готовом виде интеллектуальной частью населения и стала идеалом, к которому требовалось изменить и приспособить факты. Из этого положения всего лишь один шаг до чувства, что судьба обошлась с Германией плохо и потому эту судьбу следует изменить насильственным путем. Немецкий историк Трейчке жаловался на отсутствие «солнечного света» в немецкой истории и считал, что средневековое германское имперское величие растаяло, как «сон в летнюю ночь».

Тем временем Пруссия развивалась в ином, во многих отношениях противоположном направлении в сравнении с остальной Германией. Великий магистр Тевтонского ордена во время Реформации был человек, принадлежавший к младшей ветви Гогенцоллернов. Лютер посоветовал ему отказаться от клятв, ликвидировать орден, жениться и основать династию; эту программу он выполнил полностью. Но в начале семнадцатого века его династия прекратила свое существование, и прусское герцогство слилось с владением курфюрста Бранденбурга. И хотя крестьян, которые были необходимы для колонизации славянских земель, подвергались искушению обещаниями исключительных свобод от манориальных обязанностей, разнообразные силы, действовавшие в эпоху Средневековья, в конце концов вернули их в состояние рабов, привязанных к земле. Города пришли в упадок, за исключением нескольких портов, через которые излишек зерна, которое выращивалось в крупных поместьях, ввиду отсутствия спроса на местах, отправлялось на запад. Средние классы, по сути, отсутствовали, и в течение двух веков в стране безраздельно правила юнкерская аристократия.

Во время правления Великого курфюрста (1640–1688) Гогенцоллерны стали постепенно брать верх. В 1701 году его сын Фридрих стал королем Пруссии. Династия основывала свою деятельность на следующем принципе: такое государство, как Пруссия, имеющее умеренные размеры, может процветать, только если является достаточно сильным, чтобы использовать разногласия между его более крупными соседями. Учитывая ограниченные ресурсы Пруссии, необходимые минимум силы, который требуется для этой политики, может быть получен только при строжайшем внимании и контроле за их использованием. Ситуация во многом схожа с той, что сложилась в Советской России в 1930-х и 1940-х годах и в других развивающихся странах Азии и Африки сегодня. Но основной промышленностью, на которую уходили все плоды экономии, была военная. И поскольку наемники были слишком дороги, Пруссия опередила революционную Францию, создав национальную армию. На это Фридрих Великий (1712–1786) истратил две трети своих доходов. В армии должна была служить одна шестая часть взрослого мужского населения. Ко времени его смерти прусская армия была практически такая же, как французская. Ее офицерскому корпусу было свойственно высокое чувство долга, которое заставляло офицеров, из уважения к себе и своему предназначению, выносить трудности, опасности и даже смерть, не отступая и не ожидая награды. Король верил, что подобное чувство чести можно найти только среди феодальной знати, а не у других классов, и уж точно не у буржуазии, которая руководствуется материальными, а не моральными соображениями и слишком рациональна в моменты катастрофы, чтобы считать жертву необходимой или достойной похвалы. Гражданская администрация являлась, в сущности, подразделением армии. Высшие чиновники набирались из того же класса высшей знати и должны были выказывать ту же безусловную покорность королю.

Такой абсолютизм сдерживался тремя аспектами. Во-первых, правительство страны находилось в числе самых современных в Европе, руководствовалось новейшими идеями рационализма восемнадцатого века и терпимо относилось к почти любым религиозным взглядам. Это правда, что у отдельного среднего индивида не было в нем права голоса, но рациональные люди всегда склонны предпочитать хорошее правительство самоуправлению. Во-вторых, король принимал те же законы, которые устанавливал и считал себя слугой народа. Когда верховный правитель – посредственность, вся система функционирует из рук вон плохо. Но среди Гогенцоллернов было намного больше хороших правителей, чем средних. И наконец, Пруссия добилась успеха: она быстро росла и увеличивала свой международный престиж. Человеческое нежелание отличаться от толпы само по себе достаточно, чтобы объяснить, почему самое деспотичное государство Германии также стало единственным, которому удалось пробудить в подданных преданность и чувство национальной независимости.

Такова была среда, в которой была сформулирована философия Канта (1724–1804), которого кайзер однажды назвал «нашим величайшим мыслителем» (хотя можно поспорить, прав ли он был, добавив еще и прилагательное «самый понятный»). Кант, у которого были проблемы с властями, пытался примирить в обстоятельствах, существовавших в Пруссии восемнадцатого века, родственные понятия «свобода» и «порядок», а в области знаний он хотел примирить свободу с всеобщей причинной связью, обусловленностью, которую видел в природе. Он утверждал, что главным фактором, отличавшим человека от животного, является его интуитивное осознание внутреннего морального закона. Человеческое поведение следует оценивать не по природе и последствиям его действий, а по лежащим в их основе мотивам. Действие морально, если оно мотивировано причиной. Проверка такой мотивации – может ли принцип, заключенный в действии, иметь всеобщее применение. Если лежащий в основе принцип может иметь такое применение, значит, сам акт является абсолютно незаинтересованным, а таковыми должны быть все моральные акты. «Категорический императив» – принуждение к действию без каких-либо условий. Человек всегда должен вести себя так, чтобы его действия могли стать основой для всеобщего закона. Симпатия и сострадание должны исключаться, как мотив морального действа. Человек должен стремиться к идее нравственно совершенного закона. В этом, по Канту, состоит добродетель, которая коренится исключительно в незаинтересованном действии, ориентированном на всеобщее благо. Возможно, отправной точкой мышления Канта была его ненависть к тирании. Но в попытке сделать внешних тиранов ненужными индивид должен был взвалить на себя еще более строгий кодекс, чем король Пруссии взваливал на своих подданных. Свобода человека – это способность преодолевать природные склонности, борьба с личным эгоизмом.

По Канту, сопротивление государству может считаться оправданным, если в принципах государства отсутствует всеобщее применение. Осталось только перенести место разума от индивидуального сознания к сообществу, как это сделал Гегель (1770–1831), и мир оказался перед парадоксом: только в покорности государству индивид может быть по-настоящему свободен. Возможно, из-за того, что западноевропейские правительства были в целом сильными и прочными, политические теоретики стремились подчеркнуть свободу и права индивидов. В Центральной и Восточной Европе, где необходимость в сильном правительстве была видна, как говорится, невооруженным глазом, предпочтение отдавалось порядку и правам государства.

Понятно, что возвышение прав индивидов за счет власти правительства ведет к эгоизму и анархии, а возвышение власти государства без учета прав индивидов – к деспотизму и несправедливости. Идею установления равновесия между ними легче сформулировать, чем исполнить. Равновесия можно достичь вербально, заявив, что высшая свобода заключается в подчинении закону, как воплощению разума, и что социальная свобода является составной частью, а не сдерживающим фактором силы государства. Но эта формула весьма коварна (особенно когда она выражена языком, трудным для понимания простым человеком) и на практике имеет тенденцию отклоняться в одном из двух направлений. Или существующий закон подвергается нападкам от имени свободы, как ощутимо неадекватное воплощение разума. Или требуется покорность – от имени разума – закону, приравненному к текущим требованиям правительства, даже когда это делается за счет индивидов. Оба отклонения имели место в Германии в девятнадцатом веке. Главный поток мыслей постоянно склонялся некритическому утверждению правильности того, что происходит; противники status quo, которым мешало отсутствие политического опыта, доводили требование свободы до абсурда.

Французская революция и ее последствия

Кайзер однажды говорил об унижениях, которым подверг Германию «корсиканский выскочка», и его жалоба иллюстрирует неприятие Франции, распространенное в его стране на протяжении всего девятнадцатого века. Французская революция дала Германии – и всему миру – беспрецедентную демонстрацию результата, который может быть достигнут решительным фанатичным правительством, способным вселить энтузиазм в свой народ и, таким образом, мобилизовать все ресурсы страны. Перед лицом этого урагана космополитический рационализм Веймара Гёте и спартанская дисциплина Потсдама Фридриха оказались несерьезными. Результатом стала волна романтического недовольства «просвещением» и широко распространенное (и никоим образом не всеобщее) желание подражать Франции, используя национальную идею для политических целей и обеспечивая, если необходимо, политическими уступками народную поддержку войны за освобождение и даже объединение Германии. Революцию необходимо делать собственным оружием. Проблема, занимавшая патриотов, заключалась в том, как поднять энтузиазм населения и вселить в него решимость, которая сметет все препятствия. Клаузевиц, сформулировавший свои взгляды примерно в это время, в первую очередь задавался вопросом, как общество, основанное только на культурной основе, может превратиться в общество с политической волей, обладающее самосознанием национальное государство, способное защитить себя, заботящееся о свободе и международном престиже.

В качестве шага к этой цели в годы, последовавшие за поражением при Йене в 1806 году, имела место масштабная перестройка прусской системы – в основном непруссаками на службе у короля. Были ликвидированы устаревшие экономические нарушения, города получили некоторую долю самоуправления, а рабы – свободу. Профессиональная регулярная армия, на размер которой Наполеон установил ограничение, была реорганизована и дополнена ландвером – народным ополчением. Были созданы начала Генерального штаба. Реформаторы были готовы пожертвовать другими ценностями ради восстановления Пруссии, как независимой европейской державы.

Та же атмосфера благоприятствовала развитию акцента на индивидуальность народов, который отличал германскую политическую мысль в течение следующего столетия. Академический интерес к национальным характеристикам получил политическое применение. Это имело место, как реакция против универсализма просвещения, против доминирования Франции в делах немцев и против наполеоновской попытки объединить Европу. Такой взгляд был близок немцам, поскольку доктрины естественного закона с их упором на универсализм, никогда не получали такого развития в Центральной Европе, как в Западной Европе. Каждый народ считался отдельной сущностью с четко выраженными характеристиками и возможностями. Различия были важнее, чем сходства. Более того, скорее государство, чем индивид, считалось воплощением национальной идентичности и, в качестве такового, хранилищем всеобщих ценностей. Не могло быть более высокой и всеобщей власти, и потому финальным арбитром между государствами должна была стать сила (хотя путь к этому выводу был зачастую сглажен поверхностным оптимизмом, предполагавшим, что государства, в которых национальная воля, а не прихоть правителя является главенствующей, будут иметь аналогичные взгляды на мировую политику, а значит, жить в мире друг с другом). И здесь снова ключевой фигурой стал Гегель. Его политическая философия – наиболее убедительное выражение интеллектуального движения, которое заменило старые связи и идеалы европейского универсализма жесткой индивидуализацией международной сцены.

Гегель, по рождению шваб, был профессором в Берлинском университете, основанном в 1912 году Вильгельмом фон Гумбольдтом в рамках прусского возрождения. В стране, где национализм стал интеллектуальным упражнением, университеты играли очевидную политическую роль. Но Берлин, безусловно, по праву заслужил название «Первого гвардейского полка учености». Он стал интеллектуальной оранжереей, в которой выросли такие мыслители, как Гегель, Ранке, Дройзен и Трейчке. Эти люди создали отдельный характерный взгляд на мир, который Германия в будущем сделала своим евангелием, сложную и гармоничную альтернативу рациональному индивидуализму, берущему начало в грекоримских традициях. Возрождение германской нации началось не у алтаря, а в университетских аудиториях.

Собрать разбитую вдребезги Германию оказалось не по силам Венскому конгрессу. Количество отдельных политических единиц сократилось примерно до тридцати, а правителям Баварии, Саксонии и Вюртемберга было позволено сохранить королевский титул (Ганновер тоже возвысился до ранга королевства). В последний момент Пруссия, в качестве компенсации за уступку ряда своих польских завоеваний России, получила значительные рейнские территории, в которых была не слишком заинтересована и для которых ее ограничительные методы оказались совершенно нежеланным контрастом в сравнении с двадцатью предыдущими годами французского правления. (Один результат – ввести в пределы ее границ шесть миллионов римских католиков, одни из которых – поляки.) Но народные движения, внесшие большой вклад в победу, получили лишь малую толику ее плодов. В Пруссии работа патриотов осталась наполовину недоделанной. Беднейшие крестьяне остались экономически зависимыми от землевладельцев-юнкеров, землей все так же владели юнкеры, а муниципальные реформы только расширили брешь между городом и деревней. Ландвер сохранился, но на него косо смотрели профессиональные солдаты, которые вошли в закрытую офицерскую касту со специальными привилегиями и судами чести. Никто не мог получить офицерское звание, даже от короля, если не прошел обучение в кадетской школе или, вступив в армию волонтером, не был выдвинут своим командиром. Энтузиазм не подпитывался удовлетворением, и естественным результатом стало чувство неудовлетворенности.

У немецких националистов до марта 1848 года не было объединяющей идеи. Самым очевидным шагом к обеспечению германских народов своим собственным государством являлось возрождение империи. Но даже если бы она не была официально ликвидирована Наполеоном, оставалась в руках династии, интересы которой были только частично немецкими и которая уже не сумела вселить объединяющий дух преданности в многочисленные народы, населявшие ее территорию. Менее трети империи Габсбургов было включено в Германскую конфедерацию, созданную как свободный союз в 1815 году, и из двенадцати миллионов, вошедших в состав конфедерации, почти половина были славянами. Правители Австрии, с одной стороны, не желали рисковать утратой своих интересов за пределами Германии, став во главе объединения немцев, с другой стороны, чувствовали, что объединенная Германия отодвинет их власть в тень. Более того, истинное объединение потребует отделения германских подданных Габсбургов от негерманских и присоединения к новому государству только первых. Поэтому Габсбурги не желали сами объединять Германию и не намеревались позволить это кому-нибудь другому. Такую позицию они могли рассчитывать сохранить, лишь пока германскому национализму не будет хватать поддержки. Другие германские правители, за исключением разве что короля Пруссии, находились в том же положении. Некоторые из них, как, например, в Баварии, сумели завоевать преданность местного населения, но оно было недостаточно сильным, а их земли недостаточно большими, чтобы обеспечить фундамент для национального государства. Объединенная Германия означала бы конец их собственной независимости. Они могли надеяться лишь на то, что их элита будет в достаточной мере осознавать свои германские качества, чтобы не допустить в свою среду бескомпромиссной оппозиции. Пруссия – другое дело.

Собственно Пруссия (в отличие от Бранденбурга) располагалась за пределами границ Священной Римской империи. Но к 1815 году король Пруссии приобрел так много территорий в Германии, что германское единство стало немыслимым, по крайней мере без ее согласия. Более того, в Силезии и Руре на этих территориях находилось два главных источника угля в Европе. Только лидеры германского национального движения, основываясь на примере англичан и французов (других не было), считали само собой разумеющимся, что национальное государство будет иметь либеральную конституцию, и потому связывали объединение с созданием ответственного представительного правительства. Требование этого, по сути, стало началом давления, направленного на адаптацию германской политической структуры не только к французской, но также к промышленной революции. Zollverein, он же Таможенный союз, созданный в 1828–1835 годах при лидерстве Пруссии (но без Австрии), помог ускорить технологические перемены. Но они почти не затронули провинции Пруссии, расположенные к востоку от Эльбы. Здесь влияние среднего класса было слабым, правящую элиту составляли землевладельцы, офицеры и чиновники, набранные из класса землевладельцев, и, как было видно, культура, которая развивалась, имела иные корни, помимо либеральной индивидуалистической традиции. Либерализм, весьма далекий от привлечения прусской элиты, более того, являлся анафемой для большинства из них. И вместо того, чтобы заплатить соответствующую цену за перестройку своего общества, чтобы стать германскими лидерами, они предпочли ничего не менять. В любом случае они опасались принять курс, заключавший в себе большой риск столкновения с Австрией, остававшейся номинальным лидером германских народов, и с Францией, чье место в Европе не могло не быть ослаблено подъемом сильной единой Германии.

Величайшей ошибкой либералов до 1848 года была неспособность осознать важность наличия в своем распоряжении организованной силы. Она объяснялась не только отсутствием практического опыта, хотя это определенно мешало. Доктринерские теории, позаимствованные в Англии и других странах, породили страх, что любая армия, помимо национального ополчения, станет угрозой для свободы личности. Соответственно, либералы не только не сумели организовать горожан в силу, которая смогла бы противостоять армии короля (хотя этот процесс начался в Берлине в 1848 году), но также они не сумели дать Германии или Пруссии, которые дали бы возможность не обращать внимания на Австрию. В результате демократы были унижены принцами во Франкфурте в 1849 году, а Пруссия оказалась униженной Австрией Ольмюцким соглашением 1850 года. После этого либеральное дело могло вообще развалиться, если бы экономические течения не укрепили средние классы. Впрочем, в любом случае его приверженцев было слишком мало, чтобы взять верх. Историк Зибель в 1863 году писал, что «прусские министры имели деньги и солдат и старую административную систему с изобилием реакционных сил; что касается нас, у нас вообще не было материальных сил, а значит, мы никак не могли добиться быстрого успеха…Нельзя найти ни одного человека в Пруссии, который не посчитал бы любую мысль о насилии глупой и преступной, поскольку она немедленно подавлялась».

Группы, противостоявшие либералам, не были слабыми, некомпетентными или нерешительными. Они считали себя спасителями Германии от хаоса в 1848–1850 годах, благодаря своей твердой позиции, и не видели причин не повторить то же самое в будущем. Более того, средние классы начали сомневаться в своей способности удерживать революцию в границах. Борьба за свержение политической власти землевладельцев в Германии была отложена на целую эпоху, во время которой начало пробуждаться самосознание рабочего класса. Маркс учил пролетариат использовать буржуазную революцию как шаг к диктатуре пролетариата. Не в последний раз немцы, которые желали позволить своим соотечественникам управлять своей судьбой, уклонились от действий, необходимых для этого, из страха, что, когда движение наберет силу, оно пойдет дальше поставленной цели. И в самом деле, будь либералы достаточно сильны, чтобы дать бой, результатом могла стать большая гражданская война, в которую постепенно втянулось бы большинство Европы с воистину катастрофическими последствиями для экономического и социального развития.

Тем не менее стремление к единству Германии распространялось все шире, и в 1859 году оно еще более усилилось благодаря примеру Италии. Неспособность добиться единства в 1848–1850 годах усилила чувство разочарования у немцев и спровоцировала реакцию против того, что считалось непрактичной политикой, ответственной за неудачу. Многие из тех, кто достиг зрелости в 1850–1870 годах, были не только одержимы идеей объединения, но также убеждены, что все препятствия может преодолеть только политика реализма – Realpolitik. Реализм влек за собой трезвую переоценку ценностей и готовность пожертвовать ради высшей цели всем остальным. И тогда как после 1806 года уступки делались либерализму за счет национализма, теперь речь шла об уступках консерватизму. Первенство, которое эти мужчины и женщины отдавали национальному делу ради, если потребуется, свободы – один из господствующих фактов следующих семи десятилетий. Это поколение дало Германии лидеров на период между 1880 и 1914 годами. Миру пришлось заплатить высокую цену за упорство, с которым он сопротивлялся и, таким образом, задержал объединение Германии.

После 1848 года все указывало на Пруссию как на центр германского единства и на нехватку международного влияния как цену сохранения раздробленности. Только прусская элита все еще опасалась, что объединенная Германия будет означать крах всего, что имело для нее ценность, а другие германские государства слишком гордились своей независимостью, чтобы стремиться к положению прусской провинции. Более того, всегерманское правительство, чтобы заслужить это название, должно было стать ответственным за оборону и внешнюю политику территорий. Именно эти две прерогативы и, таким образом, контроль за судьбой королевства были тем, от чего прусская элита была менее всего готова отказаться. Хотя в 1858 году в Пруссии появилось более либеральное министерство, история последующих двух лет наглядно показала, как глубоко укоренилась оппозиция. Решающее столкновение зависело от решения вопроса, какую форму примет армия и откуда будет осуществляться контроль за ней. Элита считала армию личным делом главнокомандующего, короля и по этой причине сопротивлялась попыткам прусского парламента регулировать расходы на нее или определять условия службы. За вопросом, сколько должны служить рекруты, два года или три, из-за которого велись нешуточные столкновения, стояли усилия личных советников короля, возглавляемых военным министром фон Рооном, завершить аннулирование реформ 1806–1814 годов и превратить ландвер в резерв регулярной арии. Раньше военные власти старались адаптировать свою организацию к гражданскому мировоззрению, теперь они отступали перед лицом гражданских убеждений, но всячески старались искоренить их, дав нации систематическое военное образование. Человеком, меньше всего готовым к компромиссу, был король Вильгельм. Он скорее отречется от престола. Он распустил парламент, оппозиция вернула былую силу, однако король еще не сдался. Его упорство могло потрясти страну до самых основ и сделать его имя примером социального ущерба, который может нанести неуместная неуступчивость.

Король Вильгельм был не только спасен от такого предназначения, но и через восемь лет возвысился до положения германского императора. Человеком, по большей части ответственным за эту трансформацию, был, разумеется, гений-невротик с рыжими усами по имени Отто фон Бисмарк. Тейлор писал, что «он был высокообразованным искушенным сыном высокообразованной матери из среднего класса, всю жизнь маскировавшимся под своего тупоголового отца-юнкера». Он был достаточно прозорливым, чтобы признавать неизбежность единства Германии в той или иной форме, и что перед Пруссией стоит вопрос не о том, надо ли это делать, а как это делать. Не желая принимать условия кого-то другого, он произвел серией импровизаций то, что, по сути, было захватом Германии Пруссией. В войне 1866 года, с помощью стратегических талантов Мольтке и перестроенной прусской армии, он преодолел сопротивление Австрии объединению Германии при лидерстве Пруссии, а в войне 1870 года – сопротивление Франции. Он приложил усилия, чтобы эти войны остались местными, и не позволил им перерасти в европейский конфликт. Но в дополнение он поставил Пруссию в положение, когда она больше не могла отказываться стать лидером Германии и в котором ни другие принцы, ни либералы не могли отказаться принять прусское господство. Исключение австрийских немцев из объединенного германского государства в любом случае увеличило шансы этого государства на доминирование в нем протестантского севера, а не католического юга, что помогло успокоить прусские страхи. Наконец, в 1866 году была написана конституция Северогерманской конфедерации, которая после адаптации в 1871 году стала конституцией Германской империи. Бисмарк сотворил компромисс, который дал всем группам большую часть того, что они желали и считали для себя приемлемым. Тем не менее довольно трудно рассматривать этот эпохальный результат, не думая о воле случая и прихоти судьбы. Когда рождается гений, он почему-то, как правило, действует на стороне консерваторов. Если бы у либералов в 1848 году были Бисмарк или Ленин, мир мог бы стать совершенно другим. Но неужели отсутствие подобного человека объясняется только случайностью наследственности? Или в культурном климате Германии было что-то, делавшее невозможным для реалиста стать либералом?

Бисмаркское урегулирование

Самой очевидной из перемен 1871 года было провозглашение короля Пруссии германским императором. Но это продвижение сделало его только старше, но не главнее, чем другие германские принцы. «Император – не мой монарх, – говорил вюртембергский политик. – Он всего лишь командир моей федерации. Мой монарх в Штутгарте». Многие действительно считали, причем не без некоторых законных оснований, что принцы подчинены скорее империи, чем императору, и в первую очередь федеральному совету – бундесрату. В этот орган, который заседал при закрытых дверях, каждое правительство отправляло делегацию, пропорционально своей важности. Хотя все голоса каждой делегации учитывались, они голосовали блоком (как в коллегии выборщиков на выборах президента США). Из 58 членов было 18 выходцев из Пруссии, шесть из Баварии и по четыре из Саксонии и Вюртемберга. Поскольку ни одно предложение по изменению конституции не могло пройти, если против было подано четырнадцать голосов, такая система давала или Пруссии, или южногерманским государствам, действовавшим вместе, гарантию против реформ, которые они не одобряли. Требовалось согласие бундесрата до того, как законодательный акт передавался в рейхстаг, и с ним велись консультации по всем важным вопросам внешней политики, включая объявление войны.

Существовало намерение сделать бундесрат правящим органом империи. Если так, оно осталось неосуществленным, и совет быстро утратил влияние. В 1914 году его поставили в известность уже после объявления войны. Власть все больше переходила в руки его председателя, имперского канцлера, который одновременно являлся министром-президентом Пруссии, главой прусской делегации. Там не было имперского кабинета министров, как его понимали в Британии. Государственные секретари иностранных дел, внутренних дел, финансов, правосудия, почты (а позднее военно-морского флота) считались чиновниками, подчиненными канцлеру. Не было федерального военного министра. Прусский военный министр выступал как председатель комитета по вооруженным силам бундесрата и в федеральном парламенте выступал от его имени. Все потому, что прусская армия оставалась напрямую подчиненной королю, хотя в ней были и войска из некоторых других регионов. Армии Баварии, Саксонии и Вюртемберга сохранили разные степени независимости, хотя император мог перевести офицера из любой из них в прусскую армию, независимо от желания этого самого офицера. Прусская палата лордов и парламент – ландтаг – оставались неизменными. Голоса на выборах в ландтаг зависели от богатства голосующего, что обеспечивало большинство имущим классам. Прусские министры иногда совмещали свою работу с обязанностями соответствующего имперского госсекретаря (канцлер всегда был министром иностранных дел Пруссии, и внешняя политика Пруссии ограничивалась ее отношениями с другими государствами империи).

К этой сложной и консервативной структуре, однако, Бисмарк, позаимствовав конституционные идеи 1848 года, добавил нижнюю палату – рейхстаг, избираемую всеобщим прямым голосованием. Ничего подобного в 1870 году в других европейских государствах не было. Такой радикализм встревожил консерваторов, так же как неуспех в установлении различий между государствами при организации членства. Рейхстаг, однако, вполне оправдал описание, данное ему социалистом Вильгельмом Либкнехтом, который назвал его «фиговым листком абсолютизма». Помимо того факта, что на протяжении практически всего своего существования он обеспечивал большинство, готовое голосовать за существующий режим, его власть имела три роковых изъяна. Он не мог инициировать разработку закона, он не назначал канцлера и на раннем этапе был вынужден сократить свои полномочия касательно финансирования обороны. Рейхстаг отражал общественное мнение и мог заблокировать правительственные предложения, включая налогообложение, не допустив принятия соответствующего закона. Но он не мог навязать собственные желания. Партии могли сколько угодно критиковать, но у них не было шанса осуществить свои политические линии. Депутаты никогда не становились министрами, и вообще членство в рейхстаге по закону было несовместимо с занятием должности. Поэтому амбициозные и талантливые люди не стремились на выборы. Рейхстаг собирал император. Он должен был собираться каждый год и переизбираться каждый третий год. Император мог в любое время распустить его при согласии бундесрата. Судя по всему, конституция, по крайней мере частично, была создана по образу и подобию Голландской республики. Бисмарк всю жизнь дружил с американцем Джоном Мотли, который писал ее историю.

Таким образом, Бисмарку удалось добиться невозможного и создать конституцию, которая была, по крайней мере внешне, одновременно либеральной и диктаторской, германской и прусской, федеральной и централизованной. Но даже гений Бисмарка не мог удалить конфликтующие силы, блокирующие прогресс. Его функция была скорее дипломатическая – найти решение, при котором они были бы вынуждены работать вместе. Только Бисмарк искал не временный компромисс. Ему надо было дать каждой заинтересованной стороне уверенность, что ситуация не трансформируется ей в ущерб. Как и во всех федерациях, его институты имели тенденцию к заморозке баланса сил на конкретный момент. Но только в политических силах участвуют люди, которые не допускают заморозки надолго. Проблема на будущее заключалась в том, насколько новые меры допускали адаптацию к росту, который был неизбежен, особенно в стране, включившейся в травматический процесс экономического подъема. Тем временем имели место определенные аспекты, обещавшие неприятности.

Согласно конституции, император назначал имперских чиновников, включая канцлера. Таким образом, занятие ими должности зависело не от доверия большинства в рейхстаге, а от воли – можно даже сказать, каприза – императора. «Не забывайте, – писал проницательный фон Бюлов, – что Бисмарк – это роза, у которой император стебель». Или, как сам Бисмарк однажды сказал в рейхстаге, роль министра – только исполнять, формулировать, а королевская воля остается решающей. Правда, другой параграф конституции требовал, чтобы канцлер визировал и принимал на себя ответственность за все королевские указы и декреты, которые считались недействительными без такого подтверждения. Однако, говоря словами Бисмарка, «если у императора есть канцлер, который не может принять на себя ответственность за тот или иной акт императорской политики, он может его уволить в любой момент. Император намного свободнее, чем канцлер, который не может сделать ни одного шага без императорской санкции». Довольно редко случался недостаток кандидатов, желающих занять место канцлера, особенно если это был вопрос несогласия с рейхстагом. На практике главное ограничение императорской свободы заключалось в том, что скажет общество, если канцлер будет меняться слишком часто. В теории, конечно, рейхстаг мог заставить императора, отказавшись голосовать за меры того или иного канцлера, который не является их номинантом. Но прусский парламент не остался в выигрыше, когда попытался в 1863 году, опасаясь увеличения налогов, бойкотировать проект военной реформы, которую он не одобрял. Большинство депутатов, так или иначе, отрицательно реагировали на идею навязать императору канцлера по своему выбору. В этом отношении германская политика была ближе к политике Британии 1760-х, а не 1870-х годов. Обязанностью каждого лояльного подданного считалось уважительно прислушаться, если и не отдать свой голос, к человеку, которого император выбрал канцлером. Решение, кто будет управлять страной, не является частью бизнеса политиков.

Зависимость от императора далеко не единственная проблема, с которой сталкивался человек, совмещавший должности канцлера Германии и прусского министра-президента. Ему приходилось работать одновременно с двумя парламентскими органами, имперским рейхстагом и прусским ландтагом, причем каждый из них выбирался на разной основе. Как он мог это сделать, если политические трудности все больше не совпадали? Более того, хотя большая часть обязанностей канцлера относилась к внешней политике (определенной по очевидным причинам в конституции как дело федерального уровня), он не имел права контролировать вооруженные силы, подчинявшиеся непосредственно императору. В приказах, касающихся армии и флота, не должно было быть визы канцлера. В 1859 году прусский король (впоследствии ставший первым императором) сказал: «В такой монархии, как наша, военная точка зрения не должна подчиняться финансовой и экономической, поскольку от этого зависит европейское положение государства». Фон Роон утверждал, что сердце прусского солдата не вынесет мысли, что воля его короля и господина может починиться другому. Во время войн 1866 и 1870 годов Бисмарк, несмотря на его готовность надеть форму кирасира, испытал большие трудности в получении доступа к военным планам и обеспечении их соответствия дипломатической ситуации. Тем не менее он поддерживал отстранение канцлера от контроля над армией и флотом, поскольку это может привести к вмешательству рейхстага в дела стратегии, что, по его мнению, было чрезвычайно опасно для национальной безопасности. И если канцлер не имеет необходимых полномочий для координации военной и политической линий, возможность их согласования есть только у императора.

Кроме того, если говорить об иностранных делах, представлялось маловероятным, что французы когда-нибудь забудут или простят поражение 1870 года и утрату Эльзаса и Лотарингии. По словам Гамбетты, даже если они никогда не говорили об этом, то всегда думали. Социалистические лидеры Либкнехт и Бебель и Карл Маркс в Лондоне считали аннексию серьезной ошибкой. Бисмарк не хотел брать франкоговорящую часть Лотарингии, но военные вынудили его смириться. Позже он утверждал, что постоянно пытался заставить французов простить Седан, как после 1815 года они простили Ватерлоо. Но та самая война, которая казалась ему приемлемым, если не желательным решением целого комплекса трудностей, как выяснилось после ее завершения, создала другой ряд трудностей, ничуть не менее серьезных. С 1870 года и далее Германии приходилось держать Францию в изоляции и потому поддерживать хорошие отношения со всеми остальными странами. Альтернативой был риск войны на два фронта. Успех этой политики был напрямую связан с взаимоотношениями между оставшимися державами. Если две из них ссорились и каждая требовала поддержки Германии, та, что считала себя лишенной такой поддержки, немедленно становилась потенциальной союзницей Франции. Ситуация еще более усложнилась не самым очевидным результатом 1870 года. Объединение германских народов в единое государство имело одну зияющую брешь: оппозиция Пруссии и Габсбургов процессу сделала невозможной включение германцев, живших в Австро-Венгрии. Но пример Германии неизбежно придал импульс подъему национальных чувств в Восточной Европе. Габсбурги не сумели вызвать у своих подданных верность Австрии, так же как стереть из их памяти верность прежним хозяевам. Речь идет не только о германцах, но также о мадьярах, чехах, поляках, сербах и т. д. Любое принявшее широкие масштабы требование самоуправления на национальной основе в перспективе являлось несовместным с эффективным функционированием и даже угрожало самому существованию Австро-Венгерского государства. В 1867 году мадьяры установили самоуправление в Венгрии; перспективы австрийских германцев поддерживать превосходство над славянами представлялись сомнительными. Слабость Габсбургов и жажда французами реванша в перспективе оказались роковыми для международных аспектов урегулирования Бисмарка.

Однако лишь немногие немцы считали внешнюю угрозу главной опасностью, угрожавшей новой империи. Это явствует из факта, что, хотя большинство немцев было собрано вместе, они были еще далеки от того, чтобы стать единым обществом. Империя была обязана своим существованием Пруссии и прусской армии, а не давлению общественного мнения. В прошлом центробежные силы часто оказывались слишком мощными. Возможно ли сдержать их теперь? Станут ли пруссаки и южные германцы работать вместе? И еще: можно ли обеспечить лояльность рабочих, установив в обществе закон и порядок? Судя по марксистскому евангелию пролетарской революции, это представлялось невероятным. В действительности же опасность такого развития событий была сильно преувеличена. Да и слова народных лидеров являлись более жесткими, чем их поведение. Бебель в 1871 году назвал коммуну слабой прелюдией к тому, что может произойти в Германии. Правящие и имущие классы были сильно напуганы, особенно когда индустриализация начала ускоряться, привлекая население в города и увеличивая численность рабочих. Ситуация требовала гибких институтов и возможности роста. Однако обстоятельства, в которых оказалась империя, привели к получению элитой права вето на официальные перемены. Нужен был лидер, который смог бы привлечь на свою сторону широкие массы, предложив идеи, которые завоевали бы их воображение. «Для охоты на демонов требуется пророк», – сказал Луи Филипп Франсуа Гизо. Только Бисмарк не был пророк. Он был гений манипуляции, обладавший непревзойденной способностью оценивать возможности. На его откровенное презрение к общественному мнению указывают привычные подкупы прессы, для чего деньги, конфискованные в Ганновере в 1866 году, оказались в высшей степени полезными. Сказать по правде, он не интересовался трудами мыслителей, предпочитая читать сентиментальные французские и немецкие романы. Бэджет в 1875 году сказал, что Бисмарк не обладал способностью оценивать моральное влияние – только материальные силы. Крылатые фразы, которыми он запомнился, являлись скорее апофегмами, чем продуктивными идеями. Они характеризовали в основном настоящее, а не будущее. Возможно, этим и объясняется тот факт, что за двадцать лет правления после 1870 года он мало что сделал для решения внутренних проблем Германии.

Политическое развитие Германии в 1870–1880 годах

Непосредственно перед началом Франко-прусской войны Ватиканский совет обнародовал доктрину о папской непогрешимости. В буквальном понимании она давала папе власть вмешиваться во внутренние дела Германии. Попытки опубликовать ее на юге Германии привели к длительному противоречию относительно общих взаимоотношений между государством и церковью, в ходе которых были изданы законы, давшие имперскому и прусскому правительствам широкие полномочия в отношении образования. Также были введены гражданские браки и запрещены иезуиты. Бисмарк видел в католиках, представленных в рейхстаге партией центристов, союзников тех европейских элементов, к которым он относился с самым большим подозрением – южногерманских противников прусского лидерства, австрийских церковников, отвергавших Германскую империю, из которой Австрия была исключена, французских правых, жаждавших реванша за Седан, поляков, угрожавших безопасности Пруссии с востока. Католики и папское вмешательство вредили единству Германии в прошлом. Неужели процесс повторится? Кампания за культурную свободу (Kulturkampf) – такое название получило антикатолическое движение – таким образом, стала логическим продолжением кампании за либеральную и объединенную Германию. Однако многие убежденные протестанты в Пруссии также были консерваторами, и для них либеральная направленность Kulturkampf значила больше, чем антикатолическая. Их подозрения, которые разделял сам император, вместе с пассивным сопротивлением католиков сделали всю кампанию провальной.

В конце 70-х годов Бисмарк подвергся давлению консерваторов с другой стороны. Много лет основное количество зерна, выращенного в крупных поместьях к востоку от Эльбы, отправлялось за границу, в первую очередь в Британию. Но улучшение коммуникаций, большие инвестиции за пределами Европы, появление пароходов из железа и открытие в 1869 году Суэцкого канала привели на европейские рынки зерно, как с других континентов, так и из России, по более низкой цене, чем прусское. Вместе с тем в Германии теперь начался рост населения, сопровождавший первую волну индустриализации. Следовательно, внутренний рынок мог поглотить все производимое в Германии зерно, и еще нужны были запасы. Конституция давала имперскому правительству право повышать доходы только косвенным налогообложением. Бисмарк хотел больше средств на военные и другие нужды, так что установление фискальных тарифов его устраивало. Тяжелая промышленность тоже ожидала защиты тарифами. Сразу после 1870 года по Европе прокатилась мощная волна инвестиций в производственное оборудование, которая оказалась даже слишком сильной. Производственные мощности создавались в масштабах, временно превысивших спрос, и это (основная причина большинства депрессий девятнадцатого века) привело к простоям и снижению цен. Еще бы несколько лет накопления капитала и роста населения, и спрос опять сравнялся бы с предложением. Однако такой анализ ситуации был за пределами возможностей современных промышленников. Слабость экономики добавила весомости утверждению, что страна, начавшая индустриализацию позже других, не может надеяться производить на конкурентоспособных условиях, даже на внутреннем рынке, пока не будет получено достаточно капитала, чтобы цены упали. Тем не менее свободная торговля оставалась частью либерального кредо, и с 1870 года Бисмарк стал полагаться на либералов для обеспечения большинства в рейхстаге. Переход к протекционизму означал бы революцию.

В мае 1878 года молодой рабочий попытался убить императора. Бисмарк, отказавшийся обсуждать возможность превентивной войны против Франции, не имел подобных предубеждений во внутренних делах. Он внес в рейхстаг законопроект, наложивший строгие ограничения на социал-демократов и партии левого крыла. Он был отклонен, и сразу последовало второе покушение на жизнь императора. Бисмарк отреагировал внесением закона против социалистов и нового тарифа. Голосование показало существенный уклон вправо, и законы были приняты без особых трудностей. Насколько помогли новые тарифы немецкой промышленности – вопрос сложный. Она определенно процветала в следующие несколько лет, но обстоятельства были таковы, что она процветала бы в любом случае. Новые тарифы, пожалуй, облегчили ценообразование и развитие картелей, поделивших рынки. Однако главный эффект был заметен в сельском хозяйстве. Землевладельцы, особенно к востоку от Эльбы, добавили к трехклассной франшизе еще одну дамбу, чтобы защититься от естественного хода событий. Не только немецкий рабочий был вынужден платить за еду больше, чем необходимо, но и заморские страны, производившие продовольствие, зарабатывали меньше, чем могли бы, и потому меньше тратили на продукцию германской промышленности. Переселение в города сократилось, и больше людей остались работать на земле, где прусский закон 1851 года запрещал им собираться вместе и бастовать. На самом деле лучшим способом выжить для сельскохозяйственного рабочего было прослужить двенадцать лет в армии, а затем искать должность мелкого чиновника. Поскольку большинство офицеров шли в армию из класса землевладельцев и необходимый уровень жизни обеспечивали им их крестьяне, так же как и жалованье, военные Германии всегда подсознательно ассоциировались с фигурой земледельца.

Конец 1870-х годов также был поворотным моментом во внешней политике Германии. Основная цель Бисмарка – сохранение изоляции Франции. Одновременно он желал избежать трений между другими европейскими державами, особенно между Россией и Австрией. Он опасался, что соперничество приведет к тому, что одна из сторон обратится за помощью к французам. Когда происходили события, которые могли вызвать столкновение, как это было на Балканах после 1875 года, он делал все возможное, чтобы приглушить конфликт и найти урегулирование, одновременно стараясь держаться в стороне. Он позволил в 1878 году созвать Берлинский конгресс, на котором назвал себя честным брокером. Некоторые немцы, включая императора Вильгельма и его внука, кайзера, считали конгресс дорогостоящей ошибкой и были уверены, что Бисмарк не должен был вмешиваться. Существовало опасение, что Россия и Австрия могли вступить в войну, и тогда Германии придется или вмешаться, или смириться с разгромом Австрии. Но русским не понравился отказ Бисмарка поддержать их против Австрии, и в 1879 году царь потребовал заверений, что на этот раз поддержка будет. Когда к требованию добавилась смутная угроза, Бисмарк всполошился. Андраши, прогерманский мадьяр, почти десять лет бывший министром иностранных дел Австро-Венгрии, намеревался подать в отставку. Перед уходом Бисмарк уговорил его договориться о тайном соглашении, в котором Германия и Австро-Венгрия пообещают друг другу взаимную помощь, если кто-то из них подвергнется нападению русских, и нейтралитет, если будет иметь место нападение другой страны. Старому императору не понравилась идея назвать возможным агрессором страну, вместе с которой он в юности победил Наполеона, и только настойчивость Бисмарка заставила его подписать соглашение.

Были или нет действия Бисмарка слишком поспешными – вопрос, на который никогда не будет дан ответ. В то, что Россия всерьез обдумывала нападение, поверить трудно. Тем не менее, поставив Германию на сторону одного из двух антагонистов, он создал реальную возможность союза России и Франции. С 1879 года и до самой отставки главной целью Бисмарка было предотвращение превращения возможности в реальность. И в этом он преуспел. То, что он решил поддержать Австрию против России, вполне понятно, учитывая извечное тевтонское презрение к славянам, презрение, корни которого уходят вглубь веков. Кроме того, в Австрии слишком много людей говорили по-немецки. При всем этом Бисмарк, устроив этот союз, соединил Германию с державой, для которой любое расширение принципа национальной независимости стало бы роковым. Двадцатью пятью годами раньше он сам говорил, что ему было бы неприятно, если бы «Пруссии пришлось искать защиту от возможного шторма, пришвартовав наш красивый новенький фрегат к старомодному, изъеденному древоточцем австрийскому линейному кораблю». Но это именно то, что он теперь сделал. Всегда существовала опасность, что Россия, перейдя дорогу Австрии на Балканах, натравит ее на Пруссию. Бисмарк говорил, что такая ссора не представляет интереса для Германии – «она не стоит костей померанского гренадера». Но необходимость не допустить разгрома Австрии никуда не денется, независимо от того, какая страна начнет войну. Не допустить возникновения проблемы можно, только тщательно контролируя австрийскую политику. Вечная бдительность германского министерства иностранных дел с тех пор стала главной страховкой для гренадеров.

Германская политическая сцена в 1889 году

В 1880 году в политике Германии крайнее правое крыло занимали консерваторы. Это были люди, выступавшие против политики объединения Бисмарка и вхождения Пруссии в империю. После этого они относились к Kulturkampf с большой подозрительностью и были частично ответственны за ее вынужденное прекращение. С собственной точки зрения они были правы: если и были шансы сохранения неизменными древних традиций Пруссии в современном мире, они исчезли после слияния ее с Германией. Генерал Мантейфель, ведущая фигура в этом лагере, был крайне раздражен, услышав, что командир Кёльнского гарнизона установил дружеские отношения с несколькими местными купцами. Он призвал к себе одного из коллег этого офицера, и тот его заверил, что, хотя командир гарнизона общается с гражданскими лицами, это не делает его нелояльным. «Очень хорошо, – сказал Мантейфель, – значит, мы можем на него рассчитывать, когда начнется стрельба». Верность старому порядку была ключевым аспектом мышления этих людей, и их поддержка любого конкретного человека или организации зависела от того, насколько, по их мнению, человек или организация способствовали этому. А когда речь шла о короне, их отношение выражалось стишком:

Мы отдаем наши судьбы в руки монарха,

Пока он делает, что мы требуем.

События доказали, что подразумеваемая сдержанность не является пустой угрозой.

Как английские тори после 1832 года или французские роялисты после 1870 года, эти люди шли не в ногу со всем миром. В отличие от своих иностранных коллег, они не канули в политическое небытие, а нашли союзников. Они видели, что все тенденции времени направлены на уменьшение их власти, но предпочли сопротивляться, а не идти на компромисс. Они осознавали, что сражение, которое они ведут, обречено на поражение. Ими владел страх, и они не признавали рациональных аргументов, если эти аргументы могли ослабить их общее дело. Вместо этого они стремились к рационалистическому обоснованию своих предрассудков, и особенно порицали ценности городского и демократического общества. Наиболее прогрессивные из консерваторов вложили большие средства в свою землю, чтобы модернизировать методы ведения сельского хозяйства, и в результате оказались в долгах и в крайне уязвимом положении в случае экономических спадов. Прибытие дешевого зерна из-за границы сделало их зависимыми от действий государства, и было естественно задаться вопросом: как долго класс, оказавшийся в таком положении, будет сохранять господствующее положение в обществе. Многие утверждали, что империя не должна становиться «благосклонным институтом для бедствующих аграриев». Позиции землевладельцев еще больше ослабели из-за того, что германские крестьяне переселялись в города, а на их место приходили поляки. Все эти факторы тревожили консерваторов, а страхи делали их неистовыми. Тем не менее они занимали довольно прочные позиции не только при дворе, но и в армии и среди чиновников высшего звена. До 1914 года все прусские министры внутренних дел, кроме одного, были юнкеры, а единственный министр, ставший исключением, тоже принадлежал к партии консерваторов. Полностью прусская по происхождению, партия была перестроена в 1876 году, имея в виду привлечение новых членов из других регионов Германии. Это мероприятие имело некоторый успех, однако по очевидным причинам фокус остался к востоку от Эльбы, и там некоторые мелкие фермеры, крестьяне и ремесленники посчитали, что для них будет лучше проголосовать за консерваторов.

Свободные консерваторы, партия, образованная в 1866 году, отличалась тем, что ее члены принимали неизбежность индустриализации, однако старались сохранить старые германские (или прусские) принципы в новых условиях. Среди их лидеров был фон Кардорф, который в 1875 году основал центральный комитет германских промышленников, и фон Штумм-Хальберг, готовый одарить своих рабочих всяческими благами, если они будут делать, что им скажут. Свободные консерваторы были обязаны своим вниманием скорее положению своих лидеров, чем количеству. Их взгляды были близки взглядам самого Бисмарка, которого они всегда поддерживали. По их мнению, базовый прусский принцип suum cuique – каждому свое – подразумевал выдачу каждому все то, на что он имеет право, и не более того. Таким образом, только государство может иметь монополию власти над индивидом. Идея предоставления каких-либо прав союзам рабочих была для них неприемлема, причем они считали вполне естественным, что их собственные союзы такими правами обладают. «Германские работодатели, – говорил секретарь одного из таких союзов в 1889 году, – никогда не станут вести переговоры с рабочими на основе равных прав». Они никоим образом не были заинтересованы в благосостоянии рабочих, однако не были готовы поддерживать опору на собственные силы. Такова была обстановка, в которой в 1881 году Бисмарк представил свои новые проекты, в частности обязательного страхования рабочих (без вклада рабочих) от несчастных случаев и болезней – законодательный акт, создавший европейский прецедент.

Слабость этого взгляда заключалась в следующем: он ожидал, что рабочие будут лояльны тому, в чем они не имели права голоса, и сделал принятие status quo испытанием лояльности. Однако суть народных требований сводилась к желанию иметь право голоса в национальных делах, иными словами, к наличию ответственного правительства. Его появление привело бы прямо к равным правам. Понимая, что эти два аспекта следуют вместе, члены промышленной элиты не были готовы дать ни то ни другое. Они утверждали, что правительство партий будет означать правительство материальных интересов с некоторой степенью внутренних беспорядков, что такая страна, как Германия, окруженная внешними врагами, не может себе позволить. Они не видели или, по крайней мере, не желали признавать открыто, что суть политики – достижение компромисса между конфликтующими материальными интересами, и если появление ответственного правительства на самом деле может привести к гражданской войне, то лишь потому, что они сами не были готовы позволить своим материальным интересам занять второе место. Пока группы, занимающие ключевые роли в государстве, занимают такую жесткую позицию, не существует мирного пути решения внутренних проблем Германии и проблему адаптации Германии к социальным последствиям индустриализации можно лишь временно подлатать, но не решить.

Национальная либеральная партия, образовавшаяся в 1866 году из либералов, которые желали поддержать Бисмарка в объединении нации, были партией, которой в основном отдавала предпочтение промышленная элита, хотя многие ее сторонники и основная часть лидеров являлись выходцами из интеллектуальных и профессиональных классов. События 1870–1871 годов удовлетворили их непосредственные национальные, но не либеральные цели. Вопрос на ближайшие десятилетия заключался в том, как долго они останутся довольны достигнутым и как сильно будут настаивать на продвижении вперед. Которое из двух прилагательных в названии партии будет далее отражать ее истинную суть? Разумеется, были немцы, которые искренне верили, что только в либеральном государстве Германия может быть объединена. Когда Бисмарк продемонстрировал обратное, они стали восхищаться его достижением и перестали требовать дальнейших реформ. К этой тенденции присоединились имущие классы, особенно когда их собственность умножилась. Они цепко держались за установившийся порядок перед лицом растущих требований рабочих. Как в Англии люди, придерживавшиеся либеральных взглядов в 1840-х и 1850-х годах, начали присоединяться к реформированной консервативной партии Дизраэли, так и в Германии богатая буржуазия стала объединяться с правящими классами. Этот процесс был идеологически оправдан теорией, что личные свободы и местное самоуправление имеют большее значение, чем парламентские и правительственные меры. Существование законов, закрепляющих это, дало Германии собственную форму либерализма. Авторитарное государство – Obrigkeitsstaat – было заменено государством, в котором верховенствует закон – Reichsstaat, наделяя каждого гражданина правами и обязанностями. Адекватность этой теории была ограничена. Местное самоуправление, предоставленное прусскими законами 1872 и 1875 годов, не слишком ограничивало власть знати и бюрократии. Но всех устраивал тезис о специфическом германском решении проблем, привнесенных в Центральную Европу инновациями с запада.

Другие либералы оправдывали бездействие, утверждая, что необходима пауза, чтобы средние классы сумели набраться в местном правительстве опыта, которого им катастрофически не хватает.

Суровое испытание взглядов национальных либералов имело место в 1878 году, когда Бисмарк предложил ввести тариф и лишить социалистов права на собрания. В конце концов, это раскололо партию, в полном соответствии с объявленным намерением Бисмарка прижимать ее сторонников к стене, пока они не завизжат. В 1880 году двадцать восемь членов левого крыла откололись от партии, образовав прогрессивную партию. Остальные приняли тарифы (которые в полной мере устраивали крупных промышленников в их рядах) и продолжили поддерживать Бисмарка. Разногласия между ними и свободными консерваторами существенно уменьшились, и они стали двумя партиями «истеблишмента» во Втором рейхе. Правда, временами возникали спорные вопросы, вызванные разницей их происхождения. Прилагательное национальный в названии одержало верх над прилагательным либеральный. Национальные либералы стали партией национального возвеличивания за границей, которая больше всех говорила о необходимости для Германии пробиться в мировые державы. В последующие годы они всячески продвигали создание германского военно-морского флота. Профессоры и журналисты, коих было немало в рядах этой партии, вместо того чтобы в полной мере осознать, как многим победы 1866 и 1870 годов обязаны необыкновенной политической ловкости и лучшей военной организации, не только создали ошибочный миф о неизбежности прусской гегемонии, но также позволили себе опасное извращение логики. Они считали сам факт германского успеха доказательством того, что германская культура и мораль выше всех других, и делали ошибочные выводы. Они утверждали, что Германия не только имеет право на господство, но также может быть уверена в будущих победах.

Когда последующие поколения и социальные группы среди германского среднего класса достигали зрелости, они имели тенденцию приспосабливаться к стандартам, которые находили господствующими, вместо того чтобы отвергать эти стандарты и создавать свои собственные. Общественные институты, в первую очередь студенческие коллективы и система офицеров-резервистов, укрепляли эту тенденцию. За это были в ответе одержимость национальным единством и нервозность касательно рабочих. Однако средние классы в своем стремлении приспособиться довели свой поведенческий кодекс до искажения и установили идеал, требовавший слишком многого от человека. Общество, демонстрировавшее восхищение, было в основном мужским. Оно делало преувеличенный акцент на жесткость, самопожертвование и дисциплину. Эти качества, разумеется, имеют место во всех реалистических философиях жизни. Но если они не уравновешены другими соображениями, они формулируют требования, которые большинство индивидов не в состоянии выполнить. Любое общество, в котором они доминируют, вероятнее всего, полно всякого рода напряженностями, по большей части объясняющимися тем фактом, что его члены стремятся к строгости поведения и опасаются, что не сумеют ее поддерживать. Это, в свою очередь, является причиной отчаянных попыток подавить недостаток уверенности. Люди заставляют себя к отношениям и действиям, которых, по их мнению, от них ожидают, и неизбежно перегибают палку.

Таким образом, в Германии мягкость и нежность стали табу, милосердие и терпимость легко осуждались вместе с ними. Превозносилось насилие, и никого не заботило его влияние на других людей. Смелость превратилась в презрение к скромности и здравому смыслу, уверенность в себе – в презрение ко всем, кто не относится к касте военных, дисциплина – в безусловную покорность, патриотизм – в очевидную жажду господства. Закон, что материальные ресурсы бесполезны без воли их использовать (теоретически сформулированный в 1808–1813 годах и проиллюстрированный на практике в 1864–1870 годах), стал уверенностью в том, что для упорных людей возможно все. Конечно, в Пруссии всегда существовала тенденция слишком сильной приверженности к такому подходу к жизни, однако в ранней Пруссии он не был неуместным для землевладельцев, все еще придерживавшихся феодального уклада. И принятая на вооружение бизнесменами и интеллектуалами среднего класса в Европе середины девятнадцатого века, она не только стала угрозой для других, но также давала ее приверженцам искаженное представление об окружающем мире. А поскольку нежность – естественное человеческое чувство, побочным продуктом его подавления стала другая крайность – повышенная сентиментальность. Более того, необходимость индивида иметь уверенность, что он не окажется неадекватным в момент кризиса, помогла укрепить прусскую догму о безусловной покорности государству. Делая то, что ему указывает правительство, индивид мог надеяться максимально снизить риск, что он подведет родное отечество. Понятно, что тенденция приспосабливаться и преувеличивать не была всеобщей. Многие немцы придерживались более уравновешенных взглядов на жизнь, а у некоторых даже хватало характера бросить вызов установившимся стандартам (интересно, сколько из них уехали жить за границу?). В отличие от других стран, их было не так много, и они не обладали достаточным влиянием, чтобы изменить моральный климат. Легче всего было выглядеть непримиримыми, и немцы, которые избрали именно этот подход, вероятнее всего, голосовали за национальных либералов.

Члены прогрессивной партии – прогрессисты – это обратная сторона медали. Эти люди отказались пожертвовать либеральными принципами ради национальных интересов. Они переняли у британцев убеждение, что индивида следует оставить в покое. Государство и церковь не должны вмешиваться ни в его личную жизнь, ни в бизнес. В эту партию вступали мелкие бизнесмены и интеллектуалы, хотя среди ее лидеров был и крупный банкир Джордж Сименс. Будучи по большей части индивидуалистами и людьми принципа, они имели склонность к внутренним раздорам, снижавшим их политическую эффективность. Как аграрии, только в ином смысле, эти люди желали повернуть время вспять, свергнуть империю, созданную Бисмарком, и вместо нее создать конституционное государство по британской модели. Получи они шанс это сделать, немедленно вступили бы в конфликт со всеми без исключения партиями правого крыла, которые вряд ли стали бы ограничиваться в своей оппозиции конституционными средствами. Поэтому представляется крайне маловероятным, что они могли в 1848–1870 годах победить.

Но одной из крупных проблем Бисмарка была мысль об альтернативном правительстве, сосредоточенном вокруг канцлера из прогрессистов, которое он попытался высмеять, назвав «Германским кабинетом Гладстона». Довольно долго прогрессисты были склонны вздыхать и страдать по недостижимому, а не трудиться ради практических целей в контексте Второго рейха. Только в конце века положение дел начало меняться.

Партия центра (центристская партия) была необычным явлением для девятнадцатого века. Это была партия, основанная на религиозных принципах, и являлась политической организацией католической церкви. Хотя много католиков жило в Силезии и Познани, основные силы германского католицизма всегда находились на юге и западе. Партия центра была антипрусской и выступала против любого дальнейшего расширения федеральной власти. Считая, что правительство, подчиненное рейхстагу, будет стараться укрепить этот орган за счет государств Германии, центристы с подозрительностью относились к предложенным левым крылом реформам. Католические принципы сделали их противниками и индивидуализма, однако они симпатизировали корпоративным идеям. Бисмарк не смог заставить себя поверить организации, которая подчинялась силе вне Германии, и даже после 1880 года, когда антикатолические законы постепенно перестали действовать, он не желал полагаться на голоса центристов для обеспечения большинства. Между тем почти не было разницы между католиками-землевладельцами из Силезии и Южной Германии, которые в то время доминировали в партии. Группы недвусмысленно считались консервативными. Церковь всегда имела тенденцию поддерживать власть против революционного движения. Чтобы добиться своего, центристам приходилось продавать голоса правительству. В этом процессе возможность ведения переговоров лидерами зависела от верности рядовых членов. Партия центра была самой дисциплинированной из германских партий. Пока социалисты и прогрессисты набирали голоса за счет консерваторов и либералов, постепенно возникало искушение считать центристов правительственной партией. И все же Бисмарк доверял своим инстинктам. Многие католики в Южной Германии были маленькими людьми, а многие рабочие в Рейнской области и Силезии являлись католиками. Более того, католицизм вовсе не исключал живого общественного сознания. А значит, на центристов не могло не повлиять изменение социальных основ Германии. В свое время должно было получить развитие левое крыло, если не до такой степени, чтобы люди пошли на революционные баррикады, но также представлялось маловероятным, что они были готовы стоять насмерть за существующий порядок.

Оставались социальные демократы – девять депутатов в рейхстаге 1878 года, облако на горизонте размером с человеческую ладонь, которое тем не менее могло стать предвестником урагана. Партия был создана на съезде в Готе в 1875 году путем объединения последователей Лассаля и Маркса. При этом только марксисты считали революцию средством достижения целей. Неизвестным фактором относительно социал-демократов остается степень искренности их веры в революцию. Дальнейшие события показали, что лишь немногие люди на самом деле были более организованными и законопослушными, чем среднестатистический германский рабочий. Разумеется, правым было выгодно считать его опасным анархистом. Тем не менее правых нельзя винить за то, что они верили в намерения социалистов. С одной стороны, многие социалисты сами в них верили. Впечатление усиливалось злобой, выплескивавшейся на всех, кто подвергал сомнению взгляд о необходимости и неизбежности революции. Разумеется, такой взгляд, подразумевавший, что все голосующие за социалистов всего лишь ускоряют неизбежное, являлся слишком хорошим средством привлечения голосов избирателей, чтобы его можно было легко сбросить со счетов. Даже непосредственные цели партии в 1891 году – всеобщее избирательное право, пропорциональное представительство, дифференцированный налог на доход, восьмичасовой рабочий день и неограниченное право объединения в союзы, должно быть, казались такими же радикальными элите тех дней, как они кажутся бессодержательными сейчас. Нельзя не задаться вопросом, как бы развивалась история, если бы все перечисленные цели были сразу достигнуты. Только в подобных спекулятивных размышлениях нет смысла.

Глава 2

Подоплека англо-германских отношений: торговля и колонии

Деформации в германской внутренней политике, вызванные особенностями предшествовавшей истории страны, были еще более неудачными потому, что социальную ткань надо было приспособить не к одной революции, а к двум, промышленной и Французской. К 1870 году Германия как раз начала всю полноту влияния той особенно напряженной стадии, которую переживает каждая страна в начале индустриализации и которую американский писатель назвал «подъемом». Чтобы оценить происходившие события, необходимо вернуться на столетие назад.

Вскоре после окончания американской Войны за независимость скорость роста британского производства начала существенно опережать скорость роста населения. Это обманчиво простое утверждение несет в себе ключ к мировой истории последних двух столетий.

То, что имело место в Британии, не происходило никогда раньше, но, когда это произошло, «оно стало неизбежным, как утрата невинности». Тот факт, что это случилось именно в Британии, объясняется схождением в одном месте многочисленных звеньев исторических причинно-следственных связей, некоторые из которых мы уже упоминали.

1. Важным фактором, сопутствующим росту производительности, является рост скорости, с которой устанавливается оборудование, и, таким образом, поскольку за машины надо платить, скорости капиталовложений. Но это, в свою очередь, требует следующего:

капитал необходимо накопить, и делают это люди, у которых больше денег, чем необходимо для удовлетворения их насущных потребностей, и, таким образом, они могут позволить себе их откладывать;

необходимо развивать банковский механизм до стадии, когда капитал, собранный одними, может быть предоставлен в распоряжение других, для производительного его использования;

кто-то должен быть готов пойти на риск, ссудив свой капитал исходя из разумных ожиданий личных доходов, а другим следует быть готовыми возглавить инновации.

Развитие всех этих факторов в Британии имело место, благодаря столетию, или даже больше, существования стабильного правительства и правовой системы, надежной и неизбирательной, чтобы люди чувствовали уверенность в будущем.

2. Благодаря в основном удобному географическому положению Британии на мировых торговых путях, открытых мореходами шестнадцатого века, а также предприимчивости, с которой эти пути использовались, в Британии получила развитие заморская торговля, сделавшая доступными разнообразные материальные ресурсы и стимулировавшая развитие кредитных и коммерческих институтов. Британия сумела найти новые решения не имевших прецедента проблем. В стране распространился дух инноваций и риска.

3. Вхождение в правительство среднего класса и небольшого сословия сквайров в семнадцатом веке привело к устранению бюрократических преград торговле, связанным с риском операциям и инновациям. Коммерческое мировоззрение проникло в политику в точности так же, как успешные торговцы проникли в ряды аристократов.

4. Сырьевые материалы, остро необходимые на ранних этапах индустриализации, – уголь, железная руда, шерсть и хлопок – либо имелись в достаточном количестве в Британии, либо их было легко ввезти.

5. Научные открытия достигли уровня, когда их можно эффективно использовать в производственных процессах. В первую очередь изобретение парового цилиндра революционизировало процесс снабжения энергией, что сопровождалось резкими изменениями в отношении людей к миру науки. Если веками большинство людей считало физический мир чем-то изолированным от себя, таинственным, непонятным и потому непредсказуемым, теперь они поняли, что в нем действуют доступные пониманию законы, которые можно использовать в своих целях. В этой связи большое значение имели стимулы, которыми внутренний мир и грамотное правительство обеспечили образование и научные исследования. Отметим два наиболее важных применения этого принципа.

Связь, которая существенно увеличила доступность потенциальных рынков (сэр Роберт Пил в 1834 году путешествовал на самой высокой скорости из Рима в Лондон и провел в дороге тринадцать дней, то есть столько же, сколько ему потребовалось шестнадцатью веками раньше; спустя двадцать лет на дорогу у него ушло бы три дня).

Медицина, в которой более ясное понимание причин заболеваний привело к быстрому прогрессу в их лечении и предотвращении, а значит, к ускоренному росту населения.

6. И еще один фактор, требующий внимания, причем один из самых важных: неожиданное увеличение численности людей представляло собой одновременно и проблему, поскольку требовалось больше ресурсов, и благоприятную возможность – увеличение доступной рабочей силы и потенциальных рынков.

Механическое производство изделий в больших количествах стало не только технически возможным, но и, благодаря развитию экономик, основанных на масштабах производства, привлекательным с финансовой точки зрения. Но вся полнота эффекта не была бы ощутимой, если бы одновременно не шел рост потребителей и расширение площадей, на которые было возможно эффективное распределение. Наконец, машины для производственного процесса могли устанавливаться только потому, что имелись свободные финансовые ресурсы, доступные для целесообразного использования.

Перемены в промышленности повлекли за собой трансформацию общества, главным признаком которой стал неуклонный рост стандартов жизни и досуга, широкое распространение грамотности, отчасти из-за потребности промышленности в более образованных рабочих, отчасти из-за желания самих рабочих подняться по карьерной лестнице. Распространению грамотности способствовало использование техники в сфере интеллектуальных коммуникаций. Можно сказать, что происходил глубинный сдвиг в человеческом сознании, выразившийся в переходе от статичного, по большей части привычного общества, к другому, в котором перемены, как правило именуемые «прогресс», принимаются как норма жизни. Изменилось понимание людьми понятия возможного, стимулируемое осознанием существования альтернативных обществ во времени или пространстве, а значит, сопровождаемое переоценкой общепринятых ценностей. Изменились идеи относительно целей, которые должны достигаться совместными действиями в общественной жизни, иными словами, в политике. Но благодаря совершенствованию связи расширение интересов и осознание возможностей шли параллельно с ростом возможностей управления из единого центра, а значит, того, что может быть достигнуто общими действиями. Людям хотелось сделать многое, и с ростом возможностей увеличилось количество того, что может исполнить каждый человек. Жизнь стала интенсивнее. Прежде всего, прогресс заключался в постоянном расширении сфер, в которых проблемы доводились до уровня сознания, где их можно было проанализировать, – важный первый шаг к их решению.

Все эти перемены создали то, что удобно, хотя и неправильно, называть современным разумом. Выдающейся внутренней и международной проблемой столетия является адаптация социальной структуры, чтобы вместить этот разум. Неудивительно, что процессу мешали разного рода неправильные представления и недоразумения. Одно из самых значимых и широко распространенных в Германии недоразумений касалось отношений между либеральной демократией с ответственным парламентским правительством и индустриализацией. В западных европейских государствах, ставших пионерами процесса промышленных инноваций, политическая адаптация к процессу приняла форму либеральной демократии, и потому считалось само собой разумеющимся, что именно она, а не форма, присущая конкретному времени и региону, является неизбежностью. Парламентская страна всегда имеет либеральную парламентскую конституцию. Противоположное тоже принималось. Социальных последствий индустриализации можно избежать, если предотвратить появление либеральной демократии. Узкий закрытый круг элиты тогда сможет пользоваться благами цивилизации, не утрачивая своих социальных привилегий. Но только это извращение правды. Длительный опыт показал, что существуют другие политические формы, вполне совместимые с «современным разумом», и единственное, что никак с ним не совмещается, – это строжайшее сохранение привилегий элитой, положение которой зиждется на рождении и традициях. Немецкая элита, будь она прозорлива, могла бы преуспеть, подчинившись неизбежному, пожертвовав рядом своих привилегий, в надежде сохранить остальные, и попытавшись создать новый политический порядок, в котором она могла бы сохранить максимум влияния. Упрямое сопротивление этих людей либеральной демократии исключило такую политику и обрекло их на итоговое поражение.

Были и другие, более опасные последствия индустриализации. Цели использования машин далеко не всегда являлись мирными. Их применение для войны изменили скорость и масштаб ведения военных действий, эффективность, с которой можно убивать врага, и процент населения. Чье участие в военных усилиях является необходимым. Мольтке познакомил нас с концепцией «стратегической железной дороги» и превратил мобилизацию в процесс, ведущийся по графику. Рост использования новых сырьевых материалов и случайность их распределения по миру сделали взаимозависимыми экономики разных стран. Увеличение числа промышленных районов с населением слишком большим, чтобы его можно было прокормить с местных сельскохозяйственных предприятий, сделало Европу зависимой от заморских поставок. Естественно, это повысило значение блокады как военного инструмента. Одновременно с усилением зависимости друг от друга и, возможно, отчасти в результате этого общества, различавшиеся языком, культурой и традициями, стали острее осознавать себя и других. Процесс развития самосознания индивида сопровождался растущим пониманием различий между людьми, обладающими общими чертами, то есть нациями. Сторонники национального саморазвития общими усилиями необычайно активизировались. Одновременно возникла тревога относительно национальной безопасности, почти инстинктивное желание противопоставить международной взаимозависимости получение контроля над источниками снабжения и транспортными путями. Большинство снабженческих грузов поступало по воде из-за моря (хотя существовали или нет альтернативные источники и пути – другой вопрос). Ни одна армия, пусть даже сильная, не могла обезопасить их доставку. Важность военно-морских сил была ясна всем и каждому, и все внимание, естественно, было обращено на страну, которая заявляла о своем господстве на море и утверждала, что имеет флот больше, чем у двух других держав, вместе взятых. Эта страна стала пионером нового социального порядка и, хотя ее участие в мировой торговле уже пошло на спад, все еще играла в ней ведущую роль. Когда немцы могли посчитать проблему объединения Германии решенной и начали изучать Европу, вопрос их отношений с Британией обрел новую важность.

В Британии движение к механизации возглавила текстильная промышленность. Необходимость в усовершенствованных источниках энергии, чтобы приводить в движение новые веретена и ткацкие станки, привела к развитию парового двигателя, который, когда начал применяться на железных дорогах, революционизировал транспорт. Нужда в машинах, локомотивах и, главное, металлических рельсах обусловила трансформацию металлургической промышленности. Таким образом, ключевыми отраслями промышленности первого этапа развития стали угольная, металлургическая и текстильная, а также железные дороги и судостроение. В них основная работа по обеспечению Британии главным производственным оборудованием завершилась к 1870 году. Однако продукция британских машин предназначалась не только для одной Британии. Другие страны Западной Европы быстро последовали ее примеру. До того как они смогли это сделать, им нужен был капитал с институтами для его накопления и базовые мощности. В обеспечении и того и другого, так же как и готовой продукции, Британия сыграла большую роль. К 1840 году фирма Роберта Стефенсона, к примеру, уже отправляла локомотивы во Францию, Бельгию, Австрию, Германию, Италию и Россию. Середина века стала лучшей порой Британии на континенте. Но в свое время страны, более всего приблизившиеся в Британии по социальным условиям, приобрели собственные железные дороги, текстильные фабрики и заводы по производству локомотивов. Все это делалось не за один день. Прошло время, прежде чем они сумели достичь уровня, уже ставшего обычным на другом берегу Канала. Германии, к примеру, пришлось строить дороги и железные дороги, и только около 1860 года она достигла той же стадии развития, которой Британии достигла к 1830 году. Тем не менее Западная Европа уже не являлась адекватным рынком для излишков британского производства.

В этих обстоятельствах внимание Британии с 1870 года и далее было обращено на поиски новых рынков сбыта. Железные дороги оставались лучшим капиталовложением, только те из них, которые финансировались, находились все дальше от Лондона. Привлекательность заморских стран как места жительства выросшего населения и источников сырья многократно возросла, благодаря их доступности, которую обеспечили сначала пароходы, а потом электрический телеграф. Но затем потребовался дополнительный капитал, чтобы обеспечить не минимальные добавки, которые были бы нужны эмигрантам в своей стране, а основной капитал, необходимый для нового сообщества. В 1870–1874 годах 36,4 % британских инвестиций отправлялись за границу, и хотя впоследствии цифра упала, но до 1914 года все же оставалась выше 25 %. Ни одна другая страна не достигла ничего подобного и на долгое время так не процветала, как Британия.

Инвестированный Британией капитал в основном вернулся для расходования в форме заказов, державших британские предприятия работающими. Там, где заморские территории были колонизированы людьми британского происхождения, заказы в Британии были естественными. Это одно из преимуществ колонизации, существовавшее даже там, где, как в Южной Америке, правительство не перешло в руки британцев. На самом деле главным преимуществом фактического управления в мире более или менее свободной торговли была дополнительная безопасность и стабильность. Но главной выгодой, полученной Британией в результате отправки большой части своих ресурсов за моря, стало полученное ею снижение стоимости приобретения сырья и продовольствия. С 1873 года британский ценовой индекс падал более или менее устойчиво до 1896 года, и в результате реальная заработная плата в 1860–1900 годах возросла на 77 %. Для этого ресурсы отвлекались от развития и модернизации британского промышленного оборудования. Иными словами, британцы предпочли снизить цены, получая более дешевое сырье, а не повышая эффективность производства. Компетентные эксперты считали, что предельное преимущество, которое можно было бы получить, используя ресурсы у себя дома, было бы ниже, так что игра стоила свеч. Процентные ставки указывали в том же направлении, поскольку главной причиной отправки капитала за границу была перспектива – не всегда оправданная, – что там он может заработать больше, чем в Британии. Выбор между двумя альтернативами не всегда делался обдуманно: он следовал из принятия экономической теории, что деньгам должна быть дана свобода отправляться туда, где может быть получена большая прибыль. Чем больше капитала отправлялось за моря, тем меньше его оставалось для вложений дома. Однако по мере роста конкуренции между странами единственной надеждой Британии взять верх было движение на шаг впереди конкурентов, что требовало разработки новых процессов, строительства новых предприятий, то есть инвестирования капитала. Немецкая промышленность, наоборот, получала большую выгоду от того, что больше капитала и квалифицированной рабочей силы оставалось дома, а не отправлялось за моря, чтобы создать империю.

По описанным выше причинам экономическое развитие Германии началось примерно на пятьдесят лет позже Британии. В 1853–1872 годах было основано четыре главных банка Германии. Но как это всегда бывает, подражатель двигался вперед быстрее первопроходца. Объединение страны дало мощный импульс, и в последующие три десятилетия германская экономика, а с ней и германской общество, изменились. В 1860–1870 годах британское производство росло пока еще быстрее германского (32 % против 24 %), но после этого ситуация кардинально изменилась: 1870–1880 годы – 23 % против 43 %; 1880–1890 годы – 16 % против 64 %; 1890–1900 годы – 22 % против 60 %. Когда Германия появилась на мировой экономической сцене, начиналась вторая стадия индустриализации. Ключевыми отраслями промышленности больше не были текстильная и металлургическая. Теперь развивалась сталелитейная промышленность, производство электроэнергии, химикатов, оптики. В этом у Британии не было выраженного преимущества над Германией. Практически ни одно из важных изобретений на этом этапе не было британским. А долю Германии иллюстрируют знакомые всем имена Даймлера, Дизеля и Сименса. Между тем в период 1870–1914 годов в экспорте все же было больше британской продукции, чем германской. До 1910 года Германия оставалась беднее Британии, и даже после этого средний доход британца был выше. Более того, в Британии и эффективность производства была больше, хотя рабочий день был короче. Правда, Германия ее быстро догоняла по всем параметрам. Это неудивительно, и с этим достижением нет повода поздравлять. Оно следует автоматически из того факта, что темпы роста на ранних стадиях индустриализации выше, чем те, которые можно поддерживать, когда основная инфраструктура уже построена. Главной проблемой Германии была высокая доля населения, продолжавшего работать на земле. В вооруженных силах также служила изрядная доля трудоспособного населения. Хотя, если говорить о финансах, расходы на оборону в двух странах не должны были отличаться слишком сильно. (Военно-морской флот стоит больше армии, но требует меньше людей.)

Но самая главная разница между двумя экономиками лежит в сфере инвестиций. Насколько можно утверждать, темпы инвестиций в Германии не слишком отставали от британских (а впоследствии и опередили их), однако в Германии намного большая доля капитала вкладывалась дома. Это отражает не только более высокую потребность из-за более позднего начала. Процентные ставки внутри Германии были почти вдвое выше, чем в Британии, что снижало привлекательность заморских ссуд. Кроме того, германские банки, которые обеспечивали большую часть приемлемых для инвестиций фондов, чем их британские коллеги, вкладывали деньги в тесном взаимодействии с промышленностью и предпочитали близлежащие предприятия, за которыми легче наблюдать. На самом деле Германия обязана большим, чем была готова признать, международному обмену, предлагаемому некоторыми лондонскими рынками, и роли, которую они играли, чтобы облегчить ее зарубежные продажи.

В Британии настороженно относились к быстрому развитию Германии. В 1833 году секретарь комитета тайного совета по торговле назвал Zollverein союзом, задуманным в духе враждебности британской промышленности и британской торговле. Ав 1841 году министр иностранных дел получил предупреждение об объеме и совершенстве товаров, производимых на мануфактурах Германии, которое существенно снизило спрос и отношение к британским тканям на крупных европейских рынках. Существовала ярко выраженная враждебность по теоретическим аспектам к Пруссии в либеральных кругах, и в 1860 году «Таймс» написала: «Она имеет большую армию, но, как известно, неспособную воевать. Никто не считает ее другом, никто не боится ее, как врага. История повествует нам, как она стала великой державой. Почему она таковой остается, не может сказать никто». А в 1847 году лорд Палмерстон отметил: «И Англии, и Германии угрожает одна и та же опасность, нападение России и Франции, по отдельности или вместе. Англия и Германия напрямую заинтересованы во взаимной помощи друг другу, если они желают стать богатыми, едиными и сильными». Боязнь Франции, тот факт, что Пруссия недостаточно сильна, чтобы самой стать угрозой, этнические и династические узы – все это объединилось, чтобы создать в викторианской Англии общее предрасположение ко всему германскому. В 1844 году Джоветт встретился с Эрдманном, учеником Гегеля, в Дрездене, и после этого началось преподавание философии Гегеля в Оксфорде, где к 1870 году она достигла доминирующего положения. Германофилия продолжила свое существование в первые недели Франкопрусской войны, но потом, когда Германия показала себя сильнейшей военной державой, стали появляться сомнения.

В Германии отношение к Англии было разным. Британскими достижениями в материальной сфере восхищались, им завидовали. Многие патриоты желали, чтобы Германия во всем подражала Британии. Либералы довольно долго считали британские практики моделью в конституционных и экономических делах. Ласкер, один из ранних лидеров либералов, провел много времени в Англии, так же как социалист Эдуард Бернштейн. Только восхищение никоим образом не было всеобщим. Поскольку либеральные принципы Британии были прямой противоположностью традиционных прусских взглядов, некоторые пруссаки пользовались этим, чтобы обвинить британцев в том, что они погрязли в материализме. Трейчке, помимо всего прочего, заявил, что немец не может долго жить в английской атмосфере «притворства, ханжества, условностей и пустоты». Говоря модными словами гегельянской логики, они смотрели на Германию как антитезу британской идее и являлись моделью во второй половине девятнадцатого века, в то время как Британия являлась таковой в первой половине. Гегельянский вызов утилитаристам соответствовал вызов Листа Адаму Смиту. Так Британия стала проблемой внутренней политики Германии, хотя даже самые консервативные элементы были готовы верить, что она намного полезнее в роли союзника. Британская уверенность в себе тоже нравилась не всем. В 1860 году некто капитан Макдоналд поссорился с немецким контролером и оказался в тюрьме в Бонне. Когда его дело дошло до суда, немецкий общественный обвинитель заявил, что «англичане, живущие и путешествующие за границей, известны своей грубостью, величайшей надменностью поведения». Это подвигло «Таймс» на весьма ядовитый тон, который, по словам королевы Виктории, не мог не вызвать большого негодования в Германии.

В 1880–1913 годах британский экспорт приблизительно удвоился, даже с учетом изменения стоимости денег. Результатом стало впечатление процветающей экспансии. Хотя, по большому счету, это было правильно, впечатление вводило в заблуждение, потому что в этот период объем мировой торговли почти утроился. То, что британская доля в нем упала с 38,2 % до 27,2 %, неудивительно по многим причинам. Британия не могла надеяться надолго удержать преимущества, полученные ею как пионером процесса индустриализации. Это объясняет парадокс, заключающийся в том, что, в то время как британцы считали, будто становятся все сильнее и сильнее, остальной мир был уверен, что британские силы угасают. Зато германский экспорт вырос на 240 %, а доля страны в мировой торговле – с 17,2 % до 21,7 %. Немцы имели все основания считать, что догоняют более старого, менее предприимчивого и менее эффективного соперника.

Во второй половине 1880-х годов избыточное инвестирование привело к тому, что производство временно превысило потребительский спрос. Экспансия мировой торговли остановилась. Британский экспорт пострадал серьезнее, чем германский. В 1885 году германский экспорт в Голландию впервые превысил британский. То же самое имело место в Швеции и Румынии. Британские производители забеспокоились о конкуренции и, не в первый и не в последний раз, предположили, что любое преимущество, которого добиваются другие страны, является результатом враждебного влияния, а вовсе не более высокой эффективности производства и продаж. На самом деле происходило следующее: в результате развития других стран некоторые британские производители переставали быть экономически выгодными, и страна оказалась перед необходимостью перенаправить ресурсы на другую деятельность. В целом это было нормально. Хотя, к примеру, британский экспорт хлопка и шерсти в 1840–1880 годах увеличился в четыре раза, общий объем экспорта увеличился в пять раз, и доля хлопка и шерсти в нем упала с 56 до 43 %. В 1880–1900 годах, после 20 %-ного снижения цен, объем экспорта хлопка и шерсти снизился на 6 %, а железа, стали и продукции машиностроения увеличился на 40 %. Не было никаких важных причин, указывающих, что Германия могла расширять свой экспорт только за счет Британии. Производственные мощности обеих стран существенно выросли в сравнении с ранним этапом индустриализации, но они обе все еще могли найти рынки для своей продукции. Как показывают данные об экспорте двух стран, до 1914 года обеим странам хватало пространства для развития, а проблемы финансирования и организации, связанные с приведением в соответствие спроса и потребления, надо было сначала увидеть, признать, а потом решать. Но долгосрочные тенденции редко оценивают должным образом индивиды, занимающиеся обеспечением базы для обобщений, и, прежде чем внести изменения, зачастую весьма болезненные, предприятия ищут альтернативные решения, самым очевидным из которых является правительственное регулирование экономических сил.

Когда влияние германской конкуренции заметили в Британии, последовало много шума из-за отказа Германии подписать Парижскую конвенцию об охране промышленной собственности 1883 года. Ходили слухи о дешевых германских товарах, замаскированных фальшивыми ярлыками под британские и наносящие непоправимый вред национальной репутации качества. Подобные случаи, безусловно, имели место. Открытые намеки на необходимость подписания конвенции Германией не нашли отклика, и в 1887 году парламент принял закон о товарных знаках, запрещающий неправильное представление страны происхождения товара и требовавший, чтобы все товары, произведенные за границей, но продаваемые британскими купцами, были соответственно промаркированы. Это соглашение быстро обнаружило, что многие проблемы вызваны британскими дилерами, покупающими дешевые иностранные товары для перепродажи и снабжающие их британскими ярлыками, чтобы создалось впечатление их производства в Британии. Как только товарные знаки обнаружили страну происхождения, покупатели исключили английских посредников и стали покупать напрямую у производителя, что едва ли говорит о том, что товары поддельные или низкокачественные.

Официальное расследование несоответствия британского экспорта привело к возникновению длительной переписки между правительством и торговой палатой и сбору свидетельств от британских чиновников за рубежом. Кое-что из этого звучит до боли знакомо.

«Британский производитель не идет в ногу со временем и не изучает вкусы и желания иностранных покупателей».

«Британцы не изучают рынок с достаточной тщательностью».

«Владельцы заводов Британии презирают мелкую торговлю и не меняют свою продукцию, чтобы удовлетворить спрос, что не указывает на продолжение масштабного бизнеса в будущем».

«Основания для успешной конкуренции с зарубежными производителями – улучшение технических знаний, активизация использования странствующих торговцев, говорящих на местных языках, тщательное изучение спроса, расширение возможностей доставки и оплаты».

«Частые забастовки, имевшие место в последние годы в Британии, явились средством стимулирования конкуренции».

«Нет смысла отрицать, что молодежь, отправляющаяся из Бельгии или Германии за границу, чтобы попытать счастья в торговле, лучше подготовлена, чем наша, в знании языка и методов ведения бизнеса. Они готовы жить проще, чем англичане, работать за меньшую плату, отказывать себе в развлечениях…Они стараются добиться лучших результатов, внимания к мелочам и более восприимчивы к новым возможностям, которые дает научный прогресс».

Таким образом, причины прогресса Германии оказались сравнительно невинными. Официальный отчет, опубликованный в 1888 году, оценил степень этого прогресса: «Германия за последние годы не получила на общих рынках выгод за счет английской торговли. Ее выгоды особые и имеют определенную направленность. Наше превосходство остается, по сути, таким же, как десять лет назад». Могли ли подобные официальные заверения успокоить недовольных, шумно требовавших защиты, сказать трудно. Но в этот момент торговля восстановилась, и, когда экспансия снова стала ощутимой, предположения, что Германия ворует у Британии средства к существованию, больше не находили слушателей. Главным наследием стало существенное улучшение коммерческих служб британского правительства, а также прочно обосновавшиеся в обеих странах чувства подозрительности и непонимания. Немцам нравилось думать, что их несправедливо оклеветали, и они всячески подчеркивали тот факт, что обязательный ярлык «сделано в Германии» является рекомендацией, а не выжженным клеймом. В Британии многие круги считали, что без огня нет дыма.

Когда несколькими годами позже генерал Каприви обсуждал вопрос торгового соревнования, он сказал, что растущая нужда в импорте поставила Германию перед выбором между экспортом товаров и экспортом людей. В 1889–1814 годах шесть миллионов человек, больше, чем все население средневековой Германии, покинули страну. Из них 800 000 уехали в первое десятилетие после объединения, в 1871–1881 годах. Большинство уезжало в развитые страны, такие как США и Бразилия, и, значит, оказались навсегда потерянными для отечества. Такая утрата людских ресурсов обеспокоила и патриотов, и генералов. Надо было найти места, куда можно отправить и людей, и товары, основав колонии. Пока Британия брала под контроль разные части Америки, Африки, Азии и Австралии – в припадке безумия, внимание немцев было занято другим, и разные возможности представлялись и были отвергнуты. В 1842 году Мексика предложила продать Калифорнию Фридриху Вильгельму IV, а двумя годами позже немецкая компания отправила отряд из семи тысяч поселенцев в Техас, тогда еще бывший независимым. Но мексиканское предложение было отвергнуто, и в 1845 году Техас был аннексирован Союзом. В 1833–1871 годах разные германские торговцы создавали фактории в Юго-Западной Африке, Занзибаре, Либерии, Габоне, Камеруне, Самоа и Новой Британии, но ни одна из них не получила официальной защиты, и нигде не собралось существенное количество поселенцев. В документе 1841 года сказано, что колонии – лучшее средство для развития производства, импортной и экспортной торговли и уважаемого флота. Но всем амбициям, заключенным в этой фразе, препятствовал тот факт, что поселенцы из Европы предпочитали умеренный климат, а во всех странах с таким климатом уже было законное правительство. «Бесхозными» остались только глухие тропические регионы, требовавшие огромных капвложений. Трейчке писал: «Итогом нашей следующей успешной войны должно стать приобретение колоний». Он, по крайней мере, не отворачивался от фактов.

Большинство немцев, которые обдумывали этот вопрос, считали колонии символом статуса. Поскольку страны, имеющие колонии, богаты, значит, колонии приносят богатство. Бисмарк, бывший не только реалистом, но и не желавший настраивать против себя соседей, не поддерживал идею приобретения заморских территорий, хотя и одобрял попытки немецких купцов там обосноваться. В 1871 году он отверг предложение отдать немцам Кохинхину вместо Лотарингии. В 1876 году он отказался от создания колонии в Южной Африке. В 1880 году он оставил без внимания план колонизации Новой Гвинеи. В 1881 году заявил, что, пока он остается канцлером Германии, его страна не будет заниматься колонизаторской деятельностью. В 1882 году он объявил, что политическая ситуация не позволяет правительству принимать участие в работе колониального общества. А в 1884 году объявил об установлении германского суверенитета над пятью колониальными регионами – подряд.

Предлагалось много причин столь внезапного volte-face (крутого поворота). Доктор Тейлор приписал его желанию сблизиться с французским консервативным кабинетом Ферри. Подобная демонстрация должна была вызвать антагонизм Англии. Возможно, это было средство получения уступок в других местах. (В 1882 году британцы оккупировали Египет, хотя по международным законам их право на это действо представлялось весьма сомнительным.) Герберт Бисмарк впоследствии сказал, что политика была удобно адаптирована к возможности вступить в конфликт с Британией в любой момент, в случае если кронпринц, взойдя на трон, попытается воплотить в жизнь свое намерение работать в тесном контакте с этой страной. Американский историк Германской колониальной империи считает, что она представляла собой использование первой удобной политической возможности провести политику, которой Бисмарк всегда симпатизировал больше, чем говорил, и которую изменение его отношения к тарифам сделало более естественной деятельностью правительства. Она определенно была уступкой правому крылу, которая должна была облегчить сложную задачу обращения с рейхстагом. Даже император был доволен и сказал, что теперь может смело смотреть в лицо статуе Великого Выборщика, переходя длинный мост в Берлине. Но Бисмарк редко делал что-то исключительно по единственной причине, и этот эпизод едва ли явился исключением из правила. Благодаря долгой практике, пожертвовав множеством самых разных соображений, он обрел такую острую способность оценивать ситуации, что мог манипулировать любым событием, чтобы заставить его работать на свои цели, по крайней мере временно. Это и принесло ему историческую известность.

Англо-германские обсуждения колониального вопроса были довольно острыми. Когда германский посол в Лондоне впервые попросил лорда Гранвиля, министра иностранных дела кабинета Гладстона, признать германский протекторат над Юго-Западной Африкой, добавив, что Гельголанд тоже может быть отдан, Гранвиль ответил, что британское правительство (недооценившее значение юго-запада Африки и потому поставившее себя в слабое положение) не намерено признавать протекторат. Что касается Гельголанда, Гранвиль предположил, что передача Гибралтара улучшит британские отношения с Испанией. Не станут ли люди подозревать, что, если Британия заключит такую сделку, она на самом деле хочет купить помощь Германии в другом деле? (Гордон в это время был осажден в Хартуме.) Хотя посол с возмущением отверг эту идею, не могло быть сомнений, что именно это Бисмарк и имел в виду. Когда Лондон намекнул правительству Австралии, что немцы в Тихом океане будут не слишком близко и потому не станут опасными соседями, австралийцы ответили, что предпочитают вообще не иметь соседей. Реакция немецкой прессы была достаточно быстрой. «Если Джон Буль думает, что сумеет блокировать колониальную политику Германии всяческой забавной чепухой, он зря теряет время. Германия намерена удержать все, что имеет, и обязательно отплатит ему той же монетой». В другой раз немцы опубликовали книгу о колониальной политике, содержащую письмо, поставившее британский кабинет в крайне неловкое положение: при этом была пропущена телеграмма, предписывающая послу не доставлять письмо. Бисмарк давно обнаружил, что безапелляционный тон весьма эффективен в общении с лордом Джоном Расселом, и его помощники сделали вывод, что он приемлем в общении со всеми министрами иностранных дел. Когда лорд Роузбери в 1886 году занял пост, ему пришлось прозрачно намекнуть германскому послу, что необходимо сменить тон общения, который отдает угрозой. В общем, несмотря на подобные любезности и не только, германская колониальная империя была создана (в последующие годы прибавления к ней были весьма незначительными), причем без кризиса в отношениях с Англией. За это Бисмарку следовало благодарить своего bete noire (предмет особой ненависти) Гладстона. Либеральное правительство не интересовалось колониями и не желало нарываться на ссоры. Германский суверенитет в Юго-Западной Африке был признан в 1884 году, а в 1885 году было заключено соглашение, по которому Германия получила Тоголенд, Камерун, часть Новой Гвинеи, Соломоновы и Маршалловы острова и неопределенную долю Танганьики. Северная часть Восточной Африки перешла к Британии, так же как остров Занзибар, хотя Германия сохранила права на часть последнего.

Интерес Бисмарка к колониям исчез так же быстро, как возник, ив 1889 году он объявил, что «в целом не настроен на колонии». Возрождение национализма во Франции опять сделало шансы на примирение слабыми, и перед лицом французской угрозы важность сотрудничества с Англией снова повысилась. Герберт Бисмарк писал германскому послу в Лондоне, что «дружба с Солсбери теперь для нас важнее, чем вся Восточная Африка. Мой отец придерживается того же мнения». Это не помешало его отцу предъявить претензии на части Восточной Африки, когда они были неудобны, но он отказался поддержать грандиозные планы исследователей, таких как Эмин-паша.

Таким образом, Германия получила колонии, площадь которых была в четыре раза больше ее собственной территории. Некоторые из них, в первую очередь Юго-Западная Африка, могли принять белое население. Только это были засушливые регионы без какой-либо инфраструктуры. Будь они более развитыми, их бы давно прибрал к рукам кто-нибудь другой. В целом они оказались большим разочарованием. Там поселилось совсем немного людей, импорт оказался крайне скудным, а расходы требовались огромные. К 1914 году во всех колониях, вместе взятых, жило менее 25 000 немцев, включая вооруженные силы. В достаточном количестве, чтобы удовлетворить потребности Германии, там были найдены только конопля и фосфаты (хотя к 1914 году там производилась пятая часть резины и какао). Правда, все это можно было получить дешево и со значительно меньшими усилиями и затратами с территорий, не находившихся во владении Германии. Надо сказать, что до 1906 года колониями плохо управляли, но это не было корнем проблемы. В колониальных делах немцы стали жертвами ошибочного мышления, но не все ошибки были только их. Сейчас мы уже можем видеть, каким относительно мимолетным должен был быть (по природе вещей) европейский колониальный эпизод. Правда, нет смысла отрицать, что Британия, благодаря своей удачливости и предприимчивости, а также большим усилиям и расходам, нашла в своих колониях полезные рынки и источники дешевых ресурсов в таком масштабе, о каком Германия могла только мечтать. Вместе с тем немцы упорно недооценивали важность капвложений для развития заморской торговли и переоценивали важность владения территориями. Если бы они вложили за моря такую же долю национального дохода, как британцы, то, безусловно, получили бы те же преимущества, хотя последующее уменьшение домашних инвестиций могло снизить их конкурентоспособность.

Когда германские колонии не оправдали ожиданий немцев, крах иллюзий вызвал подозрение, что Германия снова начала слишком поздно. Тогда немцы начали задаваться вопросом, почему процесс раздела мира должен быть остановлен в момент наиболее благоприятный для других, а не для них. Нужна была большая способность проникновения в суть вещей, чем люди тогда имели, чтобы дать ответ: процесс никогда не остановится, потому что история не терпит остановок, так же как природа – пустоты. Только провидец в те дни мог видеть, что, хотя ход событий должен был в конце концов ослабить Британию, выгоду из этого не извлечет ни одно государство Европы.

Глава 3

Семья

«Если бы я и мои братья родились сыновьями мелкого чиновника, – говорил прусский король Фридрих Вильгельм IV (родился в 1795 году, взошел на трон в 1840 году), – я бы стал архитектором, Вильгельм – сержант-майором, Карл отправился бы в тюрьму, а Альбрехт был бы бездельником». Король довольно точно описал своих братьев, но собственные таланты он явно недооценил. Многочисленные замки и церкви в стиле Средневековья или раннего Ренессанса свидетельствуют о его тяге к строительству, а бесчисленные альбомы – о таланте рисовальщика. Но он также унаследовал от матери, грациозной и деятельной королевы Луизы, очаровательные манеры и грамотную речь. Трейчке утверждал, что он был счастлив, только высказавшись. «Я не могу уснуть, пока не выговорюсь». Это был Гогенцоллерн, который умел шутить и мог покорить слушателей своим умом и красноречием. Это же был Гогенцоллерн, который не мог толком сидеть на лошади и главной военной заслугой которого стал дизайн шлема. Он проявлял заинтересованность к установлению к созданию протестантской епархии в Иерусалиме. К сожалению, его таланты не сопровождались стабильным характером и сдержанностью. Изобилие восклицаний и подчеркиваний в его письмах указывают на изменчивый и восторженный темперамент. Этот возбужденный, склонный к самоанализу, романтичный человек использовал мир идей для ухода от забот обычных людей. «Король, – говорил один из его друзей, – умел разглядеть практическую сторону проблемы, и по этой самой причине презирал ее». Он всегда пребывал под властью впечатлений момента, но вместе с тем не позволял этим впечатлениям влиять на его фундаментальные взгляды. Это вело не только к нерешительности, но и к обвинениям в предательстве.

В душе добрый человек, он хотел заботиться о своих подданных и начал правление с серии уступок. Но юношеский опыт Наполеоновских войн вселил в него страх перед всем, что даже отдаленно связано с Французской революцией. Это привело к взглядам на монархию и Германию, которые не соответствовали фактам текущего момента. Как ему однажды сказал принц-консорт, король ожидал, что его нация «сохранит медленное постепенное развитие, словно все еще находится в Средних веках». Идея стать конституционным монархом казалась ему близкой к богохульству. В 1847 году Фридрих Вильгельм сказал, что «никогда не позволит исписанному клочку бумаги встать между целями Всемогущего Господа и этой страной, править ею с помощью параграфов и заменить ими древнюю священную преданность». Когда в 1849 году франкфуртский парламент предложил ему германскую императорскую корону, король ответил, что не может принять из рук революционеров власть, основанную на божественных правах. В 1850 году, когда ситуация была спокойной, он сказал, что либералы «хотели надеть собачий ошейник на шею прусского короля и посадить его на цепь суверенитета народа». Также он отметил, что «только солдаты могут помочь против демократов». Но во время революции он заставил офицеров чувствовать себя «мокрыми пуделями», торжественно объявив о непоколебимой вере в своих «преданных берлинцев». Свой набор принципов он выболтал в минуту несдержанности одному из членов парламентской делегации, заявив, что Фридрих Великий, возможно, принял бы их предложение, но сам он недостаточно великий правитель. Тем не менее средний курс между демократами и солдатами, которым он старался следовать, и вызывавший только нарекания то одной, то другой стороны, имел некоторый эффект: благодаря скорее упущениям, чем решениям он спас страну от немедленной гражданской войны.

С тех пор он был похож «на человека, провалившегося на экзамене», и в 1857 году его разум наконец не выдержал напряжения. Его брат Вильгельм, ставший регентом и принявший корону в 1861 году, имел более простой характер. Он рассказывал, как на пиршестве у царя после Лейпцигского сражения 1814 года, будучи шестнадцатилетним юношей, отказался попробовать лобстера, поскольку никогда не видел их раньше и не знал, как их едят. Даже когда он стал королем, в его хозяйстве не было подставок для яиц – вместо них использовали стаканчики для ликера. В конце каждой трапезы он брал карандаш и отмечал на бутылке количество оставшегося вина. В берлинском дворце до конца его жизни не было ванны, и, если вдруг у него возникало желание «помокнуть», соответствующую емкость доставляли из ближайшего отеля. Если Вильгельм I ехал поездом, он использовал маленький одноместный вагон, в полдень останавливался и ел в станционном ресторане. Для своей челяди он устанавливал норму потребления на душу человека. Его главным интересом была армия, а отдыхом и средством расслабиться – музыка (мюзик-холл). К этому средству он прибегал почти каждый вечер. Он посетил первое полное представление «Кольца» в Байройте, но ушел в середине, поскольку ему надо было участвовать в маневрах. Однажды его управляющему срочно понадобилось увидеть императора сразу после ужина. Камердинер предложил ему подождать, пока тот переодевает штаны. Когда управляющий позволил себе удивиться тому, что подобное действие выполняется в такое время, камердинер заметил: «Неужели вы думаете, что он пойдет в театр в своих новых парадных штанах? Наш старый джентльмен не настолько экстравагантен». Если Фридрих Вильгельм был учеником Гумбольдта и Нибура и дружил с Ранке, говорят, что Вильгельм никогда не слышал о Моммзене. Однако он встречал Талейрана.

Одно время его называли Картечным принцем. Он утверждал, что, когда войска выйдут на улицы, чтобы разобраться с политическими бунтовщиками, они должны использовать оружие и доказать массам бесполезность сопротивления военным. В результате он стал крайне непопулярным, и в 1848 году его даже пришлось тайно вывозить из Берлина, дабы спасти от ярости толпы. Тогда он провел несколько дней в убежище на острове недалеко от Потсдама. Этот опыт он помнил всю жизнь. Вильгельм, как мог, замаскировался с помощью своего маленького сына, отрезав бороду. Из соображений безопасности его отправили в Лондон с надуманной миссией. Там ему уделили большое внимание Виктория и Альберт, который пытался, впрочем тщетно, расширить кругозор немецкого гостя. Вернувшись, он повел два прусских армейских корпуса на подавление демократии в Бадене. Жертв было много.

В юности Вильгельм I был влюблен в княжну Элизу Радзивилл. Но ее семья, согласно придворному протоколу, располагалась недостаточно высоко на социальной лестнице. По словам внука Вильгельма, он остался верен категорическому императиву долга Гогенцоллернов и отказался от своей первой любви. Вместо нее он женился на Августе Саксен-Веймарской, маленькой энергичной брюнетке, внучке царя Павла I. Еще девочкой при дворе отца она прониклась просветительским влиянием Гёте. Ее отец всегда находился под каблуком супруги, и она была уверена, что в ее семье будет то же самое. Она потерпела неудачу. Сначала ей пришлось приспосабливаться к мужским традициям прусского двора. Но более всего после 1862 года ей препятствовал Бисмарк. Его влияние на Вильгельма I было настолько велико, что не оставляло места для ее либерализирующего воздействия. Она и канцлер стали личными врагами. Утверждают, что даже в 1880-х годах канцлер не позволял ей волновать императора, внушая ему свои взгляды. Одну из бесед она в ярости закончила словами: «Наш самый милостивый канцлер сегодня очень немилостив». В 1868 году о ней писала родственница: «Королева может выносить усталость, волнение и грубое обращение больше, чем любой человек, которого я знаю. У нее больше физических сил и скрытых резервов, чем у кого бы то ни было. Она доводит до изнеможения всех членов своей свиты, мужчин и женщин. Она никогда не сидит в помещении четырнадцать или пятнадцать часов подряд – она никогда не прекращает разговоров, громких и долгих, на волнующие ее темы с дюжиной разных людей. Она ходит, ест, одевается и пишет в ужасной спешке; у нее каждый день вечеринки, она никогда не остается одна. Она никогда не берет книгу или бумагу, потому что у нее никогда нет времени. Она читает газеты вслух за завтраком, наносит бесчисленные визиты, непрерывно дает аудиенции. На самом деле от одной только мысли о том, чем она занимается весь день, у меня кружится голова. И, занимаясь всем этим, она не прекращает жаловаться на здоровье…Но такое существование – сущее проклятье. Оно уничтожило мир, сделало ее возбужденной и раздраженной. Будучи вспыльчивой по природе, она доходит до такого состояния, что страдают все, кто ее окружает, а она все равно недовольна. Но с глазу на глаз она совсем другая – добрая, спокойная, понимающая, и находиться с ней – одно удовольствие».

Другие дедушка и бабушка кайзера не требуют столь подробного представления. Известно, что королева Виктория была в высшей степени эмоциональна, всегда к чему-то или к кому-то стремилась. Ее первой привязанностью был Мельбурн, апофеоз отстраненности; второй – Альберт, апофеоз вовлеченности. Последний имел самое длительное влияние на ее характер. Удивительно, но в подобных обстоятельствах она редко позволяла себе забыть о здравом смысле. «Мнение королевы, – утверждал лорд Кларендон, – всегда стоит выслушать, даже если ты с ним не согласен». Она не обладала большим умом, не была интеллектуалкой и не отличалась благочестием, но под влиянием принца-консорта искренне старалась развить интеллектуальный и художественный вкус. «Ты настоящая дочь своего возлюбленного отца, – как-то сказала она старшей дочери. – Ты настолько умна и так любишь философские книги, что намного опередила меня, и определенно унаследовала эти качества не от меня. Скажу честно, один вид профессора или другого ученого мужа тревожит меня и совершенно не доставляет удовольствия». Чувство юмора Виктории, как и было свойственно ее веку, было грубоватым. Она оглушительно смеялась, когда глуховатый адмирал, не разобравшись, что разговор переключился с его корабля на его сестру, сообщил о своем намерении поскрести ее зад[1]. Ее взгляды на поведение являлись строгими, однако она была способна на удивительную щедрость к тем, кто их нарушал. Выступая против своих дядей, она оставалась их племянницей. Приняв какое-то решение, она могла проявить неслыханное упорство, совместное детище чувств и принципа. В этом и других аспектах она не только подавала пример, которому следовали многие ее подданные, но и воплощала их яркие черты. Лорд Солсбери однажды сказал, что когда он знал, что думает королева, то не сомневался, какое мнение будет у ее подданных.

Альберт – другая фигура, которую не так просто описать. Государственный деятель, композитор, художник, ученый, вдохновитель Великой выставки, увеличивший доходы графства Корнуолл в четыре раза за двадцать лет, покровитель искусств, восхищавшийся и Дуччо, и «Так поступают все женщины». Все это как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой. Тот факт, что при жизни он был непопулярен в Англии, вовсе не обязательно свидетельствует о его дурной репутации. Этот человек поставил перед собой цель переделать общество, репутация которого оставляла желать лучшего. Лорд Гранвиль, знавший много о мире и намного меньше о Европе, утверждал, что принца не любили, потому что он обладал всеми добродетелями, которых нет у среднего англичанина. Альберт был чрезмерно серьезным, и ему было трудно расслабиться. Он наверняка мог посмеяться над шуткой, но едва ли был способен смеяться над собой. Он всегда был слишком напряжен, по-детски раздражителен из-за пустяков и долго сомневался, принимая решения. Напряженность еще более усиливалась, когда он много работал, а все делал он всегда исключительно добросовестно.

«Если миром правит Бог, во что я верю, низкие и подлые дела должны приносить злые плоды, которые могут проявляться не сразу, а через много лет. Ведь в Библии сказано, что грехи отцов падут на детей до третьего и четвертого колена. Если так, я спрашиваю себя, каковые долги тех, кто придет после, в отношении сеяния семян раздора? И я вынужден ответить себе, что их обязывает мораль, совесть и патриотизм».

Желание Альберта изменить мир распространялось не только на свою родную страну, но и на ту, которая его приняла. Прибыв в Англию в 1840 году, он поклялся остаться «верным немцем, кобуржцем, готцем»[2]. Он страстно желал, чтобы обе страны проводили одинаковую политику просвещенного либерализма, так чтобы в союзе друг с другом они могли оказывать решающее влияние на мировые события. Он с большим теплом относился к идее национального единства Германии, веря, что это священная обязанность – уважать «чувство народа. Национальное чувство». Он хотел видеть Пруссию ведущей Германию к единству, но он был одним из тех, кто считал, что для этого Пруссия должна сама либерализироваться. Он писал своему другу королю Вильгельму: «Внутренняя слабость присуща либеральному правительству. Откровенная, к сожалению, хорошо известная антипатия высших классов и правительства к народным правам, репрезентативному правительству и т. д. делают невозможным для Пруссии стать выразителем народных прав». Он осудил «юнкеров и бюрократическую партию, которые соединились в армии и особенно в гвардии, чтобы помешать появлению и развитию конституционного правительства. Эти люди не побоятся хитрости, обмана и насилия, чтобы спровоцировать революцию или переворот». Альберт понимал, что по традиции король принадлежит к этой группе, и по этой причине направил всю силу своего убеждения в противоположном направлении. А когда во время коронации Вильгельма «Таймс» начала ругать все немецкое, и особенно прусское, предположительно именно принц-консорт подсказал королеве Виктории сделать запрос Палмерстону касательно прекращения такой предвзятости. Делейн, редактор «Таймс», ответил, что он был бы только «рад дать пруссакам передышку от этого самого жестокого из всех страданий – хороший совет», если бы Вильгельм не произнес удивительных высказываний относительно божественных прав.

«Семейное счастье, – как Альберт ранее сказал Вильгельму, – единственное настоящее, доступное нам в этом мире. Мы должны создать его для себя и найти в нем основу для любви, дружбы и доверия». К своим детям он проявлял максимум внимания и привязанности и советовал друзьям делать то же самое. В 1851 году Вильгельм и Августа привезли своих детей, Фрица и Луизу, посмотреть Великую выставку. Правда, король Фридрих Вильгельм принял так близко к сердцу пропагандистские ужастики о хрустальном дворце Пакстона и едва не запретил эту поездку. Фриц, хрупкий светловолосый почтительный юноша, не только осмотрел экспозицию, но и познакомился со старшей дочерью английской королевы, Викторией, которой в то время было одиннадцать лет. Спустя пять лет он приехал в Балморал (сопровождаемый в качестве адъютанта неразговорчивым полковником фон Мольтке, переведенным из датской армии в прусскую) и на склонах Лохнагара признался девушке в любви. Ситуация представлялась идеальной: родители – друзья, молодые люди искренне любят друг друга – казалось, мечта принца-консорта близка к воплощению в жизнь. Отцу Фрица было уже около шестидесяти. Можно было ожидать, что через несколько лет Фриц и сам взойдет на прусский трон. С английской супругой, исполненный искренним восхищением всем английским, располагая благосклонным покровительством тестя, молодой король сможет сделать многое для создания либерального правительства и союза с Англией. После реформирования Пруссии все препятствия единству Германии при ее лидерстве исчезнут, и мир в Европе будет обеспечен.

Как известно, эти блестящие перспективы были изменены капризами судьбы. Если бы Вильгельм I и принц-консорт прожили три раза по двадцать и десять лет – предельный срок жизни, указанный в Писании, – и не больше, если бы Фриц прожил столько же, сколько его отец, вероятно, многое бы изменилось. Но сколько? Может ли ход истории действительно зависеть от такого небольшого числа ударов сердца? Разве в Германии не действовали мощные силы, способные остановить Фрица, даже если бы он столкнулся с ними на пике могущества? Когда взвешиваешь все возможности, поневоле приходишь к выводу, что, какими бы ни были привлекательными и желанными планы принца-консорта, он был всего лишь мечтателем, думая, что их можно выполнить в Германии девятнадцатого века. Да, единственное, что было необходимо для их реализации, – это масштабное изменение мировоззрения. Но отсутствовали условия и силы, необходимые для такой перемены. Кроме того, не было никакой гарантии, что Германия, даже объединенная под властью ответственного либерального правительства, станет работать рука об руку с Британией.

Кронпринц, проникшись духом тестя, в 1870 году написал, как много он думает о планах, намеченных принцем-консортом для Германии, и как многое пошло бы иначе, будь он жив. Фриц был подвержен приступам депрессии и неожиданным вспышкам агрессии, говорят унаследованных им от русских предков, от которых ему также досталась физическая хрупкость, которая, вероятнее всего, являлась ключом к его характеру. Честный, разумный, внимательный к другим, он не имел ни желания, ни жизненных сил для доминирования. Тем не менее в войне он показал себя грамотным командующим. Не будучи великим стратегом, он придавал большое значение организации, старался научить людей действовать в команде, не терял головы в кризисных ситуациях, придерживался принятых решений и пользовался уважением в войсках – люди верили, что он искренне заботится об их благе. Говорят, что, фотографируясь, он намеренно принимал особую позу, демонстрируя суровость и энергичность, по характеру ему не свойственные. Однако он считал эти качества необходимыми для занимания своей должности. Таким образом, чувство долга вынуждало его выказывать качества, которых у него не было.

Он был безраздельно предан жене и очень уважал ее таланты, поэтому нередко подчинялся ее более решительному мнению, что многие окружающие, в том числе его собственный сын, презирали. Королева Виктория в 1874 году назвала своего зятя «прямым, честным и добросердечным, но слабым и до определенной степени упрямым, не тщеславным, но до абсурда гордым, как и вся его семья. Он был абсолютно уверен, что нет семьи выше и величественнее, чем Гогенцоллерны. А когда он умер, она написала, что даже собственный сын не мог быть более тяжелой потерей.

«Он был таким хорошим, таким мудрым и так любил меня». Его родственник Эдуард после его смерти написал будущему королю Георгу: «Не забывай дядю Фрица. Он был одним из самых лучших и благородных людей, каких я знал. Разве что он был слишком хорош для этого мира».

Королевская принцесса унаследовала от отца серьезность в достижении цели и добросовестность во всем. Императорский управляющий описывал ее желание «давать образование всем вокруг себя» и называл «по-настоящему трогательной». А ее сын утверждал, что она была окружена «аурой поэзии». От матери она унаследовала эмоциональность и упорство. Однажды, еще ребенком, она застала королеву беседующей с министрами: когда все ее попытки заставить их уйти не дали результата, она топнула ногой и в гневе закричала: «Королева, заставь их подчиняться мне!» Американский посол в Лондоне видел ее в шестнадцатилетнем возрасте и утверждал, что у нее «превосходная голова и сердце большое, как гора». «Пусси» была любимицей отца, как дочь и ученица, и отвечала ему глубокой привязанностью. По его настоянию, будучи еще совсем юной, она написала «Краткий конспект по римской истории» и перевела на английский язык труд Дройзена «Герцог Саксен-Веймарский и германская политика». Учитель, нанятый, чтобы научить ее и принца Уэльского принципам политической экономии, отмечал быструю сообразительность девочки, которой очень нравилась литературная программа. Привычки, привитые в детстве, остались надолго. Она сказала сэру Генри Понсонби, что регулярно читает «Куотерли» и «Фортнайтли ревю», а также журнал по горному делу и металлургии. Большую часть времени, проведенного ею на Парижской выставке, она провела, осматривая хирургические инструменты. Вероятно, она была первой королевской особой, в 1879 году прочитавшей «Капитал». Вскоре после этого она отправила эмиссара, чтобы познакомиться с автором. Вернувшись, эмиссар доложил: «Не он, как бы ему этого ни хотелось, перевернет мир с ног на голову».

Пожалуй, не было ни одной области человеческой деятельности, которой она бы не заинтересовалась: политика, искусство, наука, медицина, музыка, религия, садоводство. Всем этим она активно занималась, и не без успеха. У принцессы были четко выраженные вкусы: она не любила Вагнера, считала «Оду к радости» Шиллера ужасно переоцененной и сожалела, что «ужасная Марсельеза теперь стала французским гимном, ведь она напрямую ассоциируется с кошмарами революции и используется социалистами как символ насилия и всех их безумных лейбористских принципов». Он говорила на трех языках, кроме английского, правда с акцентом. Она однажды выразила досаду, что не может прочитать Марка Аврелия в подлиннике на латыни. А когда ей деликатно намекнули, что философ писал на греческом, ответила, что, разумеется, исходный текст был на греческом, и она даже не надеялась его понять. Однако она могла рассчитывать прочитать современный латинский перевод.

Несмотря на ее многочисленные таланты, у нее имелись существенные недостатки. Ее интеллект зависел от эмоций. Она приходила к заключениям, руководствуясь чувствами, а затем убеждала себя, что действовала исключительно рационально. Она могла с одного взгляда привязаться к человеку или невзлюбить его, что приводило к частым разочарованиям и утрате верных союзников. Она не умела сочувствовать, не понимала, что взгляды у людей могут быть разными, и не затрудняла себя раздумьями о причинах этого. Следовательно, она была плохим судьей характеров, что признавала ее собственная мать, и не отличалась тактом. Один из адъютантов ее супруга утверждал, что она обладает талантами, но у нее отсутствует здравый смысл. А лорд Гранвиль писал, что она «очень умна, но не мудра». В таких обстоятельствах ее неуемная энергия могла быть опасной. Британский посол в Берлине утверждал, что она сама сбрасывает со счетов свою голову.

К сожалению, положение, в котором принцесса оказалась, достигнув восемнадцатилетнего возраста, требовало совершенно других качеств, которых у нее не было. Отец решил сделать ее инструментом поворота Пруссии к либерализму. Пруссаки давно подозревали, что такие планы существуют. Бисмарк, на вопрос, что он думает об этом браке, ответил, что, если принцесса сумеет оставить англичанку дома и стать пруссачкой, она может стать благословением для принявшей ее страны. Только именно этого принцесса не могла сделать, не отказавшись от принципов, на которых она была воспитана. Несмотря на все свои добрые намерения, она стала пруссачкой в Англии, но осталась англичанкой в Пруссии. Ее сын спустя семьдесят лет писал: «Она прибыла из страны, в которой было мало общего с континентом, которая веками жила сама по себе и двигалась собственным курсом. Ее традиции были совершенно не такими, как в стране, куда она прибыла. Пруссаки не были похожи на англичан. У них другая история и другие традиции. Их государство развивалось не так, как английское. Они – европейцы. У них другая концепция монархии и класса. Классовые различия совсем не такие, как в Англии… Моя мать с пламенным энтузиазмом принялась создавать в своем новом доме все то, что, согласно ее английскому обучению, взглядам и убеждениям, было необходимо для национального счастья».

Свадьба, состоявшаяся 25 января 1858 года, в «гороховом супе»[3], уже сама по себе была оскорблением прусской гордости, поскольку никогда раньше ни один кронпринц не женился за границей. Но королева Виктория даже слушать не стала предложения провести бракосочетание в Берлине. Прибыв в свой новый дом с великолепным приданым, в котором были такие вещи, как двадцать пар резиновых сабо и два ящика губок, принцесса нашла, что в бережливости прусского двора очень многое ей не по вкусу. Хотя она и ее супруг были помолвлены два года, никто даже не подумал подыскать им дворец. Они провели первые зимние месяцы в старом берлинском замке, который, хотя и был превосходным образцом архитектуры барокко, оставался необитаемым после того, как в нем умер Фридрих Вильгельм восемнадцатью годами раньше. Комната, в которой он испустил дух, согласно германской традиции, осталась нетронутой, и только через нее принцесса могла пройти из своей спальни в будуар. Никаких изменений нельзя было вносить без разрешения Фридриха Вильгельма IV, который становился все более эксцентричным. Принцесса постоянно жаловалась на немецкую обувь, отсутствие ванн, тонкость серебряной посуды и скучный этикет. Как-то раз она сказала Бисмарку, что в одном только Бирмингеме серебряной посуды больше, чем во всей Пруссии. От привычки пристрастного сравнения отказаться трудно. Много лет спустя она сказала британскому дипломату, который по дороге к ней потерял шляпу: «Бедный сэр Эдвард! В этой стране вы не сможете купить другую!» Примерно в это же время она велела сыну говорить тише. «Немцы имеют дурную привычку говорить слишком громко!» Она выносила суждение по любому вопросу и находила все прусское хуже английского и Англию продолжала называть своим домом. Тот факт, что ее предпочтения зачастую оправданы, не делал их популярными.

Через два месяца после свадьбы принц-консорт явился навестить дочь. Спустя два месяца он прибыл снова в сопровождении королевы, трех министров и барона Стокмара. Впечатление, что Англия пытается управлять Пруссией, вызвало такое же противодействие, как если бы Пруссия попыталась управлять Англией. Также немцам не следовало знать о длинном меморандуме, посвященном преимуществам закона о министерской ответственности, составленным так, чтобы устранить опасения прусского двора в отношении целесообразности такой меры, которое принцесса отправила отцу в декабре 1860 года. Убеждение, что женщины не имеют права голоса в политике, твердо укоренившееся в Пруссии, она мимоходом отвергла, как ошибочное. Она писала мужу: «Управлять страной – не то дело, которое должны делать король и несколько привилегированных личностей и которое не касается остальных… Наоборот, право и священная обязанность индивида и всей нации – участвовать в управлении. Традиционное образование, которое доселе получал принц в Пруссии, не удовлетворяет современным требованиям, хотя ваше, благодаря заботе вашей любящей матери, было лучше, чем у других…Но вы, однако, когда мы вступили в брак, не были знакомы со старыми либеральными и конституционными концепциями. Какие гигантские шаги вы с тех пор сделали!»

Попытки принцессы стимулировать либерализм у супруга были хорошо известны. После смерти принца-консорта в 1861 году они стали данью его памяти. В разгар прусского армейского кризиса 1862 года, как раз перед назначением Бисмарка министром-президентом, Фриц сделал еще одну попытку убедить отца пойти на компромисс с парламентом.

Король, не в силах противостоять аргументам сына, но не желавший действовать по его указке, предложил отречься от престола. Кронпринцесса была согласна, но ее супруг никак не мог примирить отречение отца со своими обязанностями сына и подданного. Он понял отца, когда тот пообещал никогда не призывать Бисмарка. А когда тремя днем позже Бисмарк был назначен, кронпринц стал думать, что его супруга была права. В 1863 году Бисмарк использовал доходы железной дороги Кёльн – Минден, чтобы проигнорировать парламент и заставить молчать прессу. Тогда кронпринц в речи в Данциге открыто объявил о своем несогласии. В этом случае он действовал, и, предположительно, знал это, по совету, полученному его отцом восемью годами раньше от принца-консорта на случай, если Фридрих Вильгельм IV будет использовать неконституционные методы. Но теперь король потребовал извинения. Фриц при поддержке супруги предложил сложить с себя все свои должности, но наотрез отказался взять обратно свои слова. Он избежал заточения в крепости лишь потому, что Бисмарк посоветовал королю «пощадить юного Авессалома». Фрицу было предписано больше никогда не высказывать свои взгляды публично. Тот подчинился, но написал Бисмарку письмо в выражениях, которые принц Альберт безусловно одобрил бы: «Лояльное отправление закона и исполнение конституции, уважение и добрая воля по отношению к легко управляемому, умному и способному народу – этим принципам, по моему мнению, должно следовать любое правительство в стране. Я думаю, правительству нужен более прочный фундамент, чем сомнительные трактовки, которые не согласовываются с трезвым здравым смыслом народа».

Борьба с Бисмарком длилась долго. В 1865 и 1866 годах кронпринц был единственным членом Прусского королевского совета, поддержавшим права герцога Августенбурга и выступившим против войны с Австрией, которую он назвал братоубийственной. Бисмарк ответил, что, если война в союзе с Францией против Австрии исключается, дальнейшее проведение прусской политики невозможно. Но если война с Австрией начнется, она принесет не только аннексию Шлезвиг-Гольштейна, но также новые аспекты в отношениях между Пруссией и меньшими государствами Германии. Фриц не мог понять и принять, что война есть способ объединения Германии. Королева Виктория по собственной инициативе написала королю письмо с предупреждением, что Бисмарк ведет страну в неверном направлении. Она призывала его остановиться, «если он еще сохранил уважение к ее приязни и дружбе». Она всегда считала пруссаков одиозными людьми. Кронпринцесса, вопреки слухам, показала себя ярой защитницей германских интересов. «Английская политика меня сильно расстраивает, – писала она в 1864 году. – Кроме того, меня злит, что эти люди вечно вмешиваются в дела, которые их не касаются. Дети, которые всегда тычут пальцами во все, в конце концов, обжигаются или ушибаются. Глупая английская политика получит весомую пощечину, с которой стране придется смириться». Ее отношение привело к охлаждению, хотя и временному, ее брата Эдуарда и его датской жены. А после аннексии Шлезвига и Ганновера в 1866 году Бисмарк сказал, что кронпринцесса его не выносит.

Кронпринц был не только либерал, но также убежденный националист. Он имел обыкновение показывать своему сыну, в качестве поощрения, книгу средневековой имперской символики с цветными иллюстрациями и описаниями коронационной церемонии в Ахене. В конце он всегда повторял: «Мы должны это вернуть. Могущество империи должно быть восстановлено, и имперская корона обязана снова обрести утраченный блеск. Необходимо вернуть Барбароссу из его горной пещеры. Он также являлся несомненным централистом, после 1866 года считавшим мелких германских принцев главным препятствием к единству Германии. Утверждают, что однажды он сравнил их с «осами с одним оторванным крылом – пока они могут ползать, они могут и жалить». Соответственно, после победы при Кёнигграце (в которую он внес немалый вклад), благодаря великодушию Бисмарка, настаивавшего на немедленном мире с Австрией, оппозиция Фрица стала более умеренной. Мера, согласно которой военный бюджет составлялся в Северогерманской конфедерации (и армейский кризис 1862 года тем самым был ликвидирован), была принята при его активном посредничестве. В 1870 году он возглавил южногерманские армии, и сделал это с достоинством (хотя после войны отказался от денежного гранта на основании того, что не имел реальной ответственности). Имели место столкновения между ним и Бисмарком относительно способов ведения войны и метода возрождения империи. В последнем ему принадлежала главная роль, особенно в преодолении сопротивления отца, который утверждал, что получить титул германского императора, все равно что майору приказать называть его исполняющим обязанности подполковника. Тем не менее кронпринц имел сомнения относительно избранных средств и записал в своем дневнике: «Бисмарк сделал нас великими и могучими, но лишил нас друзей, симпатий мира и чистой совести». «Я до сих пор придерживаюсь убеждения, что Германия может прибегать к моральным завоеваниям, не кровью и мечом, а демонстрацией величия своего дела». Он описывал имперскую конституцию как «искусно придуманный хаос». Так же как его родственник, великий герцог Баденский, он был против аннексии франкоговорящих территорий.

Кронпринцесса негодовала из-за того, что Англия не оказала Пруссии надлежащей поддержки, и поссорилась с братом, который не делал тайны из своей симпатии Франции. Она занималась организацией больниц, но не нашла общего языка с медицинским начальством и потому не получила должного признания. Когда она, по слухам, пыталась задержать вход победоносных войск в Берлин, Бисмарк сказал, что, поскольку брак и королевство вместе – абсурд и поскольку Германии необходимо королевство, браку придется уступить. Только на практике он все же не попытался довести дело до разрушения брака, хотя отношения между ним и кронпринцессой оставались непримиримыми. Кронпринц и принцесса разделяли взгляды прогрессивной партии, и Бисмарка преследовал страх, что, если старый император (которому было уже около семидесяти) умрет, они выберут канцлера из прогрессистов. Он старался не допустить такого развития событий, всячески ограждая кронпринца от приобретения влияния, и использовал все средства, чтобы сделать его непопулярным. Кронпринцесса, по утверждению ее матери, в религии придерживалась взглядов Ренана и, должно быть, симпатизировала Kulturkampf, но этого было недостаточно, чтобы зарыть топор войны. Ее письма матери были полны разочарованных тирад, касающихся системы, жалоб на интриги и обвинений в адрес ее и супруга. В 1881 году она писала: «Интересно, почему Бисмарк не скажет прямо: „Пока я жив, конституция и корона будут оставаться в подвешенном состоянии“, потому что именно таково состоянии дел», что было бы правдой, только если бы конституция имела форму, которую принцесса желала ей придать. Реальная ситуация отражалась в двух следующих фразах: «Мне не нравится такое положение вещей, но большинство пруссаков и консерваторов оно устраивает» и «наша богатая буржуазия труслива». Кронпринцесса и ее супруг неизбежно оказались в затруднительном положении, типичном для оппозиционных лидеров в процветающие времена: им оставалось только надеяться, что все пойдет не так.

Тем не менее во время беспорядков, приведших к Берлинскому конгрессу, они были горячими сторонниками политики Бисмарка, и кронпринц еще раз помог канцлеру убедить отца. На этот раз речь шла о подписании австрийского договора. В 1877 году даже имел место странный эпизод, когда кронпринцесса присоединилась к политике Бисмарка, подталкивая Англию к захвату Египта и тем самым вовлекая ее в неприятности с Россией и Францией. Это был хороший пример любимой техники Бисмарка – обеспечить, чтобы любая держава, пытающаяся двинуться в любом направлении, была встречена сильной коалицией трех сторон, тем самым спасая Германию от оказания сопротивления своими силами. Третьи стороны, однако, не всегда желали добровольно идти в ловушку, и это было одно их исключений. Королева Виктория резко ответила, что «не в наших обычаях аннексировать страны (в отличие от некоторых), если мы не обязаны и не вынуждены так поступить». А Дизраэли заявил, что, «если королева Англии желает взять на себя управление Египтом, ее величеству не нужны предложения или разрешения князя Бисмарка». Результат этой попытки кронпринцессы послужить целям канцлера едва ли мог подружить этих двоих, и больше кронпринцесса подобных экспериментов не повторяла.

Ее взгляды на Россию оставались резкими.

«Чем больше я слышу и чем больше проходит времени, тем больше я сожалею, что английский флот и войска не в Константинополе».

«Я верю, что в министерстве иностранных дел хватит энергии и решительности, чтобы сделать правильный шаг, а не ждать и сомневаться, поскольку через две недели будет уже слишком поздно. Русские войдут в Константинополь при первой возможности…[Их интересы] являются чисто эгоистичными, а не гуманными и цивилизованными, они не стремятся к чести и славе, свободе и прогрессу».

Тон, в строгом смысле слова, знакомый.

«Нельзя терять ни минуты, или вся наша вековая политика, наша честь, как великой европейской державы, получит сокрушительный удар».

«О, будь королева мужчиной, она бы пожелала лично отправиться в бой и разгромить этих русских, слову которых верить нельзя».

Такова мать. Ей эхом вторил сын.

«Эти ленивые лживые русские… нарушают клятву, а потом изобретают разные небылицы, чтобы их не разоблачили».

«Я ненавижу славян. Знаю, ненависть – грех, мы не должны никого ненавидеть, но я ничего не могу с собой поделать».

Некоторые размышления Бисмарка являются поучительным комментарием: «Симпатии и антипатии в отношении иностранных держав и личностей, как свои, так и других людей, я не могу оправдать перед своим чувством долга, которое испытываю, служа моей стране на дипломатическом поприще. В этом уже есть зародыш неверности правителю или стране, которой служишь. В особенности когда кто-то начинает устанавливать текущие дипломатические связи и поддержание дружеских отношений в мирное время в соответствии с такими соображениями, он, в моем понимании, перестает проводить политику и начинает действовать по личному капризу. По моему мнению, даже король не имеет права подчинять интересы страны личным чувствам любви или ненависти по отношению к чужеземцу».

Глава 4

Ранние годы

Принц Фридрих Вильгельм Альбрехт фон Гогенцоллерн родился в королевском дворце на Унтер-ден-Линден, в Берлине, 27 января 1859 года. В этот же день, только 103 годами раньше, родился другой мятежный дух: Моцарт, однако сумел бежать в мир музыки и там найти себя. Сто двадцать восемь предков принца к седьмому поколению на практике состояли только из восьмидесяти отдельных индивидов, что означает большое количество смешанных браков.

Из этих восьмидесяти семьдесят шесть человек, судя по всему, имели родным языком немецкий. Еще был один швед, один поляк, один русский, а одна литовская крестьянка в конце концов стала русской царицей. В 1859 году Марксу был сорок один год, Клемансо восемнадцать, Фошу восемь, Вудро Вильсону и Фрейду три. Бергсон родился в том же году, когда увидело свет «Происхождение видов». Ллойд Джордж родился только через четыре года, Георг V – через шесть лет, а Ленин – через одиннадцать. С некоторыми из перечисленных лиц принц Гогенцоллерн был связан теснее, чем с другими.

Карьере Вильгельма предшествовал жест, не предвещавший ему успехов в дипломатической карьере. Старый маршал Врангель, находясь во дворце, не стал ждать, когда окно откроют, а выбил его кулаком и заорал собравшейся внизу толпе: «Дети! Это бравый рекрут!» Дед Вильгельма, принц-регент, дал четкие указания, как должно быть отмечено счастливое событие, причем он методично предусмотрел все возможные варианты, включая близнецов. Но первый залп настолько взволновал его, что он даже не стал ждать карету, а выбежал из дома, в котором находился, и, не считаясь с расходами, нанял экипаж. Прибыв во дворец, он обнаружил, что маршал уже заговорил. Напряжение, сопровождавшее прибытие кронпринцессы в Германию, не облегчило ее беременность, и роды были трудными. Какое-то время все внимание английского доктора, посланного королевой Викторией, было полностью сосредоточено на матери, и только через некоторое время заметили, что левая рука младенца практически вывернута из сустава. Несмотря на постоянные упражнения и крайне болезненное лечение, рука так никогда и не восстановилась. Она сформировалась, но не выросла до полной длины. Левые рукава его одежды имели такую же ширину, как правые, но были короче. Вильгельм мог засунуть левую руку в карман и держать ее там, что он обычно и делал. Он не имел возможности пользоваться обычным ножом и вилкой, поэтому имел специальный совмещенный прибор, который всегда имел при себе его телохранитель. С эти прибором он отлично управлялся. Его сосед за столом нередко нарезал ему пищу, против чего Вильгельм, по-видимому, не возражал. Увечье и отсутствие ставшего результатом физического равновесия сделали жизнь юноши нелегкой. Благодаря практике и упорству он сделался хорошим наездником, хотя не мог сам сесть на коня. Король Георг V (не понаслышке знавший, о чем говорит) однажды записал, что «Вильгельм удивительно хорошо стрелял, принимая во внимание, что у него только одна рука». Он также играл на пианино и в теннис (этому научился у дочерей британского посла в Гааге), греб и плавал.

Некоторые историки пытались найти ключ к характеру Вильгельма в физическом увечье. Нет сомнений в том, что его желание доказать, что он ничем не отличается от других людей, сделало его не таким, как все. Более того, его увечье коснулось не только руки. В какой-то степени оно затронуло всю левую сторону тела, в особенности ухо. В какой именно степени – сказать трудно. Представляется, что оно вызвало нервную раздражительность и, поскольку приступы наступали внезапно, непостоянство. Другие люди с увечьями не позволили, чтобы физический недостаток испортил их характер. У лорда Галифакса, к примеру, была от рождения парализована рука. И у кайзера физическое увечье было элементом – но только одним элементом – личности. И все равно трудно преодолеть искушение и задаться вопросом, что было бы, если бы английский доктор в свое время сосредоточил все свои усилия на ребенке и позволил матери умереть.

Ребенок очень рано стал демонстрировать характер. В месячном возрасте его мать писала, что он постоянно вертится, ни на минуту не успокаивается. А во время крещения его, по-видимому, «сильно занимали распоряжения принца-регента, и он двигал ручками, словно хотел поиграть с ними». В возрасте двадцати месяцев его отвезли в Кобург, чтобы познакомиться с бабушкой по материнской линии. Она назвала его «добрым маленьким мальчиком, умным и очаровательным, хорошим и любящим». Годом позже он впервые посетил Британию, где его пеленал лично принц-консорт. Этот случай он никогда не позволял своим английским родственникам забыть (хотя, если он действительно сам об этом помнил, его развитие было воистину ранним). В 1863 году он вернулся на свадьбу дяди Берти, на которой самое большое впечатление на него произвел барабан, привязанный к спине одного человека, чтобы по нему стучал другой, и красота Свадебного марша Мендельсона. По столь торжественному случаю на Вильгельме был килт, спорран и игрушечный кинжал. А когда дядя Леопольд попросил его перестать непрерывно ерзать, он отломал от игрушки дымчатый топаз и швырнул его через проход, после чего укусил дядюшку за ногу – инцидент, который его семья не позволила ему забыть. Фрит был нанят, чтобы запечатлеть церемонию, и его попытки добиться сходства «королевского бесенка» привели к комментарию, что «из всех несносных детей этот самый худший». Позже «бесенок» неизменно связывал Букингемский дворец с естественными последствиями поедания слишком большого количества пудинга. Ходили слухи, что однажды он во время ланча заполз под стол и там полностью разделся; его бабушка, к всеобщему удивлению, покрыла его поцелуями.

Первой няней Вильгельма была англичанка, первой гувернанткой – фрейлейн фон Добернек, о которой он позже писал, что эта «костлявая дама имела твердый характер, и ее методы воспитания были очень разными». Отец часто брал его с собой в Бранденбург, на пикники в леса и на озера вокруг Потсдама – такова была семейная традиция, начало которой положил Фридрих Вильгельм IV. Однако, если верить матери Вильгельма, у кронпринца никогда не было времени, да и она сама их игнорировала, пока в 1866 году не умер ее третий сын Сигизмунд. После этого она постаралась компенсировать предыдущее невнимание «наблюдением за всеми, даже мельчайшими деталями образования Вильгельма». Мнение королевы Виктории было довольно резким. «Я не сомневаюсь, что ты следишь за нашим дорогим мальчиком с величайшим тщанием, но я часто думаю, что слишком бдительное постоянное наблюдение, слишком большая забота ведет к очень серьезным последствиям, которых было бы лучше избежать». Королева желала, чтобы он смешивался со всеми классами населения, «вращение среди них, как мы всегда делали и делаем, и как это делают каждый респектабельный джентльмен и леди здесь, приносит большую пользу характеру того, кто в будущем будет править». Дочь в ответ выразила ужас перед «низкой компанией», и мать была вынуждена ей объяснить (возможно, одновременно бросая косой взгляд на принца Уэльского), что она вовсе не имела в виду актеров, актрис, музыкантов и всякого рода зазывал. «Простой контакт с солдатами никогда не принесет ничего плохого; они обязаны подчиняться, и в их рядах не может быть никакой независимости характера». «Расти его тихо, просто, – сказала она в 1865 году, – не с ужасной прусской гордостью и амбициями, которые так сильно огорчали твоего дорогого отца и которые всегда будут мешать Пруссии стать во главе Германии, чего она всегда желала. Гордость и амбиции не только неправильны сами по себе, они мешают привязанности, и во всех отношениях недостойны великих принцев – и великих наций».

Большое влияние на красивого молодого принца оказал Георг Хинцпетер, сын профессора из Билефельда, который в 1866 году, в возрасте 39 лет, по совету сэра Роберта Мориера был назначен домашним учителем принца. Хинцпетер был благожелательный деспот, уверенный, что лучший способ внушить терпимость – диктат. По этой причине Эрнст фон Стокмар (сын советника принца-консорта, ставший секретарем кронпринцессы) не одобрил выбор. Кронпринц приказал Хинцпетеру максимально развить интеллект принца. Спустя тридцать лет, оглядываясь назад, Хинцпетер писал, что, несмотря на все соображения, он выбрал «программу, которая обеспечивала гармоничное развитие интеллектуальных способностей принца. У него не было сомнений, что для такой цели может быть выбрано только классическое образование. Так он привыкнет к строгой интеллектуальной дисциплине, которую может дать только курс грамматики мертвых языков. Он также получит практику решения интеллектуальных проблем и упорства, необходимых для приобретения истинных знаний».

Воспоминания ученика показывают наличие всем знакомой бреши между намерениями и результатом: «Мы мучились над тысячами страниц грамматики; мы применяли ее увеличительное стекло и скальпель ко всему, от Фидия до Демосфена, от Перикла до Александра, и даже к доброму старому Гомеру. И во время всех операций вскрытия, которые я должен был производить над эллинскими останками во имя классического образования, сердце в моей груди восставало и все имевшиеся у меня инстинкты кричали во весь голос: это не может быть истинное наследие, оставленное Грецией Германии!»

Хинцпетер также ожидал, что его программа разовьет у принца чувство мировой истории. В каком-то смысле Вильгельм определенно его приобрел, но сделал ли он это в классной комнате, сомнительно, поскольку там история завершилась в 1648 году. Математикой он так и не овладел. Некая мадемуазель Д’Аркур была нанята, чтобы обучить его французскому, а мистер Делтри – английскому. На этом языке принц много читал: Шекспир, Диккенс, Скотт, Байрон, Маколей, Теннисон, Марриет. Особенно следует отметить «Робинзона Крузо» и «Палестину» епископа Хибера. Фенимора Купера он знал наизусть, а игры в индейцев с сыном американского посла сдружили их на всю жизнь. Утверждали, что он одинаково свободно говорит по-английски и по-немецки, причем иногда даже не осознавал, какой язык использует. Правда, в английском языке он все же иногда допускал ошибки. Также он имел поверхностные знания итальянского и русского.

Хинцпетер, остававшийся с принцем, пока тому не исполнилось двадцать, старался, как убежденный кальвинист, внушить ученику чувство долга и необходимости искупления первородного греха постоянным тяжким трудом без надежды на вознаграждение и признание. Принц усвоил урок, хотя и не всегда действовал согласно ему. «Жизнь, – говорил он, – значит труд, труд значит творение, творение значит работу для других». На практике теория означала, что уроки начинались в шесть утра летом и в семь зимой и, как правило, продолжались двенадцать часов. Чтобы привить самоконтроль, Хинцпетер однажды велел Вильгельму поделиться с друзьями «утонченным фруктом», присланным любящей тетушкой, но отобрал раньше, чем принц успел попробовать его сам. В мемуарах Вильгельм также описывал, как Хинцпетер учил его ездить верхом, усаживая на пони без стремян, и возвращая его обратно столько же раз, сколько он с него падал, пока он не приобрел чувство равновесия, которого был лишен из-за физического увечья. Такое воспитание могло внушить вражду, однако Вильгельм сохранил уважение и даже любовь к своему наставнику и пытался, правда не очень успешно, привлечь его к общественной жизни. В 1907 году он побывал на его похоронах. И все равно такое мрачное, суровое воспитание едва ли было рассчитано на создание спокойного уравновешенного характера. Вместе с тем королева Виктория в 1874 году жаловалась императрице Августе, что Вилли испорчен слишком большой добротой.

Хинцпетер занимался обучением принца не только академическим дисциплинам. По средам и субботам они ходили в музеи и галереи, на заводы и в шахты. После каждого такого визита Вильгельм должен был подходить к человеку, отвечавшему за работу, снимать шляпу и благодарить его. Хинцпетер водил его на прогулки и заставлял высказывать мнение обо всех, кого они встречали. Кроме того, он настаивал, чтобы монарх никогда не позволял никому доминировать, даже своим советникам. Но поскольку принц одновременно всегда был подвержен резким суждениям каждого, кто мог внятно выразить свои мысли, в последнем наставник явно не преуспел.

Это были годы становления Германской империи. Одно из самых ранних воспоминаний принца – Венгерский полк, в котором король Пруссии был полковником, в 1864 году прошедший в парадном строю в своих красивых белых одеждах по пути на датскую войну. Он также помнил своего отца и победоносную армию, вернувшуюся с войны в 1866 году. В 1869 году он стал лейтенантом, надел форму 2-го Померанского полка и принял участие в последнем перед французской войной смотре войск. В 1871 году, когда новый германский император вернулся, чтобы с триумфом проехать вместе со всеми принцами Германии через Бранденбургские ворота, принц Вильгельм тихо ехал на своем пони, как самый младший член команды. Это, по-видимому, могло быть волнующим моментом для юноши чувствительного возраста, который не мог понять, почему его родители опасаются будущего. В 1869 году мать взяла его вместе с другими детьми в путешествие в Виллефранш и Канны на встречу с отцом, возвращавшимся с открытия Суэцкого канала.

В 1874 году он принял первое причастие – более суровое испытание в Германии, чем в Англии. Родители хотели доверить его подготовку протестантской ассоциации, но дед настоял, чтобы, в соответствии с прецедентом, был задействован придворный капеллан. На церемонию прибыл дядя Берти, привезший в подарок для королевы большой портрет принца-консорта. В следующем году Вильгельм и его брат Генрих были отправлены учиться в лицей в Касселе, где, помимо учебы, он написал трагедию о Гермионе. Обучение в такой школе – инновация в обучении прусских принцев, которые обычно в этом возрасте проходили начальную военную подготовку, что вызвало самые разные комментарии. Люди говорили, что родители хотят воспрепятствовать желанию его деда, чтобы принц как можно больше появлялся на публике. Впрочем, королева действительно всячески противилась этому. Став императором, Вильгельм как-то заявил на образовательной конференции, что лично обучался в Грамматической школе и не понаслышке знает, что там происходит. Он считает, что слишком мало внимания уделяется классике и науке и слишком мало – формированию характера и нуждам практической жизни. Тот факт, что этот взгляд вряд ли был новым, не делает его неверным, но нельзя не задаться вопросом, может ли считаться положение Вильгельма – десятого ученика в классе из семнадцати человек – достаточным основанием для него. Многие считали, что принц не в состоянии сосредоточиться ни на чем, и даже сам Хинцпетер признавал, что такая трудность существует. Другие утверждали, что мать и домашний учитель слишком перегружают его. Возможно, усилия, которые он тратил на преодоление последствий своего физического увечья, не оставляли ему энергии ни на что другое.

В 1877 году принц достиг совершеннолетия. Бабушка, понимая, что он уже слишком взрослый для портретов, пожаловала ему рыцарский орден. В сравнении с обращением с ним императоров России и Австрии и деда с его дядями он считал, что с ним обошлись скупо, и вынудил мать заявить, что, «если сам Вилли вполне доволен орденом Бани, нация ожидала Подвязки». Королева, сознавая или нет, что на самом деле все наоборот, хорошо поняла намек. В это время Джоветт через Мориера попытался заманить принца в Баллиол, где он бы стал учеником Тойнби и Грина, современником Милнера и Курзона. Но даже Баллиол едва ли мог ликвидировать сложности характера Вильгельма, скорее, наоборот, усилил бы их. Так или иначе, столь заманчивая возможность так и не была реализована, ив 1877 году принц отправился на четыре семестра в Бонн, как это сделал его отец до него.

В Бонне принц посещал лекции по истории и философии, праву, искусству, политике, экономике, государственному управлению и науке. (Было бы интересно узнать, привлек ли кто-нибудь его внимание к трудам «академических социалистов» – Вагнера, Брентано и Шмоллера, которые как раз в этот период бросили вызов доктрине, что национальная экономика подчиняется неизменным природным законам, которые бесполезно пытаться изменить.) Диапазон наук был очень широк для человека, который испытывает трудности с концентрацией, и на протяжении всей своей жизни Вильгельм страдал от избыточных знаний. Немецкий эксперт Рудольф Гнейст, обучавший Вильгельма конституционному праву, говорил, что, как и любой королевский отпрыск, которым слишком много льстили в детстве, принц верил, что знает все, и ему не надо учиться. Получив информацию, он тут же забывал ее, как избыточный балласт. Мать жаловалась, что он ни на что не смотрит, ни к чему не проявляет интереса, не любуется превосходными пейзажами и не заглядывал в путеводители или любые другие книги, чтобы получить информацию о достопримечательностях, которые стоит посмотреть. Вместе с тем он почти сразу стал членом самого шикарного студенческого клуба, «Боруссия», хотя отказался от обязанности вести дуэли. Он также произнес свою первую публичную речь, посвященную фальшивому генералу на кёльнском карнавале. Весной 1878 года он поехал в Париж на Всемирную выставку. Он никогда не возвращался в город, где его дядя чувствовал себя как дома. Впрочем, это упущение, возможно, было вызвано отказом французского правительства приглашать в гости правителя завоевавшей его страны, чем безразличием самого правителя к столичным красотам. Англию, однако, принц посещал неоднократно. В 1877 году он ездил в Каус и Осборн, а в 1878 году совершил тур, включивший Илфракомб. Затем он отправился в Балморал, где снова надел килт и принял участие в преследовании оленя. Похоже, он так и не понял привлекательности процесса, во всяком случае, так следует из его описания, в котором говорится, что ему и подручному потребовалось целых три часа, чтобы выследить оленя. Также он был под впечатлением того, что охота на лис ведется все лето.

До этого момента комментарии, касающиеся характера принца, были в основном благоприятными. Когда ему было восемь, его мать написала: «Вилли – милый, интересный, очаровательный мальчик, умный, забавный, обворожительный. Невозможно его не баловать. Он растет очень красивым, и его большие карие глаза становятся то задумчивыми и мечтательными, то начинают сверкать лукавством и весельем».

Когда принцу исполнилось двенадцать, тон ее писем был таким же: «Уверена, когда ты его увидишь, он тебе понравится. У него приятные дружелюбные манеры Берти, и он может быть очень обаятельным. Возможно, у него нет блестящих способностей, сильного характера и талантов, но он хороший мальчик, и, надеюсь, из него вырастет полезный человек…Он уже всеобщий любимец, поскольку очень живой и умный. Он смесь всех наших братьев – ему мало что досталось от папы и прусского семейства».

В том же году бабушка нашла его «не только любящим и приятным мальчиком, но и разумным, способным понимать намеки». В 1874 году супруга британского посла писала: «Всех, кто имеет удовольствие разговаривать с принцем Вильгельмом, привлекает его естественный шарм и дружелюбие, ум и прекрасное образование».

Разумеется, некоторые недостатки тоже не оставались без внимания. Его мать утверждала, что он склонен к эгоизму, доминированию и гордости. А Хинцпетер называл его «мой дорогой любимый проблемный ребенок». Ко времени его отъезда из Бонна у принца появились бунтарские черты, которые не могли не вызвать тревогу. Уже говорилось о его критике Бисмарка из-за Берлинского конгресса. Он не соглашался с противодействием его отца тарифам. Все эти тенденции усилились, когда в 1879 году он приехал в Потсдам и стал младшим офицером гвардии. К его двадцать второму дню рождения его мать с удивлением обнаружила, что этот сын никогда не был ее.

Ранее уже упоминалось об обстоятельствах, ставших причиной необычайно строгого кодекса поведения мужчины, которого следовало придерживаться, чтобы быть принятым в германское общество, и о возникших в результате напряжениях. В таком обществе давление на наследника трона намного выше, чем на обычного человека, и потому риск появления в нем внутренних напряжений тоже больше. Один из сыновей Вильгельма сказал, что, дабы избежать давления в излишней «мягкости», отец заставил очерстветь свое сердце, что было совершенно не в его характере. Американский дантист Вильгельма говорил, что он всегда контролировал себя и мог собраться и расслабиться по собственной воле. Находясь на улице или выступая перед публикой, он напяливал на себя саму властную и суровую личину. Оказавшись вне поля зрения других людей, он расслаблялся и становился собой. В этом он напоминал отца, который делал со своим лицом то же самое. А прадедушка кайзера герцог Кентский превращался, руководствуясь ошибочным чувством долга, из приятного доброго человека в свирепого садиста-лунатика: «На государственных мероприятиях кайзер имел обыкновение принимать очень суровое, если не отталкивающее, обличье. М. Жюль Камбон [французский посол] был потрясен таким выражением лица, когда вручал ему верительные грамоты, и вышел, испытывая ощущение, что его величество делал над собой очень большое усилие, чтобы сохранить это суровое, но исполненное достоинства выражение, подходящее суверену. Для него было огромным облегчением, когда официальная часть мероприятия закончилась, он смог расслабиться и начать легкую беседу, которая намного больше соответствовала характеру его величества».

Член его штаба рассказывал о своего рода застенчивости, которую Вильгельму приходилось преодолевать, зачастую прибегая к напускной веселости, вызывавшей непонимание. Он как-то раз едва не устроил международный скандал, ущипнув за зад короля Болгарии. В случае с Вильгельмом ситуация усугублялась увечной рукой. У него были более высокие стандарты, к которым он стремился, чем у других, и меньше возможностей для их достижения.

Но это была еще не вся проблема. Вильгельм стал продуктом не одной, а двух культур. Перед ним было два идеала – прусского юнкера и английского джентльмена-либерала. Каждый происходил из своей собственной особенной среды, и, поскольку две среды сосуществовали на одном континенте и в одно время, далеко не все понимали, что они представляют собой разные стадии социального роста. В то время как каждый идеал имел качества, которые другой уважал, убеждение каждого, что он являет собой материально более высокую пропорцию истины, мешало взаимопониманию. Достижения Британии в середине восемнадцатого века оказались настолько зрелищными, что породили убеждение в нахождении решения, но не для социальных проблем конкретной эпохи и региона, а для всех и навсегда. Тенденция разговаривать так, словно Бог принял британскую национальность, и относиться ко всем прочим как к более низким существам вызывала и противодействие, и подражание. Вильгельм однажды писал о «той же самой надменности, той же самой переоценке». В Германии отношение к англичанам стало проблемой внутренней политики. О ней говорили во дворце родителей Вильгельма. Из-за нее он нередко спорил с матерью. Она стала причиной глубоко укоренившегося раскола его собственной личности.

Кронпринцесса Виктория, супруга Фридриха, была, как и королева Виктория, упорной и склонной к доминированию женщиной, старалась оказать влияние на сына, правда, периодически достигала обратного. Она ненавидела Вагнера, и он тут же заявил о своей любви к этому композитору, хотя позже недоумевал: «Почему люди создают такую шумиху вокруг этого человека? Он, в конце концов, обычный дирижер». Ее попытка навязать ему свои взгляды и стандарты, которые она считала лучшими для него, произвела, как это нередко бывает с молодыми людьми, обратный эффект. Его реакцию облегчил тот факт, что под рукой были альтернативная – прусская – точка зрения и множество людей, готовых внушить ее принцу. Рассказы о том, что его мать испытывала отвращение к его увечной руке, едва ли можно считать аутентичными, но их существование и болезненное лечение, которому принц подвергался, привели к напряженности в отношениях между матерью и сыном.

И все же кронпринцесса в немалой степени способствовала формированию характера сына. От нее Вильгельм унаследовал, хотя, вероятнее всего, не заметил этого, самые разные вкусы: любовь к свежему воздуху и физическим упражнениям, к чистоте, к ранним подъемам, увлеченность искусством и даже склонность к морской болезни. Тому, кто отмечал, что предотвратить болезнь легче, чем ее вылечить, Вильгельм отвечал: «Самое большое значение имеет мыло». Он унаследовал и более существенные черты: сильное телосложение, без которого не смог бы справляться со своими ежедневными обязанностями, быстрый пытливый ум, интеллект, бывший всегда под властью эмоций, занятость собой, что делало его нечувствительным к взглядам других людей, неспособность оценивать характеры. Его близкий друг князь Эйленбург как-то сказал, что полное отсутствие проницательности в этом отношении – уязвимая черта Вильгельма. После восхождения на престол он сказал британскому послу: «У матери и у меня одинаковые характеры. Я его унаследовал от нее. Эта хорошая упрямая английская кровь течет и в ее, и в моих жилах. В результате, если мы в чем-то не согласны, положение становится напряженным».

В точности так же, как наследственность обусловила его характер, несмотря на все его попытки освободиться, Вильгельм так никогда и не смог избавиться от внушенного ему в младенчестве уважения к английским идеалам и обычаям. В 1911 году он сказал Теодору Рузвельту: «Я обожаю Англию». Он хотел, чтобы англичане принимали его на своих условиях, и остро переживал свое неумение добиться этого. Правда, недовольство часто выражалось в высмеивании того или иного аспекта.

«Кайзер часто критиковал Англию; он всегда делал это нетерпеливо или раздраженно, как бывает, когда критикуешь родственника, которого искренне любишь и восхищаешься им, но который тебя не всегда понимает и ценит. Это было большой проблемой. Кайзер чувствовал, что его никогда не ценили и толком не понимали королева Виктория, король Эдуард, король Георг, да и весь британский народ. Чувствуя собственную искренность и веря в себя, он пытался навязать свою личность нам. Как способный актер в любимой роли иногда старается привлечь аплодисменты и восхищение публики, которых не сумел добиться шармом и искусностью, переигрывая, так и кайзер пытался завоевать британское общественное мнение делами, которые настраивали нас против него или, что еще хуже, вызывали скуку или смех».

Но желание быть английским джентльменом все время чередовалось с желанием оставаться прусским принцем, и одно из них пыталось разрушить другое. Напряжение между ними, вкупе с физической немощью Вильгельма и напряжениями, и без того существовавшими в прусском обществе, – ключ к его характеру – постоянно взвинченному, беспокойному, неуверенному в себе, – ведь уверенность приходит только с целостностью – живое воплощение Зимри Драйдена. Чувство долга, выработанное воспитанием и сохранившееся навсегда, было еще одной преградой, не позволявшей Вильгельму расслабиться. Не безмятежность или готовность оставить кого-то в покое, существовавшая в семье – мы замечали обратное в принце-консорте и королеве Августе. А у прадеда, Фридриха Вильгельма, и двух прапрадедов принца, Георга III и царя Павла I, постоянная тревожность завершилась умственным расстройством.

Обычный продукт напряженности – бегство от действительности, и нет никаких сомнений в том, что Вильгельм жил в основном в собственном мире. Только в этом случае имело место бегство не в вымышленный мир мечтаний и грез, а в некую версию реального мира, имевшую только ограниченное отношение к реальности. «Он был такой хороший актер, – говорила княгиня Дейзи фон Плесе, – он мог заставить себя сделать что угодно». Сара Бернар на вопрос, как она общается с принцем, ответила: «Превосходно, ведь мы оба актеры». Он всегда играл какую-то роль. В его обширном репертуаре три роли были самые любимые: Фридриха Великого, английского милорда и Бисмарка. Для обычного человека слабость может быть обворожительной. Для человека, занимающего ключевой пост в ключевом европейском государстве, когда Европа считалась центром мира, это большое неудобство. И конечно, наступали моменты, когда иллюзии грубо утрачивались, когда свет рампы гас, а портальная арка на авансцене, прилежно возводимая услужливыми придворными, рушилась. Тогда имперский позер оказывался при ярком дневном свете, в окружении не рукоплещущих зрителей, а холодных критичных мужчин и женщин, с жизнями которых он играл. Большая часть его жизни (как, впрочем, и у других людей) была иллюзией, своего рода постоянной ловкостью рук, чтобы поддержать его эго (или даже его подсознание) и скрыть истинное положение дел. Вильгельм мог легко заставить себя поверить во что угодно, в то, что он хочет, даже не осознавая всю степень своего лицемерия. Несколько раз он подходил к грани умственного расстройства. К счастью для него, решимость смотреть на мир сквозь сделанные своими руками очки в какой-то момент вновь заявила о себе, и он умер в довольно распространенном убеждении, что его несправедливо оклеветали. Как-то раз, жалуясь на то, что его не понимали окружающие и ему никогда не говорили правду, он позволил слезе упасть на свою сигару. Этот инцидент, смесь искренности и игры, уныния и роскоши, является воплощением его характера. Но хотя над ней легко можно посмеяться, перед историками возникает вопрос: насколько был, учитывая общий фон, ожидаем другой результат. Как однажды сказал эльзасский депутат, кайзер был «продукт своего окружения».

В такой ситуации многое зависит от женщины, на которой такой человек женится. В этом отношении Вильгельм поступил наверняка. В феврале 1880 года он обручился с Августой Викторией Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Авгу-стенбург, которую обычно называли Дона. Ее отец – герцог Августенбург. В 1864–1865 годах Бисмарк перевел его в Шлезвиг-Гольштейн. Кронпринц и кронпринцесса тогда поддерживали герцога. Ее бабушка была сестрой королевы Виктории через первый брак герцогини Кентской, а ее дядя, Кристиан, был женат на дочери королевы Елене и, таким образом, стал дядей Вильгельма. Вильгельм женился молодым, чтобы обрести больше свободы. Дона была старше его. Впоследствии его мать писала, что якобы она устроила этот брак. Вильгельм в мемуарах утверждал, что так и было[4]. Но в то время она желала, чтобы Вильгельм сначала посмотрел мир. Кроме того, выбор невесты вызвал, мягко говоря, удивление. Широко распространилась идея, что она не ровня принцу. Между тем с самого начала молодая пара выказывала нежную привязанность друг к другу. А когда они приехали с первым визитом в Англию навестить общих дядю и тетю в Камберленд-Лодж, Дона понравилась королеве Виктории.

Дона была простой личностью, лишенной воображения, почти без интеллектуальных интересов и без талантов. Принцесса Радзивилл утверждала, что это хорошая, дружелюбная женщина, которая никогда не читает газет и понятия не имеет, что происходит в политике. Дейзи фон Плесе считала ее «милой, но глупой».

«Одежда и женщины – единственное, о чем она могла говорить, поскольку это было единственное, что она знала и понимала. Только она, одна фрейлина, я и дети. На ней было шифоновое платье с длинным шлейфом, большая уродливая шляпа, украшенная перьями. Такого же типа одежда была на ней во время ужина на Гогенцоллерне в Киле, вместо простого платья для яхтинга…Для женщины, занимающей такое положение, она была полностью лишена живости ума, понимания, собственных мыслей. Она как хорошая спокойная корова, у которой есть телята, – она медленно жует траву и думает о чем-то своем. Я часто смотрела ей в глаза, надеясь увидеть в них проблеск хотя бы чего-то, пусть даже только удовольствия или грусти. Но они были абсолютно пустые, стеклянные».

Более умные сестры редко бывают непредубежденными свидетелями; и в Берлине в консервативных кругах Дону считали «отличной женщиной». Одна из приближенных кронпринцессы сказала, что она жила среди сельской знати и потому располагала сведениями о настоящих корнях нашей силы. Ее свекровь поняла намек. Вильгельму с ней было скучно; он находил компанию только с ней одной крайне утомительной. Решив, что женщина никогда не будет доминировать над ним, как над его отцом, он выказывал достойное сожаления отсутствие предупредительности к ней, когда речь шла о мелких вопросах. Но Дона оставалась преданной ему и старалась не упускать его из виду. Она была палачом стабильности в его беспокойном мире, и, помимо того, что в 1882–1892 годах подарила ему шесть сыновей и дочерей, делала все возможное, чтобы подарить ему покой. Она даже поставила на его стол лампу с абажуром, на котором написала синими буквами: «Тот, кто возобладает над собой, побеждает». Хинцпетер, познакомившись с ней, выразил облегчение. По его мнению, отныне рядом с Вильгельмом будет тот, кто понимает его и симпатизирует его слабости. Дона писала Гогенлоэ: «Несмотря на то что [кайзер] обладает исключительными талантами и я, как его жена, с гордостью утверждаю, что в Европе больше нет такого талантливого монарха, он еще очень молод, а в юности человеку свойственно действовать спонтанно».

Более того, способность Доны держать Вильгельма в руках усилилась благодаря тому, что она могла удовлетворять его сексуальные аппетиты. Нет никаких оснований сомневаться в утверждении Бисмарка, что они были велики. Женщины всегда окружали кайзера. Он не мог обходиться без женского внимания и понимания. Он был чрезмерно строг с сыновьями, но безбожно баловал свою единственную дочь. Его отношения с друзьями-мужчинами, такими как граф (позднее князь) Эйленбург, всегда содержали эмоциональный элемент. Он часто щипал молодых людей за щеки и шлепал ладонью по заду. Тем не менее, хотя подобные привычки у правителя достойны сожаления, едва ли их можно считать доказательством извращений. Полное отсутствие каких бы то ни было доказательств его супружеской неверности представляется весьма примечательным, тем более учитывая число людей, которые хотели бы поймать его на грехе. Любые возможные отклонения, безусловно, сильно расстроили бы Дону, поскольку она была глубоко религиозна и нетерпима в вопросах нравственности и много внимания уделяла строительству церквей. Отправившись с визитом к папе, она надела шляпу вместо привычной мантильи. Она настояла на увольнении управляющего берлинскими театрами за то, что он разрешил актрисам появляться на сцене весьма скудно одетыми. По ее требованию «Саломея» Штрауса была снята с репертуара за богохульство. Хотя она не слишком активно вмешивалась в политику, ее взгляды были традиционными, а влияние направлено против инноваций. Она считала либерализм предательством, тарифы – необходимостью, а Британию – гибельной угрозой. Ее супругу часто приходилось себе напоминать, что она выросла в Примкенау, а не в Виндзоре. Со временем, когда не стало других советников, Вильгельм сделался зависим от нее. Он был уверен, что Дона всегда даст ему совет, хотя мог сомневаться в ее мудрости. Это было неудачей и для него, и для Германии, но Вильгельм был бы последним, признавшим это.

Дона прибыла в Берлин для бракосочетания в пятницу 25 февраля 1881 года и на следующий день с помпой въехала в город. У Бранденбургских ворот ее встретили стаи белых голубей. Единственную раздражающую ноту внес некий рекламный агент, который умудрился разместить в процессии рекламу швейных машинок «Зингер». Свадебная церемония прошла воскресным вечером, и за ней последовало традиционное факельное шествие в Белый зал, где тридцатью годами позже Вильгельм объявит рейхстагу, что Германия вступила в войну. Сначала новобрачный, сопровождаемый пажами с канделябрами в руках, провел каждую принцессу по залу, чтобы они поклонились императору и императрице. Затем выбранный мужчина провел по тому же маршруту новобрачную, и далее последовали все королевские особы. К тому моменту, как была сделана сотня кругов по залу, собравшиеся гости, вероятно, валились с ног от усталости и скуки. После этого новобрачная удалилась и послала гостям свою «подвязку». Этот плутовской обычай сохранился с древних времен, но теперь подвязку заменила белая атласная ленточка, похожая на книжную закладку, с вышитыми инициалами, короной и датой. На следующий день был банкет и представление «Армиды» Глюка. Только в среду новобрачные смогли покинуть мероприятие, да и то они не уехали дальше Потсдама.

В качестве их резиденции там был выбран Мраморный дворец, расположенный к северу от города, однако он требовал перестройки, и, как было и с родителями Вильгельма, первый год совместной жизни они провели во временном жилище – в неиспользовавшемся замке. Осенью 1881 года принц был произведен в майоры, а годом позже переведен из пешей гвардии в гусары. Зимой 1882/83 года все дни недели по утрам он работал по два часа с губернатором Бранденбурга. Это, а также изучение права в Бонне, были единственными «курсами государственного управления», которые он окончил. Говорят, он написал несколько военных меморандумов, включая трактат о бесполезности церемониальных парадов. Также он вел активную социальную жизнь, включая такие развлекательные мероприятия, как пивные вечеринки в доме генерала фон Верзена. Компания на таких вечеринках была смешанной и включала Марка Твена, который не развлек Вильгельма (хотя Брет Гарт был его любимым автором). В это время он познакомился с двумя влиятельными людьми, графом Филиппом цу Эйленбургом и генералом графом фон Вальд ерзее.

Впервые Вильгельм встретил Эйленбурга на охоте в 1885 году. Граф был старше принца на двенадцать лет, имел множество талантов и врагов, обладал бесконечным обаянием и величайшей компетентностью. Аристократ, дипломат и творческая личность, он много лет был ближе к Вильгельму и оказывал на него большее внимание, чем кто-то другой.

«Его поэтическое воображение было способно на все. Как часто я читал его сочинения, в которых он описывал свои сердечные дела с женщинами, и думал: „Боже! Что этому человеку довелось пережить!“ Позднее я навел справки и выяснил, что все это было обыденностью и не имело никакого трагического подтекста. Но сам он твердо верил, что пережил все описанное. Когда он что-то рассказывал, его истории обычно менялись до неузнаваемости, но, если ему на это указывали, он приходил в ярость, искренне убежденный, что не говорит ничего, кроме правды».

Дружба, изначально основанная на общей любви к северным балладам и баварскому искусству, быстро развивалась, и со временем друзья стали обмениваться мнениями по всему комплексу современных вопросов, от спиритуализма до сионизма. Эйленбург, который ясно видел недостатки Вильгельма, был одним из немногих людей, которые, во-первых, имели смелость говорить, когда видели совершенную ошибку, а во-вторых, могли критиковать принца, не лишившись его привязанности. Поскольку граф был слишком интеллигентным человеком, чтобы стать реакционером, это сделало его непопулярным среди тех, над кем он взял верх. Появились слухи о грубом влиянии подпольной камарильи, с намеком на замок Либенберг, принадлежавший Эйленбургу, где Вильгельм был частым гостем. Возникали даже слухи о гомосексуализме. Что касается этого, практически нет сомнений в том, что Эйленбург, хотя был счастливым мужем и отцом, имел гомосексуальные склонности и в его характере определенно имелись женоподобные черты. Хотя никто так и не доказал, что эта особенность отрицательно повлияла на советы, даваемые графом Вильгельму. Если иногда он настаивал на назначении кого-то из его друзей на высокую должность, то всегда был твердо убежден – и не только он, – что они полностью соответствуют должности. Эйленбург был слишком поверхностным, чтобы стать серьезным художником, а для государственного деятеля ему не хватало решительности. В целом он служил Вильгельму мудро и преданно, почти ничего не получая взамен.

Генерал граф фон Вальдерзее, получивший прозвище Барсук за привычку совать нос в чужие дела, являлся одновременно и более старым знакомым, и более одиозной фигурой. Его склонность к политическим интригам отличала его от большинства военных коллег. Назначенный в 1882 году генералом-квартирмейстером или, по сути, заместителем начальника Генерального штаба, он проявил себя активным и амбициозным протагонистом военного влияния вообще, и особенно на своей должности. Он не только старательно навязывал свои взгляды Вильгельму, но и сумел продвинуться, когда фельдмаршал фон Мольтке ушел в отставку. В 1883 году он выжил с должности военного министра, поскольку тот был слишком уступчив в отношениях с рейхстагом. Также он настоял, чтобы преемник военного министра еще до назначения позволил обеспечить начальнику Генерального штаба прямой доступ к императору и передать имперскому военному кабинету ответственность за все назначения в армии. Эти две перемены не только достигли своей цели – оттеснили рейхстаг еще дальше от права голоса в военных делах, но и дали армии три головы вместо одной. Вальдерзее раньше говорил, что, «если Генеральный штаб не избавится от зависимости от военного министерства, мы придем к французскому положению дел, где министр командует армией». Вальдерзее помогала и всячески поддерживала очень энергичная жена-американка, которая уже проводила в последний путь двоюродного дедушку Доны и которая совмещала активные проповеди с продвижением самой себя. Вильгельм никогда не встречал подобных людей и сразу оказался под ее влиянием. Она оказала положительное воздействие на его привычки, поскольку была против сигар, грязных картинок и сквернословия. Не обошла она своим вниманием и его политическую позицию. Она дала ему две вещи, в которых Вильгельм больше всего нуждался, – сочувственную аудиторию и ощущение защищенности. Понятно, что дружба была эмоциональной – учитывая характеры двух друзей, она не могла быть иной, – но тот факт, что Дона на протяжении всего времени оставалась в теплых отношениях с графиней, исключает возможность нарушения границ приличий[5]. Хотя Вильгельм в свое время начал видеть насквозь обоих Вальд ерзее, так же как они видели насквозь его, генерал вначале был в восторге от своего протеже. «Принц Вильгельм более, чем обычно, энергичен, вникает во все детали, относится к делам серьезно и сознательно… Если его родители имели цель сделать из него конституционного монарха, готового склониться перед правлением парламентского большинства, они не преуспели. Представляется, что они добились обратного». «Принц Вильгельм – странный молодой человек, но доказывает свой решительный характер, а это самое главное».

Чета Вальдерзее устроила салон в своей квартире в резиденции Генерального штаба, недалеко от Бранденбургских ворот, который часто посещали Вильгельм и Дона (в перерывах между рождением детей). Интересы гостей были самыми разными и не ограничивались этим миром. По вечерам в среду группа уважаемых гостей собиралась для молитвенной встречи, которую вел духовник берлинской городской миссии доктор Адольф Стекер. Миссия представляла ранние движения германского протестантского сознания перед лицом социальных событий промышленной революции. Она бросала вызов лютеранским традициям, утверждавшим, что религия – дело личное и не должна вмешиваться в государственные дела. Она также бросала вызов удобному либерализму производителей, согласно которому государство не должно вмешиваться в экономику. В целом группа хотела отделить консерваторов от любой формы союза с либералами. Она отказывалась рассматривать преданность рабочего класса социализму как необратимый процесс. Нельзя сказать, что она была хотя бы в каком-то смысле революционной. Ее ведущая фигура, Стекер, теперь придворный капеллан, так и не смог измениться после ранней службы армейским падре. Он имел скорее добрые намерения, чем ясное мышление, и больше думал о том, как заставить высшие классы относиться к рабочим более гуманно, чем о влиянии на самих рабочих. Если он и начинал вещать что-то невнятное о христианском социализме (термин, по всей видимости, был позаимствован в Англии), то акцент всегда делался на прилагательное, а не на существительное. И все равно его идеи вызвали тревогу среди тех, кому не нравились их ограничения. Тревога, возможно, была оправданной более радикальным подходом, который группа была готова предложить другим. Когда друг Стекера по имени Вебер основал евангелистские профсоюзы в надежде разделить рабочих христиан и социалистов, промышленник Штумм-Гальберг назвал его опасным агитатором. А потенциальное влияние взглядов Стекера на союз консерваторов и либералов заставило Бисмарка относиться к нему с большой враждебностью, которая распространилась даже на его покровителей – Вальдерзее.

Зато по поводу родителей принца Бисмарк и Вальдерзее пребывали в полном согласии. Вальдерзее однажды сказал: «Если когда-то возникнет вопрос о государственном перевороте против кронпринцессы, вы можете на меня рассчитывать». Бисмарк поручил своему сыну Герберту задачу выращивания будущего правителя. Наблюдатель запомнил принца на мальчишнике Герберта чопорно стоящим за дверью, когда репертуар конферансье из мюзик-холла стал слишком непристойным. Однако нет никаких сомнений во влиянии на принца льстивых речей тех, кто считал своим долгом сознательных поборников прусских традиций, поддерживать Вильгельма в оппозиции отцу и матери. Другим фактором, указывавшим в том же направлении, стала окрепшая дружба между принцем и его дедом, от которого в значительно большей степени, чем от родителей, молодой человек зависел финансово. Старому императору юный принц нравился, еще когда был мальчиком, однако он ждал, что юноша со временем превратится в проанглийского либерала. Обнаружив, что этого не произошло, старик возрадовался. С собственным сыном ему было трудно договориться. Кронпринц был почти лишен власти и часто оставался в неведении относительно государственных дел. В свою очередь, он неосторожно критиковал имперскую политику и имперскую свиту.

Ситуация описана в одном из писем кронпринцессы к матери: «У Вилли больше мозгов, чем у Эрнста Гюнтера, и он может быть очень милым и дружелюбным, если захочет. Они оба тщеславны и эгоистичны и имеют самые поверхностные, никуда не годные политические взгляды. Пребывая в детском невежестве, они являются фанатиками мерзкой реакционной и шовинистической чепухи, которая заставляет их действовать так, как они действуют, каждый в своем роде. Все это доставляет удовольствие императору, Бисмарку и его клике, двору, и потому они чувствуют себя большими и значимыми. Бисмарк – великий человек, ты знаешь, что я всегда старалась отдать должное его заслугам и даже пыталась ужиться с ним, однако его система разрушительна и может принести молодым людям только зло. Им восхищаются слепые поклонники и те, кто мечтает возвыситься благодаря подобострастию и покорному подчинению любому его капризу. Все они теперь друзья В., причем очень близкие друзья. Нетрудно увидеть, как плохо и опасно это и для него, и для нас… Суждения В. искажены, его мозг отравлен всем этим. Он не настолько проницателен и опытен, чтобы видеть систему насквозь, равно как и людей, и они делают с ним что хотят. Он настолько упрям, так не терпит никакого контроля, кроме императорского, и так подозрительно относится к тем, кто не всем сердцем восхищается Бисмарком, что бесполезно стараться просветить его, обсудить с ним ситуацию, убедить его прислушаться к мнению других людей. Болезнью следует переболеть, и мы должны надеяться, что годы и изменившиеся обстоятельства его вылечат. Фриц принимает ситуацию очень близко к сердцу, а я стараюсь быть терпеливой и не терять мужества».

Судьба кронпринца и кронпринцессы была трудной, хотя вся степень ее трагичности еще не была видна. Далеко не редко активный человек вынужден ждать. Дело даже не в этом. Урожденный наследник трона, заняв который он получит огромное политическое могущество, твердо убежденный, что, получив это могущество, он сможет принести благо не только своей стране, но и всему человечеству, он был вынужден не просто ждать, уже став намного старше того возраста, когда должен был взойти на трон. Ему пришлось увидеть, что все императорское могущество используется не так, как ему хотелось бы. Более того, германское общество развивалось в таком направлении, что, чем дальше, тем труднее было ввести те изменения, которых он жаждал. Он намеревался править с буржуазией и для нее и растерялся, столкнувшись с все более быстрым появлением рабочих. Его формула не была рассчитана на эту ситуацию. То, что у него участились приступы депрессии, едва ли удивительно. В этой ситуации его явная неспособность внушить старшему сыну и наследнику свою систему ценностей, должно быть, представлялась ему крайне досадной. Шансы кронпринца оказать должное влияние стремительно уменьшались. Он не мог оставить свой след в истории не только при жизни, но и после смерти.

Вильгельм был часто импульсивным и несдержанным, но вина в этом была не только его. Отец не выказывал ни малейшей готовности понять чуждую ему точку зрения и лишь не переставал публично жаловаться на незрелость сына, отсутствие у него такта и незрелость взглядов. «Хотите увидеть, как со мной обошлась жизнь, – однажды сказал он, – взгляните на моего сына, полного гвардейского офицера». Самая серьезная стычка имела место годом или двумя позже, в 1886 году, когда Бисмарк вынудил старого императора познакомить Вильгельма с международными отношениями Германии. Для этого принцу следовало проработать несколько месяцев в министерстве иностранных дел. Его отец, до глубины души оскорбленный тем, что такая возможность была предоставлена тому, кого он презирал, а сам он был ее лишен, совершил ошибку – пожаловался в письменном виде, что его сын совершенно незрел, неопытен, слишком надменен и самоуверен, чтобы ему можно было доверить иностранные дела. Хотя последующие события вроде бы подтвердили это мнение, с точки зрения закона о наследовании это была попытка уклониться от неизбежного, а обвинение в незрелости вряд ли можно было считать обоснованным аргументом. Более того, письма кронпринца не оставляют сомнений в том, что реальной причиной возражения был тот факт, что назначение усилит влияние Бисмарка на принца. Поскольку возражение кронпринца было проигнорировано, от него осталась лишь горечь. К чести Вильгельма следует отметить, что он мирился с публичными нападками отца и не утратил уважение к родителям. В один из моментов, когда отношения стали особенно напряженными, кронпринц пожаловался, что Вильгельм избегает родителей и ничего не рассказывает им о том, что происходит между ним и императором. Вильгельм ответил, что кронпринцесса злится, когда он высказывает мнение, отличное от ее позиции. Кронпринц назвал ответ сына «невозможным» – но многочисленные свидетельства указывают на то, что так и было. Говорят, что однажды кронпринцесса покинула дом, когда увидела входящего в него сына. Они оба обладали напористыми характерами и старались добиться своего. Управляющий замком однажды сказал, что больше всего кронпринцессе нужен мощный конфликт. Поскольку взаимное милосердие отсутствовало, конфликт был неизбежным. Когда подобный антагонизм развивается в семейном кругу, практически любое действие противной стороны трактуется неверно и усиливает противостояние. Даже попытки примирения приносят больше вреда, чем пользы, потому что примиренческое настроение редко появляется у обеих сторон одновременно и отказ от оливковой ветви оказывается вдвойне болезненным, когда решение протянуть ее требует большой работы над собой.

Чемберлен говорил, что принцесса отреагировала на жесткое обращение и отступила, когда поняла, что пытается пробить каменную стену. Но она не позволила, чтобы на нее вообще не обращали внимания. Она могла выдержать, когда ей говорили, что она англичанка и не любит Германию, если признавали, что она имеет политический талант и получила образование в классической школе политики, но любое сомнение в ее политической прозорливости приводило ее в ярость. Карьера принцессы была связана с постоянной борьбой, и блестящие перспективы, которые, казалось, когда-то простирались перед ней, не претворились в жизнь. Она была эмоциональнее, чем ее супруг, и потому ощущала лишения острее, и постоянно подавляемые желания нашли неизбежное выражение в непродуманных действиях и ненужных словах. Ее судьба вызывает в памяти слова фон Гофмансталя:

Жизнь надо принимать легко,

С легким сердцем, легкими руками,

Останавливаться и брать, останавливаться и давать…

Тем, кто поступает иначе, жить тяжело,

И Господь не проявляет к ним милосердия.

Англофобия была естественным побочным продуктом напряженного отношения принца Вильгельма с «английской принцессой». Насколько оно было основано на истинном убеждении и насколько на притворстве, вероятно, он и сам не знал. Это было неизбежным следствием попытки поддерживать Англию и английские традиции как модель. Будучи подростком, Вильгельм подчеркнул в книге о Бисмарке все антианглийские высказывания канцлера. Известно, что в минуты раздражения он называл своих английских родственников «проклятой семейкой». Герберт Бисмарк, однако, сделавший многое, чтобы настроить Вильгельма против Англии, говорил, что, хотя принц никогда не мог слышать слишком много ругани в отношении этой страны, ненависть таила мощную и бессознательную привлекательность. Другая грань этих отношений любви-ненависти, проявившаяся в 1880-х годах, – это настрой Вильгельма к дяде Берти. Здесь снова антагонизм вскормлен множеством сходных аспектов. В целом примечательно, что, если не считать облака, вызванного прусской политикой 1864–1870 годов, отношения между принцем Уэльским и его старшей сестрой были близкими. Девочка была любимицей отца и лучшей ученицей. Мальчик оказался разочарованием и своим свободным поведением приблизил смерть принца-консорта. «Берти, – писала его мать, – моя карикатура; это несчастье, а в мужчине тем более». Девушка была интеллектуалкой и остро чувствовала свою миссию. Молодой человек редко брал в руки книгу и думал только о собственных удовольствиях. Когда он отправился навестить сестру в Берлине вскоре после ее свадьбы, принц-консорт написал дочери: «Ты найдешь Берти подросшим и ставшим лучше. Не упускай ни одной возможности заставить его трудиться. На это должны быть направлены наши совместные усилия. К сожалению, он не интересуется ничем, кроме одежды и снова одежды. Даже перед охотой он больше думает о своих штанах, чем о дичи…[Берти] обладает большим социальным талантом. Он живой, быстрый и сообразительный, когда его ум нацелен на что-то… но это бывает редко. Обычно его интеллект не более полезен, чем пистолет, упакованный на дне сундука, когда его обладатель подвергается нападению в кишащих грабителями Апеннинах».

Привязанность и уважение, которые брат и сестра испытывали друг к другу, вкупе с глубоким уважением Вильгельма к бабушке не позволили дяде и племяннику сблизиться на почве того, что оба находились в конфликте со своими матерями. Тем не менее у Эдуарда и Вильгельма было много общего. Оба обладали удивительной восприимчивостью; оба могли быть необычайно общительны, выказывать любезность и очарование. Ни один из них не мог считаться начитанным, поскольку у обоих не было привычки к чтению; однако оба владели информацией, которую приобретали в беседах или при просмотре дипломатических и других документов. Оба обладали даром быстро вникать в суть вещей. Ни один из них не мог ничем заинтересоваться надолго. Оба в душе были добрыми и честными людьми, желавшими блага своим народам и миру в целом. И обоим было очень трудно последовательно двигаться к своей цели.

Вильгельм, несомненно, был более способным из них. Он тоже мог совершить промах в делах, только вызвано это было, как правило, не бестолковостью, а излишним энтузиазмом. Об Эдуарде говорили, что он мог хорошо играть в бридж, если его партнер – «болван» и все карты на столе, но был совершенно неспособен запомнить карты других игроков. Вильгельм утверждал, что хороший игрок в вист должен знать, где находятся все карты. Вильгельм был также более высоконравственным из двоих. Вероятно, поэтому он считал, что обязан стать более успешным, – но постоянно разочаровывался, а его дядя, напротив, относился к жизни легко. Роджер Фулфорд писал: «Когда он [герцог Кентский] видел, как его старшие братья ведут разгульную жизнь, все время находятся в подвыпившем состоянии, но при этом добиваются больших успехов, чем он, с его извечной трезвостью и старой француженкой, он был потрясен несправедливостью всего этого, и вместо того, чтобы достойно встретить невзгоды, стал утешаться капризным тартюфством.

Самое главное, у Вильгельма и Эдуарда были совершенно разные темпераменты. Немец был больше сосредоточен на себе, хотя это не значит, что он был эгоистичнее; он выше оценивал собственные возможности и больше ждал от других людей. Всегда что-то сделал и не мог остаться в одиночестве. Англичанин, наряду с житейской мудростью, обладал налетом лени, без которой не обходился никто из людей, занимающих высокое положение. Когда его освистали во время первого государственного визита в Париж, он встретил комментарий «Кажется, мы им не нравимся», вопросом: «А с какой стати мы должны им нравиться? (Говорят, что много лет спустя глава германского государства во время визита в Лондон проявил такую же широту взглядов.) Однажды Эдуард настоял, несмотря на опасения французских министров, на своем пребывании в Париже на майский праздник. Свое желание он объяснил тем, что ему хочется увидеть своими глазами революцию. В очаровании манер племянника было что-то расчетливое, выдававшее огромное желание понравиться; его вовлеченность и напряжение были признаками лежащего в основе недостатка уверенности в себе. Отстраненность дяди являлась спонтанной, как отражение комплексной личности, причем эта личность была скорее достигнутой, чем унаследованной. Говоря о различиях, следует принять во внимание тот факт, что один из двоих представлял великую державу, которая сумела навязать свое мировоззрение и систему ценностей всему веку, а другой был символом новой, молодой страны, которая еще только добивалась признания своей политической позиции и образа мыслей.

Нет никаких свидетельств недоброжелательности или тайной критики дядей племянника в эти ранние годы. Принц Уэльский был хорошего мнения о принце Вильгельме и когда посетил церемонию конфирмации. Во время первого визита Вильгельма в Англию вместе с Доной он вызвал обиду и недовольство, покинув Сандрингем преждевременно, за день до дня рождения принца Уэльского, и вернувшись в Камберленд-Лодж. Этот инцидент, по-видимому, имел причину, но какую именно – неизвестно. Дар в 1883 году полного костюма из шотландского тартана был принят с некоторым недоумением. Позже Вильгельм распространил свои фотографии в странном облачении горца с таинственной надписью: «Я жду подходящего момента». Корнем проблемы, безусловно, стал отказ принца Уэльского согласиться с тем, как Вильгельм оценивал самого себя. Вильгельм чувствовал покровительство того, кому в глубине души хотел подражать. Это чувство породило стремление заслужить восхищение даже по высоким английским стандартам. Оно сменилось (особенно после попыток, оказавшихся неудачными) яростным отрицанием этих стандартов в пользу прусских. Такие отношения не могли не привести к взаимному непониманию и обидам, даже если не было никаких оскорблений. Жены усиливали антагонизм, а не ослабляли его. Практически единственным исключением в милой и приветливой натуре Александры была ее жгучая ненависть к Пруссии, которой она не могла простить унижения своей родной страны в 1864 году – эпизод, в который внес некоторый вклад герцог Августенбург. Дочь герцога Дона разделяла неприязнь юнкеров к Англии и не одобряла житейской мудрости Эдуарда.

В 1864 году Вильгельм отправился с визитом к «пугалу» Англии – в Россию. Бисмарк добился успеха в попытках не дать австро-германскому союзу создать пропасть между Россией и Германией, ив 1881 году германский, русский и австрийский императоры заключили договор о нейтралитете на три года. Однако шансы на его продление представлялись сомнительными из-за австро-российского антагонизма в Болгарии. Когда это государство в 1878 году получило независимость, ожидалось, что оно станет русским сателлитом, однако через пять лет болгары захотели сделать новый статус реальностью, изгнав русских советников. Княжество Болгария было дано Александру Баттенбергу, сыну великого князя Гессенского и племяннику вдовствующей царицы. В Германии многие считали, что Бисмарк, как хороший патриот, поддержит германского принца. Но мудрый канцлер был выше подобных соображений и прежде всего заботился об укреплении уверенности русских в добрых намерениях Германии. В марте 1884 года союз трех императоров был продлен еще на три года, однако канцлер все равно чувствовал необходимость укрепить этот успех. В такой обстановке был избран принц Вильгельм, чтобы представлять своего деда на предстоящем праздновании совершеннолетия русского принца Николая. Выбор вызвал большую обиду: его отец считал, что дело должно быть поручено кронпринцу. Другие, однако, решили, что равенство возраста имеет в данном случае большее значение, чем равенство рангов. Миссия Вильгельма оказалась успешной. Он получил доброго друга (по крайней мере, он так считал) в лице русского наследника, который, ощущая покровительственное к себе отношение, был слишком робок, чтобы возмутиться. Его высоко оценил царь, написавший его деду, что «все сказанное принцем доставило мне удовольствие». Бисмарк тщательно проинструктировал принца относительно того, что можно говорить, а что нет. Вильгельм сказал царю, что три империи должны держаться вместе, как трехсторонний бастион против свободы и демократии. «Да, – впоследствии сказал царь своему министру иностранных дел Бирсу. – Нам точно нужен трехсторонний союз, как дамба против наводнения анархии». Поскольку Гире уже полгода безуспешно пытался заставить своего хозяина думать об этом, он по достоинству оценил достижения немецкого гостя, о чем и сообщил Бисмарку.

Вернувшись домой, принц решил продлить свой звездный час, установив регулярную переписку со своими новыми друзьями. Если верить советским источникам, он не сомневался, что лучше всего это сделать за счет других людей.

«Визит принца Уэльского дал – и до сих пор приносит – удивительные плоды, которые продолжат множиться под руками моей матери и королевы Англии. Но эти англичане нечаянно забыли о том, что существую я».

«Я только прошу тебя ни в коем случае не доверять моему английскому дяде. Не тревожьтесь ни о чем, что можете услышать от моего отца. Вы его знаете. Он любит перечить, и всю жизнь находится под каблуком моей матери. Ею, в свою очередь, руководит королева Англии, и потому мой отец все видит исключительно английскими глазами».

«Сегодня… мой отец неожиданно взорвался и высказался в самых нелестных выражениях о русском правительстве и его подлом отношении к этому прекрасному (!) князю (Александру). Отец осыпал правительство обвинениями во лжи и предательстве, одним словом, нет выражающего ненависть прилагательного, к которому он бы не прибег, чтобы обрисовать вас в черном свете. Напрасно я старался отражать все эти удары и показать, что, судя по тому, что я узнал, дело обстоит иначе и что я не могу допустить слова „лгать“ по отношению к тебе и твоему правительству. После этого он назвал меня русофилом, русифицированным, говорил, что мне свертели голову и бог знает что еще… В общем, дорогой кузен, князь Болгарский и честными, и нечестными средствами вьет веревки из моей матери и, конечно, также из моего отца. Но эти англичане забыли про меня…Дорогой кузен, ты разрешил мне говорить с тобой откровенно, и я продолжаю это делать. Через несколько дней мы увидим здесь принца Уэльского. Это неожиданное появление нисколько меня не восхищает, потому что, прости меня – он твой зять, при его фальшивом характере интригана он, без сомнения, будет здесь стараться, то тут, то там, или продвинуть дело болгарина, да сошлет его Аллах в ад, сказал бы турок, или заняться немного политикой за кулисами с дамами. Я постараюсь как можно лучше наблюдать за ними, но ведь нельзя быть везде».

Не соглашаться с семьей – вполне законно, но некоторые способы выражения такого несогласия являются более уместными, чем другие, и всегда следует увериться, что «получатель» таких откровений достоин доверия. Эти письма – не приятное чтение, и их важность не осталась не замеченной царем.

Английской родственницей, которая выказывала самую сильную привязанность к Вильгельму и к которой он проявлял неизменное уважение, была его бабушка. Но в 1885 году истощилось даже ее терпение. Ее младшая дочь Беатрис была помолвлена с Генрихом Баттенбергом, братом Александра. Политические сложности, которые влек за собой этот союз, были далеко не единственным препятствием к этому браку, которое видели в Германии. Два принца родились не на той стороне Готского альманаха: их отец женился на простой польской графине, мать которой, по слухам, была обычной французской гувернанткой. Ничто в глазах высокопоставленных немцев не могло исправить этого положения. Хотя бракосочетание Вильгельма тоже сопровождалось подобной критикой, и он, и Дона относились к ней презрительно, о чем его мать весьма бестактно доложила королеве, добавив, что ее супруг тоже на стороне критиков. Королева не привыкла к снобизму.

«Необычайная дерзость, наглость и, не могу не добавить, величайшая недоброжелательность Вилли и глупенькой Доны вынуждают меня сказать, что я не буду им писать. Что касается Доны, бедной маленькой незначительной принцессы, возвышенной только вашей добротой до положения, в котором она находится… У меня нет слов!.. Что касается Вилли, этот глупый, неблагодарный и бесчувственный мальчишка – у меня просто не хватает терпения. Хотела бы я, чтобы он получил хорошую трепку».

Королева дала понять, что, учитывая случившееся, Вильгельм не станет желанным гостем в Виндзоре, а принц Уэльский добавил, что, поскольку неприлично нанести визит в Сандрингем и обойти Виндзор, ему придется отказаться от удовольствия увидеть племянника в Норфолке. Вильгельм пришел в ярость, назвал королеву «старой ведьмой» и попытался, впрочем тщетно, привлечь на свою сторону мать.

«Вильгельм всегда удивляет, – писала она. – Его считают недобрым или грубым… он уверен, что его мнения непогрешимы, а поведение всегда безупречно, он не терпит ни малейшего возражения, хотя критикует и оскорбляет старших членов семьи… Его поддерживает Дона. Я верю, что ошибки, из-за которых с ним так трудно уживаться, пройдут, когда он станет старше и мудрее и будет больше общаться с людьми, которые занимают более высокое положение и могут высмеять его глупые идеи».

Чтобы еще больше усложнить ситуацию, сестра Вильгельма Виктория страстно влюбилась в князя Александра. При дворе шептались, что проболтался именно Вильгельм, узнав о чувствах сестры случайно от ее разочарованного поклонника. Однако спровоцировать все дело могла именно кронпринцесса. Она определенно не жалела сил, чтобы раздуть огонь, пока он не разгорелся в полную силу. Вильгельм был совершенно прав, говоря, что Александр был ее любимчиком, так же как он сам был любимчиком королевы Виктории, которая заставила Беатрис привести мужа (брата Александра) и жить в Букингемском дворце. Бисмарк пришел в ярость. Этот брак мог здорово затруднить процесс убеждения русских в том, что Александр ничего не значит для Германии. Бисмарк также вбил себе в голову (насколько известно, без оснований), что кронпринц предназначил Александра на место главы либерального правительства, которое он намеревался создать, взойдя на трон. Когда речь заходила о возможных претендентах на его место, подозрительность Бисмарка становилась патологической. Более того, он вынашивал планы выдать принцессу замуж за русского или португальца и даже за собственного сына Герберта. На самом деле переговоры с Португалией некоторое время шли полным ходом, но были прерваны из-за несогласия по религиозным вопросам. Кронпринцесса, узнав о них понаслышке, пришла в ярость, посчитав это грубым вмешательством в дела ее семьи. Возможно, ее старания устроить брак с Александром объяснялись тайным желанием оказаться наравне с Бисмарком. Непропорционально большой поток страстей и противоречий, вызванный этим делом, можно понять только в свете предыдущих отношений между заинтересованными сторонами, но, если их рассматривать на этом фоне, становятся видны только возмущения и обиды, которые накапливались.

Тем временем Болгария оправдывала балканскую репутацию. В 1885 году Восточная Румелия, созданная в 1878 году как автономная провинция Турции, восстала, и князь Александр поддержал восстание вооруженными силами. Россия, которая ничего не имела против расширения Болгарии, если бы она была уверена, что сумеет удержать ее под контролем, категорически возражала против укрепления позиций Александра, отозвала всех своих офицеров из армии Александра. Сербия, при подстрекательстве Австрии, вторглась в Румелию, но ее войска были разбиты армией Александра. В 1886 году султан был вынужден сделать «принца Болгарии» генерал-губернатором Румелии на пять лет. Причина, по которой не было сказано, кто может быть «принцем Болгарии», стала ясна довольно скоро. Александр был похищен и вывезен из страны нанятым русскими отрядом. Контрреволюция помогла ему вернуться, и практически сразу русский ультиматум потребовал его ухода. Александр уступил без большого недовольства и отбыл в Германию. Легко можно представить, какое напряжение эти события вызвали в отношениях между русскими, австрийцами и британцами. Королева Виктория разделяла взгляды своего народа и не могла найти слов, чтобы выразить свое негодование действиями «полуазиатского царя-тирана». Панславянская партия в России ожесточенно критиковала Германию за отсутствие полноценной поддержки. Задача сохранения мира становилась нелегкой, стремление Бисмарка сохранить хорошие отношения с Россией превратилось в одержимость.

Кронпринц видел опасности, связанные с предполагаемым браком дочери, и, несмотря на большое давление супруги, оказывал ему только слабую поддержку. Отношение его сына являлось вполне определенным, однако оно лишь частично было связано с соображениями внешней политики. Он все еще не успокоился из-за того, как были приняты его взгляды на Баттенбергов, и все вместе сделало задачу противодействия браку не только долгом, но и удовольствием. В разгар спора германский принц получил приглашение на маневры русской армии. Бисмарк не мог доверить кронпринцу задачу убеждения русского царя в том, что Германия не имеет интересов в Болгарии, и предложил императору поручить эту миссию Вильгельму. Кронпринц просил отца отказать Бисмарку, уверяя, что у его сына слишком мало опыта, и он не созрел, чтобы принимать столь важные политические решения. Бисмарк, однако, стал утверждать, что либеральные взгляды кронпринца сделают его подозреваемым в Санкт-Петербурге, и император принял решение в пользу Вильгельма. После этого Вильгельм (у которого в это время возникли проблемы с ухом) заявил, что отношение отца сделают путешествие затруднительным, и решил ехать, только когда ему объяснили, что у него нет выбора. Надо подчиниться императорскому приказу. Этот визит оказался не таким успешным, как предыдущий. У Вильгельма не возникло трудностей с передачей его взглядов относительно князя Александра, но, когда он от имени Бисмарка предложил России свободу действий в проливе Константинополя, царь заметил (как это сделал Дизраэли по поводу Египта), что ему неизвестно о том, что согласие Бисмарка является необходимым предварительным условием этого захвата.

Такова была обстановка в начале 1887 года. Хотя Александра убрали с дороги, временное болгарское правительство неожиданно оказалось глухим к русским советам – это положение дел были настроены всячески поддерживать Австрия и Британия. Во Франции национальные волнения, связанные с генералом Буланже, близились к пику, и реванш за 1870 год практически стал моментом официальной политики. В Германии в 1884 году прошли выборы, и в рейхстаг пришло большинство депутатов, не симпатизировавших политике Бисмарка. Чтобы им управлять, нужна была большая изобретательность. Старый император готовился отметить свое 90-летие, и его здоровье стало ухудшаться. Германии, и не только ей, предстоял серьезный период. Как показали события, в течение следующих шести лет ситуация трансформировалась.

Глава 5

Приход к власти

Первым значительным событием 1887 года стали германские выборы, которым предшествовал ожесточенный спор между правительством и рейхстагом относительно армии. В 1874 году Бисмарк представил в рейхстаг законопроект, который давал правительству не только право бесконечно привлекать средства для оплаты армии установленного размера, но и свободу изменять этот размер без консультаций. Рейхстаг, однако, отказался принять столь широкую передачу своих полномочий, и только с большими трудностями был достигнут компромисс, по которому размер оставался установленным, а средства выделялись на семь лет (отсюда и название септеннат). В 1880 году эти условия были возобновлены без особых трудностей, хотя размер армии должен был увеличиться. В ноябре 1886 года Бисмарк представил другой законопроект, в котором условия повторялись, однако он не сумел избежать включения пункта, по которому семилетний срок был заменен на трехлетний. Поскольку именно на такой срок избирался рейхстаг, положение было не лишено оснований. Только император и военная верхушка, которые возражали против парламентского контроля в принципе, вознегодовали, и, не дожидаясь итогового голосования, Бисмарк представил императорский декрет о роспуске. В своей избирательной кампании он обвинил антиправительственные партии в рейхстаге в том, что они играют в политику ценой национальной безопасности. Насколько серьезно он в это верил, представляется сомнительным. Некоторые авторы обвиняли его в намеренном преувеличении опасностей и навязывании досрочных выборов, чтобы подчинить себе рейхстаг и тем самым ослабить прогрессивных либералов до того, как кронпринц взойдет на трон. Но Бисмарк, как уже говорилось, редко что-то делал по одной только причине. Этот проницательный старый интриган с визгливым голосом и неумеренной жаждой некогда определил функции государственного деятеля как человека, который выжидает, пока не услышит «поступь Бога, звучащую в событиях, потом совершает стремительный бросок вперед и хватает подол его одежд». Несомненно, из-за его внутренних трудностей он приветствовал шанс использовать ситуацию так, как он это сделал. Однако нет оснований полагать, что он преувеличил опасность нападения, поскольку ситуация действительно выглядела не лучшим образом.

На выборах либеральная и консервативная партии, поддерживавшие правительство, достигли рабочего альянса, и образовавшийся «картель» вернулся, существенно усиленный. Бисмарк сказал, что новый рейхстаг был точным выражением современной Германии: юнкеры и католическая церковь, которые хорошо знали, чего хотят, и буржуазия с детской невинностью и политической наивностью, которая не желала ни правосудия, ни свободы. Но только большинство голосов 227 против 31, которое приняло армейский закон Бисмарка, собралось не так из-за активного участия в выборах, как из-за папы. После ослабления Kulturkampf Бисмарк культивировал хорошие отношения с Ватиканом, и еще до роспуска рейхстага предложил бартер: прекращение антикатолической законодательной деятельности взамен поддержки центром армейского закона. Сделка сорвалась из-за отказа партийных лидеров делать то, что советовал папа. Во время избирательной кампании Бисмарк опубликовал письмо папы к нему, и лидеры центра, несомненно, услышали поступь Бога по избирательным кабинкам. Они решили, когда законопроект был представлен повторно, воздержаться от голосования. Сражаясь с католиками, Бисмарк по большей части упрекал центристов в том, что они подчиняются приказам власти, находящейся вне Германии. Когда ему понадобилась их поддержка, он, не сомневаясь, привлек «внешнюю» власть на свою сторону. Этот инцидент стал хорошей иллюстрацией политических методов канцлера. Он также показал, насколько ценной могла быть поддержка центра.

Пока шла борьба вокруг выборов, имели место два важных события в дипломатии. 20 февраля 1887 года был возобновлен Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, хотя лишь после того, как в результате длительных переговоров Германия согласилась обещать больше помощи Италии. Кроме того, по инициативе Бисмарка правительства Британии, Италии и Австрии обменялись письмами, выразив в них взаимное согласие противостоять всем изменениям на Средиземном и Черном морях, за исключением тех, которые выгодны им самим. Тем самым Бисмарк создал коалицию достаточно сильную, чтобы блокировать французские авантюры на Средиземном море и действия русских на Балканах, не втягивая Германию в ссоры, не имевшие для нее первостепенной важности. Эти соглашения (бывшие тайными) были достигнуты как раз вовремя. В апреле французский офицер-разведчик был незаконно арестован в Эльзасе. Бисмарк не признал этого действа, однако французский кабинет пожелал направить ультиматум. В то же время антигерманские настроения в России достигли нового пика. Французский президент заставил палату депутатов ввести в должность новый, менее воинственный кабинет. Ситуация разрешилась, но в течение нескольких месяцев оставалась весьма напряженной.

В этой обстановке Бисмарк сделал еще один шаг – заключил Договор перестраховки (Rückversicherungsvertag – договор, обеспечивающий безопасность тыла). Это тайное русско-германское соглашение заменило соглашение трех императоров, которое, хотя должно было возобновиться в 1887 году, стало «мертвой буквой» ввиду русско-австрийского противостояния из-за Болгарии. Целью Бисмарка, как всегда, было удержание России от сближения с Францией, и он понимал, что добиться этого может, только проявив некоторую симпатию к русским целям. Если эти цели включали прямое нападение на Австрию, Бисмарк не мог их поддержать и был бы вынужден присоединиться к Австрии. Но русские понимали это ограничение и принимали его, хотя и крайне неохотно. Их главные интересы были связаны с Балканами и Босфором. Но Бисмарк однажды сказал, что Германия не должна потворствовать тенденциям, к которым склонны австрийцы, вовлекающие вооруженные силы Германии ради венгерских и католических амбиций на Балканах. «Для нас никакой балканский вопрос не может стать поводом к войне». Он был готов защищать Австрию против прямого нападения русских и верил, что понимание этого сделает такое нападение маловероятным. Но он не был готов поддерживать Австрию на Балканах. Это демонстрировал Договор перестраховки, предусматривавший взаимный нейтралитет на случай, если Россия или Германия окажутся втянутыми в войну с третьей страной, за исключением войны России и Австрии, начатой Россией, и франко-германской войны, начатой Германией. Договор был заключен на три года. Бисмарк считал, что долгосрочным могут быть только цели. Долгосрочные соглашения нежелательны в постоянно меняющейся ситуации.

Таким образом, Бисмарк добился столь желанного для него обещания, что Россия не нанесет удар в тыл Германии в случае нападения французов. Он добился этого, не предав Австрию, потому что сохранил свободу помочь ей в случае прямого нападения русских. И он всегда давал понять, что не станет помогать ей в нападении на Россию. Разумеется, если бы действия русских на Балканах привели к австрийскому нападению и если бы в развязанной войне Австрия оказалась на грани поражения, Германия, вероятнее всего, была бы вынуждена прийти ей на помощь, несмотря на Договор перестраховки. Но Бисмарк считал, что обезопасил себя от этой возможности трехсторонним средиземноморским соглашением, которым создавалась достаточно сильная коалиция, чтобы блокировать продвижение русских на Балканах без вмешательства Германии. Кто-то мог бы сказать, что, заключив Договор перестраховки, Бисмарк позволил русским думать, будто дорога на Балканы для них открыта. Хотя он знал (а они нет), что эта дорога прочно блокирована. Только дипломатию Бисмарка нельзя оценивать, просто концентрируясь на затруднениях, которые могли возникнуть при определенных обстоятельствах. Ему нельзя не отдать должное за то, что он прилагал максимум усилий, чтобы сделать эти обстоятельства маловероятными.

В другом контексте он говорил, что главное – не быть сильнее в войне, а не дать войне случиться. Прусский дипломат как-то упоминал о даре Бисмарка удерживать ложь на волосок от правды. Но в этом конкретном случае его явные противоречия могут быть оправданы огромной значимостью цели. Эта цель – сохранение мира, но не потому, что он видел в мире особое благо. Просто он считал, что война не в интересах Германии. Концепция, лежавшая в основе его сети соглашений и договоренностей, заключалась в следующем: любая страна, задумавшая военные действия, должна не сомневаться, что столкнется с сильной коалицией. Идеальной, по его мнению, была бы политическая ситуация, в которой всем державам, кроме Франции, была бы нужна Германия и они были бы лишены возможности создать коалицию против нее отношениями друг с другом. Лорд Солсбери охарактеризовал ее несколько иначе: использовать соседей, чтобы выдрать друг другу зубы.

Пока подписывался договор, Вильгельм и Дона находились в Лондоне на юбилее бабушки. Они остались в высшей степени недовольны приемом: к ним отнеслись с изысканной холодностью и отстраненной любезностью. Вильгельм видел бабушку лишь пару раз на придворных мероприятиях, и она всегда была занята. Его отец, напротив, проехал в процессии в великолепном белом обмундировании кирасиров, своим видом вызвав у толп воспоминание о Лоэнгрине. Только на самом деле он превратился в тень самого себя. Весной у него постоянно усиливалась охриплость голоса, немецкие доктора заподозрили рак и стали обдумывать, еще не получив согласия пациента, опасную операцию, которая могла оставить его без голоса вообще. До принятия окончательного решения они решили по собственной инициативе пригласить консультанта из-за границы. В этом их поддержал Бисмарк. Он же убедил императора отложить операцию. Из четырех предложенных светил был выбран англичанин Морелл Маккензи – очевидно, решение было принято с оглядкой на кронпринцессу. Они не знали, что Маккензи убежденный противник оперативного лечения. По прибытии он не подтвердил диагноз без заключения эксперта, и ведущий немецкий специалист, приглашенный для этой цели, не смог его дать. Все лето под присмотром Маккензи пациент чувствовал себя лучше и вел нормальную жизнь. После двухмесячного визита в Британию он в октябре отправился в Сан-Ремо. Там его здоровье резко ухудшилось, хотя на этот раз болезненные ощущения сосредоточились в другой части горла. Маккензи вызвал одного австрийского и двух немецких докторов, которые уверенно подтвердили диагноз – рак и сказали, что болезнь, вероятнее всего, развивается уже больше шести месяцев. Хотя именно рак, несомненно, стал причиной смерти Фридриха, весь ход его болезни был описан как совершенно нетипичный, и Маккензи не сомневался, что болезнь началась с сифилиса гортани. Репутация кронпринца едва ли оправдывала это предположение, однако ходили слухи о слишком щедром восточном гостеприимстве на открытии Суэцкого канала. Если так, труд де Лессепса имел большее историческое значение, чем предполагалось ранее. Но можно ли сказать о Фрице те же слова, что прозвучали в «Аиде» Верди: «Нет, ты не виноват, это была воля рока»?

Кронпринц принял диагноз с внешним безразличием и от операции отказался. Даже если бы он ее пережил, его жизнь едва ли могла продлиться больше двух лет – это максимум, на что могли рассчитывать доктора. Официальный бюллетень, сообщивший новость, изменил политическую ситуацию. Это был одновременно исторический поворотный момент и личная трагедия. Возможность получения Германией ответственного парламентского правительства монаршим действом – единственный способ его появления, не доводя до революции, практически исчезла. Испытанием кронпринца оказалась не проверка его способности перейти от слов к делу, а возможность смириться с почти полностью безрезультатной жизнью. Это испытание он выдержал с честью, что лишь увеличивает сожаление из-за его несчастной судьбы. Для амбициозной и настойчивой кронпринцессы чаша оказалась переполненной. Ее сын впоследствии писал: «Ее сильнейшая агония содержала элемент озлобления. Она была чувствительна. Ей все причиняло боль. Она всегда была склонна говорить поспешно и записывала свои мысли на бумаге, не думая. Теперь она видела все в самом плохом свете, и ее холодное, безразличное молчание на самом деле было вызвано неспособностью помочь. Буйный темперамент подталкивал ее во всех направлениях сразу. Она превосходила большинство своих современников интеллигентностью и хорошими намерениями и вместе с тем была самой отчаявшейся и несчастной женщиной из всех, когда-либо носивших корону».

К крушению надежд и утрате супруга добавилась жестокость соседей и ее собственного сына. О болезни кронпринца были известны не все факты, что порождало множество слухов. Говорили, будто кронпринцесса скрывает правду, чтобы ничто и никто не помешал ей и ее супругу прийти к власти. Ответственность за вызов Морелла Маккензи приписывали ей, и его обвиняли в том, что он давал плохие советы по ее наущению. Бисмарк, который мог прояснить картину, не стал этого делать, а немецкие доктора прежде всего думали о своей профессиональной репутации, всячески клеймя английского специалиста. Маккензи не желал принимать выдвинутые против него обвинения, только это ничего не меняло. Все немцы, патриотические чувства которых были оскорблены приглашением англичанина, безоговорочно верили, что он не прав. Несчастный больной, находившийся в центре всего этого, провел свои последние дни в атмосфере взаимных обвинений, подозрительности и интриг.

Его старший сын не делал ровным счетом ничего, чтобы смягчить положение, только сказал, что кронпринцу было бы лучше пасть в 1870 году. Следует отдать Вильгельму должное: он был привязан к отцу и слишком легко принял общее мнение, что кронпринца неправильно лечили. Он поверил, что немецким докторам не давали работать и, если бы была сделана операция, жизнь его отца можно было спасти. Взволнованный неожиданной перспективой скорого прихода к власти, он попытался оказать влияние в том, что он считал правильным направлением, и сразу вступил в конфликт с матерью, которая никогда не терпела вмешательства, а теперь еще и пребывала в смятении. Он приехал в Сан-Ремо во время итоговой консультации, и даже присутствовал на ней – а она нет. В ее письме королеве происходящее описывается так: «Вы спрашиваете, каким был Вилли, когда приехал сюда. По приезде он был груб, хмур и дерзок со мной, но я набросилась на него, боюсь, излишне резко, и он стал вполне милым, мягким и дружелюбным (для него). Дальше мы уживались вполне нормально. Для начала он сказал, что не пойдет со мной гулять, потому что слишком занят. Ему надо поговорить с докторами. Я сказала, что доктора дают отчет мне, а вовсе не ему, на что он заявил, что у него есть приказ императора позаботиться, чтобы все было как надо. Он должен убедиться, что докторам никто не мешает, и доложить императору о состоянии папы. Я ответила, что в этом нет необходимости, потому что мы сами сообщаем императору всю необходимую информацию. Он явно говорил для других, наполовину отвернувшись от меня, и тогда я сказала, что расскажу отцу, как он себя ведет, и попрошу, чтобы ему отказали от дома. После этого я ушла. Он отправил за мной графа Радолинского. Тот передал, что Вилли не хотел показаться грубым и попросил ничего не говорить Фрицу. Тем не менее у него есть императорский приказ, и он должен своими глазами увидеть обстановку. В конце концов, я ответила, что не таю злобу, но не потерплю вмешательства. Дальше все было гладко, мы немного прогулялись и мило поболтали… Вилли, конечно, слишком молод и неопытен, чтобы все это понять. В Берлине его просто ввели в заблуждение. Он думал, что должен спасти отца от моего плохого ухода. Когда его голова свободна от набитого в Берлине мусора, он вполне мил. Тогда мы ему рады. Но я все равно не позволю ему приказывать мне – голова на моих плечах ничуть не хуже, чем у него».

Проблемы, однако, не ограничились спорами относительно лечения. Старый император находился в таком состоянии, что кто-то должен был подписывать бумаги вместо него. Эта обязанность была доверена принцу Вильгельму, который был на месте, а не его отцу, находившемуся далеко, – разумное решение. Кронпринцессу обо всем предупредили, но она решила оставить эту информацию при себе, и в итоге ее супруг узнал о свершившемся факте из опубликованного документа и очень расстроился. Кроме того, многие стали утверждать, что кронпринц неспособен править, и требовали, чтобы трон перешел от старого императора непосредственно к внуку. Нет никаких свидетельств того, что Вильгельм этому способствовал, но, по утверждению его друга Эйленбурга, он как-то сказал: «Сомнительно, имеет ли человек, который не может говорить, право стать королем Пруссии». Если он действительно произнес эти слова, бессердечное замечание редко бывало столь ужасающе вознаграждено. Прошло немного времени, и народ Пруссии стал желать, чтобы его автор, прежде чем стать королем Пруссии, лишился из всех своих качеств одного – речи.

Положение в Европе продолжало вызывать тревогу Бисмарка. Болгары выбрали другого германского князя, Фердинанда Кобургского, на место Александра. Несмотря на неодобрение русских, он в августе 1887 года начал править. Некоторое время русское вмешательство казалось критическим и могло в любое время разжечь войну в Европе. Бисмарк решил создать англо-австро-итальянскую коалицию, и, чтобы добиться этого, ему предстояло развеять страхи лорда Солсбери, что Вильгельм, став императором, мог придать германской политике антианглийскую направленность. Бисмарк заявил, что Вильгельму это не по силам, так же как его отцу не по силам придать германской политике проанглийскую направленность. Народная поддержка важна для любой политики, и может потребоваться мобилизация всего могущества германской нации, а это возможно только в случае оборонительной войны, которая может расшириться до войны в защиту Австрии, но ни в коем случае не в защиту Турции. «Германская политика следует курсом, который диктует ей европейская политическая ситуация, и симпатии или антипатии монарха или министра не могут изменить его». В свете этого Солсбери согласился подписать усиленную версию прежнего договора; хотя его текст остался в тайне, тот факт, что три страны пришли к соглашению относительно общих оборонительных действий, стал известен.

Примерно в это время царь Александр III прибыл в Берлин. Бисмарк, проводивший все больше времени в своих поместьях, сделал то же самое. На вокзале произошла комедия. Поезд остановился не в том месте, и Бисмарк был вынужден бегать по платформе и кричать: «Я князь Бисмарк!» Комментарий русского придворного, который был уволен, звучал так: «Это объясняет, но не извиняет». Но единственным человеком, с которым царь говорил серьезно, был французский посол. В том же месяце Бисмарк запретил Рейхсбанку принимать к оплате русские векселя (Lombardverbot) из опасения, что «русские будут воевать с нами на наши собственные деньги». Этим он добился лишь того, что русские стали везти свои векселя в Париж. Тем самым была заложена основа важной финансовой связи, сыгравшей немалую роль в европейской политике. В феврале 1888 года Бисмарк, не проконсультировавшись с австрийцами, опубликовал текст австро-германского соглашения 1879 года, чтобы никто не сомневался, как будет вести себя Германия в случае нападения русских. Он дал пространное объяснение своей политике рейхстагу, и в заключение его речи было сказано: «Мы, немцы, боимся Бога и больше никого в этом мире». Эти слова скорее широко известны, чем точны, поскольку богобоязненность Бисмарка более сомнительна, чем его боязнь коалиций, императриц, социалистов, Александра Баттенберга и еще множества всяких опасностей, реальных или вымышленных. Спустя пять дней он представил законопроект, предусматривавший увеличение вооруженных сил Германии до семисот тысяч человек. Но он не пошел на поводу у Вальдерзее, призывавшего к превентивной войне с Россией. Постепенно царь и его министры начали осознавать, что движение напролом обойдется им слишком дорого и лучше умерить свои амбиции.

Суть вопроса Солсбери Бисмарку, очевидно, в конце концов дошла до ушей Вильгельма, потому что в декабре 1887 года он попытался через своего друга, британского военного атташе в Берлине, показать, что вовсе не занимает антианглийскую позицию. Не в первый и не в последний раз он принял позу совершенно непонятого человека. Его английские родственники не потрудились уточнить его настоящие взгляды, которые были не более русофильскими, чем англофобскими. «Я испытываю личную привязанность к царю, потому что он всегда относился ко мне по-доброму. Рядом с ним я всегда чувствую, что говорю с принцем моей собственной национальности» (в отличие от дяди Берти). Вторя принцу-консорту, он считал, что Британия и Германия должны следовать рука об руку во всех политических вопросах, и, будучи сильными и могущественными, поддерживать мир в Европе. «Вы с отличным флотом, и мы с великой армией сможем это сделать». Отношение королевы к такому подходу было справедливым, но бескомпромиссным. Английские родственники принца не хотели проявлять враждебности, но им не нравилось отношение Вильгельма к родителям, особенно в Сан-Ремо. Чтобы к нему относились с прежней приязнью, ему надо было стать почтительным сыном. «Что касается его антианглийских чувств, информация о них доходила до королевы со всех сторон».

Не только английские родственники отказывались понимать его так, как ему хотелось. В ноябре 1887 года Вильгельм вместе с Доной посетил встречу в квартире Вальдерзее, где обсуждалось расширение миссии Стекера на другие города. Принц в тот момент был незаслуженно высокого мнения о Стекере и считал, что в нем есть что-то от Лютера. В ходе обсуждения он сказал: «Самая эффективная защита для трона и алтаря перед лицом нигилистических тенденций анархистской и безбожной партии должна заключаться в возвращении к христианству и церкви тех, кто утратил веру. Их надо убедить признать авторитет власти и необходимость преданности монархии. По этой причине идеи христианского социализма заслуживают большего внимания, чем раньше».

Мать назвала это выступление «очень глупой речью». Но оно привело в раздражение еще и Бисмарка, которому не нравилось, когда у церкви есть собственные идеи по социальным вопросам. Он опасался, что группа Стекера (которую он назвал протестантским центром) отобьется от рук. Возможно, он понимал, что, поскольку предложения Стекера слишком мягкие, чтобы привлечь рабочих, единственным эффектом агитации может быть ослабление единства имущих классов. Явно инспирированная статья в «Норддойче рундшау» отчитывала Вильгельма за вмешательство в партийную политику. (Бисмарк однажды заявил, что верит в вежливость в дипломатии, но в грубость в прессе.) Как бы то не было, критика достигла цели и была принята с возмущением, потому что задача миссии – спасение рабочих от марксизма – должна была быть близкой и сердцу Бисмарка. Вильгельм сказал Хинцпетеру, что, по его мнению, не заслуживает такого обращения от человека, для которого он, можно сказать, закрыл за собой дверь родительского дома, оставшись без ключа. Он послал Бисмарку длинное письмо с оправданиями. Ответ содержал замысловатую дипломатию, проявленную Вотаном по отношению к Миме, но позиции не были сданы. Вильгельм также считал предательством со стороны Бисмарка то, что он составил прокламацию для передачи всем германским принцам в случае его прихода к власти. Считать их всех, как имел обыкновение делать его отец, беспокойными вассалами, утверждал он, ошибка. Они, по сути, коллеги, мнение которых следует всегда выслушивать, особенно императором, который будет моложе большинства из них. Разумеется, «старых дядюшек» следует держать на месте, но этого намного лучше добиваться приветливостью, чем приказами. Следует отдать Вильгельму должное за такое отношение, хотя не за наивность, с которой он его высказал. И совет Бисмарка сжечь письмо, в котором он изложил эти взгляды, глубоко задел принца. После этого Вильгельм имел возможность приписывать разногласия с его взглядами влияниям, чуждым истинно германскому духу. Ему пришлось пересматривать свои взгляды и вырабатывать обновленный подход к жизни[6]. Он заговорил о необходимости заставить канцлера понять, что в Германии хозяином является император, он также склонился к антисемитизму, который все чаще демонстрировал Стекер, и попытался объяснить публичную критику влиянием на прессу евреев, не одобрявших вмешательство в их свободу делать деньги. Вильгельм объявил о своем намерении остановить это после прихода к власти, но министр внутренних дел, сам бывший убежденным реакционером, был вынужден отметить, что такая практика стала бы нарушением конституции.

Тем временем в Сан-Ремо состояние кронпринца резко ухудшилось. У него появились затруднения с дыханием, и возникла необходимость во второй операции. Месяцем позже, 9 марта, Вильгельм I умер, до самого конца настаивая на необходимости сохранения хороших отношений с Россией. Он все время вспоминал, как царь прибыл в Берлин и его никто не встретил, и постоянно твердил сыну (за которого принимал внука), что ни за что нельзя позволить себе потерять русскую дружбу. Смерть человека, сражавшегося в Наполеоновских войнах, прошедшего революцию 1848 года и ставшего первым германским императором, означала конец целой эпохи. Услышав о ней, лорд Солсбери сказал, что корабль покидает гавань. «Это пересечение мели. Я вижу море, полное белыми барашками».

Кронпринц, принявший титул под именем Фридрих III, направил достойное послание германскому народу и очень теплое – королеве Виктории. Он покинул Сан-Ремо и направился на холодный север. Он сразу дал понять, что Бисмарк останется канцлером, и в течение его правления, продлившегося девяносто дней, не было сделано ни одной попытки ввести либеральные изменения при дворе. Для того чтобы разгромить шпионскую сеть вокруг него, шаги, направленные на претворение совета Независимого политика, так тщательно скрывались, что о них стало известно лишь недавно. Самым важным результатом этого контакта стала насильственная отставка министра внутренних дел в обстоятельствах, предполагающих, что, будь император подходящим компетентным человеком, конституционный кризис не наступил бы так быстро.

Наступивший кризис поторопила императрица, настоявшая на возобновлении предложения о бракосочетании ее дочери и Александра Баттенберга. Отец Баттенберга был против союза, у самого Александра были zärtliches Verhältnis (нежные отношения) с «представительницей сценической профессии» (на которой он позже женился), а принцессе досталась роль послушной дочери. Соответственно, не могло быть никаких сомнений в том, что императрица (которой уже было около пятидесяти, и ее эмоциональное состояние не отличалось стабильностью) была в первую очередь занята укреплением своей власти, пока ее основа еще существовала. Только в эту игру могли играть двое. У Александра больше не было официального положения, и он был смещен с болгарского трона. Бисмарк тем не менее продолжал настаивать, что этот брак с членом императорской семьи испортит русско-германские отношения, и угрожал отставкой, если о помолвке будет официально объявлено. Поскольку русский министр иностранных дел, приглашенный, чтобы подтвердить его слова, воздержался от этого, представляется, что Бисмарк намеренно преувеличил опасность, желая взять верх над императрицей. То, что он одержал верх, объясняется поддержкой Вильгельма, который заявил, что будет считать всякого настаивающего на этом браке врагом не только его дома, но и страны и будет обращаться с ним соответственно. Намерения Вильгельма не остались не замеченными его матерью, и у постели больного разгорелись нешуточные страсти. В день рождения Бисмарка Вильгельм произнес речь, в которой сравнил рейх с полком, в котором убили генерала и тяжело ранили его заместителя, открыв возможность для призыва объединяться вокруг младшего лейтенанта. Император понял, что речь идет о его способности управлять, и выразил протест сыну, который впоследствии попытался компенсировать оскорбление, отозвав гвардейскую бригаду с маневров, чтобы вернуть ее пред светлые очи монарха.

Такова была ситуация, в которой оказалась королева Виктория, когда, проведя отпуск в Италии, в апреле 1888 года решила вернуться домой через Берлин, чтобы повидать любимого зятя. Поскольку Бисмарк считал ее настоящей подстрекательницей брака и учитывая антибританские настроения, спровоцированные Маккензи (которого она произвела в рыцари по просьбе дочери), лорд Солсбери испугался и посоветовал ей изменить маршрут, только королеву не так легко было переубедить.

«Возможно, [сэр Генри Понсонби] напишет лорду Солсбери о возмутительном поведении принца Вильгельма и об ужасном порочном круге, который окружает несчастного императора и императрицу и делает действия Бисмарка вероломными, злонамеренными и в высшей степени неразумными… Как Бисмарк и Вильгельм могут вести такую двойную игру, совершенно невозможно понять нам, честным и прямым англичанам. Слава богу, что мы англичане!»

По прибытии королева наглядно показала, как надо владеть собой, когда другие теряют голову. Она утешила дочь и дала ей мудрый совет, рекомендовав настаивать на браке, только если на него согласится Вильгельм, и еще попыталась помирить мать и сына. (Можно предположить, что она выслушала позицию Вильгельма.) Самым замечательным представляется тот факт, что две выдающиеся персоны девятнадцатого века встретились и имели беседы – единственный раз в жизни (хотя он видел ее в 1855 году в Версале издалека). Американский политический деятель Чарльз Фрэнсис Адамс, будучи в Лондоне во время Гражданской войны, возможно, считал королеву «слегка неудобной личностью», но Бисмарк пришел в большое нервное возбуждение, узнав о перспективе аудиенции. Он использовал весь свой шарм, и, к его большому облегчению, «бабушка вела себя очень разумно». Впоследствии он сказал: «Какая женщина! С ней можно иметь дело!» Она покинула Берлин и больше никогда туда не возвращалась. Ее дочь, вместо того чтобы последовать совету матери, убедила императора включить в завещание пункт, поручавший Вильгельму, в качестве сыновнего долга, заключить брак между принцессой и Александром. «Я рассчитываю, что ты выполнишь долг сына, в точности исполнив мои желания и как брат, не оставив сестру».

Улучшившиеся благодаря королеве отношения не продлились долго, и уже через месяц императрица писала: «То, что я говорила о Вильгельме, никоим образом не преувеличено. Я не рассказываю вам даже трети того, что произошло, так чтобы вы, находясь вдалеке, не сочли, что я фантазирую или жалуюсь. Он находится „в компании“, coterie[7], основное стремление которого – во всех отношениях парализовать Фрица. Такое положение придется терпеть, пока Фриц не окрепнет настолько, чтобы положить ему конец. Вы не знаете, сколько обид и тревог, трудностей и проблем мне приходится выносить».

Но только Фриц все слабел, и 15 июня, вложив руку его супруги в руку Бисмарка, скончался. Днем раньше императрица послала за нью-йоркским корреспондентом “Нью-Йорк геральд”, которому в ее присутствии сэр Морелл Маккензи передал пакет, содержавший, как утверждают, дневники императора за последние десять лет. Тот должен был отвезти их в британское посольство для передачи через военного атташе в Виндзор[8]. Завещание императора, сделавшее его вдову финансово независимой, было вне досягаемости. Эти преднамеренные действия, направленные на уклонение от цензуры, вкупе с тем фактом, что никто, кроме узкого круга доверенных лиц императора, не знал, что может содержаться в бумагах Фридриха, следует иметь в виду, оценивая первые действия Вильгельма после кончины отца. Он окружил дворец войсками и запретил всем, в первую очередь матери, покидать его до проведения тщательного обыска. Поскольку ничего важного не было обнаружено, это действо, вероятнее всего, вызвало у обеих сторон одинаковое чувство обиды.

Одна из первых обязанностей императора – принять клятву верности от вооруженных сил, и первым выступлением Вильгельма в качестве кайзера было предварительное обращение к ним: «Я и армия принадлежим друг другу; мы рождены друг для друга и будем друг за друга держаться и жить по Божьей воле; будь то мир или буря. За славу и честь армии я должен отвечать перед предками, которые смотрят на меня с небес».

Другая обязанность Гогенцоллерна после прихода к власти – прочитать секретный документ, оставленный своим преемникам Фридрихом Вильгельмом IV. Утверждают, что в нем он рекомендовал уничтожить конституцию, вырванную у него в 1848 году. Вильгельм предпочел вместо этого уничтожить документ. Обращение кайзера к своему народу, в отличие от его отца, имело место позже, однако в нем содержалась дань сыновнего восхищения. Его неуважение к отцовской инструкции в отношении брака Баттенберга, который он почти сразу запретил, представляется более простительным, чем отнесение запрета к «глубочайшему убеждению, которое имели мои покойные отец и дед». Вскоре после этого за обедом с Бисмарком и другими министрами он услышал о решении Александра жениться на своей оперной певице. «Моя мать, – усмехнулся он, – будет наслаждаться обедом».

Сын считал, что ему намеренно не давали видеться с отцом в последние часы, и в особенности его никогда не оставляли с ним наедине. Возможно, он был прав. Его мать в свою защиту утверждала, что к сыну относились так, как заслуживало его поведение по отношению к отцу. Понимание, судя по всему, было невозможно, поскольку эти двое исходили из разных предпосылок. К сожалению, хотя мать почти сразу перестала быть фигурой, имевшей какую-либо политическую важность, это расхождение взглядов быстро распространялось от личностей к семье и потом к национальным масштабам. Неблагоприятное начало было положено дядей Берти, прибывшим на похороны, которые велись втайне без особого проявления горя. По словам конюшего принца, «первые двадцать четыре часа все шло гладко, но императрица, супруга Фридриха, настолько разозлила его своей враждебностью, что, весьма вероятно, принц Уэльский сказал Герберту Бисмарку и канцлеру больше, чем следовало. Нам, конечно, следует взять в расчет смятение императрицы, которая в одночасье потеряла все. Но немцы не стали принимать во внимание братские чувства принца Уэльского к его сестре. Он не только заставил котел кипеть, но и оставался там дольше, чем было желательно, и котел все время кипел. Все его личные замечание были сказаны канцлеру на ухо». (Одна из них заключалась в том, что поведение немцев по отношению к императрице считалось бы скандалом для цивилизованной нации.)

«Бисмарк велик, но чрезвычайно мстителен. Его сын – карикатура на отца. Он имел несчастье некогда быть другом принца Уэльского… Каждая ошибка, совершенная императрицей, супругой Фридриха, – она, судя по всему, совершала их по две больших каждый день – приписывалась английскому влиянию визита ее брата…

По возвращении его королевского высочества он не стал применять поговорку Талейрана, что „язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли“, и был очень откровенен. Все это дошло до Берлина и до ушей канцлера. Старый Бисмарк был беспомощен перед принцем Уэльским, но отомстил через племянника, нового хозяина, который был как мягкий воск в его руках. Система шпионажа, являвшаяся одним из столпов континентального правительства, давала ему рукоятки, которые можно было поворачивать».

Одним из источников проблем стала история о том, что император Фридрих якобы обдумывал пограничные уступки Франции и Дании и возвращение герцогу Камберлендскому частной собственности в Ганновере, которую Пруссия конфисковала в 1866 году (и которую Бисмарк использовал для подкупа прессы). Принц Уэльский слышал этот рассказ и спросил Герберта Бисмарка, есть ли в нем доля правды. Герберт превратил вопрос в предположение, и после этого Берлин моментально облетела информация о том, что, по мнению принца, Германия должна вернуть Эльзас. Даже было выдвинуто мнение, что императрица подговорила брата таким образом оскорбить германскую гордость. Кайзер решил, что память отца подверглась оскорблению, и в речи во Франкфурте, в качестве «ответа моему дяде Берти», обрушился, не называя конкретных имен, на всех, кто считает, что Германия должна отказаться от того, что завоевала в объединительных войнах. Вскоре после этого кайзер обнаружил, что в то самое время, когда он планировал государственный визит в Вену, его дядя будет находиться там с частным визитом. Кайзер дал понять, что им двоим там будет крайне неудобно, и принцу Уэльскому пришлось перебраться в Бухарест, что он сделал с большой неохотой. Трудность заключалась в том, что Вильгельм теперь ожидал уважительного отношения, как бесспорный престолонаследник. А дядя не видел повода менять отношение к племяннику.

«Ни один английский джентльмен не станет вести себя так, как император В. по отношению к своему дяде или как отец и сын Бисмарки. Но мы не должны забывать, что ни один из них не является английским джентльменом, и мы должны принимать их такими, как они есть, – чистыми пруссаками.

Небольшая разумная ложь, возможно, залечит внешние раны, но внутри они будут продолжать гноиться. Сердечность и дружба в Берлине канули навсегда. Начало и причина – императрица, супруга Фридриха, которую всячески поддерживает в Берлине принц Уэльский».

Для передачи официального уведомления о своем приходе к власти бабушке кайзер выбрал генерала фон Винтерфельда, человека, который даже не пытался скрыть свое удовлетворение тем фактом, что либеральные принципы императора Фридриха просуществовали так недолго. Ожидаемо холодный прием, оказанный генералу, вызвал удивление в Берлине, и военный атташе написал, что кайзер весьма уязвлен. Королева намеренно приняла его холодно. Генерал подошел к ней, не произнес ни одного слова соболезнования по поводу кончины императора и только радовался приходу к власти его нового хозяина. Не пробыв на троне и двух месяцев, Вильгельм отправился с государственным визитом в Санкт-Петербург. Королева была оскорблена такой поспешностью, сочла ее неуважением к трауру и не преминула написать об этом внуку. Когда Бисмарк предложил кайзеру черновик ответа, Вильгельм сказал, что хочет найти средний курс между сувереном и внуком. Это у него в целом получалось, хотя зачастую ценой искренности.

«В конце этого месяца я проведу инспекцию флота и отправлюсь на Балтику, где рассчитываю встретить русского императора, что будет хорошо для мира в Европе и спокойствия моих союзников. Я бы предпочел поехать позже, будь это возможно, но государственные интересы выше личных чувств, и судьба народов не может ждать, когда будут соблюдены все правила придворного этикета. Я считаю, что монархи должны встречаться часто и обсуждать опасности, угрожающие монархическим принципам со стороны демократических и республиканских партий во всех частях света».

Но королеву было не так легко успокоить. «Полагаю, мы будем очень холодны, хотя и цивилизованны, в нашем общении с нашим внуком и князем Бисмарком, которые желают вернуть старые времена управления». Солсбери, к примеру, не нужны были подсказки. Нескольким близким друзьям и коллегам, которые спрашивали, почему он так сильно не желает ответить на заигрывания германского правительства, старый государственный деятель отвечал тихо и грустно: «Он неискренен».

Отношение Вильгельма к дяде также оскорбляло королеву.

«Что касается принца, который не относится к племяннику, как к императору, это настолько вульгарно, абсурдно и неправда, что даже не верится».

«Мы всегда были очень близки с нашим внуком и племянником, и делать вид, что он и в частной жизни, как на публике, для нас „Его императорское величество“, – сущее безумие. К нему относились так же, как нам следовало относиться к его дорогому отцу и даже деду и как к самой королеве всегда относился ее дядя король Леопольд. Если у него такие понятия, лучше бы ему здесь никогда не появляться».

«Королева не проглотит такого оскорбления…»

«Он также сказал кронпринцу (Австрии), что, если бы его дядя написал ему очень доброе письмо, он, возможно, ответил бы на него! Все это указывает на очень нездоровое и неестественное состояние ума. И его необходимо заставить понять, что его бабушка и дядя не потерпят такой дерзости. Принц Уэльский не должен подчиняться такому обращению».

«Что касается политических отношений между двумя странами, королева согласна, что на них не должны повлиять (если возможно) эти мелкие личные ссоры; но королева опасается, что с таким горячим, тщеславным, упорствующим в заблуждениях молодым человеком это в любой момент станет невозможным».

Солсбери эхом вторил своей хозяйке, называя Вильгельма самым опасным врагом Британии в Европе. Французскому послу он сказал: «Это грозовое облако».

Между тем августовский номер «Дойче рундшау» напечатал, без указания на источник, двадцать страниц отрывков из военных дневников императора Фридриха, в результате чего императору стали приписывать многие заслуги, которые ранее приписывались Бисмарку. Канцлер устремил обвиняющее око на вдову, но на этот раз без оснований. Она совершенно искренне отрицала свою причастность. Первым делом Бисмарк решил объявить дневники фальшивкой, хотя точно знал, что это не так. Проведенное расследование обнаружило, что статья – работа юриста по имени Геффкен, который скопировал дневники в 1873 году. Бисмарк организовал обыск в его доме. Все бумаги были конфискованы, и введено наказание за нарушение служебной тайны. Последующие события показали, что зависть – плохой советчик, поскольку двор отказался признать его виновным, и, хотя карьера Геффкена была уничтожена, репутация Вильгельма и его советников существенно улучшилась.

Такова была атмосфера, в которой вдовствующая императрица в ноябре 1888 года прибыла с визитом к матери. И лорд Солсбери, и принц Уэльский опасались, что ее присутствие лишь добавит масла в огонь. Однако королева снова показала, какой упрямой может быть.

«Намерения, несомненно, добрые, но было бы невозможно, бессердечно и жестоко не позволить моей дочери, сердце которой разбито, искать у матери утешения, защиты и мира…

…Это бесполезно, и только будет еще больше подстрекать императора и Бисмарков против нас. Вы все их боитесь, а это не сделает их лучше».

На самом деле она надеялась на публичное проявление симпатии, однако, возможно к счастью, этого не было. Ее настроение сохранилось и в 1889 году. «Вильгельм не должен приезжать в этом году, – написала королева принцу Уэльскому. – Вы не можете встретиться с ним, и я не могу после всего, что он сказал и сделал». Тем не менее в августе он появился как ни в чем не бывало. Попытка получить прощение за венский инцидент привела лишь к сухому заявлению, что все уже в прошлом. Несмотря на то что Вильгельм опоздал на 2,5 часа, его дядя (высоко ценивший пунктуальность) вышел встречать императорскую яхту. Вильгельм провел несколько дней в Осборне и был произведен в адмиралы флота. «Подумать только, я ношу ту же форму, что Сен-Винсент и Нельсон. Этого достаточно, чтобы вскружить мне голову». Даже не думая о том, насколько почетно звание, он принялся с энтузиазмом навязывать свои взгляды на морскую артиллерию дяде, и только больное колено, сделавшее его присутствие на параде в Олдершоте невозможным, спасло принца Уэльского от аналогичной лекции по армейским вопросам. (Следует отметить, что как раз в это время Вильгельм шокировал германских военных своей готовностью указывать военному министру, что делать.) Спустя два месяца после визита в Афины он написал, что средиземноморский флот должен иметь двенадцать высококлассных линкоров вместо пяти, а уже в следующем году объявил, что флот необходимо утроить, чтобы иметь дело с флотами Франции и Америки. Лорд Солсбери в записке Первому лорду Адмиралтейства писал:

«Вы, наверное, ощутите желание обругать его, когда прочитаете о необычайной доброте и внимании императора к ведению дел вашим департаментом. Но разумнее всего дать мягкий ответ. Пожалуйста, вышлите мне цивилизованный аргументированный проект ответа…

Мне кажется, у него не все в порядке с головой».

В 1890 году в Виндзоре был открыт памятный мемориал императору Фридриху; никто не поставил в известность его сына, который прочитал о церемонии в газете. Проявив достоинство, он не стал открыто возмущаться, но послал адъютанта возложить венок. Несмотря на этот и другие раздражители, имевший место личный контакт вроде бы понизил накал страстей, и весь следующий год или около того отношения с Англией стали сравнительно ровными.

Тем временем Вильгельм вдохновлял новой энергией двор и не жалел на это средств. Его дед, в полном соответствии с традициями прусской монархии, благодаря экономному ведению хозяйства сэкономил двадцать два миллиона марок. Но у короля Пруссии и тем более императора Германии больше не было никакой необходимости экономить. Хотя Бисмарк ворчал, а старики не уставали критиковать, реформы кайзера шли более или менее в ногу с новым веком. Через пять месяцев после прихода к власти он потребовал дополнительно шесть миллионов марок в год. Когда за путешествием в Санкт-Петербург последовали другие – в Стокгольм, Копенгаген, Вену и Рим, он взял с собой восемьдесят бриллиантовых колец, сто пятьдесят серебряных орденов, пятьдесят брошей, три золотые рамки для фотографий, тридцать золотых часов и цепей, сто шкатулок и двадцать украшенных бриллиантами орденов Орла. Был заказан новый императорский поезд из двенадцати голубых, кремовых и золотых вагонов и новая яхта. Веянием времени стала личная дипломатия, пусть даже в кабаре говорили о «der greise Kaiser, der weise Kaiser und der reise Keiser»[9] и даже предположили, что имперский гимн теперь начинается с Heil dir in Sonderzug[10].

Одно из путешествий имело важные последствия. В 1889 году сестра Вильгельма Софи обручилась с герцогом Спартанским. Это означало ее переход в ортодоксальную церковь. Дона, шокированная тем, что она считала игрой с серьезнейшими вопросами, заставила Вильгельма создавать трудности этому браку и даже сказать, что, если сестра перестанет быть протестанткой, он никогда не позволит ей снова вернуться в Германию. Принцесса обрушилась на императрицу и обвинила брата в лицемерии. Но ситуацию удалось сгладить, и Вильгельм с Доной не только санкционировали брак, но и лично присутствовали на церемонии. Из Афин они отправились в четырехдневный тур в Константинополь. Бисмарк опасался, что царь заподозрит в этом визите больше, чем видит глаз, и оказался прав. Если политических разговоров и не было, то не потому, что к ним не стремился султан. Императорскую чету приняли с изысканной щедростью, позволив взглянуть на азиатскую роскошь. Но только во время следующего визита Дона посетила гарем, который произвел на нее самое отталкивающее впечатление. Она увидела там «толпу очень толстых женщин в парижских одеждах, которые им совершенно не идут. Все они едят шоколад и выглядят скучающими». Путешествие оставило у Вильгельма теплое чувство по отношению к Турции и пробудило интерес к ближневосточным делам, который не улучшил русско-германские отношения. Вильгельм не поехал на похороны австрийского кронпринца Рудольфа. Он был глубоко потрясен мелодраматическим самоубийством последнего в Майерлинге и не мог избавиться от мысли, что он много бывал в обществе принца Уэльского. Что бы, интересно, он сказал, если бы знал о письме, которое Рудольф недавно написал о нем: «Кайзер, вероятнее всего, в самом ближайшем будущем вызовет большое смятение в Европе. Он для этого самый подходящий человек – энергичный и непостоянный, убежденный в собственной гениальности. Уже через несколько лет он возведет Германию на место, которого она заслуживает».

«Кайзер, – сказал Бисмарк в 1888 году, – как воздушный шарик. Если крепко не держать за веревочку, никогда не знаешь, где он окажется в следующий момент». Тем не менее канцлеру не удалось действовать по собственному плану, поскольку в июле 1888 года он удалился в свое загородное поместье, где оставался до конца года, когда сам утверждал, что ему важно беседовать с Вильгельмом дважды в неделю. Бисмарк вернулся в Берлин в январе 1889 года, но оставался там только до мая, потом вернулся в поместье, где провел все время до января 1890 года (за исключением нескольких дней в августе и октябре). Позже он объяснил свои действия заявлением Вильгельма, что его присутствие в Берлине нежелательно. Хотя представляется более вероятным, что он видел слишком много возможностей для столкновений и не доверял собственному темпераменту. Говорят, во время одной из бесед Вильгельм так разозлил канцлера, что тот схватил со стола чернильницу и грохнул ею об стол с такой силой, что содержимое выплеснулось. Возможно, он считал, что его сын, который был ближе по возрасту к Вильгельму, справится лучше. Только «ненавистный Герберт» – так называл его Солсбери – унаследовал грубую прямоту отца, но не его шарм, его презрение к идеям, но не умение моментально ухватить суть, и, когда дошло до дела, не сумел контролировать Вильгельма. Бисмарк в свое время нашел много людей, желавших помочь настроить юного принца против его родителей. В те дни он не допускал возможности аналогичного влияния против самого себя. В августе 1888 года Стекер написал редактору консервативной газеты «Кройццайтунг», в котором настаивал на использовании стратегии косвенного подхода. Если попытки вызвать вражду между кайзером и Бисмарком будут слишком очевидными, они могут привести к обратному результату. Поэтому не следует упоминать о личностях, но Вильгельму необходимо всеми силами навязывать политику, рассчитанную на провоцирование столкновений. Утверждали, что кайзер обещал дать старику шесть месяцев, после чего возьмет всю власть на себя. «Кройццайтунг» старательно разжигала пламя недовольства, и, хотя в апреле 1889 года Бисмарк заставил кайзера убрать Стекера из политики, он отсек только одну голову гидре, противостоявшей ему. На взгляды христианских социалистов постоянно влияли Хинцпетер и другие теоретики. Вальдерзее, ставший к этому времени начальником Генерального штаба, изображал ужас перед неминуемым нападением русских и подвергал сомнению отказ Бисмарка рассмотреть перспективу превентивной войны. Он даже позволил себе насмешливо заявить, что, если бы у Фридриха Великого был такой канцлер, он не был бы великим. Его супруге не терпелось увидеть мужа канцлером. Гольштейн, чиновник министерства иностранных дел, стоявший за сценой всех событий там, тоже терял терпение из-за России. Ее политика была выше его понимания. Новый родственник кайзера, которым он обзавелся в результате брака, великий герцог Фридрих Баденский, через своего берлинского представителя называл Бисмарка реакционером. Иоганн Микель, лидер национал-либералов, видел в лице молодого, энергичного и талантливого правителя человека, способного сплотить вокруг себя всех тех, кто надеялся избежать революции путем умеренных реформ. Когда в действие пришли такие силы, следовало ожидать серьезного столкновения.

Видя, как на горизонте собираются грозовые тучи, Бисмарк в январе 1889 года написал лорду Солсбери письмо с предложением англо-германского оборонительного союза против Франции. «Всю жизнь я симпатизировал Англии и ее жителям (возможно, он вспомнил мисс Рассел, на которой в далеком прошлом почти женился), – писал он, – и сейчас я в некоторые моменты думаю, что ничего не изменилось». Один из таких моментов наступил в 1879 году, когда он помахал тузом союза перед глазами Дизраэли и вернул его в рукав, когда провернул такой же трюк с австрийским договором. С тех пор страх перед английским либерализмом в германской политике заставлял его соблюдать дистанцию, а когда Солсбери занял место Гладстона, а Вильгельм – его отца, идея снова стала казаться привлекательной. Соглашение с Англией, изолировавшее Францию, стало бы краеугольным камнем его постройки. Только Солсбери описывал британскую внешнюю политику как медленно дрейфующую вниз по течению, иногда отталкиваясь дипломатическими баграми, чтобы избежать столкновения. Такая очевидная недооценка, по крайней мере, указывает на нерасположен-ность к спешке, и Солсбери в тот момент ничего не искал. Он отметил, что союз, чтобы обладать силой, должен иметь парламентскую санкцию, которой в сложившейся ситуации едва ли следовало ожидать. Поэтому сделал вид, что хотя он лично приветствует идею, но все равно ничего не может сделать, разве что оставить ее на столе для возможного последующего обсуждения. Это объяснение скрывало сомнение относительно того, действительно ли Германии нужна помощь против Франции. Союз против России – другой разговор, но его Бисмарк предложить не мог.

Осенью в Берлин прибыл царь, и Бисмарк не только вернулся по этому случаю в город, но и посетил гала-представление в Рейнгольде. Царь предложил Бисмарку сесть, в то время как сам остался стоять, но также поинтересовался, в состоянии ли старый канцлер занимать свою должность. Ответ был получен в первые месяцы нового года, когда имело место фундаментальное столкновение личностей и методов между кайзером и канцлером.

Когда тридцатью пятью годами позже кайзер начал писать мемуары, он приписал тот спор почти исключительно разногласиям по вопросу социального законодательства. Несомненно, это был первый пункт и один из самых главных. Вильгельм годом раньше добился личного успеха в подавлении забастовки, использовав гневный тон с владельцами рурских угольных шахт, а с шахтерами – тон доброго дядюшки. Теперь он жаждал видеть германское трудовое законодательство реформированным. Бисмарк ничего не мог сделать. Явная неудача его планов введения социального страхования, которое должно было примирить рабочих с режимом, вселило в него скепсис по поводу возможного достижения результатов добротой. Он всегда считал неприемлемым регулирование условий труда законами, и отсталость германского законодательства в этом направлении находилась в выраженном контрасте с его передовым характером, там, где касалось страхования. Презирая людей, испытывавших, как он считал, «головокружение от гуманизма», он прибег к старой отговорке, якобы ограничение времени, в течение которого мужчины и женщины могут работать, есть вмешательство в их личную свободу. Он сначала отказался издать декрет, которого хотел Вильгельм, и, когда кайзер стал настаивать, составил его проект таким образом, что он предусматривал намного большие надежды, чем кто бы то ни было был готов удовлетворить; затем он отказался завизировать декрет, и он был опубликован за одной подписью императора. Он плел интриги с иностранными дипломатами, имея целью блокировать желание кайзера созвать Международный конгресс труда – это была своего рода подрывная деятельность, о которой, разумеется, узнал кайзер. Когда конгресс тем не менее собрался, канцлер постарался лишить его всего – помещений, секретарей и даже канцтоваров. Кайзер в ответ упорно утверждал, что большинство революций произошло из-за того, что реформы не были проведены вовремя. Сказалось материнское влияние: чтобы доказать неправоту Германии, он приводил английские примеры, хотя его аргументы были скорее изобретательными, чем правильными. Можно с уверенностью утверждать, что в целом отношение Вильгельма предполагало больше возможностей для прогресса, чем категорический отказ Бисмарка идти на какие-либо уступки. Рабочие, уровень жизни которых повышался, подошли к моменту, когда они были готовы поменять догму на практику, что доказало ревизионистское движение в социалистической партии. Законы о социальном страховании оказали влияние, но должно было пройти время, чтобы оно стало очевидным. Если бы правительство смогло показать, что оно занято не только интересами имущих классов, оно могло бы заручиться растущей поддержкой рабочего класса, и многих последующих проблем удалось бы избежать. К сожалению, Вильгельм, вступив в бой с Бисмарком по этому вопросу, впоследствии занял позицию Бисмарка, устав от добропорядочности.

Тесно связанной с этим вопросом была проблема антисоциалистического законодательства, которое должно было возобновиться. Бисмарк, возможно, мог обеспечить его бессрочное продление, если бы был готов к компромиссу. Непопулярный параграф давал полиции право выдворять агитаторов с избранной ими территории для деятельности, что дало ненамеренный эффект – распространение их подрывных взглядов еще шире по всей Германии. Бисмарк настоял на сохранении этого пункта, хотя при этом он вбивал клин между консерваторами, которые его поддерживали, и либералами и центристами, выступавшими против. «Если закон не будет принят, – настаивал он, – нам придется обходиться без него и позволить заработкам расти. Это может привести к вооруженному столкновению». Бисмарк вернулся к своей прежней тактике провоцирования кризиса, чтобы доказать свою незаменимость. Ее цинизм очевиден.

Вопрос, который мог гарантированно вызвать большой политический конфликт, – армейское законодательство, и Бисмарк в должное время предложил, что, хотя прошло только три года из семи, необходимо потребовать дополнительно восемьдесят тысяч человек. Вильгельм уклонился от споров, попросив только легкодоступное увеличение артиллерии, оставив все прочие вопросы на следующий год.

В разгар противоречий состоялись выборы в рейхстаг. Отчасти благодаря позиции Бисмарка по отношению к социалистическому закону партии «картеля», одержавшие убедительную победу в 1887 году, не сумели объединиться и проиграли. Уверенного успеха добились социал-демократы, завоевавшие больше голосов, чем любая другая партия (хотя они не получили пропорционального числа мест в рейхстаге). Сразу за ними шла партия центра, так что около четырех с половиной миллионов из общего количества – семи миллионов голосов – было отдано группам, враждебным Бисмарку. Это добавило замечаний обсуждению социалистического закона, но также поставило партию центра в ключевое положение, и Бисмарк пригласил к себе ее лидера Виндтхорста. Встреча не имела прямых результатов. Вернувшись, Виндтхорст заявил, что побывал у политического смертного одра великого человека. Но после нее кайзер потребовал, чтобы канцлер получал его разрешение на ведение переговоров с партийными лидерами. Требование было с возмущением отвергнуто. Подобное требование не могло быть выдвинуто премьер-министру, ответственному перед парламентом, канцлеру, ответственному перед человеком, его выдвинувшим. Уместность – другой вопрос.

Другой конституционный вопрос, оказавшийся решающим, был инициирован Бисмарком, раздавшим своим подчиненным прусский декрет Фридриха Вильгельма IV, увидевший свет в 1852 году. Согласно этому документу, прусские министры должны были консультироваться с министром-президентом, прежде чем связываться с королем в устной или письменной форме (хотя не обязательно получить его согласие). В отсутствие такого порядка и коллективной ответственности кабинета и в присутствии короля, который решит натравить одного из советников на других, положение министра-президента будет невозможным. Хотя преемник Бисмарка издал то, что должно было считаться пересмотренным текстом, принцип остался более или менее неизменным. Но в 1882 году Бисмарк заявил, что «реальным действующим министром-президентом в Пруссии был и остается король». Вильгельм уже жаловался на дезертировавших министров, потому что в решающий момент они поддержали Бисмарка, а не его, тем самым подразумевая, что в первую очередь они должны быть верны ему, а не своему непосредственному начальнику. Кроме того, он задавал вполне разумный вопрос, как должно работать предлагаемое ограничение, если канцлер отсутствует в Берлине больше полугода. Он приказал составить проект нового декрета, отзывающего полномочия, данные его двоюродным дедушкой, и 18 марта Бисмарк, выразив свое несогласие, подал в отставку. Он направил кайзеру письмо на шести страницах, рассчитанное скорее на впечатление, чем на точность.

Во всех этих спорах внешняя политика почти не фигурировала. Письмо Бисмарка об отставке определенно указывало на то, что два главных вопроса – приказ 1852 года и политика в отношении России. Но на самом деле только после того, как Бисмарк оказался перед выбором, отменить приказ 1852 года или уйти в отставку, русский вопрос как-то неожиданно возник, да и то в спорах относительно ряда депеш из Киева, в которых ни одна из сторон не изложила факты правильно. Самое крупное непосредственное последствие падения Бисмарка, а именно решение против возобновления Договора перестраховки, вообще не упоминалось в событиях, к нему приведших.

Однако ни одна из тем, по которым велись споры, не имела особого значения в сравнении с характерами людей, которые эти споры вели. Можно заподозрить Бисмарка, как это часто было раньше, в том, что он выбирал определенную линию, не так из-за того, что верил в нее, как потому, что считал ее хорошей площадкой для битвы. На карту был поставлен вопрос, кто будет управлять страной. Все ресурсы Бисмарка были введены в действие. Он даже попросил вдовствующую императрицу использовать влияние на сына. Но волшебник утратил свой магический дар. Его колдовские чары оказались бессильны, потому что он пытался воздействовать ими на людей, их не замечавших. У него, кто так уверенно игнорировал призыв Канта использовать людей как цель, оказалось слишком мало верных людей, на которых он мог рассчитывать. Лорд Солсбери сказал королеве Виктории: «Те самые качества, которые Бисмарк воспитывал в императоре, чтобы укрепить свои позиции, когда на трон взойдет император Фридрих, способствовали его падению». Императрица, вероятнее всего, со смесью сожаления и триумфа сказала Бисмарку, что ее влияние на сына не сможет его спасти, поскольку он сам его уничтожил. Германский народ выразил свое мнение на выборах. Скорее всего, уход Бисмарка спас его от поражения от рук нового рейхстага. Армия была верна скорее императору, чем политикам. Среди многих вещей, которые кайзер узнал от Бисмарка, была пословица: A gentilhomme, gentilhomme! A corsair, corsair et demi[11]. Ее он и решил применить на практике. Он скрыл прошение Бисмарка об отставке и вместо него опубликовал собственное письмо, составленное так, словно старый канцлер решил уйти по состоянию здоровья и навязал это решение хозяину. Он осыпал предполагаемого инвалида почестями. Вильгельм даже послал телеграмму Хинцпетеру, в которой сообщил, что чувствует себя ужасно, словно еще раз потерял дедушку.

«Однако такова судьба, определенная мне Господом, и я должен следовать ей, даже если она приведет меня к падению. На мою долю выпало быть вахтенным офицером на корабле-государстве. Курс остается прежним. Полный вперед!»

Как сказал Бисмарк, когда его провожали на станции, «это были первоклассные похороны». Он покинул зал ожидания (первого класса) – так однажды назвали дворец канцлера, который занимал, будучи при должности, и удалился в переоборудованный отель, служивший загородным домом, оставив за собой целый винный погреб из тринадцати тысяч бутылок.

Уход Бисмарка был значимым историческим событием, но важности ему придало не время, когда оно произошло, и не образ действий. Еще пять лет, и «плохое здоровье» стало бы реальностью, и он едва ли смог бы внести что-то новое в оставшееся время. В семьдесят пять старик уже начал терять хватку и все чаще позволял личной неприязни и враждебности брать верх над здравым смыслом. Осенью 1889 года Гольштейн сказал Герберту: «Если бы ваш отец не познакомился с Швенингером (его доктором), он к этому времени был бы уже мертв, но он бы ушел, как большое сияющее солнце. А так он все еще жив и стареет, как все остальные люди». Лишившись возможности долго и тяжело работать, он с неохотой поручал работы другим людям, опасаясь, что их заслуги будут признаны. Его подход к решению некоторых вопросов, таких как Lombardverbot, встреча Стекера и наказание Геффкена, был некомпетентным. При обсуждении самых разных вопросов с Вильгельмом он довольно часто бывал не прав. Как-то раз Вильгельм потребовал к себе канцлера в девять часов утра, и Бисмарка по этому случаю подняли с постели. Он, безусловно, спешил, но все же нашел время разыскать письмо из Лондона, которое давно приберег для показа Вильгельму. В нем было сказано, что после визитов кайзера в Санкт-Петербург, которыми он так часто хвастался, царь назвал его un garcon mal eleve et mauvaise foi (плохо воспитанный непорядочный мальчик). Можно только восхищаться искусностью, с которой была организована сцена, и удивляться тому, что он считал ее эффективной именно в этот момент, чтобы как можно больнее задеть непомерное тщеславие кайзера.

За шесть недель до отставки Бисмарка кайзер уже предупредил следующего канцлера. Вопрос о том, чтобы дать политику назначение, считающееся таким же официальным, как, скажем, начальник Генерального штаба, не обсуждался. Это делало процесс поиска нового кандидата больше напоминающим выбор нового председателя комитета по делам тюрем[12], чем заполнения министерской должности. Канцлер был, по сути, главным гражданским чиновником императора. Выбрать на этот пост можно было придворного, гражданского служащего или военного. К большому разочарованию обоих Вальдерзее, выбор пал на генерала Лео фон Каприви. Каприви уже имел соответствующий опыт работы, возглавляя в 1883–1888 годах военно-морской флот. В этом качестве он однажды спросил: «Что может случиться, если принц Вильгельм станет кайзером сейчас? Он думает, что разбирается во всем, даже в кораблестроении». Вскоре после этого принц Вильгельм действительно стал кайзером и вызвал к себе главу кораблестроительного подразделения без консультации с Каприви. Тот сразу подал в отставку и отправился в Ганновер командовать армейским корпусом. Когда Бисмарк несколькими неделями раньше обдумывал отказ от прусских постов, оставив за собой только имперские, именно Каприви он наметил на роль своего преемника в Пруссии. Каприви также считался возможным преемником фон Мольтке в Генеральном штабе. Его пригодность для высокого поста была скорее реальной, чем мнимой, и ее основу составляли честность и здравый смысл. Правда, было неясно, как он будет вести себя в одной «упряжке» с вышестоящим руководителем, который жаждет обладать привилегией принятия решений, но не готов к выполнению рутинной работы, которую она подразумевает.

Технические проблемы взаимоотношений проявились довольно скоро. Вильгельм наивно верил, что, избавившись от старшего Бисмарка, сохранит отношения с младшим и Герберт Бисмарк останется министром иностранных дел. Это был единственный человек, с которым его отец говорил свободно, и это было уникальное условие для ведения германской внешней политики. Но Герберт был истинным сыном своего отца и не собирался променять его даже на короля. На просьбу назвать кого-нибудь другого Бисмарки предложили графа фон Альвенлебена. За ним послали, однако он категорически отказался. Кто-то (Ольденбург, Вальдерзее и Гольштейн приписывали эту заслугу себе) предложил барона Маршала фон Биберштейна, высокого забавного юриста, представлявшего своего великого герцога в Берлине. Каприви предпочел бы пруссака, и уж тем более человека, имеющего опыт в иностранных делах, но позволил себя переубедить и от имени кайзера предложил должность Маршалу. Но когда на следующее утро он вернулся, чтобы доложить о согласии Маршала, выяснилось, что, пока суть да дело, адъютант кайзера и Герберт Бисмарк убедили императора в опасности неопытности и под их давлением Вильгельм снова призвал фон Альвенслебена. Потенциально неловкая ситуация разрешилась только категорическим отказом фон Альвенслебена. Таким образом, ведение внешней политики Германии оказалось в руках двух людей, которые ничего о ней не знали, под руководством монарха, интересовавшегося ею только урывками.

Однако к тому времени, как Маршал приступил к выполнению обязанностей, в отношении Договора перестраховки жребий был уже брошен. Примерно в то время, когда Бисмарк писал письмо об отставке, русский посол Шувалов вернулся в Берлин, имея полномочия от царя на возобновление договора. Бисмарк, услышав об этом, сказал Шувалову, что его «убирают» с должности за пророссийскую позицию, а Герберт доложил кайзеру, якобы Шувалов считает, что смена канцлеров непременно повлечет за собой изменение отношения царя. Но кайзер сам принял Шувалова, и сразу стало ясно, что позиции обеих сторон представлены искаженно. Шувалов объяснил, что всего лишь запросил свежие инструкции. А кайзер объяснил, что Бисмарк уходит по причине ухудшения здоровья, и только и что ничего способного изменить отношения Германии к России не произошло. Шувалов доложил об этом своему руководству.

К несчастью, никому не пришло в голову поставить об этом в известность Каприви. И когда тот, приступив к работе в новой должности, обнаружил, что возобновление Договора перестраховки – вопрос номер один, чиновники министерства иностранных дел и германский посол в Санкт-Петербурге посоветовали ему махнуть рукой. Никто из них толком не понимал целей Бисмарка, которые он им никогда не объяснял. Часть тайны его силы заключалась в монопольных знаниях всех фактов. Он изложил свои взгляды на внешнюю политику в 1888 году в двух объемных пояснительных записках кайзеру, однако Вильгельм даже не подумал показать их Каприви. Армия с большой подозрительностью относилась к России, и Каприви, как честный прямой человек, чувствовал, что тонкости политики Бисмарка выше его понимания. Министерство иностранных дел подчеркивало несовместность Договора с другими обязательствами Германии и ущерб, который будет нанесен отношениям Германии с другими государствами, если русские опубликуют текст. При этом не учитывался тот факт, что именно русские пошли на попятную, когда Бисмарк предложил публикацию. Тем не менее аргументы министерства иностранных дел представлялись убедительными всем, кто не знал истории вопроса, хотя на их сторонников не могла не влиять мысль, что бисмаркская политика будет продолжаться, Бисмарки могут вскоре вернуться, чтобы ее проводить. Каприви объяснил свои выводы кайзеру в то же время, когда доложил о готовности Маршала стать министром иностранных дел. Вильгельм, выслушав его, заметил: «Что ж, этого не может быть, нравится мне это или нет». Вместе с тем он настоял на необходимости дополнительных шагов для заверения русских, что никаких изменений в политике Германии по отношению к России не будет.

К этому времени Шувалов получил известия от царя, который приветствовал заверения кайзера и выражал надежду на скорейшее продление Договора. Новость, что этого не будет, явилась для него пощечиной и выглядела как намеренное решение «новых людей» вопреки кайзеру. Неудивительно, что чиновник, которому пришлось рассказать все Шувалову, записал в своем дневнике: «Очень болезненное обсуждение; направился к Каприви; серьезная ситуация; благородный и смелый человек очень расстроен… бессонница из-за политики». Кайзер, возможно, желал бы дать задний ход, но только Каприви было невозможно убедить и уволить через неделю после назначения тоже. Итак, договор утратил силу.

В том же году русские вернулись с предложением пересмотренного и более свободного соглашения, но немцы возражали против всего, что было написано на бумаге и считалось тайным. Каприви зашел так далеко, что даже отказался официально подтвердить русские записи переговоров во время визита Вильгельма в Санкт-Петербург в 1890 году. Тот факт, что договор явился трудом небольших групп людей, знакомых с общественным мнением, в каждой столице ничего не изменил. Ситуация, которая в качестве основы для внешней политики иногда является необходимой, но никогда не может быть удовлетворительной. Значительная, хотя и поверхностная, привлекательность заключалась в доводе, что Германия должна отныне проводить «мирную, ясную и лояльную политику», которая не создаст впечатление, что ее формальные союзники будут покинуты в тяжелом положении. Весомым был и довод, что только Бисмарк может проводить бисмаркскую политику. Ему определенно добавили силы последующие попытки Вильгельма, Гольштейна и Бюлова проявить такое же коварство, как Бисмарк. Если же кажется, что в таких обстоятельствах Бисмарк не должен был уходить в отставку, следует напомнить, что даже Бисмарки не бессмертны. Факт остается фактом: одной из главных целей Бисмарка было удержание России от союза с Францией. А через семнадцать месяцев после невозобновления Договора перестраховки французская военная эскадра посетила Кронштадт. Царь прослушал, как играли революционную Марсельезу, и был подписан договор, обязывавший Францию и Россию действовать совместно в случае угрозы миру. Возможно, продолжительное сотрудничество между Германией и Россией, между тевтонами и славянами, неосуществимо. Но даже если так и было, для внешней политики Германии имели место определенные последствия. Эти последствия в первую очередь относились к отношениям Германии с Англией. Большая часть настоящей книги посвящена вниманию, которое люди, правившие Германией, уделяли этому аспекту их дел.

Германский император, согласно конституции, имел полное право уволить имперского канцлера и даже не должен был объяснять почему. Никто не внес в закрепление этого положение большего вклада, чем Бисмарк, который, как сказал лорд Роузбери, подорвался на собственной мине. Внутреннему положению Германии не был нанесен ущерб исчезновением Бисмарка. Он дожил до времени, которого не понимал и которому больше не мог ничего дать. Вопрос лишь в том, мог ли он с более существенными преимуществами уйти раньше. Иностранные дела – другой вопрос, и, что касается в особенности Договора перестраховки, баланс преимуществ оценить трудно. Но ответственность за решение не возобновлять договор лежит все же в первую очередь на Каприви и министерстве иностранных дел, а не на кайзере, который в этом деле решил последовать за своими конституционными советниками. Даже если предположить, что решение было верным, не может быть никаких сомнений в том, что к нему пришли неверным путем. Будь Вильгельм мудрее и опытнее, он настоял бы, чтобы столь важное решение отложили до тех пор, пока его новая команда не обретет почву под ногами. Также он должен был добиться, чтобы до принятия решения были тщательно рассмотрены все причины, побудившие Бисмарка заключить договор. Доводы для критики Вильгельма лежат не в высоких спорных областях политики, а в том, что на первый взгляд представляется мелкими деталями. Это, в свою очередь, часть цены, заплаченной Германией за Бисмарка. Пока окончательные решения принимал он, процедурные проблемы едва ли имели значение, а когда его не стало, преемники растерялись. Ничто из сделанного Каприви не привело Бисмарка в такую ярость, как срубленные старые деревья в саду канцелярии. Но новая поросль не могла расти под их сенью.

Глава 6

Новый хозяин

Мир быстро заметил, что самая приметная черта кайзера – усы, но никто не понял, что это только маска. Усы агрессивно рвались вверх, как на портретах Веласкеса (любимый художник отца кайзера), и казались неестественными. Герр Габи, придворный брадобрей, должен был являться во дворец каждое утро ровно в семь часов, а также сопровождать хозяина во время всех государственных визитов, чтобы водворять усы в нужное положение. Можно надеяться, что он получил компенсацию за труды в виде отличных продаж его косметического средства для бороды. Как и было предусмотрено, свирепо топорщившиеся усы отвлекали внимание от чувствительного интеллигентного лица. Вильгельм напомнил принцу Гогенлоэ его деда Альберта – голосом и серьезными манерами. Его речь была четкой и отрывистой, с намеком на ворчание. Она стала ровной и безжизненной после операции на горле, которую он перенес в 1903 году. Его жесты были резкими и энергичными, смех громким.

«Если он смеялся, а делал он это часто, то смеялся абсолютно непринужденно, запрокинув голову, открыв рот и содрогаясь всем телом. Он часто топал ногой, желая показать, что наслаждается шуткой. На его лице отражались все владевшие им эмоции. Он использовал несколько странные жесты, к примеру, постоянно тряс указательным пальцем правой руки перед лицом человека, которого старался в чем-то убедить. Иногда он медленно покачивался, переваливаясь с носков на пятки, или тряс ногой».

У него были светлые кудрявые волосы, которые начали седеть, когда кайзеру было около пятидесяти, и светлая кожа лица, которую, полагают, он унаследовал от русской прабабушки, с толстым носом и толстыми красными губами. У него были хорошие зубы, правда желтые, и, благодаря американским дантистам, хорошо сохранившиеся. Но больше всего внимания привлекали его глаза – холодные и серые в покое, но моментально вспыхивавшие весельем или интересом и тогда становившиеся синими, как море.

В юности его считали красивым, несмотря на увечную руку и отсутствие равновесия тела, ставшее ее следствием. Его рост был 5 футов 9 дюймов, а вес – чуть больше 11 стоунов[13]. Тенденция к набору веса в ранние годы была остановлена, и кайзер никогда не приобрел традиционную немецкую пышность форм. Отчасти за это он мог благодарить свою страсть к физическим упражнениям (в спальне у него стоял гребной тренажер), но в основном свой беспокойный характер и отличный метаболизм. Он никогда не отличался аппетитом и потому от еды не полнел. Королева Александра, заметив, что он не притрагивается к блюдам на официальном банкете, сказала: «Вы ездите верхом, работаете, беспокоитесь. Почему вы не едите? Еда хороша для мозгов». Гости во дворце и на императорской яхте, как правило, жаловались на скудость питания. Как утверждала принцесса Мария Луиза, его единственной гастрономической страстью были сладкие пироги с начинкой и «пылающим коньячным соусом», но, поскольку ее свидетельство не подтверждено, представляется, что речь об обжорстве все-таки не идет. В ранние годы он временами пил несколько больше, чем следовало; в обществе того времени обратное вызвало бы удивление. Но в целом он был весьма умерен в еде и напитках и часто довольствовался одной только содовой или лимонадом. Ему нравилось игристое красное вино, и он утверждал, что ему не давали его попробовать, когда он был мальчиком. Кайзер пытался сократить количество спиртного в армии, так же как и другие формы транжирства. Он мало курил, в основном сигареты.

Из-за родовой травмы правая рука Вильгельма была развита сильнее обычного, и его рукопожатие казалось попаданием в тиски. Он пользовался этим с садистским удовольствием – носил кольца, поворачивая их камнями внутрь. Как правило, он ходил в форме и настаивал, чтобы офицеры следовали его примеру. Это требование было крайне непопулярным, поскольку ограничивало возможность участия в тайных делах. Когда до кайзера доходили слухи, что кто-то из офицеров отправился в сомнительное общество в гражданской одежде, он помещал виновных под домашний арест на две недели. Однако после похорон бабушки кайзер вернулся в состояние англофильской эйфории и на время принял английскую практику ношения простой штатской одежды. Время от времени он возобновлял ее вплоть до войны. Между тем у него были собственные понятия о простой штатской одежде, которые не ограничивались браслетами и бриллиантовыми булавками для галстуков. Он мог явиться на неформальное чаепитие в строгой вечерней рубашке под зеленым мундиром с золотыми галунами, или на ужин в таком же мундире и бриджах до колен. Его костюм должен был быть удобным для одновременного ношения орденов Черного орла, Подвязки и Золотого руна. Не зря же он был потомком человека, опоздавшего на сражение под Лейпцигом, потому что никак не мог решить, какую форму надеть, русскую или прусскую, и другого, часто ужинавшего в короне. Его не миновала распространенная болезнь королевских особ – придирчивость к одежде. В первые шестнадцать лет своего правления он менял фасоны армейских форм тридцать семь раз. История о том, что он надел форму адмирала флота на представление «Летучего голландца», возможно, шутка, однако точно известно, что он явился на ужин в берлинский автоклуб, надев форму генерала инженерных войск. Гольштейн как-то заметил, что кайзер имеет «больше театральных склонностей, чем политических», и это неудивительно.

Перед приходом Вильгельма к власти Эйленбург сказал, что «его безыскусность и незаинтересованное дружелюбие придают ему какое-то особенное волнующее очарование; он из тех людей, которые инстинктивно вызывают симпатию к себе». Многие говорили о его способности нравиться, в том числе королева Мария, хотя королева Александра считала его глупцом. Говорят, у него был особый дар: люди, с которыми он беседовал, всегда старались показать себя с самой лучшей стороны, а он давал понять, что они безраздельно владеют его вниманием, – но только если он находил их приятными. Медлительные, скованные или слишком серьезные люди действовали ему на нервы. Он был отличным собеседником и имел некий магнетический дар – умел убедить людей в чем угодно, вопреки их принципам. А.Дж. Бальфур утверждал, что Вильгельм II и Георг V были единственными королевскими особами, с которыми он мог говорить, как человек с человеком. Гольштейн после их встречи назвал кайзера великим художником беседы.

На фоне домашнего круга он здорово выигрывал. Дона не одобряла, если ее придворные дамы имели свой взгляд на общественные дела и обсуждали их. «Диспуты и споры – до боли частая необходимость существования. Зачем вести их, когда нет нужды?» Следовательно, беседы за ее столом обычно велись вяло и сводились к банальностям, если их не поддерживал хозяин дома. Жизнь в Потсдаме была «домашней и уютной» (возможно, по этой причине Вильгельм проводил так много времени в разъездах). После ужина императрица вместе со своими дамами сидела в гостиной с вышивкой или шитьем. Монотонность сглаживал только кайзер, читавший вслух.

«Последнее, что делал кайзер накануне вечером, – это читал нам статью из английского журнала о новой теории происхождения мира. Это длилось до полуночи… Его интерес к таким вещам удивителен. Пока он читал и давал свои комментарии, создавалось впечатление, что он жил только ради этой новой идеи».

«По вечерам мы разговаривали – или говорил кайзер. Я никогда не встречала человека, способного запомнить миллион вещей сразу, даже ирландские истории, которые, я думаю, он слышал в Англии, были пересказаны нам на немецком. Рассказывая, он исполнял роли; как-то вечером его представление длилось с одиннадцати часов до четверти первого».

У него было сильное, но своеобразное чувство юмора, и много непонимания было вызвано тем, что более медлительные члены его свиты попросту не понимали, что их дразнят. Однажды, во время беседы с тремя из них, Вильгельм заметил на ковре сигарный пепел. «Конечно, – сказал он, – это я должен терпеть от моих придворных. Вместо того чтобы беречь мою собственность, они портят ее больше, чем кто-нибудь другой. Я вас научу, – заявил он, потрясая пальцем перед носом одного из них, – вести себя должным образом». На следующий день придворный попытался объяснить, что не имеет никакого отношения к пеплу. На это Вильгельм заявил, что понятия не имеет, о чем он говорит. Когда одна американка сказала ему, что он может рассчитывать на хороший прием в Париже, если вернет Эльзас и Лотарингию, он воскликнул: «Боже мой, мне это и в голову не пришло». Младший Мольтке называл себя «меньшим мыслителем» (Denker), чем его дядя. Однажды при дворе появился производитель сигар по имени Юлиус Денкер, и с тех пор кайзер постоянно беспокоил генерала, называя его Юлиус. Как-то раз, когда кайзер весь день охотился, а в министерстве иностранных дел его ждало важное сообщение, офицер связи с трудом поймал его в промежутке между ванной и чаем. Вильгельм прочитал сообщение, но сказал: «Это не по правилам придворного этикета – устраивать засаду на германского императора». В конце войны, путешествуя на Балканы со своим штабом, он удалился спать рано. Все остальные остались в вагоне-ресторане, где пили шампанское. Спустя полчаса он открыл дверь и спросил, сделав вид, что до крайности потрясен:

– Как? Вы еще здесь?

Далее последовала реплика адъютанта:

– Да, ваше величество, нам здесь так понравилось, что мы решили еще немного посидеть.

– А что вы пьете?

– Морскую воду, ваше величество. Она полезна для конституции.

– Ну, если только морскую воду, тогда ладно. Надеюсь, она принесет вам пользу.

Сразу после «черного дня» германской армии в августе 1918 года он провел вечер, читая статью о расшифровке хеттской письменности. Когда кто-то осмелился предположить, что на данный момент есть более важные вопросы, требующие обсуждения, кайзер объявил: «Если бы мир лучше знал хеттов, Франция и Англия знали бы, что опасность всегда приходит с востока, они не вступили бы в союз с Россией и никогда не оказались бы в ситуации, приведшей к войне». Когда доктор сказал ему, что у него всего лишь небольшая простуда, он возмутился: «Нет, это большая простуда. Все, что связано со мной, должно быть большим».

Истина заключается в том, что, имея цепкую память и очень быстрый ум, он мог запросто заткнуть за пояс большинство людей, с которыми имел дело. Он превосходно суммировал результаты долгих и трудных совещаний. Он свободно говорил, без подготовки и записей. Его интересы и знания были чрезвычайно широки. Он был в хороших отношениях с классицистами, такими как Моммзен и Виламовиц, теологами, такими как Гарнак, учеными Кохом и Рентгеном. Он основал Общество кайзера Вильгельма для стимулирования научных исследований и провел разумные реформы образования. Как и пристало сыну человека, ответственного за раскопки Гермеса Праксителя, археология была страстью кайзера. Он читал лекции членам рейхстага о развитии военно-морского флота в разных странах и публиковал статьи о военно-морской стратегии под псевдонимом. Отличный яхтсмен, он давал адмиралтейству инструкции по поводу строительства кораблей, и квалифицированный судья назвал его «лучшим кавалерийским командиром в германской армии». Он давал Берти и Ники советы, как выигрывать войны. Под руководством Эйленбурга кайзер стал композитором. Ему не понравился темп, в котором кавалерийский оркестр играл Funiculi, funicula[14], и он взял дирижерскую палочку, чтобы показать, как ее исполняют в Италии. Это ему так понравилось, что он, как Гиппоклайд, продолжал дирижировать весь вечер. На музыкальном фестивале он установил закон, как сочинять для хора мужских голосов. Привел в изумление военно-морского министра своими знаниями о нибелунгах (можно предположить, что интендант императорских театров также был потрясен его знаниями о военно-морских делах). Кайзер делал наброски и давал подробные указания художникам о картинах, которые хотел видеть написанными, пусть даже не выполнял всю работу сам. Приобрело известность аллегорическое изображение Желтой угрозы с подписью «Народы Европы, защищайте свои самые священные владения», копии которого раздавались всем и каждому. Он спроектировал часовню для одного из своих замков, модифицировал архитектурные планы центрального железнодорожного вокзала в Альтоне и центрального почтового отделения в Мемеле. Он лично выбирал статуи прусских принцев и великих людей, которые, согласно Бюлову, были установлены на пути в берлинский Тиргартен, где производили огромное впечатление на посетителей. Вид гипсовых слепков этих или других статуй подвиг его на 90-минутную лекцию о происхождении, развитии и упадке доспехов, основанную на книге, которую он недавно прочитал. Он охотно поднимался на кафедру во время воскресных служб на своей яхте. Даже предложил кёльнскому консулу писать название города начиная с буквы «С», а не «К». Любое дело начинал с энтузиазмом, который, по словам еженедельника «Ньюйоркер», его двор был вынужден разделять. «Мы выехали во Франкфурт на рассвете, – писал Валентини, – чтобы посетить соревнования каких-то хоров. Пугающий опыт для немузыкальных людей, но кайзер воспылал к нему интересом и не уходил с десяти утра до шести вечера. „Мы слушали одну и ту же песню раз тридцать“, – жаловалась утомленная императрица».

И все же способность кайзера быстро схватывать вкупе с его энергией и нетерпеливостью была скорее источником неприятностей, чем полезным качеством.

«Необходимо уметь ждать. Это умение его величеству недоступно».

«Диктаторские тенденции его величества… не сопровождаются серьезным исследованием фактов. Он просто убеждает себя, что прав. Все, кто имеет такое же мнение, считаются авторитетами, а все остальные позволили себя провести».

«Кайзер все еще [1903] демонстрирует юношескую свежесть, способность моментально ухватить суть проблемы, личное мужество, уверенность в своей правоте и способностях. Эти качества, хотя и могут считаться ценными в монархе, к сожалению, перевешиваются его отказом сконцентрироваться и проникнуть вглубь проблемы, а также его почти патологическим желанием принимать немедленные решения обо всем, не консультируясь с советниками, отсутствием чувства меры и настоящей политической прозорливости».

«Вильгельм II хочет блистать, делать и решать все самостоятельно. Но то, что он хочет делать, к несчастью, зачастую неверно».

На долю военно-морских штабистов выпала незавидная задача объяснить кайзеру, что корабль, который он спроектировал, может делать все, что угодно, но не плавать. Встав за штурвал своей яхты, он столкнулся с буйком, отмечавшим финишную линию, и был дисквалифицирован. Результаты его блестящих идей относительно победы в бурской войне были в высшей степени неприятны. Он был вынужден признаться Холдейну, когда они стали обсуждать военную организацию, что никогда глубоко не вникал в проблему.

«Привычка кайзера критиковать после военного парада, когда он произносил речь перед собравшимися генералами, указывая им, что правильно, а что нет, высмеивалась в военных кругах.

В его командовании армией и флотом присутствует беспокоящий элемент дилетантизма. Он намного меньше солдат, чем его дед, и ему не хватает уравновешенности, которую может дать только практичная тяжелая работа. Однако он убежден, что обладает не только этим качеством, но и является прирожденным лидером».

Структура его века является олицетворением безвкусной экстравагантности (хотя, следует быть справедливым, не только в Германии), и скульптурные изображения в Тиргартене – один из аспектов военного ущерба, который никто и не думал возмещать. Кайзер сообщил королю Эдуарду, что автомобили ездят лучше всего на картофельном спирте, и даже послал несколько образцов в Англию для демонстрации. Даже когда играл в скат[15], он обычно проигрывал. В 1891 году его только с большим трудом отговорили от замены посла в Париже генералом, после того как до него дошла неправдоподобная история о французских военных приготовлениях, придуманная бывшим военным атташе, который хотел вернуть должность. Ее поведали два американских продавца военного снаряжения и итальянский спекулянт на парижской фондовой бирже.

Вильгельм легко говорил по любым вопросам. Каприви однажды принял некоего капитана Нацмера, который сказал, что накануне был принят императором и назначен губернатором Камеруна. Сначала его слова сочли бредом, но впоследствии выяснилось, что капитан находился в здравом уме и твердой памяти. Во время средиземноморского круиза кто-то из свиты подслушал, как кайзер конфиденциально беседует с неустановленным третьим лицом. Испугавшись, что его заметят подслушивающим, придворный спросил матроса, кто этот человек. Тот ответил, что это лоцман, которого взяли на борт в Бари. Случайное слово, сказанное Вильгельмом во время военной аудиенции, позволило болгарам утверждать, что им обещана вся Добруджа, лишив германскую дипломатию важного аргумента в споре.

«Хотелось бы, – писал британский посол, – иметь шанс закончить ответ или высказать довод, но лично у меня такого не было. Бурная ремарка или несколько, моментальный поток слов, и, прежде чем у его собеседника появится шанс хотя бы начать ответ, его величество уже беседует с кем-то еще».

Он по складу характера не мог удержаться и не высказать то, что пришло ему в голову, если считал, что это поможет добиться того, что он желал в данный момент. При этом не важно, кем он был в данный момент – великодушным деспотом, изменчивым мыслителем, умелым дипломатом или бескомпромиссным лидером. «Когда пьеса начиналась, в нем пробуждался актер, и он ослаблял нервозность словами». В результате карьера Вильгельма стала серией того, что один из его придворных назвал «ораторским сходом с рельсов».

«Кайзер, – писал Гольштейн, – имел неудачную привычку говорить тем быстрее и неосторожнее, чем больше интересовало его дело. И так случалось, что он брал на себя обязательства, или, по крайней мере, придворные убеждали, что он взял на себя обязательства, еще до того, как ответственные эксперты и советники успевали вмешаться».

Ситуация ухудшалась, когда мимолетное настроение находило отражение в письме или телеграмме, которые становились общественной собственностью. Он не держался суждений, высказанных ранее. И если один и тот же вопрос был представлен ему с другой точки зрения, его мнение могло вполне стать противоположным. «Поэтому у нас и есть третья программа внешней политики за шесть месяцев».

Непоследовательность – один из главных факторов, подрывавших уверенность немцев в органах власти. Они знали вердикт Бисмарка – «никакого чувства пропорциональности», – получавший с годами все больше доказательств. Другим поводом для тревоги было отсутствие у кайзера такта. Гольштейн писал Эйленбургу, что «главной опасностью в жизни Вильгельма II является то, что он абсолютно не осознает влияния, которое его речи и дела оказывают на принцев, публичных личностей и массы». И еще: «Мы имеем дело с чувствительным характером, который дает выход личному недовольству в практических делах».

Кайзер постоянно подвергал опасности хорошие отношения с людьми, дружба которых могла представлять для него большую ценность, невниманием к их чувствам. «Он делает тысячу и одну вещь, которая причиняет боль [его матери]. Но я уверен, что он делает их по недомыслию, а не намеренно». Вильгельм поразил британского посла тем, как он говорил о маленьком короле Италии, которого пренебрежительно называл «гномом», а королеву, отец которой был князем Монтенегро, «крестьянской девчонкой» и «дочерью скотокрада». Вильгельм любил, чтобы его окружали высокие люди, что усиливало его сходство с Фридрихом Вильгельмом I, но это была простительная страсть. Правда, ему все же не стоило специально отбирать людей для поездки в Рим, где на их фоне особенно бросался в глаза небольшой рост Виктора Эммануила. Он мог, принимая болгарского князя Фердинанда, назвать его «умнейшим и самым бессовестным правителем в Европе». Позже он посмеялся над Фердинандом за то, что тот украсил себя наградами, словно рождественская елка, позабыв о количестве наград, которыми сам украсил себя. В русско-германских отношениях Вильгельм проявлял талант импровизированных речей, к большому смущению царя, который мог только читать подготовленный текст.

С германскими принцами у него были намного лучшие отношения, чем у его отца. Но в 1890 году, когда баварская подозрительность в отношении Пруссии все еще была жива, Вильгельм объявил о своем желании провести смотр войск в Мюнхене. Принц-регент Луитпольд терпеть не мог верховую езду, и перспектива скакать рядом с Вильгельмом, возможно, даже галопом, настолько вывела его из равновесия, что он всерьез задумался об отречении. В 1894 году Вильгельм заставил баварского принца Людвига прибыть и извиниться за его речь в Москве. В 1902 году была получена телеграмма из Свинемюнде. Саксонцы подверглись такому плохому обращению в 1896 году, что принц Георг покинул имперские маневры и в день рождения кайзера отсутствовал в Берлине. Когда в 1898 году пришло время разобраться с неразберихой с принцами и регент выдвинул весьма сомнительные претензии, Вильгельм подтвердил получение его письма так резко, что испортил хорошее дело и настроил других германских принцев против него. Говорят, он однажды сказал за ужином, что, если бы южные германцы оказались слишком упрямыми, он бы объявил им войну. В другой раз он заявил, что католики – чистейшие язычники. Они молятся своим святым. Говоря опять-таки словами Гольштейна, инициатива без такта – это все равно что поток без дамб. Кайзер был настолько поглощен своими идеями и целями, что не мог оценить взгляды других людей. В этом плане он напоминал других своих подданных, которых французский посол характеризовал прилагательным inconscients[16].

Вильгельм спешил не только принимать решения. В августе 1894 года берлинская газета подсчитала, что из предыдущих 365 дней 199 он провел в пути. Можно сказать, что именно он положил начало современной привычке путешествовать. В 1898 году ему была устроена поездка на Ближний Восток. Каждый июль он совершал путешествие на яхте вдоль побережья Норвегии с группой избранных гостей. Для всех обязательными были физические упражнения на палубе до завтрака и лекции в курительной комнате в плохую погоду. Весеннее путешествие на Средиземное море впоследствии стало обычным. В июне он ездил в Киль на регату и после этого часто курсировал по Балтийскому морю. В августе он был в Вильгельмсхоэ, что недалеко от Касселя, в сентябре – в Роминтерне на русской границе, в ноябре – в Донауэшингене, где повидался с принцем Фюрстенбергом. В Берлине шутили, что у него нет времени править. Однако кайзер стал бы яростно спорить, если бы ему сказали, что вся эта деятельность – отдых. Всевозможные документы, в особенности телеграммы, следовали за ним, куда бы он ни направился. Говорят, он однажды сказал царю, что «мы, бедные правители, не можем позволить себе отдых, как простые смертные». Извечное беспокойство, которое, собственно, и вызывало вечное желание путешествовать и стремление к новизне, безусловно, имело и физические и психологические причины. Мы уже упоминали о напряженности, внутренних конфликтах, определявших его характер. К большой нагрузке, направленной на преодоление физического увечья, добавилось стремление соответствовать своему великому предку, Фридриху Великому. Более того, возможности Вильгельма расходовать свою неуемную энергию были ограничены моралью. Любовниц ему заменило интеллектуальное любопытство. Неспособность короля Эдуарда оценить подобные проблемы существенно усилила антагонизм между ними.

Его неловкость и робость, ей сопутствовавшая, вероятно, ответственны за его склонность к грязным историям и грубым шуткам. Обычная манера императора – хлопать своих приближенных по заду. Но один англичанин, получивший удар по заду теннисной ракеткой, решил, что «удовольствие» от этого дружеского жеста императора несколько снижается из-за того, что нельзя дать сдачи. Не зная, что делать, кайзер вел себя принужденно. Его постоянное упоминание «хитрого Фердинанда» было, несомненно, вызвано страхом, что его перехитрят. Его шутки часто не имели успеха. Эрцгерцогу Францу Фердинанду вовсе не было весело, когда кайзер встретил его на станции и заявил: «Не думайте, что я прибыл встретить ваш поезд. Я жду кронпринца Италии». Престарелые мужчины, вынужденные заниматься нежелательной физической активностью на холодной палубе перед завтраком, на собственной шкуре убедились, что неожиданный сильный удар сзади, в тот момент, когда ты находишься в весьма уязвимом положении, веселья не добавляет никому, кроме Вильгельма. Германский дипломат Кидерлен-Вехтер во время одного из таких путешествий писал: «Графу Герцу приходилось изображать животных каждый вечер. Вечера были иногда музыкальными, иногда посвящались всевозможным фокусам и представлениям. Я изображал гнома и на потеху кайзеру гасил огни. В импровизированном хоре я был китайским близнецом – вместе с К. – нас соединяла гигантская сосиска».

Следует отметить, что король Эдуард тоже увлекался всевозможными розыгрышами – так он понимал семейные забавы.

За любимой позой Вильгельма – железной решимости – скрывалась острая нехватка уверенности в себе, объединившаяся с упрямым желанием настоять на своем. Он избегал людей, которые приводили его в замешательство или настраивали против себя. Если он твердо решил что-то сделать и был уверен, что советники попытаются его отговорить, он ничего не сообщал им заранее.

«– Что сказал кайзер [в 1917 году], когда вы предложили Бюлова на пост канцлера?

– Он не сказал ничего.

– Тогда нам лучше поискать кого-нибудь другого, поскольку это верный признак того, что его величество его не примет».

Используя его собственные слова о царе, можно сказать, что кайзер был не так неискренен, как слаб. При невозможности увильнуть он мог уступить или, скорее, выбрать линию наименьшего сопротивления, что могло привести к согласию на предложение насильственных действий. Напряжение, возникавшее, когда кайзер заставлял себя действовать, как считал нужным, имело физические последствия, выражавшиеся в приступах острой невралгии. В критические моменты, такие как в 1907, 1908 и 1918 годах, отсутствие уверенности и выносливости приводило к утрате самообладания и сопровождалось такими физическими симптомами, как головокружение и дрожь. Некоторые люди утверждали, что у кайзера умственное расстройство, однако его последующая жизнь была доказательством, что никаких органических изменений у него все же не было. Постоянная поддержка и восхваления других была чрезвычайно важна для умственного равновесия Вильгельма. Эйленбург писал Бюлову: «Никогда не забывайте, что его величество необходимо постоянно хвалить. Он из тех людей, которые чрезвычайно расстраиваются, если время от времени не слышат высокой оценки от той или иной важной персоны. Вы всегда получите его согласие на ваши действия, если не будете забывать хвалить его величество, когда он этого заслуживает».

Когда другие этого не делали, ему приходилось хвалить себя самому. «По пути обратно его величество снова повторял мне, что было. Как обычно, он придавал слишком большое значение тому, что едва ли имело какое-то значение вообще!» Как актриса, выходящая на поклон, он неизменно повторял, что оказанный ему прием был самым чудесным в его жизни. Несомненно, отчасти именно хвастовство поддерживало его дух.

Учитывая многочисленность случаев, когда импульсивность и неспособность к сочувствию приводили его к ошибкам, необходимость постоянно поддерживать его моральный дух делала кайзера тяжелым в общении человеком. Как его можно было удержать на правильном пути, если любая критика приводила к нервному срыву? Более того, его часто называли сверхчувствительным к критике и склонным срывать свой гнев на персоне, позволившей себе его критиковать. Кайзер, никогда не старавшийся понять точку зрения другого человека, делал исключение для тех, кто критиковал его, без внимания к его мнению, причем таким образом, что мог уронить свое достоинство на публике. Когда Вальдерзее вел «разбор полетов» на маневрах таким образом, что привлек всеобщее внимание к ошибкам кайзера, это оказалось последней каплей, окончательно испортившей отношения с кайзером, и он был заменен на посту начальника Генерального штаба Шлиффеном. Гинденбург раньше времени ушел в отставку в 1911 году из-за аналогичной бестактности. Однако многое зависело от того, как именно выражалась критика. Кайзер все принимал на свой счет, и только личные аргументы имели для него значение. Его особо оскорбляла критика из третьих рук, особенно изложенная на бумаге. Это объясняет его бурную реакцию на нападки в прессе, особенно в английской прессе. Но есть множество примеров, о которых лучше всех знали королева Виктория и Эйленбург, показывающих, что, если критика выражалась с симпатией и уважительно, с глазу на глаз, Вильгельм был готов ее выслушать и принять. «Я буду доволен, – однажды сказал он, – если люди постараются понять, что я хочу сделать, и поддержат меня». На самом деле он высоко ценил людей, которые были достаточно уверенными, чтобы высказать свое мнение, а не говорили одни только пустые вежливые фразы. Принцесса Шлезвиг-Гольштейна Феодора была большой любимицей кайзера, несмотря на то что практически по всем вопросам их мнения не совпадали. Граф Рейшах говорил, что оппозиция должна быть разумной и выраженной в нужной форме. Тирпиц сказал, что лучше всего беседовать с Вильгельмом тет-а-тет, поскольку присутствие третьих лиц отвлекает его внимание и он начинает играть на публику. Одно из достоинств Эйленбурга заключалось в том, что, соблюдая эти принципы, он мог менять взгляды и планы. Он однажды предположил, что частые успехи Вильгельма на маневрах заранее подготовлены. Кайзер заявил, что это большое оскорбление для его генералов, которые просто считают его одним из них. Тогда Эйленбург сказал, что будет рад увидеть когда-нибудь его величество побежденным. Фон Мольтке, став начальником штаба в 1906 году, осмелился критиковать предварительную подготовку маневров. Вильгельм сразу принял его точку зрения и согласился на перемены. Еврей-судовладелец Баллин был еще одним критиком, который мог рассчитывать, что кайзер его услышит.

Такое положение существенно увеличивало ответственность окружения кайзера, ответственность, которая становилась еще весомее, поскольку, хотя на Вильгельма было в принципе легко повлиять, он редко позволял, чтобы на него влиял один и тот же человек более или менее длительное время. Нельзя сказать, что обязанность исполнялась хорошо. Конечно, были исключения – например, Луканус и Валенти, друг за другом возглавлявшие гражданский кабинет. Их контакты с министрами и депутатами давали им чувство реальности. Но большинство, однако, горько жалуясь на непредсказуемость хозяина, поощряло его худшие черты. Виноват в первую очередь реакционный характер взглядов, распространенных при дворе, и отношение раболепного низкопоклонства, которому было позволено преобладать. То, что, в общем, точка зрения двора являлась более реакционной, чем позиция рейхстага, едва ли удивительно. Но она была также более реакционной, чем у большинства министров, просто потому, что необходимость набрать большинство в рейхстаге опускала министров с небес на землю, в то время как придворные оставались в небесах. Фон Плессен, главный адъютант на протяжении всего времени правления кайзера, настаивал, что армия должна быть изолирована от гражданской жизни. Эйленбург утверждал, что этот человек говорил только об артиллерийском огне. Пример крайности – адмирал фон Зенден-Бибран, глава военно-морского кабинета в 1890–1911 годах, bete noire[17] короля Эдуарда и Эйленбурга. Фон Зенден был обязан своим положением умению облекать военно-морские желания кайзера в практическую форму. Говорят, он приписал «превосходно проводимой внешней политике» задачу приобретение острова в Мексиканском заливе, не ухудшая отношения с Америкой. В 1896 году он открыто заявил, что германский флот должен быть готов к войне с Англией. Его идеалом было сильное правительство, которое может управлять без рейхстага. Он много раз повторял в берлинских клубах, что рейхстаг должен выделить 300 миллионов марок на постройку и не распускаться, пока этого не сделает. Возможно, Вильгельм не принимал все замечания фон Зендена всерьез. Тем не менее сам факт, что его окружали такие люди, подталкивал его делать то, чему они аплодировали.

Когда, в порядке огромной милости, в 1915 году была дана аудиенция Эрцбергеру (который, как лидер центра в то время, являлся ключевой политической фигурой), фон Зенден сказал ему заранее: «Уверен, вы сообщите его величеству только хорошие новости». Австрийский министр иностранных дел Чернин посетил императорский двор во время войны и с удивлением обнаружил, что там принято целовать руку кайзеру после завершения аудиенции. Ничего подобного, несмотря на известную приверженность Габсбургского двора придворным церемониалам, не могло иметь место с Францем Иосифом. Говорят, что начало этой практике положил генерал фон Макензен в 1904 году. Человек, назначенный германским послом в Китае в 1897 году, сказал Тирпицу, что посоветовал его величеству аннексировать базу в Амое. На вопрос Тирпица, как он мог говорить о месте, в котором никогда не был, тот ответил, что не мог оставить его величество без позитивного ответа. Когда Вильгельм между прочим сообщил, что намерен посетить остров на Гамбурском озере и съесть там ланч, отцы города не стали напоминать императору, что их гостевой дом расположен на полуострове, а вместо этого построили полностью новый павильон, окружив его клумбами, на искусственном острове в центре озера. Вильгельму было достаточно сказать Бюлову, что одних только его светлых штанов достаточно, чтобы не оправдался даже самый лучший прогноз погоды, и исполнительный канцлер побежал переодеваться. Во время визитов в Донауэшинген принц Фюрстенберг создал «телеграфную службу шуток», чтобы обеспечить хорошее настроение его величества за завтраком (примерно так же маркиз де Соверол обходил лондонские клубы в поисках историй, прежде чем отправиться в Сандрингем). Неудивительно, что один из чиновников Вильгельма в 1912 году написал: «Мы осознаем, что должны приспосабливаться к многочисленным идиосинкразиям его величества, от которых мы бы с радостью увидели нашего правителя избавленным. Однако ответственность за их существование лежит не только на нем, но и на малодушии его окружения, которое не сумело избавить его от дурных привычек, пока он был еще юн».

Вместо хождения в Каноссу Германия совершила хождение в Византию.

Нельзя сказать, что Вильгельм свободно общался со своими подданными. Круг лиц, допущенных ко двору, был чрезвычайно узок. Большинство министров допускались к монарху раз в год, по случаю, что представляется довольно странным, Кильской регаты. Как правило, они должны были подавать свои проекты или петиции через гражданский кабинет. Министр иностранных дел, военный и военно-морской министры время от времени видели кайзера лично. Канцлер обычно (хотя никоим образом не обязательно) имел аудиенцию раз в неделю (Бюлов, например, когда был в милости, виделся с ним почти ежедневно). Главы армейского и военно-морского штабов также допускались к монарху еженедельно, с завидной регулярностью. Глава военного кабинета обычно имел три аудиенции в неделю, главы военно-морского и гражданского кабинетов – две. Эти три кабинета являлись обычными каналами для доступа к кайзеру по вопросам политики и управления. Если кто-то другой получал аудиенцию, глава соответствующего кабинета имел право присутствовать и оставался после окончания аудиенции, чтобы согласовать план действий. Военный и военно-морской кабинеты также отвечали за назначение на все высокие посты в вооруженных силах.

Этот механизм не был предназначен для службы конституционному монарху, многие акты которого являются формальными. Германская система, поставив армию и флот вне контроля рейхстага и гражданских министров (кроме отдельных вопросов финансирования и управления), сделала императора единственной властью, контролировавшей (и теоретически координировавшей) не только гражданскую администрацию и два вида вооруженных сил, но также главное командование и его службы. Если бы Вильгельм попытался выполнять эти обязанности всерьез, ноша, скорее всего, была бы неподъемной. Но на практике он имел слабое представление о том, что должен делать, не говоря уже о том, что не пытался это делать. По словам Бисмарка, Вильгельм хотел, чтобы все дни были воскресеньями. Его обычное расписание (всегда менявшееся из-за путешествий) предусматривало только два часа на аудиенции и чуть больше на работу с документами. Луканус, глава гражданского кабинета в 1888–1908 годах, прозванный аптекарем по занятию его отца, однажды в начале карьеры сказал Вильгельму, что все свидетельства, необходимые для обоснования конкретного дела, могут быть найдены в досье, которое составляло довольно толстую пачку. Кайзер бросил ее на стол, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу и объявил: «Если вы намерены и дальше работать со мной, больше никогда не давайте мне ничего подобного. У меня нет на такие вещи времени». Он никогда не читал газет – только обзоры, составленные для него министерством иностранных дел и весьма тенденциозные коммерческие обозрения событий в стране и за рубежом, написанные высокопарным стилем. Когда сломался один из первых императорских автомобилей, шталмейстер, желая успокоить хозяина, объяснил, что на текущей стадии развития автомобильной промышленности поломки неизбежны и единственный способ избежать расстройств, связанных с поломками, – не считаться с расходами и иметь больше машин. Вильгельм ответствовал: «Когда я чего-то хочу, цена безразлична. Я прошу только, чтобы все, за что вы отвечаете, шло гладко». Результатом извинительной попытки не утонуть в деталях стало повышение расходов и предвзятое мнение, временами граничившее с обманом, в политике. Вильгельм ругал министерство иностранных дел за то, что ему вовремя не показывали депеши, но, похоже, не осознавал, что иногда, как в 1905, 1909, 1911 и 1914 годах, важные депеши ему вообще не показывали. Придворный сказал главе военного кабинета: «Удивительно, что в каждом департаменте у кайзера есть тот, кто его обманывает». Ежедневное управление страной было, по сути, отдано на откуп чиновникам, и не было сделано ни одной попытки ограничить их функции или выделить вопросы, которые должен решать непосредственно монарх. «Кайзер ненавидит, когда ему задают вопросы, но вместе с тем он всерьез разражается, когда с ним не советуются по тому или иному вопросу. Он время от времени вмешивается, часто разумно, но редко обладая полной информацией, и далеко не всегда в последовательном направлении. Состоялась ли консультация с ответственным министром или канцлером, зависело от случая. Если нет, им приходилось выбирать между согласием, отставкой или попыткой переубедить хозяина. Немцы в те времена, как и сегодня, имели репутацию эффективных и результативных людей. Но комплекс устаревших отношений к монарху и политике обременил их неслыханной неэффективностью в жизненно важном секторе их системы.

Вильгельм, судя по всему, не считал, что с ним было связано что-то не так. Ранние претензии предшествуют длительной позиции.

«Демократические принципы могут создать только слабые и часто коррумпированные столпы общества. Общество сильно, лишь если оно признает природные преимущества, в первую очередь по праву рождения».

Несмотря на все это, кайзер не вызывал насмешек и критики, он имел самую высокую концепцию своей должности. «Мы, Гогенцоллерны, – как-то сказал он, – берем наши короны только от небес и отвечаем только перед небесами за обязанности, которые они на нас возлагают». Когда Леопольд II Бургундский отклонил предложение возродить герцогство Бургундское (и тем самым привести свою страну в германский лагерь), заявив, что ни кабинет, ни парламент не намерены его рассматривать, кайзер взорвался. Он заявил, что не уважает монарха, который чувствует себя ответственным перед министрами и депутатами, а не перед Господом Богом на небесах. В 1915 году стало ясно, что, хотя Виктор Эммануил не хочет, чтобы Италия становилась союзницей Антанты, его вынуждают на этот шаг политики.

Вильгельм сказал, что, когда дойдет до Судного дня, король не сможет уклониться от ответственности таким образом. Бог скажет ему: «Нет, мой дорогой, со мной это не пройдет. Кто сделал тебя королем? Министры? Парламент? Нет. Это я возвысил тебя, и потому ты отвечаешь только передо мной. Так что отправляйся в ад или, по крайней мере, в чистилище». В 1917 году, когда возник вопрос поиска германского принца для румынского трона, кайзер после обсуждения со своими дамами предложил своего младшего сына Иоахима. Тем, кто предположил, что у Иоахима нет всех необходимых качеств, он ответил: «Никакие качества на самом деле не нужны». Он сказал царю, что, в то время как французский президент и премьер-министр – опытные государственные деятели, они не принцы и не императоры, и я не могу поставить их рядом с вами, моей ровней, моим кузеном и моим другом».

Его мистическая вера в божественное руководство для коронованных особ нисколько не уменьшилась из-за того, что его лично никогда не короновали.

«Мне помогает идти по дороге, обозначенной для меня небесами, чувство ответственности перед Всевышним и мое твердое убеждение, что Господь, наш старый союзник при Росбахе и Денневице, который так много заботился о нашей родине и нашей династии, не покинет нас и сейчас.

Я подхожу к своей задаче так, чтобы, когда в конце концов предстану перед Высшим Судом, смог отвечать перед Богом и моим старым императором с чистой совестью. Я черпаю силу из тех же источников, что мой дед, для своих дел и великих достижений, и мой отец, для своих триумфов и печалей. Я намерен идти своим путем и добиваться цели, которую прошу всех принять близко к сердцу, потому что она может быть решающей для всего человечества. Ein’ feste Burg ist unser Gott[18], In hoc signo vinces[19].

У меня нет ни малейшего сомнения в том, что Господь всегда являет себя в созданном им человеческом образе. Он вдохнул свой дух в человека, дал ему часть себя самого, дал ему душу. С отеческой любовью и интересом следит он за развитием человеческого рода. Чтобы вести дальше и развивать человеческий род, он являет себя в лице того или другого великого философа, либо пастыря, либо короля, будь то у язычников, евреев или христиан. Такими избранниками были Моисей, Авраам, Карл Великий, Лютер, Шекспир, Гёте, Кант, император Вильгельм Великий. Удостоив их своей милости, он избрал этих людей для того, чтобы они на благо своих народов создали по его воле прекрасные и нетленные духовные ценности. Как часто мой дед настойчиво подчеркивал, что он лишь орудие в руках Господних. Дела великих людей являются дарами Божьими народам, чтобы последние с их помощью могли совершенствоваться и дальше находить себя на земле в запутанных и еще не исследованных явлениях мира».

В речи по случаю столетия со дня рождения своего деда кайзер выразил убеждение, что прежний император остался духом с ними и он определенно ночью нанес визит к знаменам, выставленным накануне в его бывшем дворце его преемником. Говорили даже, что Вильгельм назначил себя по этому случаю чрезвычайным адъютантом деда.

Линия, разделяющая чувство ответственности и религиозное откровение, должна быть тонкой, и Вильгельм не особенно внимательно следил за тем, чтобы не переступать ее. Политика тогда не была открыта для дискуссий и являлась делом, решаемым напрямую между ним и создателем при посредстве предков. Словно не замечая своей подверженности влиянию, кайзер любил изображать себя сильным человеком и наверняка согласился бы с капитаном Вентвортом[20], утверждавшим: тот, кто хочет быть счастливым, должен быть твердым.

«Воля короля – высший закон» (запись в книге посетителей Мюнхена).

«Есть только один человек, являющийся хозяином в этой империи, и я не потерплю никого другого».

«Я единоличный творец германской политики, и моя страна должна идти за мной, куда бы я ни пошел».

«Я смотрю на себя как на инструмент Всевышнего и иду своим путем, независимо от случайных мнений и взглядов».

«Осознав, что цель правильная, я буду идти к ней с несгибаемой решимостью, и никакое противодействие не заставит меня свернуть с избранного пути».

«Что говорит общественность, мне совершенно безразлично. Я принимаю решения согласно своим убеждениям и ожидаю от своих чиновников подходящей реакции на ошибочные идеи моих людей».

«Суверены ответственны перед Богом за благосостояние [sic] народов, доверенных нашим заботам, и потому наш долг – подробно и тщательно изучить происхождение и развитие общественного мнения, прежде чем позволить ему влиять на наши действия».

«Я никогда не читал конституцию и ничего о ней не знаю».

Теодор Рузвельт писал о нем следующее: «В глубине души [кайзер] точно знал, что он не является абсолютным сувереном. У него никогда не было шанса попробовать… наоборот, когда Германия приняла решение идти в данном направлении, он мог только стать во главе. Где-то внутри он это понимал и также знал, что этой весьма урезанной власти, которой он обладал, нет у подавляющего большинства его коллег-суверенов. Но вместе с подспудным пониманием реальных фактов шло любопытное умение заставить себя поверить, что каждый суверен действительно представляет свою страну в том смысле, который был верен два или три века назад».

Уинстон Черчилль предполагал, что сказала бы его свита, если бы он вел себя иначе: «У нас слабак на троне. Наш главнокомандующий пацифист. Неужели новую, старую Германскую империю с ее огромными и постоянно увеличивающимися силами возглавит президент союза юных христиан? Разве к этому стремились бессмертный Фридрих и великий Бисмарк?»

И действительно, в 1911 году подобные замечания отнюдь не были редкостью.

Верный своим традициям, Вильгельм привнес свою доктрину твердости и дисциплины во внутреннюю политику, преувеличив «кровь и железо» до грани абсурда:

«Солдат и армия, а не парламентские большинства и решения сплотили Германскую империю. Я верю в армию».

«Вы [рекруты] поклялись мне в верности. У вас только один враг, и это мой враг. При теперешней социальной неразберихе может случиться, что я прикажу вам стрелять в собственных родственников, братьев или родителей, но и тогда вы должны исполнить мой приказ и не роптать».

Когда в 1900 году армия была направлена на подавление забастовки трамвайщиков, кайзер в телеграмме выразил надежду, что «не менее пяти сотен умрут, прежде чем войска вернутся в казармы». Часовых, которые, выполняя свои обязанности, стреляли и убивали людей, всячески выделяли. В 1904 году Россию призвали предать международному расследованию инцидент близ Доггер-банки и наказать офицеров, если они будут сочтены виновными, и Вильгельм написал: «Это нетерпимо! Недопустимо позволять иностранцам выносить приговоры действиям своих офицеров, выполнявших свои обязанности» (хотя он поздравил царя с наличием «уверенного политического инстинкта», который подтолкнул его к представлению инцидента в Северном море Гаагскому трибуналу). В 1914 году он заявил: «Никто не советуется с другими по вопросам чести».

В международных делах ситуация была аналогичной.

«Я не тот человек, который считает, что мы, немцы, проливали кровь и покоряли тридцать лет назад… чтобы сейчас отойти в сторону, подчинившись международным решениям. Если это случится, место Германии, как мировой державы, будет утрачено навсегда, а я не готов, чтобы это случилось. Мой долг и моя привилегия – без колебаний использовать для этой цели самые подходящие и, если потребуется, самые жесткие средства».

«Задачи для нас, немцев, многократно возросли, что подразумевает для меня и моего правительства необычайно тяжелые усилия, которые приведут к успеху лишь тогда, когда весь германский народ, независимо от партийной принадлежности, твердо сплотится за нами».

«Единственные нации, которые прогрессировали и стали великими, это воюющие нации. Те, у кого не было амбиций и они не шли воевать, – ничто».

«Нам судьбой уготованы великие дела, и я веду вас к чудесным временам».

Отказ прогрессивистов и социал-демократов принять такой подход был причиной ожесточенных нападок кайзера на них.

«Для меня каждый социал-демократ – враг империи и отечества».

«Есть люди, которые не заслуживают называться немцами. Я верю, что наш народ найдет силы, чтобы отразить их возмутительные нападки. Если этого не произойдет, я призову вас, мои гвардейцы, для защиты от банды предателей и для борьбы, которая избавит нас от таких элементов».

«Партия, которая осмеливается нападать на основы нашего государства, которая противопоставляет себя религии и не останавливается перед нападками на личность Всевышнего правителя, должна быть решительно искоренена».

Увидев на колониальной выставке дом негритянского царя, окруженный шестами с черепами врагов, Вильгельм выпалил: «Жаль, что я не могу так украсить рейхстаг».

По сути, то же самое отношение присутствует в бесчисленных заметках, которые Вильгельм (когда-то объявивший, что терпеть не может писать) написал на полях депеш, подражая Фридриху Великому и Бисмарку. Исходя из контекста ясно, что он зачастую излагал свои взгляды, не вчитываясь в предложение, к которому они относились. Многие из его замечаний были попросту оскорбительными: «чепуха», «чепуха на постном масле», «ложь», «тухлая рыба», «неправдоподобно», «типичная восточная тактика прокрастинации», «лжив, как обычно бывают французы», «вина Англии, не наша». Никому, кроме него самого, не приписывались честные мотивы. Кайзер был исполнен решимости не позволять никому морочить ему голову или застать врасплох. Вместе с тем не отвергалось ничего, что могло сбить с толку, ввести в заблуждение, испугать или разделить другие народы. «Необходимо прежде всего, – инструктировал он Бюлова, – поощрять недоверие Америки к Франции и России». Когда ему сказали, что американский посол в России считает разногласия между Японией и Китаем слишком серьезными, чтобы эти страны могли найти общий язык, Вильгельм заявил: «Надеюсь, он прав». В другом случае он написал: «Трения между японцами и янки возрастают, и это хорошо». Учитывая особенности человеческой природы, были случаи, когда подобные замечания выглядели уместными и давали ощущения реализма, однако в целом они являли собой прискорбную демонстрацию убогого ума, недальновидности и грубого юмора. Стараясь действовать, как прозорливый дипломат, он, в сущности, был переросшим школьником. Его недоверие к другим вызывало недоверие к нему всех, и он внес материальный вклад в искажение картины положения германской элиты, которую она целеустремленно создавала.

Кайзер по праву восхищался такими качествами, как ответственность и упорство, бескорыстие и преданность. Но, в отличие от уважения к правде и любви к ближним, это вторичные добродетели, и все зависит от преследуемых целей. Вильгельм присвоил право выбора этих целей, и, хотя его выбор, как правило, был созвучен идеям, существовавшим в обществе, нельзя не согласиться с Фонтане, считавшим, что кайзер пытается выглядеть современным в одеждах, найденных на чердаке. Общество, от имени которого требовались жертвы, было обществом его предков. Институты и социальные отношения должны были продолжаться, как прежде, независимо от перемен, происшедших в Германии и в мере; допускалось только распространение германских практик на весь мир, чтобы придать новое величие имперской позиции. Традиции – ценные вещи, и Вильгельм совершенно правильно часто обращался к истории. Но только оценка ценностей прошлого общества – только одна часть исторических методов. Не менее важным является осознание быстротечности всех человеческих мероприятий и необходимости подготовки к неизбежным продолжительным переменам. Ожидать, что все перемены будут лично приветствоваться, – значит ожидать невозможного и эгоистичного. Здесь здравый смысл, если не христианское милосердие, призывает учитывать мнение других. Если появляются новые классы, их взгляды нужно принимать во внимание; попытка бесконечного сопротивления ветру перемен неизбежно приведет к тому, что твой дом сдует. Бисмарк, хотя и был реакционером, понимал это. А Вильгельм, пусть даже старался стать современным правителем, хотел оставить новые идеи науке и промышленности; в области политики его идеи выглядели отсталыми, потому что взгляд вперед требовал корректировки, которая привела бы его к болезненному конфликту с его непосредственным окружением.

Ограниченность была видна также в его литературном и художественном вкусе. Говорят, его любимым стихотворением было «Если» Р. Киплинга. Когда автор заболел, Вильгельм послал ему телеграмму от «восторженного почитателя ваших несравненных работ». (Интересно, сколько антине-мецких стихов он прочитал?) Из английских авторов он также любил Диккенса, Скотта, Лонгфелло, Бернарда Шоу и др. Однако Лилиенкрон, Рихард Демель и Томас Манн не нашли понимания при дворе. Он посчитал личной обидой, когда берлинский суд высшей инстанции аннулировал запрет на «Вебера» Герхарда Гауптмана, в то время как он отменил приз Шиллера этому же автору за «Потонувший колокол» и отдал его посредственной исторической драме. Способность быстро схватывать привела Вильгельма к предпочтению поверхностного над глубоким. Он настолько не одобрял современное искусство, что сделал попытку уволить директора национальной галереи за покровительство Либерману. Возможно, он ничего не слышал о Кандинском или Клее. Архитектура эпохи Вильгельма обязана своей вульгарностью отчасти количеству немцев, которые во время его правления приобрели богатство раньше, чем художественный вкус, но также она отражает его попытки сделать имперские постройки как можно более помпезными. Из оперных композиторов он отдавал предпочтение Лорцингу и Мейерберу. Он лично наблюдал за роскошной постановкой «Гугенотов» и в середине возмущенно обрушился на католиков, убивших его предка адмирала Колиньи. Другим любимым произведением кайзера был «Сарданапал»[21]. Опера заканчивалась пожаром, настолько реальным, что король Эдуард, слегка вздремнувший, решил, что театр действительно горит. А после первого берлинского представления «Саломеи» Вильгельм сказал о Рихарде Штраусе: «Хорошенькую змею я пригрел на груди».

Его вмешательство в дела, где требовался хороший вкус, сделало кайзера крайне непопулярным в художественных кругах. Это он вроде бы со временем понял, и, как минимум, однажды попытался оправдаться, заявив, что все художественные знания получил в детстве от матери, а придя к власти, был очень занят, чтобы в этом вопросе идти в ногу со временем. Хотя в этом объяснении, вероятно, содержалось зерно истины, Вильгельм слишком легко возлагал вину на других людей, в то время как его реальные недостатки являлись намного более фундаментальными. Он смотрел на искусство не как на средство передачи чувства, а как на источник морального подъема, оружие в борьбе против материализма. На открытии статуй Тиргартена он сказал: «Если искусство довольствуется тем, что делает несчастье еще более отталкивающим, чем реальность, оно совершает предательство по отношению к германскому народу. Главная задача культуры – воспитывать идеал».

В другом случае он сказал, что слово «свобода», которым так часто злоупотребляют, нередко используется в качестве оправдания потакания своим слабостям, отбрасывания сдержанности и строгости. Он не понимал, что современные писатели и художники стремились сделать, а это на решающей стадии культурного развития являлось роковой чертой в том, кто позиционировал себя авторитетом в таких делах. Критик написал: «Финальная часть «Песни о земле»[22] – не только одно из самых трогательных музыкальных произведений, созданных за долгую историю. Это веха в истории цивилизации. Это лебединая песня умирающего мира. Abschied[23] – это прощание не только художника, но и целой культуры. Первые печальные ноты этой лебединой песни цивилизации, какой мир ее знал с Ренессанса, прозвучали в Persifal…[24] Но именно Abschied скорбит о смерти цивилизации девятнадцатого века, находит ее самой изысканной, является ее финальным выражением».

В мире искусства шла революция, параллельная революции в мире производства и связи, причем тесно с ней спаянная. Как уже говорилось ранее, рост самосознания, который является одним из главных ключевых моментов на всем протяжении человеческой истории, получил сильнейший импульс от роста знаний и от растущего понимания привычек и мыслей других народов, отделенных от Европы девятнадцатого века временем и пространством. Рост самосознания и особенно открытие подсознания существенно увеличило границы литературы и искусства как раз в тот момент, когда традиционные предметы начали вырабатываться. Благодаря путешествиям и исследованиям, благодаря прежде всего фотографии и механическому воспроизводству звука, стало возможно собрать вместе культурные достижения разных стран и веков в одном месте, таком как Париж или Берлин. Но это embarrass de richesses[25] производило сдерживающий эффект на творчество художника. Все, что стоило сделать, казалось, уже было сделано раньше. Чтобы сохранить оригинальность, необходимы были фундаментальные перемены в намерениях и подходу к теме. Изменился характер художественной литературы. Она стала уделять больше внимания мыслям, взглядам и внутреннему миру героев, чем сюжетной линии. Поэзия обратилась к символизму и аллюзиям с глубоко личными ассоциациями. В живописи строгие изображения сменились впечатлениями и абстрактными формами. Музыка начала исследовать границы ритма и тональности. Подобные эксперименты могут быть трудными для восприятия и раздражающими для тех, кто привык к старым подходам, однако они являются жизненно важными средствами, с помощью которых воображение остается творческим. Любой, кто желал считаться человеком со вкусом, должен был попытаться их понять. Бытовало мнение, что Вильгельм четко знает, что ему нравится. Как можно жаловать королевское одобрение тому, что ушло бесконечно далеко от простых форм? Людвиг Баварский, один из самых проницательных покровителей современных форм, в конце концов, был безумен. Нельзя оправдать попытки оказать влияние на что-либо, не приложив усилия это понять.

И все же, если оставить в стороне критику, возникает чувство, что речь идет только о половине человека и есть еще другая половина, так же понимающая все свои пороки, как любой критик. Его знаменитые усы – неотъемлемая черта образа – являлись типичными для него не только потому, что придавали ему воинственный и надменный вид. Они насильственно приводились в такое положение, и создается впечатление, что насилие совершалось не только над усами. Его однажды назвали «не великодушным по природе, но временами внимательным к другим». Есть множество рассказов о его доброте в мелочах. Он мог потратить значительные усилия, чтобы доставить другому человеку удовольствие, хотя горе тому, кто оставался недовольным. Жестокость отца Фридриха Великого к сыну наложила отпечаток на его отношение к своим сыновьям. Но его дочь могла вертеть им, как хотела, а после отречения он остался в памяти внуков как добрый дедушка. Он обожал своих собак и безбожно баловал их. У него было немало друзей-евреев, и антисемитизм в нем проявлялся только под временным влиянием таких людей, как Стекер или Берг, или провоцировался какими-то событиями. Он был одним из первых европейских монархов, посетившим папу после 1870 года, и, как правило, был вежлив и тактичен со своими католическими подданными (хотя мог превратиться в ярого анти-католика; такова, к примеру, была его военная реакция против австрийского императора Карла). Он был готов принять современную критику Библии и не возражал, когда Хьюстон Стюарт Чемберлен сказал ему, что Авраам – не историческая фигура, а «далекое воспоминание о лунном культе Харара». Только религия была для него не итогом накопленных знаний, а результатом общения человека с Богом. «Уверенность в себе – это хорошо, – однажды сказал он, – но она должна сопровождаться богобоязненностью и истинной религией». «Я всего лишь жалкое человеческое существо, которое пытается стать полезным инструментом Господа Бога». В беседе с королевой Викторией он как-то назвал себя ее странным и импульсивным коллегой. Иными словами, он был готов к смирению, хотя его чувство избранности не позволяло ему выразить его в форме сдержанности к другим людям.

Есть и другие его высказывания, помимо самых напыщенных, которые были приведены ранее.

«Никогда не забывайте, что люди, которых вы можете встретить в Юго-Западной Африке, имеют другой цвет кожи, но, несмотря на это, у них есть сердца, которым не чуждо чувство чести. Обращайтесь с такими людьми вежливо».

«Изучение истории не дало мне оснований стремиться просто к мировому господству… Мировая империя, о которой я мечтал, состоит прежде всего из вновь созданной Германской империи, пользующейся абсолютным доверием, как спокойный, честный и мирный сосед».

«Любой человек, которому доводилось стоять на мостике корабля в открытом море, когда есть только Божественные звездные небеса над головой, – и заглянуть в свое сердце, не усомнится в ценности подобного путешествия. Надеюсь, многим моим соотечественникам в тот или иной момент своей жизни посчастливится получить такой опыт. Это отличный шанс для человека подвести баланс того, что он пытался сделать и чего достиг. Этого достаточно, чтобы излечить любого от завышенной самооценки, что необходимо нам всем».

«Мне часто по ночам не давала уснуть мысль, что в речи, произнесенной накануне, мне не удалось следовать всем ограничениям, касающимся содержания и способов выражения. Которые я установил для себя заранее».

«Не надо связывать меня с моими заметками на полях».

Граф Лерхенфельд, бывший баварским послом в Берлине все время правления Вильгельма, говорил, что, «несмотря на изменчивость его темперамента, нельзя отрицать, что кайзер обладает определенным умом, и, когда положение серьезное, его величество обращается к доверенным советникам, и вовремя». Следует отметить, что, несмотря на его явную симпатию к твердым взглядам, он никогда не назначал на должность канцлера ни Вальдерзее, ни Тирпица, и никто из людей, которых он назначал (кроме Михаэлиса, который был не его выбором), не был явно неприспособленным к этой должности. Не поддался он и на искушения пангерманцев; когда кто-то сослался на то, что может сделать самый фанатичный пангерманец, когда перестает думать, Вильгельм ответил: «Они вообще не умеют думать, в этом и проблема». Более того, некоторые политические размышления кайзера не лишены прозорливости.

«Америка будет становиться больше, набирать силы и поглощать власть Англии до тех пор, пока не создаст англо-говорящую мировую империю, а Англия станет лишь ее аванпостом у европейских берегов».

«Русские будут продолжать забавляться мифами (о своей исторической миссии на Балканах), пока однажды не обнаружат монголов на Урале. Тогда они осознают, только будет уже поздно, в чем в действительности была историческая миссия русских – в защите Европы от Желтой угрозы».

«Я предвидел в 1908 году, что в случае нападения на Европу Желтой угрозы славяне не только не смогут оказать сопротивление, но и перейдут на сторону противника и выступят против Европы».

По утверждению графа Лехтерфельда, не может быть сомнений в добрых намерениях Вильгельма. Он не кривил душой, когда сказал, что искренне интересуется всеми своими подданными, даже рабочими. Один из его приближенных сказал, что кайзер больше лает, чем кусается. Одному послу он трогательно сказал: «На самом деле я не злой человек» – и озадачил другого, заявив с той же искренностью: «Я не сильный человек. Такого надо искать в другом месте». Фразу, которая характеризует его лучше всего, кайзер сказал Бюлову, после того как канцлер раскритиковал его бестактную речь: «Я знаю, что вы хотите мне хорошего, но я такой, как есть, и не могу измениться».

Главные черты Вильгельма, несомненно, были определены его происхождением, воспитанием и окружением. Радикальные перемены в его сложной личности едва ли следует искать, особенно после прихода к власти. Но это вовсе не означает, что предотвратить все происшедшее в действительности было не в человеческих силах. Насколько виноват был Вильгельм в том, что не предпринял больше усилий, чтобы преодолеть свою слабость (или в том, что не был честен с собой и не признавал слабостями некоторые его позиции, описанные в этой главе). Насколько виновато его окружение, подталкивавшее его в неверном направлении, сказать трудно. Необходимо признать грустный факт: две тенденции стимулировали друг друга, и их комбинация нанесла большой ущерб Вильгельму, Германии и всему миру. Имеются все основания утверждать, что у кайзера было три главных дела: сделать свою страну процветающей, выстроить хорошие отношения с Англией (для чего у него были уникальные возможности) и укрепить Европу. На практике он сделал многое (хотя не все намеренно), чтобы развязать войну, в которой Британия была главным звеном антигерманской коалиции, войну, принесшую Германии катастрофу и ускорившую относительный упадок в Европе.

Глава 7

Новый курс

Штабных офицеров учат быть методичными, точными и усердными. Они знают, как добиться максимального результата от команды, и понимают важность определения и закрепления решений по фундаментальным вопросам. Все эти качества были у Каприви, а также хороший ум, высокие стандарты личной честности, а также большое желание добиться общего благосостояния. Он также понимал необходимость ведения за собой народа. Если Бисмарк скармливал истории своим любимым корреспондентам и платил им деньгами, конфискованными у короля Ганновера в 1866 году, Каприви давал информацию всем уважаемым, без учета их политической ориентации. Печально, но факт: такое правильное отношение и приостановка коррупции сделали его скорее непопулярным в прессе, чем популярным. Он удерживал равновесие между гражданской и военной администрацией со скрупулезностью и справедливостью. Именно он, к огромному негодованию Вальдерзее, издал приказ, запрещавший германским военным атташе докладывать о политических делах – только через послов, которым они подчинялись, или с их одобрения. Но вместе с этими положительными качествами были и отрицательные, также характерные для хорошего солдата. Свойственное солдату стремление к точности едва ли способствует свободному обращению с двусмысленностями и намеренным блефом, которые часто являются сутью политики. Инстинкт подчиняться затрудняет отношение к политике как к силовому процессу, в котором интересам общества может в конечном счете лучше послужить отказ сотрудничать, чем согласие. Гольштейн сказал Каприви, что он исторический философ, а не политик. Он был слишком честным, чтобы стать льстецом или дипломатом. Кроме того, он был сдержанным и необщительным субъектом, холостяком, трудно заводившим друзей, и никогда не блистал, как войсковой лидер. Кайзер часто повторял: «Каприви, вы мне ужасно действуете на нервы», на что канцлер отвечал: «Ваше величество, я всегда был неудобным подчиненным». Хотя он понимал необходимость установления хороших отношений с императором, он был недостаточно сильной личностью, чтобы превратить уважение Вильгельма в дружбу. Понимая это, Каприви старался держаться на расстоянии от кайзера и, как правило, общался с ним через посредников, Филиппа Эйленбурга или Кидерлен-Вехтера. Поскольку влияние таких людей было непропорционально положению, которое они занимали, появилась тенденция к «блатному» правительству.

Другим человеком, получившим выгоду, был Фридрих фон Гольштейн. Этот бородатый близорукий холостяк сделал вашингтонское посольство слишком горячим местом для себя, скомпрометировав жену председателя сенатского комитета по иностранным делам, а парижское посольство стало таковым после того, как он поведал о махинациях после Бисмарку. В 1870-х годах он вернулся в Берлин, где счастливая идея наложения жареного яйца на телячью котлету обессмертила его имя в ресторанных кругах. Долгое время просиживая за столом и дополняя официальные бумаги обширной личной перепиской, он познакомился с деталями германской внешней политики и манерами тех, кто ее проводил. И его усердие в работе, и язвительность комментариев подарили ему благосклонность Бисмарка. Однако когда оказалось, что отношение хозяина к России выше его понимания, он решил укусить руку, кормившую его. Отступничество было отмечено мрачными намеками со стороны Бисмарка на темные дела «человека с глазами гиены», а со стороны Гольштейна – попытками держать подальше от канцлерства человека, который больше не был ему полезен. Чтобы regime des apprentis sorciers[26] сменил режим старого колдуна, требовалось усердие Гольштейна непрерывно поставлять импровизации, даже если запас компромата не сделал его устранение рискованной операцией. Более того, его способность вообразить оскорбление могла сравниться только с готовностью отомстить. (Многие считали, что Гольштейн обладает компроматом на Бюлова и потому им командует; об этом писал Рашдау в «Зюддойче Монатсхефте» в марте 1931 года: «На раннем этапе нашего знакомства Гольштейн говорил мне об очень серьезных вещах, которые могли отдать Бюлова на милость безжалостного противника»; страх, что Гольштейн окажется таким противником, мог повлиять на поведение Бюлова. Вместе с тем Бюлов мог попросту испытывать глубокое уважение к Гольштейну за его беспримерное знание германской дипломатии.) Никто не мог обвинить затворника в трусости, если его любимым отдыхом была практика стрельбы из пистолета.

В течение следующих шестнадцати лет Вильгельм и Гольштейн были постоянными источниками влияния в германской внешней политике. Канцлеры и министры иностранных дел приходили и уходили, а эти двое оставались. Однако за весь период они встречались только однажды, хотя легенда о том, что их беседа по этому случаю ограничилась охотой на уток в Померании, является необоснованным приукрашиванием истории, и без того достаточно необычной. Далеко не только одно отсутствие фрака не позволяло Гольштейну появиться при дворе. Он, вероятно, прозорливо полагал, что близкий контакт с Вильгельмом довольно скоро приведет его к положению, от которого будет единственное спасение – отставка. Тем не менее попытка контролировать политику с безопасного расстояния означала на практике, что политика оставалась бесконтрольной. Причуды Вильгельма и без того делали последовательность проблематичной. И все же, когда Вильгельма что-то отвлекало, чье влияние одержит верх, решал случай. Шокированный возникшей неразберихой, Гольштейн успел вовремя возложить всю вину за нее на кайзера, стремясь отстранить его от практической власти. Отказ Эйленбурга поддержать этот план вызвал вражду, которая никому не принесла ничего хорошего.

Неприятностей не пришлось долго ждать. Падение Бисмарка возродило интерес Солсбери к колониальным переговорам, которые он обдумывал уже давно. Вильгельм и Каприви, стремясь достичь быстрого решения, чтобы приукрасить новый курс, согласились принять пакетную сделку. По ней Гельголанд был обменен на отказ от германских претензий на Занзибар, и ликвидацию, к выгоде Британии, разных спорных вопросов в Восточной Африке. Обмен, вероятнее всего, был разумным, однако он возмутил немцев, считавших, что Германия должна отбирать у Британии колонии, а не уступать их. Критики обвиняли кайзера и Каприви в том, что они не проявляют заинтересованности к колониям, но не задумывались, не оправдана ли эта незаинтересованность усилиями, необходимыми для колониального развития, и риском для англо-германских отношений. Негодование по поводу Занзибарского договора привело к созданию организации, которая четырьмя годами позже получила название Пангерманской лиги. В нее вошли предприниматели и бизнесмены, учителя, маленькие люди, с доходами такими же ограниченными, как их взгляды, патриоты-теоретики, желавшие компенсировать величием своей страны неадекватность собственных жизней. Их цели – подъем национального самосознания у себя дома, формирование чувства расового и культурного родства во всех слоях германского общества и, главное, расширение германского колониального движения для достижения заметных результатов. Жутковатое понятие «раса господ» (Herrenvolk) звенит, словно набат, в их высказываниях. Такой они считали свою нацию и настаивали, что так к ней должны относиться другие народы. Члены лиги считали, что необходимы большие усилия перед лицом недостаточности. Во-первых, надежды немцев на ликвидацию «несправедливого вердикта истории» требовали дисциплины, упорства и готовности к жертвам. Во-вторых, сама Лига могла надеяться преодолеть свою численную незначительность (в лучшие дни в ней было не больше 22 000 членов), только проявив те же качества. Энергия – ключ к успеху, мягкая корректность – предательство германского дела. Люди, принимающие решения, могли презирать пангерманцев, как лунатиков, но немногие оставались совершенно не затронутыми их неистовыми речами, и мало кто был готов пренебрегать ими, решая, что будет полезно в политике.

Аналогичная реакция была вызвана торговой политикой Каприви. Он занял должность в то время, когда спрос временно превысил предложение. Хлеб в Германии был очень дорог, и большинство соседей поднимали тарифы, чтобы предотвратить экспорт. Бисмаркские тарифы 1879 года, безусловно, помогли германской промышленности в трудное время. Но в 1890 году некоторые важные товары стали конкурентоспособными на мировых рынках. Германия на самом деле пошла по пути Британии и могла надеяться обеспечить продовольствием и работой свое растущее население только ускоренной индустриализацией, большими объемами импорта дешевого продовольствия и дополнительным экспортом, чтобы платить за него. В эпоху протекционизма более легкий доступ к иностранным рынкам мог быть обеспечен только ответными уступками. Каприви проводил рациональную политику, согласно своему убеждению, что стратегическое положение Германии требовало, чтобы она сохраняла как можно больше людских ресурсов дома, не допуская, чтобы они эмигрировали или уезжали в колонии. Политическая слабость этой политики заключалась в том, что приходилось идти на уступки за счет аграриев, чье социальное и военное влияние делало их неудобными врагами.

Каприви начал с подписания договоров «наиболее благоприятствуемой нации» с Австро-Венгрией, Италией и Бельгией. Оппозиции почти не было, и аналогичные договоры были подписаны с еще тридцатью пятью странами. Проблемы начались, когда, как в случае с Румынией и Россией, соответствующая страна имела большое количество зерна, которое могла выбросить на рынок, и потому заметно выигрывала от снижения пошлин на этот товар. Что касается России, всякого рода националистические и военные предрассудки усилили страх землевладельцев за свои карманы. Сам Вильгельм в это время с большим недоверием относился к намерениям России. Тем не менее он начал полемику, сказав консерваторам, что не имеет намерения вступать в войну с Россией из-за сотни глупых юнкеров. Их лидеру графу Каницу он пригрозил, что противодействие будет стоить ему положения при дворе. Если социал-демократы отказывали в поддержке правительству – это было плохо, но, если против короля выступала прусская знать, в его глазах это было верхом абсурда. В марте 1894 года рейхстаг одобрил договор большинством голосов. Только победа оказалась дорогостоящей. Землевладельцы к востоку от Эльбы основали Земельный союз (Landbund), желая добиться, чтобы больше никто не жертвовал их интересами. Им надо было урегулировать дела с Каприви, считая, что он, будучи прусским аристократом и германским генералом, предал свой класс. Здесь мы видим вторую сферу публичной жизни, в которой выгоду для себя следовало постоянно распространять под видом национальных интересов.

Влияние торговых договоров Каприви, как и всех экономических мер, трудно оценить, поскольку никто не может сказать, что бы случилось без них. В следующем десятилетии германское производство и экспорт определенно быстро росли, а эмиграция снизилась; возможно, однако, что на стадии промышленной экспансии, которой достигла Германия, так произошло бы в любом случае. Договора могли ускорить экспансию, которая иначе шла бы медленнее. Да и германское сельское хозяйство, в общем, не было разрушено; хотя некоторые плохие земледельцы обанкротились, конкуренция стимулировала внедрение новой техники, и производство возросло. Но Каприви, ведя переговоры относительно договоров, особенно с Россией, руководствовался не только экономическими мотивами. Хотя Тройственный союз был возобновлен в 1891 году, подпись Италии была получена только взамен на обещание Германией поддержки в Северной Африке. Каприви рассчитывал – вполне разумно, – что, если экономические преимущества членства возрастут, в будущем будет меньше необходимости набавлять политическую цену. С Россией он хотел не меньше чем заключения более прямой замены Договора перестраховки, как средство ослабления российской зависимости от Франции, которое не влекло за собой рисков для германской дружбы с Австрией. Во время визита французов в Кронштадт и подписания франко-русского договора в 1891 году этого, казалось, было очень трудно достичь. Когда двумя месяцами позже царь дважды проехал через Германию и не предложил встречу, это было расценено как намеренное оскорбление. Более вероятной причиной можно считать страх перед разговором, который, скорее всего, окажется затруднительным. В 1892 году царь встретил Вильгельма в Киле, и результаты встречи оказались вполне обнадеживающими, а в 1893 году появилась надежда, что Панамский скандал в Париже сделает империи более надежными друзьями, чем республики. Когда цесаревич Николай прибыл на семейную встречу, Вильгельм привлек его к серьезному разговору, который едва не вернул в практическую политику Союз трех императоров. Известно, что русские с большой неохотой понимали намеки, обрушивавшиеся на них со всех сторон, и во время дебатов по армейскому закону не могли не заметить, что германское военное планирование ожидает войны на два фронта. Россия, со своей стороны, в октябре 1893 года отправила эскадру в Тулон, что праздновалось всеми сторонами. Но немцы посчитали это большей угрозой для англичан, чем для себя. Кайзер и Генеральный штаб медленно меняли свое убеждение, что ничего не может помешать России напасть на Германию, и начали осознавать, что, удерживая ее на почтительном расстоянии, они только усиливают привлекательность Франции. Как элегантно выразился Гольштейн, «мы хотим хороших отношений с Россией, но без совершения политического адюльтера».

Налоговая политика правительства Каприви и его торговые договоры, несомненно, сделали жизнь менее дорогой для рабочих. По инициативе прусского министра торговли Берлепша начали создаваться арбитражные суды, которые впоследствии стали заметной чертой на германской промышленной сцене. Принятый в мае 1891 года закон о защите труда рабочих предполагал, что правительство заботится о благосостоянии рабочих, хотя и не ставит их в положение, когда они могут заботиться сами о себе. Примиренческая политика такого типа была важной частью политики любого правительства Германии, которое старалось держаться в середине дороги, и введенные реформы помогали пролетариату в свое время дать чувство некоторой значимости в стране. Если бы кайзер был готов последовательно поддерживать такую политику влиянием короны и сделать реальностью равные права, которые Бисмарк вынудил его обещать в 1890 году, он бы сделал многое для объединения своей страны и сплочения людей вокруг него. Его трагедия заключалась в том, что уверенное проведение этой политики, впрочем, как и любой другой, было выше его сил. Хотя он видел необходимость оказания поддержки канцлеру и помощи всем слоям своего народа, он то и дело склонялся к самым разным лагерям и прислушивался к слишком большому числу советников, чтобы играть какую-то роль достаточно долго. От роли великодушного умеренного монарха ему пришлось отказаться, поскольку ее не приветствовали в его окружении.

Каприви писал: «Правительство может держать в подчинении и даже сбить с ног, но ничего этим не добьется или добьется очень мало. Проблемы, стоящие перед нами, можно решить только переломом в убеждениях, и поэтому правительство старается распространить как можно шире чувство службы государству, гордость гражданина, готовность посвятить себя задачам государства».

Прусские консерваторы, однако, считали, что такое отношение должно присутствовать у каждого само по себе, и нет никакой необходимости его пробуждать или воспитывать специальными мерами. Они с удовольствием называли армию «людьми с оружием», но идея позволить представителям этих людей иметь право голоса в армейских вопросах возмущала их. Они использовали все свое влияние, чтобы высмеять идеи, стоящие за новым курсом, и убедить кайзера, что к ним нельзя относиться серьезно. Стандартные армейские инструкции запрещали любому германскому офицеру, состоящему на действительной службе или в резерве, вступать в партию, находящуюся в оппозиции к императорскому правительству. А тот, кому совесть велит действовать иначе, должен сначала уволиться. Но это никоим образом не обеспечивало офицерскую поддержку предложений кайзера и его правительства. Также много говорилось – в самых общих чертах – о славянской угрозе. И все же правительство поощряло приток польских рабочих в Восточную Германию, несмотря на риск безопасности в случае войны с Россией, потому что, таким образом, страна получала дешевую рабочую силу. А когда Каприви попытался обеспечить лояльность этих поляков, пойдя на ряд лингвистических уступок, его обвинили в отсутствии патриотических чувств. Германская элита выделялась даже среди имущих классов твердым убеждением, что все, что хорошо для нее, хорошо и для страны. Она также была на удивление неуступчива. Любая политика, которая оставляла их в стороне ради более широкого единства, должна была способна выдержать сильное давление с самых разных сторон. Такому давлению Вильгельм мог только покоряться. Мало-помалу он отказался от взглядов, которые отстаивал против Бисмарка, ради тех, что постоянно высказывались вокруг него.

Тем не менее элита едва ли могла добиться своего в рейхстаге, и ее неспособность сделать это была постоянным источником недовольства этим институтом. Правительству все чаще требовалась поддержка центра, а за такую поддержку надо было платить. За отменой последних антиклерикальных законов последовал законопроект о реформе образования, дававший церкви контроль над религиозным образованием в Пруссии. Эти уступки клерикализму, однако, вызвали традиционное возмущение национал-либералов, лидер которых, Микель, в порядке исключения стал министром финансов (хотя уже после того, как его партия лишилась большинства в рейхстаге, а не потому, что она его получила). Микель сделал попытку уйти, однако, с одобрения Каприви, ему сделать это не позволили. Соответственно, он остался и принялся интриговать против Каприви в министерстве, которое стало в высшей степени разобщенным. Вильгельм постоянно менял направление. Он санкционировал проект до того, как тот был представлен, но заколебался, когда оппозиция стала сильнее. Возможно, он вполне разумно сомневался, стоит ли мера, сама по себе желательная, разлада, который она, вероятнее всего, вызовет. В такой ситуации необходимо отношение благоразумной сдержанности, но вместо этого Вильгельм продемонстрировал способность оценить аргументы каждой стороны и всем сердцем принял их – поочередно. В речи в феврале 1892 года, произнесенной без ведома министров, он открыто высказал свое мнение – прибил свой флаг к мачте. Мачта, однако, не выдержала шторма, и уже спустя три недели он дал указание изменить законопроект так, чтобы удовлетворить требования оппозиции. Тот факт, что канцлер, министр образования Цедлиц и Микель после этого подали в отставку, не помешал его охотничьим планам. Прошение об отставке Каприви он снабдил следующим замечанием: «И не мечтайте. Сначала завести телегу в грязь, а потом бросить там кайзера – так нельзя. Каприви совершил ошибку, все это видят. Его уход сейчас стал бы национальным бедствием, и потому он невозможен».

В другой раз он сказал: «Это я увольняю министров, а не они меня». В этом он следовал по стопам деда, который, когда министры пытались уйти в отставку из-за того, что им не нравилась та или иная политическая ответственность, им порученная, расценивал это как «неверность» и «неподчинение», считал, что его покидают в тяжелом положении, и отказывался их отпустить. При этом он сам угрожал отречением, если не добьется подчинения.

Инцидент проливает свет на теорию правительства Вильгельма и германскую конституцию. Император считает себя в положении землевладельца, который имеет полную свободу в выборе бейлифов, чтобы управлять его поместьями для него. Быть избранным бейлифом – одновременно и привилегия и обязанность, и любая попытка уклониться от должности означает отсутствие уважения и совести. Работа бейлифа – управлять поместьем к всеобщему удовлетворению, при этом взгляды одних людей (особенно владельца) рассматриваются внимательнее, чем других. Император – просвещенный монарх, – радеющий о благе подданных, обращает внимание на общественное мнение, точнее, на свое представление о том, каким должно быть общественное мнение, но это его ни к чему не обязывает. Рейхстаг, принимая решение о желательном курсе, руководствуется желаниями императора. Если канцлер просчитался и настроил против себя важную часть людей, считавшихся значимыми, он и должен был все исправить, если надо, за счет последовательной политики. Вопрос о том, чтобы позвать человека, требовавшего другой политики, и доверить ему ее исполнение, не ставился.

Последовавший кризис был разрешен принятием отставки одного министра, убеждением другого и отказом третьему. Цедлиц ушел, Микель остался, Каприви остался канцлером и передал премьерство Пруссии Бото Эйленбургу, реакционному кузену Филиппа. Поскольку Каприви остался президентом федерального совета, а значит, и главой прусской делегации, это привело к аномалиям. Получилось, что человек, решающий, как Пруссия должна голосовать в федеральном собрании, и человек, решающий, какой должна быть политика Пруссии, оказались разными людьми. Хотя Вильгельм ожидал, что это временная мера, она продержалась два нелегких года – достаточно долго, чтобы все поняли: такое не должно повториться.

Школьный законопроект канул, не оставив следа, к большому неудовольствию его церковных сторонников. Это не играло роли в Пруссии, где малочисленность католиков ослабила центр. Но в империи в целом, где не применялись ограничения, это существенно усложнило задачу Каприви. Это было ярко проиллюстрировано армейским законом в 1892–1893 годах. Хотя условия договора между Францией и Россией, заключенного в 1891 году, держались в секрете, о его существовании было открыто объявлено. Всеобщее внимание было привлечено к тому факту, что Франция, имеющая меньшую численность населения, чем Германия, обучала на 30 000 призывников больше каждый год. В ответ Каприви предложил увеличить численность германской армии в мирное время на 90 000 человек. С целью сделать привлекательным самое крупное увеличение армии с момента основания империи Каприви предложил снизить срок службы с трех лет до двух, а септеннат с семи лет до пяти. Поскольку большинство рекрутов уже отправлялись домой через два года, а финансовая основа почти всегда требовала пересмотра до истечения семилетнего срока, уступки были скорее мнимыми, чем реальными. Но германские консерваторы, как и их коллеги из других стран, придавали большое значение видимости, а Бисмарк уже нанес поражение рейхстагу относительно трехлетнего периода в 1862–1866 годах и относительно семилетнего периода в 1887 году. Вильгельм стал считать любые изменения предательством деда, и потребовалось восемнадцать месяцев ожесточенных споров, прежде чем он наконец сумел выбрать между увеличением на таких условиях или отсутствием увеличения. Он не желал казаться слабым в глазах тех, кто ожидал от него силы, и не обращал внимания на утверждение Каприви, что они принимают тень силы за реальную силу, мечтая обеспечить и то и другое. Он даже заговорил о перевороте, который должен был ликвидировать всеобщее избирательное право и дать ему сговорчивый рейхстаг. Его остановило напоминание, что любой подобный шаг приведет к конфликту с другими принцами и ударит по основам империи. В конце, однако, после выборов в июне 1893 года, когда оба крыла укрепились за счет прогрессистов и центра, его упрямство принесло некоторые плоды. Рейхстаг принял компромиссное решение: без официального отказа от трехлетней службы планировать и обеспечивать только двухлетнюю. Вильгельм не стал откладывать норвежский круиз, дожидаясь окончательного голосования.

Подобные противоречия не добавляли престижа администрации. Некоторые другие вещи тоже помогали ее дискредитировать. Главный поток брани лился из окрестностей Гамбурга. Бисмарк всегда умел ненавидеть, и его досада из-за отставки вкупе с непривычным состоянием незанятости нашла выход в серии статей и речей, направленных против министров Каприви, самого Каприви и, более осторожно, против кайзера. Ему намного успешнее удалось организовать симпатию к себе в отставке, чем когда он занимал высокую должность (хотя в 1895 году внесенное в рейхстаг предложение поздравить его с восьмидесятилетием было отвергнуто 163 голосами против 146). Бисмарк также доказал, что одним из аспектов величия является умение завоевать одобрение за действия – такие как, например, раскрытие официальных секретов, – за которые других бы гневно осудили. Его взгляды на необходимость сильного рейхстага и важность мелких германских государств заслужили широкое одобрение, хотя когда он продвигал эти вопросы, занимая должность канцлера, то не преуспел. Сначала Вильгельм совершил ошибку, пытаясь возражать: «Дух неповиновения широко распространился по земле, закутанный в радужные привлекательные одежды, желая смутить умы моих людей и тех, кто мне предан. Он привлек к себе на службу океаны чернил и бумаги, чтобы скрыть путь, который должен быть ясно виден каждому, кто знает меня и мои принципы».

К большому облегчению окружения кайзера, его план бросить старого государственного деятеля в тюрьму Шпандау по обвинению в государственной измене остался пустой угрозой. Но когда в июле 1892 года Бисмарк поехал в Вену на свадьбу Герберта, Каприви велел германскому послу «избежать» приглашения. А Вильгельм по собственной инициативе написал письмо Францу Иосифу, у которого у Бисмарка была намечена аудиенция. Он просил «не усложнять мое положение и не принимать мятежного слугу, пока он не явится ко мне и не скажет свое peccavi[27]». Прием, оказанный Бисмарку, был настолько холодным, что не оставалось сомнений: кукловод подергал за ниточки. Ответом старого канцлера стал очередной взрыв брани в прессе и завуалированные намеки на «письмо Урии». Симпатии публики, и особенно правого крыла, были на его стороне, и, чтобы спасти Вильгельма от последствий его низости, Каприви опубликовал свои инструкции послу, тем самым приняв удар на себя.

Спустя двенадцать месяцев Бисмарк заболел, и правительство начало осознавать, какой сильнейшей критике оно подвергнется, если он умрет, так и не примирившись с ним и кайзером. В качестве оливковых ветвей кайзер послал старику телеграмму с пожеланиями скорейшего выздоровления, бутылку старого вина и приглашение в Берлин. Он сделал это, не посоветовавшись с министрами, и отмахнулся от их попыток скрыть факты. Вместе с тем было много тех, кто ожидал повторного назначения Бисмарка на должность канцлера, не считаясь с его возрастом. В январе 1894 года Бисмарк прибыл в Берлин на один день и был принят по-королевски. Проведя несколько бесед, скорее добродушных, чем глубоких, он вечерним поездом отбыл обратно в загородное поместье, которое к этому времени успел полюбить намного сильнее, чем двор. «Теперь пусть ему возводят триумфальные арки и в Вене, и в Мюнхене, – заявил кайзер, – я все равно на голову впереди него». А двумя годами позже Бисмарк неожиданно решил раскрыть текст Договора перестраховки. И снова Вильгельм задумался об аресте по обвинению в государственной измене, и снова не решился. Это была последняя схватка. Вскоре старик оказался прикован к инвалидному креслу, а в августе 1898 года умер. Тирпиц, посетивший его в 1897 году, сказал, что старик мучился от невралгии и был вынужден согревать щеки бутылкам с горячей водой. Он ел только протертое мясо и говорил с трудом. Однако, выпив полторы бутылки шампанского, он оживился и неожиданно сказал: «Я не кот, который выстреливает искры, когда его гладят». Это было в том же году, когда Вильгельм нанес ему последний визит и, чтобы избежать серьезного разговора, начал рассказывать анекдоты. Раздосадованный старик решил примерить на себя мантию Джона Гонта и заявил: «Ваше величество, пока у вас есть офицерский корпус, вы можете делать, что хотите. Но если этого не будет, положение радикально изменится».

Когда примирение Вильгельма с Бисмарком уже приближалось, однако до того, как стали очевидны его ограничения, литературно-художественный журнал «Кладдерадач» опубликовал серию нападок на Гольштейна, Кидерлен-Вехтера и Филиппа Эйленбурга, под псевдонимами Oysterfriend, Dumpling, Troubadour. Сегодня уже известно, что зачинщики – два глубоко разочарованных дипломата, к которым благоволил Бисмарк, и потому их оттеснил на обочину Гольштейн. Их обвинения в интригах и закулисном влиянии, как говорится, били не в бровь, а в глаз, но Вильгельм запретил официальное расследование, опасаясь, что раскроется слишком много неприглядных дел правительства. Гольштейн так и не узнал, кто были зачинщики, но вызвал трех воображаемых авторов на дуэль, но те категорически отвергли свою причастность. Кидерлену дали понять, что его путешествиям с Вильгельмом придет конец, если он не найдет виновных. Поэтому он тяжело ранил редактора журнала, когда он отказался назвать требуемые имена. Когда Вильгельм услышал, как отмщена честь, он написал: «Браво! Это мой старина Гольштейн. Решительный и не терпящий чепухи. Если бы все были, как он, дела государства выглядели бы намного лучше». Но хотя инцидент не достиг цели, к которой стремились авторы, – убрать Гольштейна, он стал подозреваемым. Он лишился доверия Каприви и сам перестал доверять Эйленбургу. Он был на ножах с фон Плессеном, генерал-адъютантом кайзера, считая, что не оправдал ожиданий, позволив Кидерлену общаться с журналистом, как с человеком, достойным дуэли. Назначение Гольштейна личным советником, с помощью которого Эйленбург рассчитывал восстановить его моральный дух, не сумело развеять негодование, обращенное к Вильгельму, который, по его мнению, «играл с нацией, словно это была большая игрушка».

Это был не единственный признак отчуждения. В июне 1894 года Вильгельм согласился на арест церемониймейстера Котце по обвинению в рассылке другим придворным анонимных писем, нескромных и указывающих на хорошую информированность автора. Процесс состоялся, но обвиняемый был полностью оправдан, причем не так благодаря свидетельству эксперта-графолога, как благодаря тому, что письма продолжали приходить. Предположительно настоящий автор был родственник самого Вильгельма. Бывший церемониймейстер вызвал на дуэль своего злейшего врага, убил его, но так и не вернул свое положение при дворе. Императорский подарок в виде пасхального яйца, расписанного растительным орнаментом, не помешал широкому распространению критики из-за обращения с церемониймейстером. Другая сенсация была вызвана неким профессором Квидде, который в Пасху 1894 года опубликовал памфлет «Калигула, исследование римской мегаломании». Он оказался бестселлером, поскольку все узнали в предполагаемом римлянине характеристики человека, находившегося намного ближе к дому. Но от идеи преследования пришлось отказаться после опубликования в сатирическом журнале следующего диалога:

«– Кого вы имели в виду при написании этой книги, профессор?

– Калигулу, конечно. А кого имели в виду вы, господин прокурор?»

Вскоре после этого во дворец прибыл лорд Лонсдейл, и ему должны были подарить бюст хозяина. Но у выбранного образца отсутствовала подставка, и придворный, которому поручили доставить подарок, взял подставку классической статуи, стоявшей в коридоре. Вильгельм, узнав об этом неожиданном лишении имущества римского императора, смеялся от души: «Не сомневаюсь, что это был Калигула».

Тем временем в отношениях Германии с Британией снова наступил беспокойный период, в основном благодаря страсти, появившейся у Вильгельма, к регате в Каусе. Он впервые посетил Каусскую неделю в 1889 году и с тех пор каждый год возвращался вплоть до 1895 года. В 1891 году он прибыл в Лондон с государственным визитом в июле и остановился с большой свитой в Осборне. Там он впервые опробовал свою новую яхту «Метеор» и получил огромное удовольствие. Его бабушка была намного менее довольна вторжением и неоднократно намекала, что «эти регулярные ежегодные визиты не вполне желательны». Дядя Берти (который только что давал показания по делу Транби Крофта) с большим недовольством воспринял намек, что человек его возраста и положения не должен играть в азартные игры с подчиненными. Постоянная необходимость сдерживать темперамент в общении с племянником испортила бы удовольствие от регаты для принца, и он заговорил о том, что не поедет туда. Каприви, предвидя такую возможность, пытался удержать Вильгельма, но не преуспел. «Гогенцоллерны никогда не были популярны в Англии. Я отправляюсь в Каус на регату, и это все». Каприви ответил, что выполнил свои обязанности и снимает с себя всякую ответственность.

Следующей весной королева заезжала в Дармштадт по пути из Италии, и кайзер сделал все возможное, чтобы заманить ее к нему в Берлин. Приглашение было вежливо, но твердо отвергнуто: «Я высоко ценю желание Вильгельма повидаться со мной. Но, по моему мнению, это внук должен навещать престарелую бабушку, а не наоборот». Она была так же тверда с лордом Солсбери, считавшим, что несколько часов беседы с ней могли бы избавить Вильгельма от некоторых его самых диких идей, заявив, что не может держать в узде всех. Последовавший вскоре визит в Каус прошел спокойно. Вильгельм оставался на яхте, а двор, соблюдавший траур по герцогу Кларенсу, имел разумное основание для отказа от его предложения привезти оркестр.

В 1893 году визит оказался богаче событиями. Для начала он оскорбил королеву и принца своим отказом прервать гонку, когда яхты попали в штиль, и в результате пришел на ужин совсем поздно. В воскресенье вечером, когда дядя с племянником ужинали, личный секретарь королевы, очевидно по ее приказу, доставил Вильгельму телеграмму, которую она только что получила. Лорд Роузбери, либеральный министр иностранных дел, оставшись в одиночестве в тишине своего кабинета, дал приказ британской канонерке в районе Бангкока отвергнуть французский ультиматум. Возникла опасность войны. Что предпримет Германия? У кайзера, вернувшегося на яхту, случился нервный срыв.

«Английский флот слабее, чем русский и французский, вместе взятые. Даже с помощью нашего маленького флота Англия все равно будет слабее. Французы хотели заставить Россию действовать, что, учитывая враждебное отношение царя к Германии, может у них получиться. Наша армия недостаточно сильна, чтобы воевать одновременно с Францией и Россией. Но нельзя сидеть спокойно и ждать, когда грянет буря. Германия лишится своего престижа, если не сможет принять заметное участие. Иначе она перестанет быть мировой державой».

В тот момент он был склонен стать на сторону Англии и возглавить все дело. Только в тот момент он позволил воображению опередить факты. Оценка британской военной мощи была предположительно основана на текущей консервативной критике либерального правительства и имела весьма скромную реальную базу. Еще многое должно было произойти, прежде чем сиамский инцидент положил начало европейской войне, а насколько речь шла о военных приготовлениях, по официальным германским оценкам, война с Россией могла произойти сейчас или позже. Трудно сказать, о чем думал импульсивный кайзер, но на следующее утро он отправился на «Метеоре» в море, оставив Эйленбурга обмениваться ядовитыми любезностями с дядей Берти, который «завтракал с десяти до четырех». Когда он вернулся, дело оказалось ложной тревогой, и о нем больше никто не слышал. Только немцы увидели хорошо продуманную цель в том, что почти наверняка было поспешной паникой, в которой они сами нередко участвовали. Вильгельм сделал вывод, что делались попытки заключить союз и что последовавшие объяснения были направлены на сокрытие перемены планов и ухода до французов. Неудивительно, что ему нужно было объяснить эпизод так, чтобы обвинить кого-то другого и, таким образом, скрыть, даже в собственном сознании, память о своей панике.

Была заложена основа для тезиса, который доминировал в германском дипломатическом мышлении в течение следующего десятилетия, – Британия нуждается в Германии больше, чем Германия в Британии, и рано или поздно попросит Германию о помощи. В Германии бытовали разные мнения относительно того, как разъяснить этот момент.

Вильгельм объяснил германскому послу, что делал все возможное, дабы обеспечить взаимную дружбу, однако он бы предал собственные цели, если бы стал навязывать дружбу с Англией своему народу. «Твердая дружба, которой он желал, могла быть только делом времени и продолжительного обмена взаимными любезностями». В тосте в честь герцога Эдинбурга он выразил надежду, что настанет день, когда английский и германский флот будут сражаться вместе, и пообещал, что Трафальгарскя битва Нельсона найдет отклик в сердцах германских моряков. Чтобы ускорить этот день, он призвал военного атташе обратить внимание на последствия для Англии визита царя на французский военный корабль в Копенгагене и сказал послу, что Россия положила глаз на Александретту, как базу для средиземноморского флота, а Франция пытается организовать Тройственный союз, чтобы вернуть Гибралтар.

Другие вроде бы считали уместными более жесткие методы. В январе 1893 года британский посол в Константинополе призвал султана прекратить переговоры с германскими кругами относительно Багдадской железной дороги. Маршал (при подстрекательстве Гольштейна и без ведома Вильгельма) ответил отзывом германской поддержки Британии в Египте. Это был лучший способ обеспечения краткосрочного согласия, чем долгосрочного сотрудничества. Роузбери по этому поводу сказал: «Игру, заключающуюся в причинении вреда себе из желания досадить другому, легко продолжать, когда она, начавшись, идет по нарастающей». В следующем году Роузбери заключил с государством Конго соглашение об обмене территории, которое противоречило обещаниям, данным во время Занзибарского договора. Роузбери сделал вид, что ничего о них не знал. Он был вынужден изменить сделку, но прежде пожаловался, что к нему обращаются тоном, который следовало использовать в Монако. Каприви осознавал опасность и написал на одном из проектов: «Я бы хотел, чтобы содержание было изложено в более вежливой форме, и отметил несколько мест, которые следует изменить». Раньше он попросил германского посла стараться не вызывать подозрения лорда Солсбери в том, что «не естественное развитие событий в мире, а политика Германии вызвала англо-французскую вражду на Средиземном море. Но сам Каприви записал, что «для нас лучшим началом следующей большой войны будет, если первый выстрел прозвучит с английского корабля. Тогда мы определенно сможем перевести Тройственный союз в Четырехсторонний». Немцы читали в своих учебниках истории, что Британия всегда находит кого-то, чтобы воевать за нее на континенте, и были исполнены решимости не дать использовать себя как «британский кинжал, направленный в сердце Европы» (слова Бисмарка). Внешне в таком отношении был смысл, во всяком случае, с точки зрения Германии. Но подразумевающееся предположение, что в любом союзе Британия будет использовать Германию, отвлекало внимание от фундаментального факта: Франция является союзницей России.

В начале лета 1894 году Вильгельм сказал другу: «Я уживаюсь с Каприви, но он не близок мне по духу». Каприви, который, как утверждают, предлагал уйти в отставку десять раз за четыре с половиной года, сам понимал, что так продолжаться больше не может. Его враги утверждали, что канцлера поддерживает только тринадцать голосов одного из осколков партии прогрессистов, на которые она распалась в результате дебатов по армейскому закону. Каприви не любили солдаты за отказ от трехлетней службы, его не любили аграрии за понижение тарифов, либералы за уступки клерикалам, клерикалы за неумение довести эти уступки до конца. Также его не любили сторонники Бисмарка за то, что он его сменил, националисты за уступки полякам и отсутствие активности в вопросе колоний, и его терпеть не мог Гольштейн за то, что он позволял слишком много свободы кайзеру. Каприви и Бото Эйленбург в прусском министерстве, похоже, говорили на разных языках. Тем не менее такова была суть германской конституции, что при всех этих проблемах он мог был оставаться при должности, если бы только сумел сохранить доверие хозяина. Вильгельм не без оснований считал неправильным оставлять на посту министра, который утратил доверие общества, но Каприви сумел завоевать большинство в рейхстаге по всем его основным законопроектам, кроме школьного закона, который не подвергся этому испытанию. Проблема заключалась в том, что это большинство всякий раз состояло из представителей разных партий и фракций, впрочем, это едва ли удивительно, если депутаты имели крайне ограниченное влияние на правительственную политику.

Ирония судьбы заключалась в том, что Каприви ушел, как и пришел, на вопросе социальных реформ. Летом 1894 года по Европе прокатилась волна бомбизма. Вильгельм испугался, а реакционеры получили повод. Как это стало для него типичным, Вильгельм позабыл свое собственное отношение четырехлетней давности и под нажимом фон Штумм-Гальберга и его соратников потребовал действий, хотя, за исключением смутного ощущения, что людям, способным проголосовать за социалистов, нельзя позволять голосовать вообще, никто точно не знал, что делать. Верный своей прежней позиции, Каприви ответствовал, что насилие не изменит мнение людей. Ответ правого крыла сводился к тому, что возможность неудачи не должна мешать правительству, которое понимает свою ответственность, делать то, что оно считает правильным и необходимым. Иными словами, если желаемой цели нельзя добиться конституционными методами, следует отвергнуть не цель, а конституцию. Король Вюртемберга сказал Вильгельму, что, поскольку никто из принцев не клялся исполнять конституцию, ничто не мешает ее ликвидировать. Вильгельм отругал жителей Восточной Пруссии за противодействие своему королю, а потом призвал их бороться за мораль и порядок против сил революции. Сей эвфемизм означал: поскольку они не должны действовать против его воли, он намерен действовать согласно их воле.

Осознав, что его взгляды неприемлемы, Каприви снова предложил подать в отставку. Вместо этого ему было сказано урегулировать свои разногласия с Бото Эйленбургом. Его шансы на это увеличились благодаря тому факту, что, когда в октябре 1894 года прусским министрам был представлен законопроект, отменяющий всеобщее избирательное право, все союзники Эйленбурга покинули его. Правда, Эйленбург дал понять, что невозможность проводить свою политику для него вовсе не означает, что он готов принять политику Каприви. И в критический момент Вильгельм посчитал удобным публично объявить о своей симпатии к солдатам и аграриям. Каприви в очередной раз направил прошение об отставке и в ответ получил телеграмму: «Прошение получено. В одобрении отказано. Остальное устно». Устно Вильгельм уговорил канцлера остаться, после чего с легким сердцем отправился на охоту, считая, что кризис разрешился.

Только кайзер не мог бесконечно ездить на двух лошадях, Эйленбурге и Каприви, когда каждая тянет в другом направлении, тем более что кареты, которые они тянули, империя и Пруссия, неразрывно связаны вместе. Даже Бото Эйленбург осознавал, что не должен оставаться в должности, если его хозяин объявил о доверии Каприви. И он явился к кайзеру с прошением об отставке в руках. Вильгельм был серьезно смущен. «Он пришел ко мне, – рассказывал Филипп Эйленбург, – с бледным измученным лицом, так хорошо знакомым мне по трудным временам, которые мы пережили вместе». Проблема выбора между двумя министрами решалась просто – расстаться с обоими. Но кого назначить взамен? Выбор реакционных кругов, безусловно, Вальдерзее. Но Вильгельм не был готов сделать назначение, за которым последует череда неконституционных актов, – возможно, ему не хватило самообладания, возможно, в нем было живо стремление уважать конституцию, ту самую конституцию, которую он никогда не читал – по крайней мере, как сам утверждал. Кайзер попросил предложений. Филипп Эйленбург в ответ предложил перечислить качества, которые требуются от канцлера: «Человек, не являющийся ни консерватором, ни либералом, ни сторонником римского папы, ни прогрессистом, ни ритуалистом, ни атеистом. Такого трудно найти». Единственным человеком, соответствовавшим указанным выше требованиям, был принц Гогенлоэ, губернатор Эльзаса-Лотарингии. Он был того же возраста, что Бисмарк, когда его уволили, но никто, похоже, не считал это препятствием. И все равно он мог не получить назначения, потому что Вильгельм еще некоторое время обдумывал, как дать Бото Эйленбургу и Каприви достаточно доказательств доверия, чтобы они оба остались. Но Гольштейн в надежде, что Гогенлоэ сумеет воспитать Вильгельма, организовал утечку в прессу заверений, данных Каприви, и это публичное свидетельство того, что над ним взяли верх, сделало положение Эйленбурга невыносимым. А Каприви, хотя был рад отрицать свою причастность к появлению статьи, отказался опровергнуть ее точность и, в конце концов, сделал уход Эйленбурга и Микеля условием того, что сам он останется. В течение нескольких часов его отставка была принята, и он с большим достоинством удалился с политической арены Германии навсегда. Спустя пять лет он умер, как утверждают, от разбитого сердца. До самого конца он был убежден, что подвел своего хозяина в минуту нужды. Впоследствии Вильгельм упоминал о Каприви как о человеке, родившемся под несчастливой звездой, жаловался, что тот «пытался учить меня моему делу» и «никогда не оказал мне ни одной любезности». Но несчастье Каприви заключалось в попытке, без особой искусности или воображения, честно делать свою работу, и если в «новом курсе» действительно могло быть что-то новое, то это новшество должно было заключаться в проведении умеренной политики, такой как политика Каприви. Но Вильгельм, вероятно не вполне осознавая это, старался жить в то же время по другим идеалам. Гольштейн обвинял его в том, что кайзер относится к рейхстагу и народу как к чему-то ничтожному. Но это было не вполне справедливо. Вильгельм искренне хотел быть современным монархом, быть выше политики, объединить людей и действовать им во благо. Но он также позволил себе стать пленником отжившей свой век элиты. Не имея достаточно сил, чтобы отвергнуть кодекс, который она ему навязала, он выказывал свою верность, преувеличивая ее догматы. Таким образом, по завершении четырехлетнего эксперимента он не был готов оскорбить свою свиту, избавившись от Бото Эйленбурга, который принадлежал к элите, и оставив Каприви, которого все ее члены ненавидели. С другой стороны, никто и не делал вид, что Каприви добился несравненных успехов или что Гогенлоэ – воплощение прусского мировоззрения.

Глава 8

Переломный момент

В «дяде Хлодвиге» Вильгельм получил канцлера, который был не только родственником Доны, но и своего рода германским Сесилом, который мог разговаривать на равных с большинством принцев Европы. Его супруга, с которой он, как правило, говорил по-французски, принесла ему обширные поместья в России. Один его брат был крупным чиновником при австрийском дворе, другой – кардиналом. Только с Британией не хватало связей. Убежденный католик, едва не отлученный от церкви из-за вопроса папской непогрешимости, он приписывал иезуитам все те неприятности Германии, которые не приписывались юнкерам. Став послом во Франции после 1870 года, он с таким энтузиазмом окунулся в удовольствия парижской жизни, что привлек внимание полиции. В 1870-х годах он заявил, что здоровье не позволяет ему стать канцлером, тем не менее в свои семьдесят пять чувствовал себя весьма неплохо. «Его меланхоличный внешний вид мог шокировать людей, его не знавших. Много лет он выглядел усталым и измученным, хотя его ум был свеж и бодр. Либерал, которому не нравились тарифы, и баварец, которому не нравились пруссаки, он не симпатизировал консерваторам-аграриям. Теперь два главных поста в империи находились в руках южных германцев. Являясь исключением из правила, что маленькие люди всегда самоуверенные и напористые, он обладал спокойствием и великодушием человека, которому никогда не приходилось волноваться из-за статуса. Он считал своей задачей организовать людей так, чтобы они работали в гармонии, а не проводить политику, провоцирующую конфликты. На самом деле он имел все необходимые качества, чтобы эффективно руководить правительственной машиной или, по крайней мере, сплоченной командой. С Вильгельмом он обращался довольно умело, редко сразу выступал против его проектов, но выжидал время и, когда появлялся новый интерес, начинал высказываться относительно достоинств прежнего. Обычно человек сговорчивый, Гогенлоэ мог проявлять неожиданную твердость. На одну из наиболее возмутительных попыток Вильгельма вмешаться в процесс управления он ответил: «Я канцлер империи, а не мальчик на побегушках и знаю, о чем говорю». И все равно престарелый государственный деятель был не тот, в ком нуждалась Германия в создавшейся ситуации. Без активных реформ делать было нечего – только ждать революции. Гогенлоэ определенно не был человеком, способным на активные инициативы в политике или методичное усовершенствование машин. На самом деле, будь он таковым, не получил бы должность.

Хотя Бисмарк делал вид, что приветствует выбор, новый канцлер не был популярен среди тех, кто рассчитывал на сильного человека с сильными (или, иными словами, недемократическими) методами, и нападки на режим продолжились. Внутренняя политика Гогенлоэ была основана на принципе, что «нельзя править только с консерваторами, если ты не готов ликвидировать конституцию. А подобное в Германской империи невозможно». Поэтому, когда в мае 1895 года рейхстаг отверг законопроект против подстрекательства к бунту, он был отложен. Реакция Вильгельма на эту новость была следующей: «Мы остались с пожарными шлангами на каждый день и патронами на крайний случай». Но Эйленбург ему указал, что если правительства попытаются добиться своего, влияя на право голоса, министры в более демократических федеральных государствах рискуют получить импичмент от своих парламентов за нарушение имперской конституции. Следовательно, их поддержки можно не ждать. А когда дойдет до дела, короли Саксонии и Вюртемберга проглотят все злые слова, которые могли бы высказать (отчасти из убеждения, что Вильгельм сделает то же самое). Федеральное правительство, начиная решительные действия, может оказаться в затруднительном положении, из которого его может спасти только вмешательство Бисмарка. Неудивительно, что Вильгельм всячески старался этого избежать, считая, что такое унижение хуже смерти. Следовательно, хотя он продолжал призывать к решительным действиям, но никогда не оказывал слишком сильного давления на Гогенлоэ, чтобы преодолеть его оппозицию, и не доводил до положения, когда надо было бы назначить нового канцлера, более сговорчивого.

Царь Александр III едва ли бы восторженным поклонником немецкого кайзера, но в 1894 году на трон взошел его сын Николай II, человек молодой и слабый. Вильгельм рассчитывал очаровать его и сделать своим верным сторонником. На самом деле «поток писем Вилли (все на английском) скорее докучал Ники, чем впечатлял его», однако попытки обескуражить его оказались тщетными. Их цель отделить Россию от Франции даже не скрывалась.

«Республиканцы, по существу, являются революционерами, и, как правильно говорят наши верные подданные, с ними надо обращаться, как с людьми, заслуживающими расстрела или повешения… Кровь их величеств все еще лежит на данной стране. Взгляни на эту страну, разве она сумела с тех пор снова стать счастливой и спокойной? Разве она не шаталась от одного кровопролития к другому? Ники, поверь моему слову, проклятье Бога навсегда заклеймило этот народ. Мы, христианские короли и императоры, имеем лишь один священный долг, возложенный на нас небом, – это поддерживать принцип „Божьей милостью“. Мы можем поддерживать хорошие отношения с Французской республикой, но никогда не будем близкими к ней».

Тем временем русско-германское сотрудничество принимало практические формы. В апреле 1895 года японское нападение на Китай, имевшее место из-за отсутствия согласия по Корее, привело к появлению Симоносекского договора, по которому Япония получила существенные преимущества. Россия увидела в этом угрозу своим дальневосточным интересами и решила настаивать на изменении условий договора. Она пригласила Францию и Германию для совместного предъявления претензий, от которых Британия предпочла воздержаться. Французы не собирались покидать своих союзников, а немцы – позволить французам монополизировать дружбу с Россией. Более того, Вильгельма взбудоражил предстоящий раскол Китайской империи и долгосрочная азиатская угроза Европе. Он сказал царю, что «великая задача будущего России – поддерживать отношения с азиатским континентом и защищать Европу от набегов желтой расы. В этом я всегда на вашей стороне».

Более определенно он выразился в разговоре с одним из своих чиновников: «Мы должны попытаться привязать русских в Восточной Азии, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток».

Русский, французский и германский послы прибыли в японское министерство иностранных дел, но если двое первых смягчили свои письменные послания вежливыми объяснениями, немец, известный своей нелюбовью к стране, в которой был аккредитован, повторил во всех подробностях инструкции, полученные от Гольштейна, не сделав ни одной попытки прикрыть их плащом дипломатического языка. «Мои замечания, – сказал он, – произвели явное впечатление». Их последующее воспроизведение японцами, когда они дали немцам выбор между войной и эвакуацией Цзяо-Чжоу, показывает, что впечатление продлилось девятнадцать лет.

Другой спорной территорией оказалась Армения, где деспотичные действия турок по подавлению восстания вызвали сильное негодование Запада. Лорд Солсбери предложил международное соглашение по способу раздела Турции, предвидя ее крах. Гольштейн увидел в этом тайный план поссорить Австрию с Италией, подозревая, что планы Тройственного союза направлены на поддержание этой цели. Вильгельм, отбывший в Каус с четырьмя линкорами и посыльным судном, был предупрежден, что эту идею нельзя поддерживать. По прибытии его встретила газетная статья, в которой этот вопрос объединялся с его китайской политикой. Его первый разговор с Солсбери дважды прерывался персонажем, которого называли «толстый старина Уэльс». Премьер-министр смог только поднять вопрос раздела, и Вильгельм категорически отверг предположение, что Турция на грани краха. Гацфельд, германский посол, иначе истолковал намерения Солсбери. Он увидел в предложении план занять Россию на Ближнем Востоке и отделить ее от Франции. Такой подход был выгоден для Германии, и Вильгельм предложил Солбери встретиться еще раз.

Его свита, однако, решила сэкономить время и передать сообщение по телефону. Единственное устройство для его приема в Осборне располагалось в бильярдной и охранялось лакеем. Поскольку премьер находился с королевой, сообщение принял лакей. Но Солсбери посчитал вербальное сообщение, переданное таким образом, слишком незначительным, чтобы заслуживать внимания, и на следующее утро уехал, так и не повидавшись с кайзером, который два часа сидел на своей яхте, дожидаясь ответа.

«Вилли, – писала королева, – немного раздражен». «Кайзер, – писал Солсбери, – еще не оправился от интоксикации, вызванной приходом к власти. На самом деле она становится только сильнее».

Оба государства, Китай и Турция, совмещали значительные размеры и независимость со слабостью и неэффективностью. Разделить слабых – для мощной, быстро развивающейся державы единственная альтернатива, так же как в период, когда колониальный раздел был уже завершен, сражение с сильными. Индустриализация сделала войну в высшей степени разрушительной, а значит, достойной некоторого порицания, но экспансия все еще считалась естественным следствием силы. В мире, таком, как он есть, большие владения связаны с ответственностью. Таким имуществом владеть весьма непросто. Другая, в чем-то похожая территория – Бурская республика Трансвааль. После того как в 1886 году были открыты золотые рудники, около 15 тысяч немцев осели на Ранде, и туда было инвестировано большое количество германских капиталов и напрямую, и (в результате запрета немцев на сделки с золотыми акциями) через лондонскую биржу. Энергичный германский консул в Претории при каждой возможности поддерживал более близкие отношения. Только независимость Трансвааля была ограничена положением Лондонской конвенции 1884 года, лишившим республику права заключать соглашения с другими странами. Лондон трактовал его как лишение третьих сторон любых прав вмешиваться в англо-бурские отношения. Берлин не был согласен с таким взглядом. И если британцы считали, что имеют дело с непокорным вассалом, немцы были уверены, что помогают Давиду одолеть Голиафа. Трудности между бурами и деловыми кругами Йоханнесбурга множились. Британцы исполнились решимости не допустить внешнего вмешательства, а немцы – не дать ситуации измениться за их счет. Напряжение усилилось после открытия в июле 1895 года железной дороги, в основном построенной на немецкие деньги, от залива Делагоа в Преторию. Это не только лишило Капскую колонию монополии на перевозки к Ранду, но позволило немцам добираться до республики, не пересекая британскую территорию. Вильгельм, по-видимому вынашивавший мысль превращения Трансвааля в германский протекторат, отправил поздравительную телеграмму по поводу открытия дороги, которая была встречена в Лондоне недоумением, а в Германии – аплодисментами.

В октябре 1895 года сэр Эдуард Малет, в течение десяти лет бывший британским послом в Берлине, уезжал домой. В последнем разговоре он предостерег Маршала от симпатий и открытой поддержки Германией буров. По его мнению, немцы не осознавали, насколько вопрос важен для Британии. Терпение Британии не безгранично, и последствия для Германии могут быть весьма серьезными. Маршал вполне справедливо возразил, что Германия не может отвечать за нелюбовь буров к англичанам, и, если германские министры позволят статус-кво измениться, они навлекут на себя гнев нации. Вильгельм чрезвычайно оскорбился. «И это вдобавок ко всему! – воскликнул он. – Угрожать нам, когда мы так нужны в Европе!» Он пожаловался на «угрожающий тон» и стал рассказывать всем и каждому, что Малет зашел так далеко, что упоминал слово «война», чему нет никаких свидетельств. Когда Солсбери подтвердил, что Малет действовал по собственной инициативе, не получив инструкций, Вильгельм записал: «Все это очень хорошо; мы должны постараться максимально использовать этот инцидент, среди всего прочего, для военно-морских требований, чтобы защитить нашу растущую торговлю». Как только Малет ушел с дороги, Вильгельм использовал более благожелательный, но менее ортодоксальный канал, военного атташе полковника Суэйна, чтобы передать Англии следующую информацию. Если у нее еще осталась сила духа и она желает выбраться из изоляции, в которую ее завела политика эгоизма и запугивания, она должна сделать открытый выбор – или присоединиться к Тройственному союзу, или выступить против него. Имея за собой Германию и Австрию, она сможет противостоять любым планам русских, нацелившихся на Константинополь, форсировав Дарданеллы.

Британские министры стали подозревать – и это вполне объяснимо, – что буры получили больше официальной поддержки от Германии, чем казалось. Но не только они обеспокоились из-за поведения кайзера. Гольштейн указал Эйленбургу, что замечания относительно Дарданелл достаточно повторить в Санкт-Петербурге, чтобы русские сразу напали на Германию. Он предвидел подобное еще годом раньше: «Теперь я советую позаботиться, чтобы не попасть в историю черным рыцарем, который был рядом с императорским странником, когда тот заблудился… Кто даст хороший совет кайзеру в такое серьезное время? Старый джентльмен [Гогенлоэ] ведет себя, словно он помощник дворецкого. Вы до сих пор думаете, что мы должны предоставить нашему хозяину решать все своей императорской волей, повинуясь интуиции? Для его величества импульсивные действия могут иметь последствия, которые удивят не только его, но и вас. Вы окажетесь в лучшем положении, если будете точно знать, что надо делать, убедившись в неправильности поговорки: „Король не может ошибаться“. Она была придумана в стране, где у короля не было никакой реальной власти».

Вильгельм сильно нервничал. Отчасти это объяснялось вернувшимися проблемами с ухом. Кризис в прусском министерстве ухудшил его состояние. Несколько лет рейхстаг настаивал на проведении прусских военных трибуналов, как в Баварии, открыто. Этот тривиальный вопрос стал символом отношений между солдатами и гражданскими лицами. В то же время генералы негодовали из-за политического вмешательства, а политики чувствовали необходимость утвердить свою власть. Вильгельм под влиянием своей военной канцелярии без колебаний присоединился к солдатам. Военный министр, сам солдат, посчитал целесообразным отступить по этому вопросу, чтобы рейхстаг поддержал увеличение численности армии. Канцлер не мог противиться предложению, которое сам же помог сформулировать для баварцев. Келлер, министр внутренних дел, который уже заручился расположением Вильгельма, показав себя более реакционным, чем его коллеги, оказался достаточно бестактным, чтобы раскрыть императорскому двору ход обсуждений в министерском совете. Его коллеги, возглавляемые Маршалом, после этого объявили, что, если он не уйдет в отставку, они уйдут в отставку все вместе. Вильгельм пожаловался, что такое поведение нарушает неограниченную свободу короля Пруссии выбирать министров. Гогенлоэ убедил его уступить, но он сделал это неуклюже и с большим недовольством. Такова была атмосфера в конце декабря, когда пришла информация о рейде Джеймсона на Трансвааль. На первый взгляд Британия играла на руку немцам. Она как раз находилась в разгаре спора с Соединенными Штатами из-за Венесуэлы и сумела оскорбить итальянцев, не обратив особого внимания на их поражение в Абиссинии. Хотя британское правительство весьма оперативно отреклось от Джеймсона, считалось, что министр по делам колоний Чемберлен поддерживал его сторонников. Он даже не пытался остановить рейд, сделав вид, что ничего не знает о нем. Маршал старался объединить Европу против Британии, имея в виду в конечном счете убедить ее в необходимости для нее германской дружбы. Но отречение Британии от Джеймсона выбило почву из-под ног Маршала, уже готовившегося к разрыву дипломатических отношений, а поражение Джеймсона сделало ненужной подготовку к отправке пятидесяти морских пехотинцев из залива Делагоа в Преторию, имея целью показать, что Германия не позволит Британии аннексировать Трансвааль.

Вильгельм, заверивший царя, что никогда не позволит Британии занять Трансвааль, терял терпение. Говоря с военным министром о военных трибуналах, он использовал такие выражения, что, будь на его месте кто-то другой, дуэль была бы неминуемой. В день Нового года он сказал генералам, что ни при каких обстоятельствах не согласится на эту меру. Посол в Санкт-Петербурге, увидевшийся с кайзером в тот же вечер, записал, что тот кипел от гнева и уже готов был сражаться с Англией. Он уже составил проект телеграммы, адресат которой и точное содержание неизвестны, но, судя по всему, Трансвааль объявлялся германским протекторатом. Однако повод для ее отправки был ликвидирован победой буров, и утром 3 января кайзер в сопровождении трех адмиралов явился к Гогенлоэ, чтобы разобраться в новой ситуации. Было обсуждено несколько вариантов развития событий – международная конференция, отправка подкрепления в Делагоа и отправка миссии, чтобы выяснить, в какой помощи нуждается Крюгер. Первый был отвергнут из опасений оскорбить буров, второй – потому что мог привести к войне с Британией. В разгар встречи один из чиновников был откомандирован, чтобы составить поздравительную телеграмму Крюгеру. По пути он встретил Гольштейна, и тот, узнав, что происходит, выразил сомнение. «Не надо вмешиваться, – сказал маршал, – вы понятия не имеете, какие идеи там обсуждаются. Все остальное намного хуже». Эта история вкупе с другими свидетельствами долгое время заставляла историков думать, что министры предложили телеграмму в качестве отчаянной меры, желая во что бы то ни стало отговорить Вильгельма от насильственных действий. Однако Вильгельм двадцатью пятью годами позже утверждал, что телеграмму навязали ему министры, вопреки его воле, и впоследствии появились свидетельства того, что в этом утверждении что-то есть. Кто бы ни был автором, текст телеграммы следующий: «Я выражаю вам свои искренние поздравления с тем, что вы вместе с вашим народом смогли, не призывая на помощь дружественные державы, собственными силами восстановить мир, нарушенный вторгшимися в вашу страну вооруженными бандами, и обеспечить независимость вашей страны от нападений извне»[28].

Опасения кайзера, что телеграмма вызовет недовольство в Британии, оказались настолько же обоснованными, насколько упорные заверения его министров, что только это удовлетворит Германию. Диаметрально противоположные реакции двух народов – самый неприятный аспект проблемы. Британцев она возмутила, как непрошеное вмешательство во внутренние дела со стороны того, кто, являясь внуком королевы, должен был их поддержать. Ее посчитали знаком, что враждебность к Британии, широко распространенная среди немецких народов, разделяется их лидерами. Ее также сочли раздраженным высказыванием того, кто бессилен повлиять на ситуацию. Послание президента Кливленда относительно Венесуэлы, хотя оно было едва ли менее обидным, привлекло намного меньше внимания. «Общественное мнение, – сказал Гацфельд, – изменилось всего за одну ночь и не в нашу пользу». За несколько дней кайзер получил от сорока до пятидесяти оскорбительных писем, в основном анонимных. Когда в первом королевском драгунском полку Вильгельм был произведен в полковники, королева назвала этот акт «достойной сожаления охотой за форменными одеждами», разорвала его портрет и бросила в огонь. Принц Уэльский говорил о «неуместном недружественном акте» и дурном вкусе своего племянника. Он выразил откровенное недоумение вмешательством императора в дело. Южноафриканская республика не является независимым государством в полном смысле этого слова и находится под сюзеренитетом королевы. (На самом деле, хотя слово «сюзеренитет» было включено в Преторийскую конвенцию 1881 года, в Лондонской конвенции 1884 года оно не повторялось.) Принц выразил надежду, что племянник в этом году не приедет в Каус, и потребовал, чтобы мать устроила Вилли хорошую трепку.

Спустя восемнадцать лет британский посол в Берлине сказал своему бельгийскому коллеге, что непонимание между Германией и Британией началось с телеграммы Крюгеру. Во время ее отправки посол в Риме сказал своему германскому коллеге, что британцы никогда не забудут пощечину, данную кайзером. Все зашло слишком далеко. Телеграмма удивила британский народ больше, чем британских министров, но даже с учетом этого положение не было безнадежным и его можно было урегулировать умелой рукой. Рейд Джеймсона был не самым заслуживающим похвалы эпизодом в британской истории, и, оглядываясь назад, можно утверждать, что негодование было преувеличено. Бисмарк, считавший что ссылка на дружественные державы была ошибкой, не без оснований заявил, что телеграмма могла быть послана Крюгеру и лордом Солсбери. Королева выказала верное понимание ситуации. Она сказала сыну, что «резкие ответы и язвительные замечания только раздражают и приносят вред; в суверенах и принцах их быть не должно. Ошибки Вильгельма исходят из импульсивности и самомнения, в то время как спокойствие и твердость – самые надежные орудия в подобных случаях». Письмо, которое она написала Вильгельму, – великолепный пример обоих качеств. Он не мог ни воспротивиться ее словам, ни отмахнуться от них. Она четко сказала ему, что считает его действия суровой ошибкой и они причинили ей боль. Письмо «доставило удовольствие» Вильгельму, который легко оправдал себя нежеланием оскорбить Британию, выразив удовлетворение тем, что непокорный слуга королевы потерпел поражение. Этот же аргумент использовал Маршал, но королева нашла его «неубедительным и нелогичным». Надежды принца Уэльского претворились в жизнь. Кайзер не приехал в Каус ни в том году, ни в течение следующих нескольких лет. Вместо него в Балморал прибыл царь, о котором лорд Солсбери с удовлетворением сказал: «Он совсем не такой, как тот другой император».

Тремя годами позже Сесил Родс был принят кайзером, несмотря на то что был одет в пиджачную пару, и разговор зашел о рейде Джеймсона.

«Понимаете, – сказал Родс, – я был непослушным мальчиком, и вы захотели выпороть меня. Теперь мой народ готов выпороть меня за то, что я был непослушным мальчиком, но, если это сделаете вы, люди скажут: „Нет, если это кого-то и касается, то исключительно нас“. В результате вы, ваше величество, стали не любимы английским народом, а меня так никто и не выпорол».

Этот комментарий ярко показывает главный критический отзыв о германской политике в этом эпизоде. Другим была ее явная неспособность повлиять на ход событий в Южной Африке. Когда Британия была наиболее уязвима, немцы не особенно старались дать понять, что их дружба ей необходима. Организация Британией «летающей эскадрильи» для плавания в Северном море, хотя и планировалась до телеграммы, правда с учетом Венесуэлы и Южной Африки, подчеркнула ее бессилие. Не случайно через три дня после отправки телеграммы Вильгельм провел два совещания относительно увеличения германского флота.

Морская лихорадка Вильгельма имела за собой больше, чем даже его ненасытное желание быть в каждой бочке затычкой. Юношеские воспоминания о Киле и Плимуте, изучение военно-морской истории, память о британском морском параде 1839 года, книга адмирала Мэхэна об особом значении военно-морского флота для государства (которую он прочел в 1894 году) и очарование Кауса – все сыграло свою роль. Однако в корне его отношения к флоту были неоднозначные отношения любви-ненависти к стране своей матери. Он хотел флот, потому что флот был у англичан, потому что без флота нельзя называться мировой державой, потому что это был способ обратить на себя внимание англичан, сделать Германию привлекательным союзником. Понятно, что в ранние годы своего существования германский флот едва ли был для кайзера источником удовлетворения. В 1864 году его превзошел флот датчан. Довольно долго он считался второстепенной частью армии и им руководили генералы. В 1888 году пришлось испытать немалые трудности, собирая эскадру для сопровождения Вильгельма, отправлявшегося с государственным визитом в Россию. Тяжелые броневые плиты приходилось импортировать из Англии. В 1895 году из-за необходимости обеспечить контингенты для международных эскадр одновременно на Дальнем Востоке и в Эгейском море ресурсы были истощены до предела.

Вильгельм делал, что мог. Придя к власти, он создал собственную военно-морскую канцелярию, аналогичную военной и гражданской. Годом позже он отделил флот от военного министерства и создал имперское морское министерство с пятью командными инстанциями, непосредственно подчиненными кайзеру. К большой радости семейства Круппов, Германия стала собственными силами производить броневые пластины. Но дел предстояло еще много, и быстрому движению вперед мешали два препятствия. Первое заключалось в общепринятой стратегической теории, которая ограничивала задачи германского флота береговой обороной и поддержанием порядка в заморских владениях. Для этой цели было достаточно крейсеров и небольших кораблей. Линейный флот – ненужная роскошь. Второе препятствие – отсутствие общественного интереса. Большинство германских государств не имели морских традиций. Солдаты презирали моряков и не желали усиления конкурентов – претендентов на государственный кошелек. Представлялось сомнительным, что государство может себе позволить и первоклассную армию, и первоклассный флот. Рейхстаг не видел оснований тратить деньги на корабли. Мысли Вильгельма о перевороте отчасти были вызваны страстным желанием сделать для флота то, что его дед в совершенно других обстоятельствах по наущению Бисмарка сделал в 1862–1866 годах для армии. После телеграммы Крюгеру он говорил о крупнейших ассигнованиях на флот и, когда Гогенлоэ и морской министр сказали, что ему повезет, если его годовой бюджет не урежут, взорвался, заявив, что если распустит рейхстаг, то легко найдет людей, которые профинансируют его мечту. Годом позже рейхстаг действительно урезал годовой бюджет на двенадцать миллионов марок, отчасти потому, что Вильгельм в критический момент оскорбил центристов, сказав, что его деда в Средние века непременно канонизировали бы. После этого кайзер написал письмо своему брату Генриху, назвав в нем депутатов «неотесанными грубиянами и негодяями». Генрих посчитал необходимым зачитать эту часть письма экипажу своего корабля. Кайзер поклялся, что добьется отмены решения, даже если ему придется ликвидировать конституцию и заменить рейхстаг органом, состоящим из делегатов разных государственных парламентов.

Тем временем Вильгельм, благодаря своему упрямству, сумел модифицировать предложения относительно военных трибуналов. На вопрос Гогенлоэ, согласятся ли с ними министры, кайзер ответил: «Армия и ее внутренние дела не касаются министров и по конституции являются личным делом короля. Поэтому министры не могут брать на себя конституционную ответственность за армию, которой командую я».

Такого же взгляда придерживался главный адъютант кайзера фон Плессен, который говорил, что армия должна остаться «изолированным органом, куда никто не должен осмеливаться заглянуть критическим взглядом». Военная канцелярия перевела в список отставников пятерых генералов, поддерживавших прежние предложения по военным трибуналам, а осенью 1896 года был смещен и военный министр. Но проблемы все равно остались. Вальдерзее и другие генералы стали опасаться, что, если социал-демократия будет распространяться и дальше, в армию станут приходить недовольные молодые люди, на которых нельзя будет положиться в случае чрезвычайных ситуаций. Но если от призыва придется отказаться, как от слишком опасного мероприятия, как Германия сможет надеяться отразить численно превосходящие силы противников? А значит, надо остановить социалистов, пока еще не слишком поздно. Это отношение разделяли аграрии, призывавшие правительство выступить против самой идеи социализма. Такой подход в корне противоречил политике Берлепша, который вел курс на расположение к себе рабочих, благодаря законодательным актам, защищавшим их интересы. Одновременно он признавал, что потребуется терпение, прежде чем будут достигнуты результаты. Обнаружив, что его предложения не только блокируются, но и в них включаются реакционные уступки правым, он ушел в отставку, вызвав императорское недовольство.

«Он, по-видимому, приобрел большую важность в парламенте и в стране, благодаря его репутации. Он не вполне правильно понимает конституцию. Если я им доволен, этого достаточно, и все остальное не имеет значения».

Но даже у более важных министров имелись проблемы. Министр внутренних дел Беттихер впал в немилость за то, что не протестовал, когда по поводу важного события в Гамбург прибыл он и несколько социалистов, а мэр счел уместным обойтись без привычных приветствий императору. Вскоре после этого кайзер произнес речь, в которой назвал советников своего деда «инструментами его высочайшей воли». Лидер прогрессистов Рихтер резко высказался об этом выражении в рейхстаге, после чего раскритиковал Вильгельма за импульсивность и непоследовательность, а его министров за то, что они являются всего лишь послушными инструментами. Неспособность Беттихера занять твердую позицию по отношению к такой оппозиции стала последним гвоздем в крышку гроба. Тем временем Маршал посчитал своим долгом привлечь берлинскую газету за клевету, и тем самым он вскрыл любопытный факт: ведущий полицейский чиновник постоянно снабжал прессу дискредитирующими и клеветническими материалами, некоторые из которых были направлены непосредственно против министров. Полицейский, действовавший скорее по наущению Бисмарка, чем по собственной инициативе, также отвечал за личную безопасность кайзера. Истец, таким образом, оказался скорее успешным, чем популярным, и это было не единственное основание для его обвинения.

В феврале 1897 года вспыхнуло восстание на Крите, лидеры которого объявили о переходе острова от Турции к Греции, тем самым сразу возродив вопрос: Турция сохраняет целостность благодаря чьей-то поддержке или все же распадается. Разные державы подозревали друг друга, но были заняты в других местах и потому пришли к весьма ловкому компромиссу: Крит остается турецкой провинцией, но получает автономию под властью греческого принца. Турки восхищались Вильгельмом после его визита в Константинополь в 1889 году, и, хотя его сестра была замужем за греческим кронпринцем, он возглавил международную морскую демонстрацию силы, заставившую греков вывести свои войска. В Британии, однако, дни джингоизма уже прошли, и новое поколение не выказывало особых симпатий к Турции. В основном оно симпатизировало Греции, а это отношение Вильгельм критиковал на том основании, что оно может поссорить Англию с Австрией и даже, если страна будет поддерживать раздел Турции, привести к европейской войне. Результатом стал острый конфликт взглядов с королевой.

«Я бы хотела, чтобы сэр Ф. Ласселес передал германскому императору от меня, что я шокирована и удивлена его резкими словами против страны, в которой живет его сестра».

«Получил грубый ответ от Вильгельма en clair[29], а моя телеграмма была зашифрована». (Его любимый трюк.)

«Получил еще одну высокопарную телеграмму от Вильгельма, тоже en clair».

«Нет никакой надежды, что греки смогут выплатить часть компенсации… но другие страны выказывают нерасположен-ность, а Германия намерена заставить, а вовсе не просить Грецию. Все это из-за позорного поведения Вильгельма».

Маршал подвергся допросу в рейхстаге относительно германской политики и оказался достаточно безрассудным, чтобы дать ответы. Вильгельм счел это неуместным.

«Главный шаг в решении этой проблемы был сделан мной лично, и потому я являюсь единственным человеком, который может дать рейхстагу информацию… Вернувшись в Берлин, я вызову их в замок и дам полный отчет об отношении моего правительства к этому вопросу».

На это Эйленбург заметил, что изучение Вильгельмом конституционного права явно не было завершено, когда он пришел к власти, а Гогенлоэ напомнил, что отчеты о правительственной позиции открыты для критики, от которой император должен быть защищен. Но все это также привело в 1897 году к ряду министерских перемен по разноречивым мотивам. Вильгельм и некоторые представители его свиты желали освободиться от министров, не добившихся успеха или слишком упрямых, и заменить их другими, более внимательными к императорским капризам, чтобы иметь большинство в рейхстаге. Однако Эйленбург и Гольштейн видели необходимость найти кого-нибудь способного управлять кайзером и служить посредником между ним и партиями. Они нашли такового в лице посла в Риме Бернхарда фон Бюлова, который стал министром иностранных дел. Маршал отправился послом в Константинополь. Беттихер и Холлман, морской министр, тоже ушли в отставку. Их сменили граф фон Посадовски и адмирал фон Тирпиц. Все три новых назначенца впоследствии сыграли важные роли.

Бюлов, которому в 1900 году предстояло стать третьим канцлером Вильгельма, казалось, идеально подходил для регулирования сложных отношений между кайзером, министрами и рейхстагом. Он обладал блестящим острым умом, не утруждал себя особенной щепетильностью, был изысканно вежлив и полностью лишен национальных предрассудков. Этот человек всегда мог мгновенно изменить ситуацию к собственной выгоде шуткой, уместным вопросом или находчивым ответом. «Он высок, строен, лишен чопорности. Его дружелюбное лицо с умными глазами украшают небольшие светло-серые усики; в остальном он неизменно чисто выбрит. Он похож на старого отставного лейтенанта, покинувшего действительную службу, потому что ему надоели краги». Бюлов был на тридцать семь лет старше Гогенлоэ, обладал большей приспособляемостью и политическим чутьем, чем Каприви, быстро оказался в милости у хозяина – за счет Эйленбурга, и получил прозвище Бисмарка нового времени. Как заметил один проницательный наблюдатель, он мог поймать много мышей, благодаря умению приготовить для каждой ее любимый вид сыра. Он придавал большое значение благоприятным отзывам в прессе и не брезговал никакими средствами, чтобы их обеспечить. Тем не менее в конце карьеры он заслужил не самый лестный отзыв, как тот, что дал Тацит Гальбе: Consensu omnium сарах imperii nisi imperasset[30]. Можно процитировать и своего домашнего хрониста: «Под блестящей краской нет ничего, кроме штукатурки». Амбиции и тщеславие привели его к умению довольствоваться краткосрочными эффектами и искусственными решениями. Хотя, возможно, Бюлов управлял Вильгельмом искуснее, чем те, кто был до и после него, он тоже зачастую достигал своих целей лестью, и его успехи были скоротечны. Он оставил фундаментальные проблемы нерешенными, нередко упускал возможности. Его кругозор и его смелость были одинаково неадекватны. Его большая культура, которая должна была помочь ему преодолеть условности своего времени, использовалась для чисто декоративных целей. Согласно Гольштейну, Бюлов читал больше Макиавелли, чем мог переварить. Тирпиц как-то сказал, что намазанный маслом угорь – пиявка по сравнению с ним. Он презирал детали и позволял подчиненным самим находить свой путь. Те, кому посчастливилось добиться у него интервью, находили его вполне расположенным поболтать, и при этом его не заботило, что он кого-то заставлял ждать. Он не был сильной личностью и не обладал моральной стойкостью, и правление, начавшееся при столь многообещающих обстоятельствах, принесло много вреда Вильгельму и Германии.

Посадовски был выходцем из семьи чиновников, получивших дворянство, и имел репутацию реакционера. На самом деле он был индивидуалист, веривший, что законодательство – необходимое зло, и боялся, что государство возьмет на себя слишком многое. Он сожалел, что Германия стала индустриализованной страной, и считал рабочий люд безвозвратно потерянным для национального дела. Проявляя очевидную непоследовательность, он выступал за укрепление федерального правительства за счет отдельных государств, и как часть этой политики, обеспечил переход ответственности за социальную политику от прусского министерства торговли к федеральному министерству внутренних дел. Здесь он вовсю развернулся. Гогенлоэ и Бюлов были заняты иностранными делами, а кайзер не интересовался тем, что, по его мнению, было простым управлением. Посадовски, выдающийся труженик, обладал способностью быстро схватывать все детали и активно ее использовал. Практический контакт с социальными вопросами расширили его кругозор, и за десять лет в должности он принял ряд ненавязчивых мер, которые постепенно сделали режим более терпимым для рабочих. То, что он не сделал больше, несомненно, связано с его ограниченностью как политика. Посадовски всегда был холоден и сдержан, не блистал изысканными манерами, решения нередко бывали неудачными. Говорили, что «он изображает человека с твердым характером и принципами, но, когда появляются трудности, о твердости забывает».

Уинстон Черчилль характеризовал Тирпица как «искреннего, упорствующего в заблуждениях недальновидного пруссака», только эта характеристика не дает понимания проблемы, которую этот человек представляет для историков. Холден считал его более компетентным, чем Бетман-Гольвег, отмечая его энергию, организаторские таланты и политическую ловкость. Такие качества невозможны без значительного интеллекта. Но разумный человек не мог не видеть, что морская политика, которую он проводил, рано или поздно приведет к столкновению с Британией. Было ли это столкновение его целью? Сам он такую возможность отрицал, однако это едва ли следует считать убедительным доказательством, поскольку о честолюбивых планах против соседей не принято говорить открыто. Некоторые свидетельства предполагают, что это действительно было его целью. Если так, как он намеревался обеспечить Германии шансы на успех, учитывая очевидное превосходство Британии на море? Впрочем, люди, которые сильно желают что-то сделать, всегда могут найти причину, оправдывающую их курс. Как будет видно в дальнейшем, целый ряд теорий, скорее правдоподобных, чем убедительных, появился в самое время, чтобы скрыть фундаментальную слабость германского флота. Кроме того, Тирпиц считал само собой разумеющимся, что германская внешняя политика будет вестись с упором на кораблестроительную программу. Если бы это не такое уж неразумное предположение было реализовано, Германия, возможно, получила бы флот, не проиграв войну. Но предполагать, что в империи Вильгельма два аспекта управления могли быть скоординированы, не говоря уже о том, что внешняя политика будет последовательной, – ни на чем не основанный оптимизм. Возможно, ключ к загадке – в описании Тирпица, данном одним из старших офицеров незадолго до его вступления в должность.

«Благородный, энергичный, независимый и честолюбивый характер, находчивый, довольно оптимистичный человек, способный к быстрому изобретательному мышлению, теоретическому и абстрактному. Его сравнительно успешная деятельность на ответственных постах показала тенденцию смотреть на вещи односторонне и использовать всю свою энергию на достижение конкретной цели, не обращая особого внимания на общие требования службы. В результате его успех достигается за счет других целей».

Тирпиц, увлекавшийся английской филологией (его жена и дочь получили образование в Челтнеме[31]), дал германскому флоту стратегию, организацию и общественную поддержку. Этим человеком, несомненно, владело желание возвеличить институт, с которым он связал свою жизнь и в значение которого непоколебимо верил. Он хотел дать Германии большой флот и хотел, чтобы германский флот значил больше. Для этого он начал с утверждения Каприви, что Германия должна экспортировать людскую силу или товары. Если она решит экспортировать товары, то отдаст себя на милость любой стране, господствующей на море. Как заявлял Вильгельм, большие колониальные владения являлись ахиллесовой пятой для Германии, до сего времени недосягаемые для Британии. Германия не была исключением из правила, гласящего, что, начав индустриализацию, страна становится зависимой от поставок сырья – каучука, нефти, хлопка – из далеких уголков мира. Британия владела торговым флотом, чтобы возить все это, и военным флотом, чтобы обеспечить безопасность перевозок и поддерживать порядок в тех местах, откуда сырье везли. Тем не менее довольно трудно представить, как одна страна может вредить путям снабжения другой в мирное время, а в свете британской реакции в 1914 году трудно поверить, что Британия могла объявить Германии войну только по торговым причинам. Гацфельд в 1901 году сказал: «Если люди в Германии будут просто спокойно ждать, придет время, когда у всех нас будут устрицы и шампанское на ужин». Однако многие жители Германии были убеждены, что без флота иностранные конкуренты по главе с Британией ликвидируют их торговлю. В Британии таких тоже было немало. Более того, германская армия, хотя все еще господствовала, больше не испытывала уверенности в победе на двух фронтах, если германская экономика будет остановлена давлением морской силы. Валгалла, откуда германские патриоты думали повлиять на мир, оставаясь в безопасности, сама по себе не была неприступной. Скорее инстинктивно, чем осознанно, германские патриоты начали искать средства сделать ее таковой. Понятно, что этого нельзя было добиться, увеличивая число эскадр, курсировавших в разных морях. Никакая война с сильным государством не может быть «крейсерской войной». Отдельные эскадры можно уничтожить одну за другой, если нет центральной силы, достаточно могущественной, чтобы заставить воду сконцентрироваться. Согласно идеям Мэхэна, Тирпиц настаивал, что государство, желающее, чтобы с ним считались, должно иметь боевой флот.

Британский флот в 1896 году имел 33 линейных корабля (Германия – 6) и 130 крейсеров, а Германия – 4. Наверстать разницу не представлялось возможным. Неужели Германии суждено оставаться на милости Британии? Тирпиц преодолел трудность, сформулировав теорию «риска». Согласно этой теории, Германия могла обеспечить безопасность, не имея флота, способного сравниться по численности с ведущей морской державой. Необходимо только иметь достаточно сильный флот, чтобы нанести серьезное поражение любому врагу, который устроит нападение. Враг не станет нападать из страха, что, даже если нанесенный ущерб принесет победу, полученный ущерб будет таков, что отдаст победителя на милость третьих сил, имеющих флоты. Если рассматривать эту теорию как логическое упражнение, она имеет очевидные недостатки, прежде всего, поскольку предполагает, что сильнейшая морская держава не будет иметь друзей. Правда, она соответствует обстоятельствам времени. Частые заявления Вильгельма, что он – единственный друг Британии на континенте, не так нелепы, как выглядят в свете его трактовки дружбы. Более того, текущая британская доктрина «стандарта двух держав» предусматривала, что британский флот должен быть равен по мощности или сильнее флотам двух следующих за ним стран, вместе взятых. Стандарт двух держав, конечно, подразумевал, что, пока другие страны будут строить флоты, Британия тоже не будет в этом отставать. Только британская возможность это делать никогда не проверялась, и, если говорить о последних резервах, размах вооружения страны будет зависеть от собственных ресурсов страны, а не от поведения противников. В 1870–1914 годах британские расходы на оборону были выше, чем германские, ив 1895–1914 годах Германия все еще тратила меньшую часть национального дохода на вооружение, чем Британия. Германское адмиралтейство считало, что, если немцы будут строить корабли ускоренными темпами, Британия отстанет. Основная опасность, по мнению Тирпица, заключалась в превентивном ударе, нанесенном до того, как немецкий флот станет достаточно сильным, чтобы британцы дважды подумали. Если бы адмиралу Фишеру и полковнику Грирсону удалось добиться своего, такое нападение вполне могло бы иметь место. Но, как Тирпиц, безусловно, понимал, его коллега из Британии находился под более жестким гражданским контролем, чем он сам. И если Германия хочет иметь влияние за пределами Европы – иными словами, быть мировой державой, – она должна иметь сильный флот. Альтернатива – не иметь влияния за пределами Европы.

Большой вклад Тирпица в создание германского флота заключается в его умелом обращении с рейхстагом. Там, где его предшественник встречал отпор за отпором и поддерживал Гогенлоэ, утверждавшего, что ценой любого заметного увеличения будет конституционная конфронтация первого порядка, Тирпиц и Бюлов за десять месяцев обеспечили принятие программы, рассчитанной до 1904 года и предусматривающей постройку семи линкоров, двух тяжелых и семи легких крейсеров. Тем самым они на время заслужили благодарность хозяина и укрепили свое положение. Решение центра голосовать за законопроект явилось непосредственной причиной успеха. Тирпиц наотрез отказался принять враждебность общественного мнения как неизменный факт и под нажимом Вильгельма начал кампанию по изменению положения.

«Мы организовывали встречи и лекции и старались как можно больше контактировать с прессой. Мы устраивали поездки на побережье и показывали корабли и пристани. Мы обратили внимание на школы и привлекали авторов, чтобы они для нас писали. Результатом стало множество романов и памфлетов. Министерство образования выделило для школ призы».

Месяцем позже был принят первый морской закон. Круги, близкие к фон Штумме и Круппу, сформировали морскую лигу. Тирпиц вначале с некоторым опасением относился к ее энтузиазму, но скандалы в руководстве позволили морскому министерству взять ее под свой контроль (что было нежелательно, по мнению пангерманских кругов), и она стала играть ведущую роль в пропаганде, снабжаемая средствами изготовителями оружия. Оценивая ответственность за произошедшее, следует помнить, что Вильгельм, Бюлов и Тирпиц намеренно внедряли в сознание немцев мечты о военно-морском могуществе. Эти люди, предоставленные сами себе, могли и не поддержать своих лидеров, без чего невозможно было обойтись для исполнения задуманного. «Мы не хотим никого оттеснять в тень, – сказал Бюлов в своей первой речи в рейхстаге, – мы требуем свое место под солнцем». «Трезубец, – заявил Вильгельм примерно в то же время, – в наших руках»; и немного позже: «Наше будущее – на воде».

Успех «новых метел» произвел два выраженных эффекта на внутреннюю политику Германии. Во-первых, недовольство Вильгельма рейхстагом стало меньше, после того как ему разрешили его вожделенные корабли. Он продолжал разговаривать о ликвидации всеобщего избирательного права и о призвании армии к дисциплине. Однако главный стимул к действию исчез, а трудности становились все более очевидными. Но во-вторых, любовь к отечеству, которая среди прусской элиты всегда ассоциировалась с военными достижениями, начала обретать второй элемент. Для средних классов Второго рейха германский флот был не только символом единства в сфере обороны (ведь, строго говоря, «германской армии» не существовало; были прусская, баварская, вюртембергская и саксонская армии), но также инструментом, с помощью которого их нация вознесется к величию не только на европейском, но и на мировом уровне. Новому поколению надоело слушать о том, что сделала армия для рождения Германской империи. Новые территории, на которых ему предстоит действовать, вероятнее всего, находятся за морями. Чаще заговорили о «прорыве Германии к мировой державе». Макс Вебер в 1895 году сказал, что «объединение Германии было юношеской сумасбродной выходкой, совершенной нацией в память о своем прошлом и от которой из-за ее дороговизны следовало бы лучше воздержаться, если бы ей суждено стать завершением, а не исходным пунктом проведения немецкой политики создания мировой державы». Фридрих Науман, трансформировавший идеи Стекера в более популярные формы, опубликовал в 1897 году свой «Национал-социалистический катехизис», в котором ответил на вопрос «Что такое национализм?» так: это «попытка германского народа распространить свое влияние по всему земному шару». Аристократия могла претендовать на привилегированные отношения с кайзером, но именно в рядах среднего класса его энтузиазм нашел самых восторженных почитателей.

Единственной полностью оперившейся мировой державой, находившейся за пределами досягаемости германской армии, была Британия, где, естественно, с подозренем относились к росту мировых амбиций Германии. Способность Британии навязывать свою волю миру девятнадцатого века явилась случайностью истории. Это был совокупный результат поражения всех других морских держав в Наполеоновских войнах, ее временного главенства над другими странами в экономическом развитии и выхода политики с европейской сцены на мировую. Последнее было побочным продуктом применения пара и электричества к коммуникациям. Но Pax Britannica не мог не быть рано или поздно оспорен. Никакие гарантии мира не заставят многие государства подчиниться длительному превосходству одного. Оценить сравнительную долговечность разных элементов современной сцены всегда сложно, и многие британцы в конце века сказали бы, что господство их нации – такая же устойчивая черта современного мира, как паровой двигатель. В этом они были бы правы, хотя и не совсем таким образом, как представляли себе. Ни одна ведущая сила не сдаст добровольно свои позиции, пока обстоятельства не сделают этот процесс неизбежным, а многие не согласятся на это даже тогда. Люди, говорившие, что мир достаточно велик и может вместить и Британию, и Германию и Германия может получить, что хочет, без войны, вероятно, были бы правы. Но чтобы действовать на основании такого убеждения, нужна проницательность, вера в благоразумие и повсеместное распространение рациональности, что человеку не дается легко. Вместо этого новая экономическая депрессия в 1894–1898 годах положила начало новой волне беспокойства в Британии. Первая популярная газета, «Дейли мейл» Альфреда Хармсуорта, активно привлекала внимание британской общественности к германской конкуренции. В 1897 году лайнер «Норддойче Ллойд»[32] «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» завоевал Голубую ленту Атлантики. «Кунард»[33]вернул ее только через десять лет. Многие авторы указывали на подтекст телеграммы Крюгеру и первого морского закона, и, наконец, в 1897 году «Сэтердей ревью» завершила статью призывом к превентивной войне: Carthago delenda est[34]. Статью мог написать американец. И она определенно не выражала взгляды кабинета. Но мнение распространилось и укоренилось: отношения с Германией являются большой проблемой.

Июнь 1897 года, бриллиантовый юбилей правления королевы Виктории. Вильгельм имел все основания ожидать приглашения на празднование и для верности уведомил об этом свою мать. Но принца Уэльского тревожила эта идея. «Хотя германский император – внук королевы, будет большой ошибкой, если он окажется единственным приглашенным главой государства. Он прибудет с огромной свитой, начнет все устраивать по своему желанию, и возникнут бесконечные проблемы. Его королевское высочество уверен, что королева пожалеет, если уступит». «Нет ни малейших опасений, что королева уступит. Приезд германского императора в июне не состоится по многим причинам». Таким образом, было объявлено, что главы государств не будут приглашены, поскольку королева не сможет развлекать их, как ей бы хотелось.

Колониальная конференция, проходившая в июне – июле 1897 года в Лондоне, помимо всего прочего, проголосовала за денонсирование торгового договора, подписанного Британией в 1865 году с Zollverein, таможенным союзом Германии, который до сих пор регулировал торговые отношения между странами. Поскольку он обязывал обе стороны предоставлять друг другу режим наибольшего благоприятствования на всех своих таможенных территориях и был заключен за два года до того, как Акт о Британской Северной Америке сделал Канаду независимой, германское правительство имело право жаловаться, что канадские преференциальные пошлины на британские товары нарушают соглашение. Но реакция Вильгельма на денонсацию была иной. Он заявил, что этого никогда бы не случилось, если бы германский флот был достаточно силен, чтобы внушать уважение. С тех пор продолжение использования британцами режима наибольшего благоприятствования в Германии зависело от ежегодной резолюции федерального совета. Был дан ясный намек, что, если другие части империи последуют примеру Канады, такая резолюция больше не будет предложена. Этот факт был оценен «Таймс» как «угрожающее вмешательство во внутренние дела империи, выходящее за рамки торговой сферы». Но как раз в это время, при поддержке Чемберлена, началось обсуждение общего введения имперской преференциальной системы, и немцы сразу заметили угрозу своему экспорту. «Теперь, когда Альбион обнаружил превосходство германской промышленности, – писал Вильгельм, – он попытается ее уничтожить, и, безусловно, преуспеет, если мы не опередим его быстротой и энергией строительства нашего сильного флота».

В августе 1897 года, прогуливаясь среди фонтанов Петергофа, Вилли заставил Ники сказать, что Россия не станет возражать против взятия Германией Цзяо-Чжоу, китайского порта, который кайзер давно жаждал превратить в военно-морскую базу. Последовавшее спустя два месяца убийство двух германских миссионеров в прибрежной зоне стало удобным поводом для претворения этого желания в жизнь. Вильгельм решительно отмахнулся от мнения советников, предупреждавших его, что политика захвата может предварять конфликт.

«Тысячи германских христиан смогут дышать свободно, увидев у берегов корабли германского флота. Сотни германских коммерсантов возликуют, поняв, что теперь-то Германская империя твердой ногой ступила на землю Азии, сотни тысяч китайцев содрогнутся, когда почувствуют на своем затылке железный кулак Германской империи, и весь немецкий народ возрадуется. Правительство приняло решительные меры. Я решил показать раз и навсегда, что германский император плох с теми, кто допускает вольности или ведет себя, как враг».

Он направил на место германскую дальневосточную эскадру, укрепив ее экспедиционным корпусом под командованием своего брата Генриха. «Если кто-нибудь попытается причинить нам вред, – сказал он в прощальной речи, – используйте против них наш бронированный кулак». В семье Генриха не слишком высоко ценили, однако он хорошо понимал, что от него ждут. «Мое единственное желание – проповедовать евангелие вашего величества всем и каждому за границей, независимо от того, желают они его слушать или нет». Другие страны были слегка позабавлены сложившейся ситуацией, но сочли необходимым поступить так же. Россия сразу захватила Порт-Артур и Дайрен (Далянь), что подсказало письмо в Санкт-Петербург, предполагающее, что «Россия и Германия на входе в Желтое море могут считаться [sic] представленными святым Георгием и святым Михаилом, защищающими Святой Крест на Дальнем Востоке и охраняющими ворота на Азиатский континент». Реакция Вильгельма на захват Британией Вэйхайвэя была менее оптимистична.

Оптимизм и энтузиазм отсутствовал и в Британии. Во время рейда Джеймсона Чемберлен написал Солсбери, что британскому народу не слишком интересно, кому именно из своих многочисленных врагов они противостоят, если они кому-то противостоят. Являясь министром по делам колоний, однако он отлично понимал неудобства изоляции. Он увидел в захвате Россией Порт-Артура начало попытки взять под контроль Северный Китай, а этому процессу Британия была обязана противостоять. Он уже вел переговоры по поводу французских претензий в Западной Африке. А в Южной Африке события подошли к высшей точке. Критское дело оставалось неурегулированным. В Египте Китченер начал движение на юг, чтобы отомстить за Годона. По всему миру у Британии имелись проблемы и не было друзей, чтобы помочь. Используя деловой принцип – не можешь победить, тогда присоединяйся, Чемберлен решил, что пора отказаться от изоляции и поискать союзников. Он, вероятно, имел разговор об этом с бароном Экардштейном, англофилом, советником германского посольства в Лондоне и мужем (в тот момент) очень богатой английской жены. Экардштейн посоветовал ему обратиться к послу Гацфельду. Лорд Солсбери был болен и оставил вместо себя своего племянника, Артура Бальфура. В марте и апреле 1898 года Гацфельд провел две беседы с Бальфуром и три – с Чемберленом, который между второй и третьей беседой выразил свои идеи в речи в Бирмингеме. Шумного протеста она не вызвала. Тезис Чемберлена заключался в том, что Британии нужны союзники и ей следует выбрать между Германией и русско-французским блоком. Из двух вариантов Германия представлялась более естественной, поскольку британские и германские интересы во многом совпадали. Если Британия сможет опереться на поддержку Германии вообще, она сможет позволить себе вплотную заняться урегулированием колониальных вопросов, являвшихся главными предметами спора.

Момент, которого Вильгельм так долго ждал, наконец наступил. Британия вынуждена просить помощи Германии. Но вместо бурных и продолжительных аплодисментов она встретила весьма сдержанный и холодный прием. Для этого был целый ряд оснований, в том числе советы Гафельда, одного из лучших учеников Бисмарка, а также Бюлова и Гольштейна. Сам Вильгельм отлично понимал преимущества, которые мог дать союз с Британией в области торговли и колониальных концессий. Только для начала Вильгельм и его советники сомневались, что Браммагем Джо (известно, что так кайзер называл Чемберлена) сумеет увлечь за собой коллег. В этом они были недалеки от правды, поскольку Солсбери написал Бальфуру: «Одна цель германского императора с момента его прихода к власти – втянуть нас в войну с Францией. Я не могу решить, является это частью плана Чемберлена или нет… Франция определенно ведет себя так, словно желает втянуть нас в союз с Германией. Я смотрю на это с беспокойством, поскольку Германия будет нас шантажировать».

В ответе Бальфур упомянул об «этих любительских переговорах». А по существу, немцы сомневались в искренности британцев, отлично помня, как в 1889 году Солсбери отверг «пробный шар» Бисмарка, предлагавшего союз, объяснив, что ни одно британское правительство не может обязать своих преемников. (Чемберлен отмахнулся от этой трудности, сказав, что союз, ратифицированный парламентом, будет уважаться при любых обстоятельствах.) Они боялись навлечь на себя враждебность России. «Наш добрый Чемберлен не должен забывать, что в Восточной Пруссии у меня три русские армии и девять кавалерийских дивизий, стоящих на границе, напротив одного прусского армейского корпуса. Там нет ни китайской стены, чтобы удержать их, ни британских линкоров, чтобы отбить нападение». Хотя Бюлов слишком легко допустил, что Британия не сможет договориться с Францией, Вильгельм видел такую возможность, но рассчитывал, что это повлечет за собой конец франко-русского союза, освободив Германию, которая сможет сконцентрировать все свои силы на западе. По мнению Гацфельда, он не боялся «нашего попадания между двумя стульями; что бы ни случилось, обе стороны будут хотеть нас». Бюлов считал, что «другим державам мы нужны больше, чем они нам». Кроме того, Вильгельм видел недостатки поддержки Британии за пределами Европы, потому что Франция и Россия, столкнувшись с решающим преимуществом в Азии и Африке, откажутся от надежд на тех континентах, где их общим врагом была Англия, и вернутся ближе к дому, где их общий враг – Германия. Более того, флот, который Германия надеялась получить, появится через год или два, повысив цену, которую Британия заплатит за дружбу. В итоге Вильгельм и его советники воспользовались тем фактом, что никаких конкретных предложений не было, и поддержали политику затягивания, проводимую Гацфельдом (freundlich aber dilatorisch zu behandeln). Одним из результатов стало то, что любые конкретные предложения, которые могли быть предложены, так и не прозвучали, и возможность заключения союза, протянувшегося до Европы, повисла в воздухе.

В разгар обсуждений Вильгельм позволил своему желанию казаться самым умным превзойти честность, и он рассказал о переговорах царю, желая узнать, какое встречное предложение сделают русские, чтобы заручиться дружбой Германии. В ответе ум снова обошел честность – это указывает, что Николай писал письмо не сам.

«Три месяца назад… Англия передала нам меморандум… предлагая прийти к полному соглашению к ней по всем вопросам, по которым наши интересы сталкиваются. Эти предложения носили такой новый характер, что, по правде говоря, я был удивлен. Хотя они, судя по всему, по своей природе относятся к нам с подозрением, никогда раньше Англия не делала нам таких предложений. Не долго думая, я отверг их предложения… Мне очень трудно, а то и вовсе невозможно, ответить на вопрос, полезно или нет Германии принять предложения, о которых так много говорят, потому что я понятия не имею, какие они».

Все, что Британия сделала, это прозондировала почву относительно общего соглашения по Китаю, в соответствии с политикой прямых переговоров по вопросу – ее всегда рекомендовал Вильгельм. Но искусная траектория, по которой были запущены пробные шары, убедила кайзера в том, что он прав, не доверяя искренности Британии. «В записках его величества на полях документа красной нитью проходит мысль, что Англия не желает нам ничего хорошего, а только пытается найти компромисс с помощью неконкретных предложений, и, в крайнем случае, в конце концов бросит нам несколько жалких сухарей». Он, похоже, не заметил неудачу своей попытки дать встречное предложение.

Тем временем Китченер следовал вверх по Нилу и в районе Омдурмана 2 сентября 1898 года дал дервишам бой, в котором их было убито десять тысяч человек. Вильгельм проводил смотр войск на площади Ватерлоо в Ганновере и, узнав новость, потребовал, чтобы прозвучало троекратное «ура» в честь королевы. Затем Китченеру было приказано двигаться дальше вверх по реке навстречу новой угрозе. В Фашоде он обнаружил капитана Маршана с восемью французскими офицерами, сенегальским отрядом из 120 человек, пароходом, который перевозили на телегах по частям по Африке, и значительными запасами шампанского. Эти люди шли почти год и преодолели три тысячи миль, чтобы заявить претензии Франции на верховья Нила. «Если мы когда-нибудь попадем в Фашоду, – сказал лорд Солсбери в 1897 году, – начнется дипломатический кризис, который запомнится надолго, и „что потом?“ будет очень интересный вопрос». Китченер проявил понимание, не стал использовать свое военное превосходство и оставил французов в покое, предоставив решение дипломатам. В течение нескольких напряженных недель и Британия, и Франция были готовы действовать. Кайзер телеграфировал царю, желая узнать его мнение о ситуации. Ники ответил, что ничего не знает о надвигающемся конфликте и не приемлет поспешных действий. Вмешиваться в дела другого народа без приглашения – всегда неловко. Во Франции в самом разгаре было дело Дрейфуса. В основном все вращалось вокруг вопроса, кто шпионил на Германию. Никто даже не пытался отрицать, что кто-то этим занимался. Дело не только рассорило армию с политиками, но и возникли разногласия внутри армии, снизившие ее готовность к войне. Со временем стало ясно, что на повестке дня стоит вопрос об относительных приоритетах национальной безопасности и личной свободы, и, когда это произошло, пропагандисты свободы, симпатии которых являлись пробританскими, получили политическую опору. Делькассе, ставший министром иностранных дел в решающий момент, не оправдал уверенных предсказаний Вильгельма, оказавшись менее англофилом, чем его предшественник Аното. Франция была не в том положении, чтобы воевать, и, к своей большой досаде, ей пришлось отступить. Вильгельм тоже был недоволен. Он написал Ники, что много людей приходят посмотреть на французов после их самого бесславного отступления – это умирающая нация. Если русское Министерство иностранных дел рекомендовало этот безумный шаг, французы получили удивительно плохой совет. Вильгельм также раскритиковал французов за то, что они не читали Мэхэна и оказались без флота, когда он им так нужен. Он старался привлечь царя к совместной работе, но русские, не сумев поддержать французов, чувствовали, что в данной ситуации меньше слова – больше дела. После этого кайзер заявил британскому послу, что сомневается, появится ли у Англии еще раз такая возможность избавиться от Франции без вмешательства. Но англичане не последовали этому совету. Французские концессии не ограничивались Фашодой. В марте 1899 года было достигнуто соглашение, урегулировавшее все главные вопросы в Центральной Африке.

Вильгельму следовало тревожиться, а не возмущаться тем, что Франция отказалась играть назначенную ей роль. Ведь когда ожидания не оправдываются, это зачастую является знаком того, что предположения оказались необоснованными. Фашода действительно стала точкой решающего поворота во французской политике. Делькассе был другом лидера националистов Деруледа – но он также был учеником Гамбетты, апостола французского Сопротивления 1870 года. Для него, как и для большинства французов, Эльзас был важнее Африки. Соглашение 1899 года не только явилось предшественником группы, которая пятью годами позже составила англо-французскую Антанту. В 1899 году Делькассе отправился в Санкт-Петербург, где добился изменения соглашения с русскими, придав ему наступательный уклон. Опыт Фашоды заставил большинство его соотечественников понять, что они не могут себе позволить иметь двух врагов. Да, враждебный тон французских комментариев в отношении британцев в течение нескольких следующих лет едва ли указывал на это, поэтому германские лидеры могли ничего не заметить. Но их предупреждали и Малет, и Чемберлен, что, если Германия и дальше будет создавать трудности, Британия будет искать и найдет общий язык с Францией. И Вильгельм сам признавал, что это может произойти. Он устроил грандиозное шоу, не позволяя пустить себе пыль в глаза, а для Бюлова и Гольштейна коалиции явились почти таким же кошмаром, как для Бисмарка. Тем не менее их взгляды были настолько прочными, что они не могли здраво размышлять о ситуации, в которой окажется Германия, если по воле рока Британия найдет общий язык с Францией или, хуже того, с Россией.

Отношения Вилли с Ники в это время усложнились из-за предложения последнего, сделанного в августе 1898 года, созвать конференцию по разоружению. Эта новая идея не пришлась по душе европейским лидерам, которые сразу стали выдвигать самые разные возражения, с которыми познакомился весь мир за следующие шестьдесят лет. Кайзер сразу признал предложение утопическим и только никак не мог решить, как лучше назвать его автора – «юным мечтателем» или «мечтательным юнцом». Как обычно, он приписывал самые худшие мотивы всем, кроме себя, и сказал, что предложение было выдвинуто, только чтобы дать России дешевую защиту (в чем, к сожалению, была доля правды). Он высмеял предложение французов провести конференцию с участием только военных министров и ограничиться обсуждением технических военных вопросов. Когда, несмотря ни на что, конференция все же собралась в июне 1899 года в Гааге, германская делегация получила от хозяина приказ «привнести здоровый реализм в массу русского лицемерия, чуши и лжи». В основном благодаря усилиям немцев предложение о разоружении было направлено правительствам без обсуждения, а предложение о введении третейского суда для разрешения спора между странами лишили обязательности. Такая политика являлась скорее честной, чем благоразумной, и привела к тому, что главную вину за скудость результатов возложили на здоровых реалистов. Поскольку большинство других государственных деятелей, от лорда Солсбери до турецкого султана, считали идею странным тщеславием, такой результат вряд ли можно считать справедливым. Германия – сторонница взгляда, что суверенное национальное государство дает окончательный ответ на проблемы человечества. Вильгельм, услышав, что американцы регулярно молились за успех конференции, попросил Бога простить «ханжеских фарисеев». Одновременно он обещал надрать уши всем, кто предложит ему ограничить призыв. Когда дело дошло до описания, что он сделает с решениями конференции, он прибег к совсем уж ненормативной лексике. Он видел, что разоружение – процесс трудный, а то, что он тем не менее желателен, Вильгельм видеть отказывался.

Одной из причин, мешавших Вильгельму оценить важность Фашоды, было то, что его ум занимали совершенно другие вещи. Вместе с Доной, Бюловом, Эйленбургом и группой избранных германских священнослужителей кайзер в октябре 1898 года отбыл в Палестину. Это было сочетание экскурсионной поездки и паломничества. Туда он добирался через Константинополь, а обратно – через Дамаск, Бейрут, Родос и Мальту. Кайзер искренне негодовал, если кто-то видел в этой поездке политические мотивы. «Это обескураживает, когда видишь, что чувство истинной веры, которое ведет христианина в страну, где наш Спаситель жил и страдал, почти исчезло среди так называемых лучших классов девятнадцатого века. Официальной целью путешествия было посещение церкви Спасителя в Иерусалиме, построенной германскими протестантами. Чтобы показать беспристрастие в отношении верований своих подданных, Вильгельм одновременно презентовал германским католикам участок земли, где по традиции произошло Успение Святой Девы, который он с трудом выманил у султана. Кайзер, однако, не был впечатлен тем, какими он увидел христиан в Святом городе. Дона решила, что единственный недостаток – необходимость видеть слишком много евреев. Тем не менее самая примечательная встреча Вильгельма во время поездки произошла с Теодором Герцлем и еще четырьмя еврейскими общественными деятелями, которые специально приехали из Вены, чтобы просить императорской защиты для идеи создания крупной еврейской колонии в Палестине. Вильгельму идея понравилась. «Ваше движение, с которым я хорошо знаком, основано на крепкой, здоровой идее. Здесь хватит места для всех. Личные наблюдения убедили меня, что земля здесь плодородна. Нужна только вода и деревья» (императорская чета сочла, что в Палестине очень жарко). Помимо этого, больше ничего не известно об интересе Вильгельма, возможно, потому, что реакция султана была неблагоприятной.

Мусульманам уделялось почти столько же внимания, сколько христианам. Вильгельм сказал германскому протестантскому сообществу, что они должны впечатлить неверных своими жизнями и характерами, а не проповедями. В Дамаске[35] он больше думал о Саладине, чем о Сауле. Вильгельм заверил турецкого султана и триста миллионов мусульман, халифом которых он являлся, что германский император всегда будет их другом. Он считал, что этой речью завоевал вечную симпатию мусульманского мира к Германии и ее правителю. Главными результатами путешествия стали рост интереса Вильгельма к Турции, постепенно распространившийся на весь Средний Восток, и повышение нервозности французов, русских и британцев, среди которых жила немалая часть этих трехсот миллионов мусульман. Ослаблению этой нервозности нисколько не способствовал тот факт, что спустя два месяца султан дал немцам концессию на строительство на восточном берегу Босфора гавани и железнодорожной станции.

В одной из бесед с британскими министрами Гацфельд, как ему и было велено, говорил о «маленьких концессиях, которые понизят степень международных предрассудков и подготовят почву для более строгого и официального союза». Бальфур, немало позабавленный, постарался не выразить несогласия с такой формулировкой. «Хотя я, конечно, благосклонно отношусь к англо-германскому соглашению, оно должно быть заключено, в худшем случае, на равных». В продолжение этого курса Гацфельд получил строго секретный список территорий, которые наметила для себя Германия. Среди них пять частей Африки, три части Азии (в том числе, как минимум, одна на Филиппинах), и в южных морях Каролинские острова и Самоа. Эти территории не входили в британские владения. Они принадлежали Испании и Португалии, и переговоры начались с португальских колоний. Бедность Португалии, усугубленная международной тяжбой из-за железной дороги к заливу Делагоа, позволяли предположить, что страна не станет цепляться за свои колонии. И если предстояло распределение, Германия не была намерена оказаться в стороне. Британское правительство, как всегда, старалось не решать заранее, что будет делать в той или иной гипотетической ситуации. Но, памятуя о телеграмме Крюгеру и ожидая новых проблем с бурами, Бальфур считал, что было бы опрометчиво рисковать, отдав немцам залив Делагоа, и потому в августе 1898 года он согласился на предварительный раздел португальских колоний, который, если, конечно, состоится, отдавал Британии, помимо всего прочего, весь мозамбикский юг Замбези. Сделку активно не одобрили пангерманцы, которые заявили, что главный козырь был уступлен по наущению германо-еврейских банковских кругов на Ранде. Вильгельм, однако, сказал Бальфуру в 1899 году, что считает договор урегулированием отношений двух стран в Южной Африке на все времена. Французы и русские «даже не знают, что в нем. Иногда я слегка приподнимаю крышку ящика и даю им заглянуть, но потом захлопываю ее снова. Им это не нравится». Такую оценку договора всячески поддерживал и раздувал Бюлов, который после его заключения отметил, что теперь Вильгельм может посетить восьмидесятилетний юбилей своей бабушки (май 1899 года), как Arbiter mundi[36]. Достижение было слегка преувеличено. Германия ошибочно полагала, что, несмотря на существование франко-русского и Тройственного союза, она находится в промежуточном положении между двумя враждебными группировками. Но сделка не нравилась не только русским, французам и пангерманцам. Лорд Солсбери, болевший, когда она заключалась, денонсировал ее, как предательство старого союзника. Чтобы предотвратить ситуацию, которую он предвидел, он настоял на заключении второго тайного соглашения, предохраняющего Португалию от банкротства. Второй договор не предусматривал явных нарушений обязательств первого, тем не менее цели двух договоров являлись отчетливо противоречивыми. Когда немцы узнали о втором договоре – на исходе века, – тот факт, что в аналогичных обстоятельствах они повели бы себя в точности так же, не помешал им затаить обиду.

Да и Вильгельм не поехал на юбилей бабушки. Он совсем по-донкихотски хотел привезти всех своих детей и представить их прабабушке, превратив это действо в кульминационный момент церемонии. Но королева сочла это излишним и категорически отвергла его предложение. Вильгельм, которого Бюлов считал «крайне чувствительным ко всему, что мог считать неуважением со стороны королевской семьи или правительства ее величества, принял отказ плохо». Это совпало со спором за престол в Кобурге, на который королева предложила герцога Коннаутского, не получив предварительно согласия Вильгельма как императора. Тот в ответ пригрозил, что на выборы герцога наложит вето рейхстаг. Как и многие его соотечественники, Вильгельм был раздражен из-за отказа британцев применить свой порядок приоритетности к ситуации в Самоа, где племенные распри между двумя династиями, Малиетоа и Тамасесе, снова достигли точки, когда потребовалось вмешательство трех держав-защитниц – Британии, Германии и Америки. Все эти три эпизода вместе привели Вильгельма в дурное расположение духа. Он сказал королеве: «Каким, должно быть, необычным кажется вам тот факт, что малыш, которого вы часто обнимали, а дорогой дедушка качал на коленях, уже достиг сорокалетия, что составляет ровно половину вашей успешной и процветающей жизни».

Он жаловался, что на него навалилось слишком многое и эту ношу нередко бывает очень тяжело нести. Но он доверяет доброму и сострадательному сердцу королевы и верит, что она не будет слишком сурова к ошибкам своего «немного странного и импульсивного коллеги». Он обрушился с гневной тирадой на полковника Грирсона, британского военного атташе, заявив, что годами являлся единственным истинным другом Британии в Европе. Он делал все возможное, чтобы помочь успешному проведению ее политики, но в ответ не получил ничего, кроме черной неблагодарности. Лорд Солсбери согласился с королевой в том, что «Вильгельм вроде бы желает быть с нами в хороших отношениях, но не хочет, чтобы мы были в хороших отношениях с другими странами, особенно с Россией, которую всегда пытается настроить против нас». Зная своего внука, королева сочла необходимым принять меры предосторожности и написала письмо царю: «Вильгельм при любой возможности внушает сэру Ф. Ласселесу, что Россия делает все возможное для работы против нас… Думаю, не стоит говорить, что я не верю ни одному его слову… Но боюсь, Вильгельм пойдет дальше и станет наговаривать на нас вам. Если так, прошу вас, скажите мне об этом честно и открыто. Очень важно, чтобы мы понимали друг друга и чтобы подобные нечестные вредные действия были остановлены».

Солсбери однажды жаловался, что германские дипломаты призвали его вести переговоры «с часами в руке», но он не отреагировал на давление. Эта демонстрация аристократического безразличия была скорее обоснованной, чем мудрой, потому что впечатление, что его не слушают, доводило нетерпеливого и импульсивного Вильгельма до безумия. На самом деле Солсбери к этому времени играл для кайзера и Гольштейна роль злодея, которую для Бисмарка играл Гладстон. Вильгельм называл его в беседе с Грирсоном «мой постоянный враг» и в мае 1899 года написал королеве: «Лорд Солсбери интересуется нами не более, чем Португалией, Чили или Патагонией, и из этого впечатления родилось чувство, что Германию его правительство презирает. [Он обращался с Германией из-за Самоа] так, как не должны обращаться друг с другом представители великих держав, согласно европейским рыцарским правилам. Могу заверить, что нет человека более глубоко расстроенного и несчастного, чем я! И все из-за глупого острова, который является не более чем жалкой булавкой для Англии в сравнении с тысячами квадратных миль, которые она аннексирует направо и налево каждый год, не встречая сопротивления».

Ответ Солсбери, довольно эффектный, также иллюстрирует отношение, вызвавшее взрыв. «Единственное предложение, которое он [кайзер] сделал осенью прошлого года, – разделить Самоа между тремя державами. Оно не осталось без ответа. Мы ответили сразу, что предложение неосуществимо, потому что есть только два острова в группе, о которых стоит говорить, и их невозможно разделить между тремя державами»[37]. Королева сообщила Вильгельму, что крайне удивлена: «Тон, которым ты пишешь о лорде Солсбери, я могу приписать только временному раздражению… Сомневаюсь, что когда-нибудь один суверен писал в таком тоне другому, тем более если один из суверенов – твоя бабушка и речь идет о ее премьер-министре. Я никогда не позволяла себе ничего подобного, и никогда не критиковала князя Бисмарка и не жаловалась на него, хотя точно знала, что он враг Англии».

Чтобы успокоить Вильгельма, он был приглашен в Каус – впервые после телеграммы Крюгеру. Но он все еще был обижен из-за того, что его план празднования дня рождения бабушки был отвергнут, и ответил, что германское мнение о Британии исключает приятное путешествие. Тем не менее он отправил в Каус свою яхту «Метеор», которая выиграла регату. Об этом тем же вечером его дядя упомянул в своей речи. На следующее утро в Королевскую яхтенную эскадру поступила телеграмма: «Ваши гандикапы ужасны». Принц сказал Экардштейну, что Вильгельм временами приводит его в отчаяние. «Я изо всех сил стараюсь реабилитировать его после всех этих инцидентов, а первое, что он делает, – бросает в нас грязь».

В качестве еще одного проявления мягкости Вильгельм был приглашен осенью с государственным визитом. Только он продолжал набивать себе цену и дал понять, что сначала желает активизировать переговоры относительно Самоа. У британского правительства было много более серьезных забот: в октябре 1899 года начались бои в Южной Африке, и потому министры согласились на сделку, по которой британцы отказались от интересов на островах взамен на получение простой компенсации в другом месте (немцы сначала намеревались решить проблему иначе, но были остановлены Тирпицем). Бюлов, завоевавший высокую оценку за результат, предсказал, что через пятнадцать лет Самоа станет прекраснейшим бриллиантом в германской колониальной короне. На самом деле из шестидесяти пяти кораблей, зашедших туда тринадцатью годами позже, пятьдесят три были британскими. Самоа – не единственное германское приобретение на Тихом океане, поскольку в качестве побочного продукта войны, в которой, к немалому удивлению Вильгельма, американцы разбили испанцев, Германия приобрела за 4 миллиона долларов Каролинские острова. На одной стадии переговоров Бюлов пожелал ускорить их, отправив канонерку, но Вильгельм отказался, заявив, что «это задача дипломатии – избегать трудностей и непонимания с Соединенными Штатами до тех пор, пока это совместимо с достоинством империи». Он уже в 1897 году отверг предложение президента Доминиканской республики, сказав, что не станет вступать в противоречие с США. Жаль, что он не мог с таким же настроем подходить к переговорам с Британией.

Визит в Британию оказался сравнительно успешным, несмотря на то что в самом разгаре была бурская война и германская общественность не делала секрета из своих симпатий. Дона, прибывшая вместе с мужем, была в этом, как и во многих других вещах, настоящей немкой: «Англичане должны понять, что бедные буры имеют право жить на своей земле и иметь свою собственность. Иначе, боюсь, нам придется снова разойтись с англичанами. А кайзер в последнее время весьма благосклонно о них отзывался».

На самом деле ссора произошла вскоре после телеграммы Крюгеру между германским динамитным трестом на Рэнде и германскими банкирами. Банкиры были убеждены: в их интересах, чтобы англичане «приняли дела» у буров. Результатом стало заметное снижение официальной симпатии и помощи бурам от Германии, в то время как германские газеты с деловыми контактами во время войны были англофильскими. Пангерманцы и аграрии оставались преданными бурам и всеми силами критиковали не только британцев, но и кайзера вместе с его правительством за отсутствие симпатии.

Виндзорский корабль по какой-то причине оттолкнули от берега. На банкете в Сент-Джордж-Холл «все столовые приборы и посуда были из золота, канделябры и украшения тоже из золота, а три огромных бархатных занавеса сплошь покрыты пластинками и всеми мыслимыми золотыми украшениями. На самом деле это было все, чем владела королева, – около 3 миллионов фунтов».

Вильгельм впечатлил Чемберлена своей многогранностью и способностью мгновенно переключаться с больших вещей на малые. «Он также обозначал свои взгляды с большой энергией и на самые разнообразные темы». Бальфур был впечатлен намного меньше. Кайзер и Бюлов вели переговоры с Бальфуром, Чемберленом и Лансдауном по вопросу, который уже обсуждался годом раньше, и не пришли к свежему решению. По взаимному согласию основную часть вины за плохие отношения в прошлом возложили – очень удобно! – на покойного Бисмарка. А Бюлов, у которого была репутация человека, не расположенного к Англии, написал Гогенлоэ, что в Британии антигерманских чувств меньше, чем в Германии антибританских: «Потому эти англичане, которые знают остроту и глубину германской нелюбви к Британии, для нас наиболее опасны. Если британский народ ясно поймет антибританские чувства, которые доминируют в Германии сейчас, произойдет перелом в их концепции отношений между Британией и Германией».

Антибританские чувства проявились особенно отчетливо, когда Чемберлен, действуя по подсказке Бюлова, произнес речь, в которой не только подчеркнул нужду Британии в союзниках, но и выделил Германию как первую кандидатуру на эту «должность». Примерно в то же время поступили сообщения о «Черной неделе» Британии в Южной Африке, и многие жители континента пришли к выводу, что Британия разбита. Бюлов, пообещавший всячески приветствовать речь Чемберлена, на самом деле ответил надменной речью о том, что «дни политического и экономического унижения Германии» прошли, и англичанин был глубоко разочарован.

Вильгельм вел себя на удивление сдержанно во время южноафриканской войны и в меньшей степени воспользовался преимуществами британских затруднений, чем можно было ожидать. Если он приписал это себе в заслугу, то одновременно навлек на себя непопулярность дома. К примеру, его много критиковали за то, что он не принял президента Крюгера, когда тот осенью 1900 года прибыл в Европу, чтобы заручиться помощью, и за последующее вручение лорду Робертсу ордена Черного орла. Критики Вильгельма были бы еще громогласнее, знай они, что страсть кайзера решать чужие дела привела его к отправке дяде ряда документов, которые он называл Gedankensplitter[38]. На самом деле это были копии оценок германского Генерального штаба, украшенные личными наблюдениями со стороны Вильгельма, и предложение, что было бы разумно заключить компромиссный мир. В тот момент они не принесли никакой пользы и только рассердили принца Уэльского, которому особенно не понравились некоторые спортивные метафоры.

«Аллюзия на крикет и футбол, – ответил Вильгельм, – должна была показать, что я не принадлежу к людям, которые, когда британская армия испытывает трудности или по той или иной причине не может в данный момент справиться с врагом, начинают кричать, что британский престиж под угрозой или вообще утрачен. Пока вы содержите свой флот в хорошем боевом состоянии, пока он считается господствующим и непобедимым, я не обращаю ни малейшего внимания на несколько неудач в Африке. Но только флот должен быть современным во всех отношениях – когда речь идет о вооружении, грамотных офицерах и qui vive[39], чтобы на него всегда можно было положиться в случае второго Трафальгара».

В Британии верили, что германские офицеры сражались вместе с бурами, и кайзер даже написал королеве, чтобы опровергнуть этот слух, который вполне могли пустить сами буры. Вероятно, тот же источник ответствен за дезинформацию о германских пароходах, везущих контрабанду. Два из них обыскали, а третий даже на несколько дней задержали, но так и не нашли ничего криминального. Вильгельм предложил свои услуги посредника, объявив, что буры сами попросили его взять на себя эту миссию. Он проболтался, что получил и отверг русское предложение о совместных русско-франко-германских заявлениях, направленных на окончание войны. Британский посол в Санкт-Петербурге немедленно сообщил историю (которая вполне могла быть апокрифической), якобы Вильгельм сказал, что настало время великим державам напасть на Англию, и он поражен тем, что они не воспользовались возможностью. В любом случае его действия ни к чему не привели.

«Весь мой народ, – написала королева, – вместе со мной твердо намерен довести войну до конца без постороннего вмешательства. Время и условия заключения мира должны определять мы… Император показал себя таким добрым другом Англии и так тепло относится лично ко мне, что я хочу разъяснить ему истинное положение вещей».

Ответ принца Уэльского был немного другим: «Вы понятия не имеете, мой дорогой Вильгельм, как высоко все мы в Англии ценим преданную дружбу, которую вы проявляете к нам при каждом удобном случае».

Когда его осудили в Англии за то, что он не сумел воспользоваться трудностями Британии, Вильгельм оправдался тем, что, прежде чем сталкиваться с морской державой, необходимо иметь флот. «Я не в том положении, чтобы выходить за рамки строжайшего нейтралитета, и сначала должен получить флот. Через двадцать лет, когда флот будет готов, я стану говорить другим языком». Перехват германских пароходов стал весьма полезным опытом для Морской лиги, и в январе 1900 года Тирпиц по наущению Вильгельма предложил новый более амбициозный морской закон. Он не только предусматривал значительное увеличение германского флота. Он был рассчитан на двадцать лет, учитывал, что к этому времени существующие корабли уже устареют, и предлагал строить по три линкора в год. В конце этого времени Германия будет обладать флотом, способным выполнить самую сложную задачу, например сойтись в морском бою в Северном море с флотом Британии (разумеется, если часть британского флота будет скована где-то в другом месте, наблюдая за французским или русским флотом). Существующие в Германии кораблестроительные мощности не могли обеспечить выполнение программы – надо было строить новые. Но кораблестроители хотели рассчитывать на доход со средств, которые они вкладывают, а значит, закон являлся – и таковым замышлялся авторами – точкой, откуда нет возврата. Однако флот не получал незаполненный чек от рейхстага, такой же, как армия. Если цель достигнута проведением закона, отказ в средствах в виде годового бюджета будет очень сложен. Понимая это, и сторонники, и противники закона приготовились к драке. Накануне осенью Вильгельм много говорил о том, что Германии остро необходим флот, и призвал депутатов сплотиться вокруг него. На это Рихтер ответил, что кайзер путает функции рейхстага и своего отряда телохранителей. Основным аргументом противников закона было то, что Германия не может себе позволить построить флот. Впрочем, скорость экономического развития страны слегка притупила остроту этого аргумента. Аграрии, хотя и не приветствовали превращение Германии в ведущую морскую державу и промышленное государство, были слишком преданы истеблишменту, чтобы открыто возражать. Только их сдержанность склонила правительства к безудержным нападкам на Англию. Закон был принят большинством в две трети голосов (почти), хотя центристы выторговали кое-какие изменения в обмен на свою поддержку. Сторонники закона не делали тайны из того, что он является инструментом давления на Британию, но жителям этой страны потребовалось довольно много времени, чтобы понять смысл заключенной в нем программы.

До того как проект стал законом, внимание кайзера привлекло другое волнующее событие. В Китае началось Боксерское восстание, национальное движение, в основном спровоцированное тем, как европейские державы аннексировали территорию страны. Европейцы в Пекине оказались отрезанными от побережья, а в июне 1900 года был убит германский посол. Вильгельм сразу же пожелал претворить в жизнь надпись под своей аллегорической картиной: «Народы Европы! Защищайте свои самые священные владения!» Он предложил Ники, чтобы Вальдерзее, недавно назначенный фельдмаршалом, стал командующим экспедиционными силами союзников, и после получения одобрения царя заручился согласием французов. Он провел смотр экспедиционных сил в Бремерхафене и 27 июля произнес страстную речь, с которой Бюлову пришлось основательно поработать, прежде чем передать ее прессе. К сожалению, он не заметил, что местный журналист, сидя на крыше, стенографировал оригинал, и в результате мир облетела сенсация.

«Задачи, которые должна выполнить новая Германская империя за морями, трудны, труднее, чем могли ожидать мои соотечественники. Долг Германской империи – защищать своих граждан, когда они сталкиваются с трудностями за рубежом… Средство для этого – наша армия… Ваши товарищи на флоте уже выдержали экзамен. Они показали, что наше обучение опирается на прочный фундамент… Вас ожидают великие дела. Вы должны исправить то зло, которое сделано. В мировой истории нет прецедента наглым делам китайцев, нарушивших международное право, существовавшее тысячелетие, и выразивших свое презрение к нему… покусившись на священную личность посла и права гостя. Это тем более позорно, поскольку отвратительное деяние совершено народом, который гордится своей древнейшей культурой. Это показывает вам, что происходит с культурами, основанными не на христианстве. Все языческие культуры, не важно, насколько привлекательными они кажутся, терпят крах при первой же катастрофе. Будьте достойны традиционной прусской стойкости. Покажите себя настоящими христианами, не уступающими язычникам. Дайте миру пример мужественности и дисциплины! Вы знаете, что вам будет противостоять храбрый, хорошо вооруженный и свирепый враг. Как выйдете на него, он будет разбит! Пощады не давать! Пленных не брать! Обречен тот, кто попадет к вам в руки! Как тысячу лет назад гунны прославились под руководством своего короля Аттилы, который и сейчас предстает исполином в легендах и сказках, так и имя „немцы“ на тысячу лет утвердится в Китае, так что ни один китаец, с узкими глазами или нет, никогда не отважится косо взглянуть на немца. Ведите себя как мужчины, и да пребудет с вами Бог. Каждый из вас несет с собой молитвы всего нашего народа и мои наилучшие пожелания. Откройте дорогу для культуры раз и навсегда!»

На самом деле волнение, вызванное «гуннской речью», оказалось не таким большим, как можно было ожидать. «Дейли телеграф», к примеру, написала, что приказ «Пощады не давать» (если таков действительно был приказ Вильгельма), возможно, единственная формулировка, которую понимают азиаты. К ней приходилось прибегать и англичанам во время подавления индийского мятежа. Однако предложение о гуннах, вырванное из контекста, дало отличное оружие в руки врагов кайзера. Оно укрепило широко распространившееся, но совершенно необоснованное верование, что германцы произошли от гуннов.

Эффект от наполеоновских планов Вильгельма оказался существенно ослабленным новостью, что силы союзников под командованием русского военачальника и без какого-либо германского контингента уже освободили Пекин. Хотя Вальдерзее проехал по стране, собирая лавры в долг (так процесс назвали социал-демократы), Вильгельм был глубоко разочарован и раздражен желанием царя заключить мир. Вальдерзее, однако, все же попал в Китай, где имел почти столько же неприятностей от своих коллег, как и от врагов. Более того, узкие глаза по крайней мере одного китайца смотрели прямо ему в лицо, когда он возобновил zärtliches Verhältnis[40] с супругой бывшего китайского посла в Берлине. Этот романтический эпизод с благотворным влиянием на готовность Маршала простить, мог дать повод китайцам запомнить имя Сай Цзиньхуа на тысячелетие. Через пять месяцев он рекомендовал, дабы избежать споров между державами, выделяющими войска, срочно довести мирные переговоры до стадии, когда он может с почетом отправиться домой. Процесс осложнился неспособностью ни одного китайского дипломата принять навязываемые ему условия без неслыханной потери лица. Только в июне 1901 года Вальдерзее сумел найти выход. Концепция совместных действий в Китае получила дальнейшее развитие в англо-германском соглашении, обязывающем обе страны сохранять открытые двери, «пока они могут оказывать влияние». На это не слишком охотно согласились и другие страны. «Я считаю соглашение по Китаю, – сказал Гольштейн, – вторым шагом по пути Португальского договора. По этому пути мы должны идти, если не хотим отказаться от идеи наличия владений за пределами Европы».

Еще многое было сказано об идее Вильгельма решить проблему Боксерского восстания в Китае совместными действиями, тем самым снизив международную взаимную подозрительность, которую могли вызвать попытки отдельных стран справиться с ней в одиночку. Кайзеру также не был чужд страх, что какая-то другая страна, к примеру Россия или Япония, может добиться славы, урегулировав китайскую проблему за счет Германии. Также он не мог удержаться и сделал свой план более масштабным, театральным, а значит, и более затратным, чем необходимо. Рейхстаг был поставлен перед фактом необходимости выделения средств на предприятия, по которому не велось никаких консультаций. И в таком положении был не только рейхстаг. «Весь китайский бизнес, – писал канцлер, – был организован без моего ведома. Меня заранее не предупредили ни о военных мерах, ни об отправке войск, ни о назначении Вальдерзее. Все, что касается внешней политики, обсуждается и решается кайзером и Бюловом. Домашние дела урегулируются главами департаментов. Все назначения осуществляются без моего ведома, и моего совета никто не спрашивает». Примерно в это время появилась карикатура с изображением министров, встретившихся в отсутствие Гогенлоэ, и один из них спрашивает: «Кто-то из джентльменов, случайно, не сел на место канцлера?» Гогенлоэ уже давно привык к унижениям, сохраняя надежду иметь возможность предотвратить в зародыше развитие нежелательной ситуации. Теперь он отчетливо увидел, что пора уходить и его место охотно займет Бюлов.

В экономическом отношении Германия при Гогенлоэ сделала гигантский шаг вперед. Шел быстрый рост производства, и после 1890 года радикально изменилась скорость роста дохода на душу населения. Экспорт, почти прекратившийся в начале 1890-х, начал резко расти. Но этот очевидный прогресс вместе с сопровождавшим его ростом городского населения и рабочего класса только яснее обозначил тупик в политической области. Кайзер и элита не видели оснований менять правовую структуру общества и ожидали верности всех граждан этой структуре. Настоящим преступлением рабочего класса в их глазах был антимилитаризм, в то время как средние классы демонстрировали все больший энтузиазм к национальным традициям. Лояльность рабочих, как это стало ясно в 1914 году, могла быть привязана к национальному делу. Но чтобы обеспечить их искреннюю, идущую от души преданность, нужны были уступки, в первую очередь уменьшение аристократических привилегий и установление равного статуса для нанимателей и нанимаемых. Правительство, способное навязать такую политику, могло сформировать единое общество и тем самым уменьшить будущие проблемы. Науман сказал в 1895 году, что «лучший способ защитить себя в будущих войнах – глубокая социальная реформа». Но такая идея была за пределами понимания правящих классов. Благодаря форме конституции только рейхстаг являлся представителем народа в общем. Правительство отражало взгляды привилегированной элиты, и законодательство, которое оно вводило, скорее ограничивало, чем ускоряло социальный прогресс. Так законопроект о свободе объединений содержал суровые наказания против использования насилия в промышленных спорах; законопроект о защите общественной морали содержал положения, которые могли быть применены для подавления свободы слова. Рейхстаг в конце концов отверг оба законопроекта, и впоследствии они были проведены только в модифицированной форме. В ноябре 1898 года кайзер наконец был вынужден уступить в вопросе о военных трибуналах. Нельзя сказать, что оппозиция всегда подступала слева. Проект строительства канала между Руром и Северной Германией, который кайзер обоснованно считал важным, потерпел неудачу из-за оппозиции аграриев.

Результатом стала патовая ситуация в законодательстве; исполнительные органы не были готовы вводить меры, которых желали законодатели, а законодатели, не имевшие права инициировать законы, отказывались принимать те, что предлагали исполнительные органы. Любая серьезная попытка изменить конституцию в том или ином направлении могла стать причиной гражданской войны. Рейхстаг обладал оружием, таким как систематическая оппозиция правительственным предложениям и отказ голосовать за кредиты (в том числе на армию и флот), которые давали ему право навязывать свою волю. Только лидеры самых популярных партий сомневались в целесообразности использования этого оружия, опасаясь спровоцировать контрмеры, в результате чего они могли оказаться перед выбором: сдаться или применить силу. Пока армия оставалась верной императору, вердикт силы являлся в высшей степени сомнительным, и в любом случае гражданская война отдала бы Германию на милость ее внешних врагов. Таким образом, администрации приходилось жить с рейхстагом и одновременно стараться не злить элиту. Естественными сторонниками такого курса были центристы, и в те годы правительство все больше полагалось именно на их голоса.

Эта тенденция усиливалась тем, что канцлер был одновременно католик и выходец из Южной Германии, антагонизмом партии к любому укреплению берлинского правительства (что, по их мнению, было вероятным следствием дальнейшей демократизации) и готовностью голосовать за морские законы. Но партия центра была основана скорее на религиозных, чем на классовых или экономических интересах, и ее политическое мировоззрение не могло не отражать социальную занятость германских католиков. Поскольку они были захвачены общим перемещением из сельской местности в города, партийные лидеры должны были уделять больше внимания желаниям рабочих, и меньше – чаяниям землевладельцев и крестьян. В 1899 году баварская ветвь партии впервые объединилась с социалистами против либералов на выборах. Важность этого союза заключается в том, что именно этим двум партиям удалось существенно укрепить свои позиции в два следующих десятилетия. Если бы они объединились на национальном уровне, правительству пришлось бы полагаться для обеспечения большинства на консерваторов и национал-либералов, силы которых убывали.

В начале 1901 года произошло событие, глубоко потрясшее Вильгельма. Готовилось празднование 200-летия возвышения Пруссии и ее превращения в королевство, когда до него дошел слух, что его бабушка умирает. Вильгельм отменил все мероприятия и поспешил в Осборн. Он заявил, что едет в Англию не как император, а как внук, он исполняет свой святой долг и еще ни у кого на свете не было такой бабушки. Несмотря на все недоразумения, эмоциональная связь между ними никогда не прерывалась. Он всю жизнь был ей предан, возможно, потому, что она неизменно выказывала приязнь и понимание его чувств и, даже если была недовольна, не изменяла всегдашней честности и вежливости. И бабушка, и внук в глубине души были эмоциональными натурами, но королева, в отличие от Вильгельма, сумела дисциплинировать себя. Чему это приписать? Разности характеров или окружения? Трудно сказать. Возможно, он чувствовал то же самое, что Наполеон к мадам Мер – по крайней мере отчасти. «Если ты умрешь, – говорил он, – в мире останутся только люди, которые ниже меня» (кроме, разумеется, вечного Франца Иосифа).

Растолкав других присутствующих со своей обычной импульсивностью и горячностью, Вильгельм подошел к кровати умирающей и там остался. Эту сцену он так никогда и не смог забыть. Когда его впоследствии спросили, правда ли, что он держал королеву на руках, когда она умерла, он ответил: «Да, она была очень легкая – такая легкая». Говорят, она не узнала Вильгельма, приняв за его отца. Кайзер удивил всех своей нежностью и твердостью. Выгнав из комнаты лакеев, он вместе с дядей уложил тело в гроб, и, хотя новый король должен был ехать в Лондон, Вильгельм, к большому недовольству своей супруги и свиты, остался до похорон, состоявшихся двумя неделями позже. Историческое событие едва не стало еще более историческим. Королевский поезд выехал из Портсмута на девять минут позже установленного времени. Машинисту было приказано во что бы то ни стало компенсировать задержку, поскольку король не выносит опозданий. Если это правда, скорость поезда после Холмвуда была доведена до 90 миль в час, и на крутых виражах после Доркинга он едва не сошел с рельсов. «Железнодорожники, ехавшие на том же поезде, знали, что 92 мили в час у Холмвуда – огромная скорость, но в районе Доркинга, где скорость ограничена 30 милями в час, им пришлось поволноваться». Роковой несчастный случай мог изменить европейскую историю, хотя, зная характер кронпринца, вряд ли эти перемены были бы к лучшему. Как бы то ни было, старая королева, не любившая скорость и железную дорогу, проделала свой последний путь, имея две минуты в запасе, а кайзер, привыкший к тряске своего личного поезда, послал человека к машинисту, чтобы выразить свое восхищение: такой маленький мотор, а едет так быстро.

Британская публика, в отличие от немцев, была удивлена и довольна поведением Вильгельма. Одним из первых деяний нового короля стало присвоение кайзеру звания фельдмаршала, а кронпринцу – рыцарского ордена Подвязки. Герцог Йоркский, болевший корью, лежал в соседней комнате, а Вильгельм всегда панически боялся инфекции, но все равно все прошло хорошо. Политические последствия были важными. Еще до того, как стало известно, что королева умирает, Экардштейн и Чемберлен имел долгую беседу об англогерманском союзе, в рамках которого Чемберлен предложил начать с соглашения по Марокко. Когда, добравшись до Лондона, Вильгельм об этом узнал, он телеграфировал Бюлову: «Итак, они, кажется, идут в том направлении, что мы давно ожидали». Бюлов поспешно предостерег кайзера, посоветовав ему не проявлять слишком большой заинтересованности, и в разговоре с Лансдауном (накануне осенью ставшим министром иностранных дел) кайзер в основном вел речь о недостатках русских: «Не говорите о Европе! Россия – азиатская страна. Царь может только жить в деревенском доме и выращивать репу… Французы полностью разочаровались в русских и в царе. Разумеется, русские великие князья любят Париж и по девочке на каждом колене, но между двумя странами любви нет. Россия – банкрот, но получит все деньги, какие захочет, на Уолл-стрит, поскольку Америка станет дружить с Россией из ненависти к Германии, а Россия желает направить американскую предприимчивость в долину реки Янцзы».

Постоянный акцент на необходимость для Англии, Франции и Германии держаться вместе против Америки и России, несомненно, должен был убедить британцев, что для нее нет другого более подходящего союзника, чем Германия. Но, возбудившись от собственных новых идей, Вильгельм поразил французского посла в Лондоне Поля Камбона замечанием, что хочет видеть Францию сильной, чтобы на ее помощь можно было положиться в случае трудностей. Более того, он сказал Жюлю Камбону, французскому послу в Берлине, что борьба Европы, представленной Германией, Францией и Британией, против Азии, представленной Россией, Японией и США, неминуема. В то же время он сказал графу Меттерниху, сопровождавшему его в Лондоне, что не может бесконечно выбирать между Россией и Британией, потому что рискует оказаться между двумя стульями. Изменив эту концепцию, он заявил Лансдауну, что традиционная британская политика поддержания баланса сил в Европе «взорвана». «Это я – баланс сил в Европе, поскольку германская конституция оставляет решения, касающиеся внешней политики, мне. В результате нет оснований беспокоиться, если в Германии вдруг появятся пробурские симпатии. Все равно политику делаю я». Подобная мания величия не была новой. Ее повторение именно в этот момент, возможно, было способом кайзера передать британцам, что не стоит рассматривать антибританские чувства в Германии как препятствие к союзу, поскольку оно не имеет практического значения.

В течение следующих недель русские планы на Маньчжурию вызвали переполох, и Британии понадобилась помощь Германии, чтобы им противостоять на базе соглашения 1900 года. Но еще во время его подписания Гацфельдт написал, что «если [англичане] хотят от нас большего, особенно если, по их мнению, мы должны навлечь на себя враждебность русских, они должны дать нам намного больше взамен». А Бюлов теперь отрицал, что оно применимо к Маньчжурии. В конце концов, Россию принудили к сдержанности угрозы Японии, а Вильгельм назвал британских министров «полными олухами» за то, что они упустили блестящую возможность урегулировать счеты с Россией. Эти слова дошли до короля Эдуарда, который не счел их смешными. «Интересно, что скажет кайзер, если я назову его министров подобными прозвищами?»

В ходе обсуждений по Маньчжурии Экардштейн сказал Лансдауну, что в случае русско-японской войны англо-германский оборонительный союз поможет ее локализовать. Поскольку любая ссылка на союз шла вразрез с его инструкциями, он представил эту инициативу как исходящую от другой стороны. Гацфельд получил указание отвечать, что любой договор должен заключаться с Тройственным союзом в целом. После этого началось рассмотрение возможности заключения оборонительного союза между Тройственным союзом и Британской империей, возможно, с участием Японии. Договор следовало обнародовать, и он вступит в силу, как только одна из подписавших его сторон подвергнется нападению двух или более стран. После перерыва, вызванного болезнью Солсбери, вопрос был снова поднят, опять-таки по предложению Экардштейна, между Лансдауном и Гацфельдом, причем каждый из них старался заставить второго дать письменные предложения. Вскоре после этого Гацфельд заболел и вернулся в Германию.

В августе умерла вдовствующая императрица, и король Эдуард прибыл в Германию на ее похороны. Во время его визита к кайзеру был поднят вопрос о союзе, и Вильгельм, от которого, по-видимому, скрыли недавние переговоры, выразил недовольство отсутствием прогресса после его визита весной. Он предупредил короля, что приемлемым может стать только официальный договор с Тройственным союзом[41]. Этого, однако, не последовало, поскольку Бюлов и германское министерство иностранных дел дали указание не проявлять инициативу с германской стороны. Вопрос, однако, обсуждался некоторое время британскими министрами, и перед самым Рождеством Лансдаун, не желавший показаться невежливым из-за того, что не дал ответ на то, что считал германским предложением, сказал Меттерниху (ставшему преемником Гацфельда), что правительство ее величества не считает благоприятным время для принятия предложения Германии в том виде, в каком оно существует. Однако предполагается, что две страны могут прийти к соглашению о проведении совместной политики по конкретному вопросу или в конкретной части света. Меттерних без колебаний ответил, что ни одно подобное предложение не будет благосклонно встречено германским правительством. Все или ничего. Король почувствовал некоторую тревогу и в рождественском письме Вильгельму выразил надежду, что две страны могут работать вместе на благо мира. Вильгельм ответил: «Я с радостью отвечаю взаимностью на все сказанное об отношениях наших двух стран и наших личных отношениях. Мы одной крови, одной веры и принадлежим к великой тевтонской расе, которой небеса доверили мировую культуру – в отличие от восточных рас. Нет другой расы, которой Бог доверил бы доносить свою волю до мира, кроме нашей. Я считаю, это достаточное основание для поддержания мира и укрепления взаимного признания и доверия во всем, что сближает нас, и отказа от всего, что может разделить нас. Пресса ужасна у обеих сторон, но здесь ей нечего сказать, потому что я единственный судья и хозяин. Германская внешняя политика, правительство и вся страна должны следовать за мной, даже если я столкнусь с музыкой [sic!]».

После этого имело место еще два важных момента. В начале января Гольштейн послал письмо, желая описать переговоры своему старому другу Чиролу, иностранному редактору «Таймс». Раскрывать журналисту, не имея соответствующей санкции, суть переговоров, бывших и секретными, и неудачными, – по меньшей мере странно. Если учесть, что речь идет о корреспонденте антигерманской газеты, человеке, которого Бюлов считал в высшей степени опасным, потому что тот знал слишком много о Германии, – еще более странно. Более того, описание переговоров было так далеко от истины, что намерения автора являлись явно вредоносными, хотя, какой именно вред был задуман, остается неясным. Гольштейн желал заставить Чирола поверить, что только в одном случае годом раньше поднимался вопрос о союзе, и это было в мае, когда «бедный Гацфельд, находившийся в чрезвычайно нервном состоянии из-за тяжелой болезни, судя по всему, призвал лорда Лансдауна немедленно договориться с Германией». Для Лансдауна возвращение к обсуждению этого вопроса с Меттернихом было превышением требований долга. «Британское правительство воспользовалось нервным состоянием тяжело больного человека – хотя он был сразу дезавуирован, – чтобы дать нам отставку во всех формах». Далее последовал намек, что лорд Солсбери, вероятнее всего, решил отсидеться в стороне и дождаться большой континентальной войны, которая, по его мнению, вскоре начнется и которая, возможно, уже началась бы, не будь все заинтересованные стороны уверены, что лорд Солсбери ее ждет». Чирол, естественно, проверил факты у британских властей, и единственным человеком, которому могло навредить это письмо, оказался его автор. Знание Гольштейном мира было таким же хорошим, как его знакомство с английским сленгом.

В октябре 1901 года Чемберлен, защищая поведение британских войск в Южной Африке, сравнивая его с поведением других армий, сделал не вполне уместную ссылку на войну 1870 года, чем вызвал большое негодование в Германии. Последовали многословные объяснения и заверения, что никто не намеревался оскорбить немцев. Бюлов дал слово чести Чиролу, что больше никогда не разрешит враждебные нападки на Британию, которыми нередко грешит германская пресса. Несмотря на все это, как и многие другие факторы, Бюлов не смог не воспользоваться шансом и в январе заявил в рейхстаге – сразу после окончания переговоров, – что критиковать армию Германии – все равно что грызть гранит. Эта фраза, позаимствованная у Фридриха Великого, настолько понравилась немцам, что они стали применять ее к любым нежеланным предложениям британцев. В Британии, однако, эти слова приняли как знак того, что германские министры разделяют мнение народа. Чемберлен чувствовал, что на все его предложения дружбы ответ, мягко говоря, не такой, как хотелось бы. «Я устал от такого обращения, – сказал он Экардштейну. – Больше не может быть вопроса о связи Англии с Германией». Отношения с Германией стали той областью, в которой вмешательство Чемберлена оказалось неудачным.

Итак, переговоры – если, конечно, этот процесс можно так назвать – завершились. Тремя годами раньше, несмотря на такие провокации, как телеграмма Крюгеру, Британия оставалась свободной от обязательств. Она в целом была ближе к Тройственному союзу, чем к Двойственному. Теперь на британской стороне не осталось ни одного политика, желающего продолжать попытки сделать связи теснее. 20 ноября 1901 года газета «Таймс» писала о «ежедневном проявлении ненависти немцев, которая сначала вызывала удивление, а потому глубоко запала в души британцев». То же самое можно сказать о немецких министрах. Когда ни один ответственный чиновник не был готов выступать за дружбу, взаимная враждебность получила полную свободу действий, и любое действие любой стороны, которое потенциально могло расцениваться как подозрительное, действительно вызывало подозрения. Хотя две страны еще не вполне осознали это, они шли встречными курсами, грозившими катастрофой. Лежавший в основе конфликт воли и желаний постепенно становился все более очевидным, и ни одна сторона не была готова пойти на компромисс, что является непременной предпосылкой сотрудничества. Пусть инициатива была скорее германской, чем британской, и многие немцы ее с восторгом приветствовали, следует помнить, что Британия была развитой, имевшей прочное положение страной, а Германия – развивающейся страной. Суждение насчет того, насколько может быть оправдана каждая сторона, должно меняться в зависимости от исходных предпосылок, на которых оно основано, а значит, зависеть меньше от исторических и политических взглядов, а больше от моральных принципов и обстоятельств, при которых сила может открыто становиться арбитром. Это сложные проблемы. Только не следует переворачивать страницу, не подумав, каковы могли быть последствия для человечества, если бы было проявлено чуть больше проницательности, дальновидности, широты кругозора и благородства. В конце бесед 1898 года Чемберлен процитировал Гацфельду пословицу о le bonheur qui passe[42]. Только намек не был понят, возможности остались неисследованными, главное звено в цепи причинно-следственных связей выковано, и несчастье постигло множество людей по всему миру.

Следует отметить, что существовал любопытный параллелизм между договаривающимися сторонами, который делал веру в возможный успешный исход призрачной. Для начала, двуличность Экардштейна, пусть даже с благими намерениями, заставила обе стороны думать, что инициатива принадлежит другой. Это нехорошо, но степень вреда в данном случае может быть преувеличена. Ни одна из сторон не была серьезно дезинформирована относительно взаимоотношений с другой. В обоих лагерях имелись энтузиасты и скептики. Лорду Солсбери, считавшему изоляцию опасной, и сэру Фрэнсису Берти, утверждавшему, что она имеет преимущества, противостояла группа более молодых министров – Чемберлен, Лансдаун, Девоншир, которые называли изоляцию устаревшей и хорошо понимали, что такое отсутствие союзников. А на германской стороне тем, кто давно мечтал объединить сильнейшую армию с таким же сильным флотом, пришлось противостоять Бюлову, Гольштейну и Гацфельду, видевшим только опасности без сопутствующих преимуществ. Каждая сторона не доверяла другой. Берти припомнил все, что он считал двуличностью Бисмарка относительно договора перестраховки, даже Чемберлен заговорил о шантаже. «Из этой любящей пары, – писал Бальфур, – я бы хотел быть тем, кто подставляет щеку, а не тем, кто запечатлевает на ней поцелуй. Это, насколько я понимаю, не германский взгляд. Думаю, немцы придерживают свои предложения, пока не уверятся, что за них хорошо заплатят». Германская сторона не забыла письмо царя от 1898 года, и много говорилось о «каштановой теории», согласно которой Британия хотела использовать Германию, как кошачью лапу. Несмотря на заверения кайзера, что только он диктует политику, Солсбери, скорее всего, помнил заявление Бисмарка 1889 года, что ни один германский император не может навязать политику вопреки желаниям народа, и это, ввиду всеобщей враждебности к Англии, едва ли способствовало созданию союза. Солсбери также настаивал, что ни одно британское правительство не может связывать себя обещаниями, независимо от целей, которые общественное мнение может в будущем поддержать. Здесь, хотя события показали его излишнюю осторожность, он нашел благодарное эхо в Берлине. Нельзя полагаться на тайное соглашение, а если открытое соглашение, достигнутое в результате переговоров между правительствами, не сможет завоевать одобрение парламента, Германия зря только вызовет враждебность Франции и России.

По существу, разница подходов опиралась на разницу оценок. Гольштейн писал Экардштейну, что «для Германии вряд ли возможно общее соглашение с Англией, которое не влекло бы за собой опасность войны. И Германия могла только требовать компенсацию, сравнимую с огромными рисками, которые она принимала на себя, если Англия имела более точное, то есть более сдержанное, мнение о ее действиях». Но Солсбери сказал королеве, что «изоляция – меньшее зло, чем втягивание в войны, которые нас не касаются». «Если мы свяжем себя обязательствами с официальным союзом, – писал Берти, – мы никогда не будем иметь подходящих условий с Францией и Россией». Согласно Бюлову, «Англия не могла бесконечно откладывать свою борьбу за существование; когда она начнется, Германия станет ее самым надежным союзником». Гацфельд сказал, что «Германия может подождать, пока англичане сами поймут значение близкой связи с Тройственным союзом, и предложат приемлемые условия». Иными словами, время было на стороне немцев. Бюлов считал британские угрозы достичь договоренности с Двойным союзом не более чем злым чудовищем, придуманным, чтобы испугать немцев. Гольштейн называл их полной чепухой. Британия не может предложить ничего, способного заставить Францию сдать Марокко. Рихтгофен, министр иностранных дел, сказал, что англо-французский союз сам по себе немыслим. А российские и британские интересы являются слишком разными, чтобы сделать даже временное соглашение между двумя странами вероятным. Берти, с другой стороны, считал, что это Германия находится в опасном положении – в окружении правительств и народов, которые ее, мягко говоря, не любят. Поэтому ей важно заручиться вооруженной поддержкой Англии на случай войны с Францией или Россией. Если возникнет опасность уничтожения Британии Францией или Россией, «Германии придется прийти ей на помощь, чтобы впоследствии избежать такой же судьбы. В нашем сегодняшнем положении мы поддерживаем баланс между Двойным и Тройным союзом». А Вильгельм упорно продолжал считать Arbiter Mundi[43] себя.

Солсбери неоднократно говорил немцам, что они хотят слишком многого за свою дружбу. Это была та самая разница оценок, которая не позволила соглашениям по португальским колониям и Китаю проложить путь к более широкому пониманию, как это впоследствии сделали англо-французские соглашения 1904 года, заставив глухое британское ухо услышать намеки Германии относительно сделки по Марокко – региону, с которого началась связь с Францией.

Эпизод относится к тем, которые заслуживают, чтобы их судили, и оглядываясь на прошлое, и не делая этого. Внешне позиция Германии не была неразумной. Британию все еще не любили во Франции. Хотя Бюлов и Гольштейн высмеивали идею франко-британского соглашения, кайзер определенно считал его реальным, но полагал, что это положит конец Двойственному союзу. На Дальнем Востоке Британия была готова заключить союз с главным врагом России, и на самом деле, пока внимание России было приковано к Азии, представлялся более вероятным ее конфликт с Британией, чем с Австрией или Германией. Антанта 1907 года была бы немыслима без поражения России Японией и начала работать только из общего страха перед Германией. Если принять во внимание практические трудности заключения англо-германского договора, которые признавали обе стороны, германская оценка ситуации становится довольно ясной. Такие опытные дипломаты, как Гацфельд, Мюнстер и Радолин, были с ней согласны. Тем не менее их оценка оказалась катастрофически ошибочной. Британцы, как выяснилось, оценили положение вернее, а французы весьма ловко справились с британцами. Они знали, куда те хотят идти, и заставляли события работать на себя, а не против. «Судьба, – сказал биограф Черчилля, – всегда приходит окольным путем». Те, кто ждет идеала, рискуют обнаружить, что самый благоприятный шанс уже упустили. Когда в 1919 году был опубликован последний том «Мыслей и воспоминаний» Бисмарка, оказалось, что на последней странице он определил задачу политика как «предвидение так точно, как это возможно, манеры реагирования других людей на данные обстоятельства». Этому критерию его преемники явно не соответствовали.

Более того, ошибочное суждение было не просто результатом неудачи. Это был естественный продукт атмосферы самодовольства и неразберихи, царившей в высших кругах Германии, отношения, выходившего за пределы гордости за собственную страну и ревнивого презрения к другим. Британцев считали недостойными доверия противниками, которых необходимо перехитрить, а не потенциальными коллегами, доверие которых следует завоевать. Может показаться странным обвинение в самонадеянности группы людей, постоянно боявшихся попасть в невыгодное положение. Тем не менее именно смесь острой подозрительности и высокомерной самонадеянности увела этих людей в сторону. На самом деле на исходе века почти не было перспектив достижения соглашения между Британией и Германией, поскольку необходимой предпосылкой для этого было соответствующее отношение германской стороны, весьма далекое от существовавшего и не соответствующего общей обстановке, царившей там. Чтобы германские лидеры стали такими же ловкими, как французские, им надо было обладать творческими способностями, дающими возможность понимать взгляды других людей, чего не могло быть в Германии Вильгельма. Более того, атмосфера интриг и лихорадочной активности, окружавшая кайзера, не способствовала формированию спокойных, взвешенных суждений.

За это можно критиковать Вильгельма. Ответственность за продуманные точные решения лежала не так на нем, как на Бюлове и Гольштейне. Он тонко чувствовал реальную опасность и острее реагировал на инициативы, ив 1901 году от него намеренно утаивались некоторые важные документы, из опасения, что он настоит на пожатии руки, якобы протянутой. Он считался с возможностью англо-французского соглашения. Он понимал, что если будет слишком долго выбирать между Британией и Россией, то рискует оказаться между двумя стульями. Только человек, так высокопарно заявлявший, что является творцом политики, не имел четкой идеи, куда хочет идти, и, повинуясь исключительно своим капризам, метался от одной цели к другой. Это не просто затрудняло проведение последовательной политики, но также создавало отношения между ним и его советниками, которые были вынуждены уделять столько же времени на то, чтобы обхаживать капитана, сколько на управление кораблем. Принимая и даже поощряя атмосферу, которую его не самые проницательные слуги и подданные создали вокруг него, кайзер препятствовал трезвой оценке положения Германии в мире и тактичному обращению с другими народами. Он делал многое для обеспечения успеха переговоров, но не меньше – для усложнения обстановки, в которой они велись. Историк сказал: «Самонадеянность – неизбежный результат отношения силы к слабости». Чтобы не дать силе уничтожить саму себя, ей необходимо сдерживание гуманностью и уважением ее обладателя к правам отдельных личностей. Можно ли утверждать, что наличие этих качеств – ключ к успеху Британии в обладании властью? Во время бурской войны единый европейский вердикт мог быть только одним: любая такая претензия типична для островного лицемерия.

Глава 9

Кошмар становится реальностью

«Когда я связался с кайзером, его величество ответил мне так, что я был вынужден спросить, желает ли он, чтобы я передал его слова правительству его величества. „Нет, – ответил его величество. – Вы определенно знаете меня достаточно хорошо, чтобы перевести мои слова на дипломатический язык“. Я сказал, что в таком случае передам, что император принял сообщение с удовлетворением. „Да, – подтвердил его величество, – вы можете сказать, что с большим интересом и глубоким удовлетворением“. Даже люди, отлично знавшие кайзера, едва ли смогли бы найти именно такой смысл в его первоначальном замечании: „У олухов наступило временное просветление“».

Итак, в январе 1902 года кайзер получил грозное предупреждение: Британия покончила с изоляцией, создав союз с Японией. Для нее выбор партнера не мог не шокировать того, кто имел вполне определенные взгляды на «желтую угрозу». Вильгельм знал, насколько желательно, чтобы силы России были скованы на Дальнем Востоке. В периоды, когда нервозность подавляла его самоуверенность, кайзер не слишком верил в военные возможности России и считал, что любое укрепление ее врагов может являться угрозой. В этом случае действия британцев оказались первым шагом в процессе, который трансформирует европейскую ситуацию не в пользу Германии. Но только не об этом в первую очередь думал Вильгельм. Британия, вместо того чтобы взять в союзники члена Двойственного союза, выбрала врага этого союза. Шансы столкновения между Германией и Россией вроде бы возросли; ее способность достигнуть соглашения с Францией снизилась. Германский горизонт все еще казался свободным от туч.

Тем временем жизнь оставалась полной мелких раздражителей, и далеко не все создавал сам Вильгельм. Принц Уэльский (позже король Георг V) собирался прибыть в январе в Берлин с миссией доброй воли. Но негодование, вызванное в Британии ответом Бюлова Чемберлену (см. главу 8), было так велико, что король пожелал заявить официальный протест. Солсбери считал, что более достойно и эффективно было бы отменить визит принца, и Эдуард, соответственно, написал, что «лучше бы ему не ездить туда, где он может подвергнуться оскорблениям, или народ отнесется к нему так, что сам кайзер пожалеет». Вильгельм, нисколько не смутившись, сделал вид, что не получал этого письма. Король еще раз подумал, и, в конце концов, принц отправился в Берлин. Визит, судя по всем рассказам, был успешным. Принц, человек моложе кайзера, был избавлен от комплексов отца и убеждения матери, что для него «стать настоящим, живым, грязным немецким солдатом в Pickelhaube[44] и синем мундире – скорее несчастье, чем вина». И тогда, и позже принц и его супруга смогли установить вполне разумные отношения со своими германскими кузенами. «Георг уехал… благополучно, – писал Вильгельм, – и нам всем было жаль расставаться с таким умным и веселым гостем. Думаю, он здесь хорошо развлекся». Спустя несколько лет он описывал принца президенту Рузвельту, называя его «очень умным мальчиком и англичанином до мозга костей, который ненавидит всех иностранцев. Но я ничего не имею против, потому что его ненависть к немцам не больше, чем ко всем остальным».

Следующую щекотливую ситуацию создал визит бурских генералов. Они прибыли в Британию в надежде изменить условия мира, а в июле 1902 года отправились на континент, где их приняли с восторгом. Поскольку они получили аудиенцию у короля в Лондоне, Бюлов решил, что Вильгельм тоже должен их принять, на что тот согласился, если при встрече будет присутствовать английский посол. Но буры изменили мнение британцев бестактной речью, и те явно намекнули, что их прием нежелателен. На самом деле, поскольку они были британскими подданными (хотя и без своей воли), их можно было принимать, только если об этом попросит английский посол, чего тот не собирался делать. Они покинули Берлин, не получив аудиенции, и кайзер подвергся жесткой критике за недолжное уважение к чувствам британцев.

Отложенная коронация Эдуарда тоже стала проблемой. Сам он желал, чтобы на торжестве Германию представлял кронпринц, но Дона запротестовала, поскольку слышала много слухов о прошлом визите ее сына в Лондон. Говорили о «неподобающей возне в темных коридорах», какой-то американской девушке, перешедшей границы. Вильгельм послал взамен своего брата Генриха, который, вместо того чтобы высадиться в Ширнессе, возмутил адмиралтейство, прибыв в Спитхед и нарушив подготовку к военному параду. Более того, Вильгельм позабыл, что европейский этикет давал старшим сыновьям суверенов право первенства в сравнении со всеми другими членами королевской семьи. Поэтому Генриха вытеснили с переднего плана, и это сразу было воспринято как неуважение к Германии.

К этому времени Вильгельм уже совершал круиз по Норвегии и Балтийскому морю. Он встретился с царем в Ревеле и на следующий день подписал благодарственную телеграмму «от адмирала Атлантики адмиралу Тихого океана». По пути домой он прочитал, что баварский парламент в момент скаредности отказался голосовать за фонд для пополнения государственных картинных галерей. Подобное мелкое филистерство всегда приводило его в ярость. Высадившись в Свинемюнде, он поддался порыву того, что позднее назвали порывом «студенческой горячности» (Studentenhaften Plötzlichkeiten), отправив принцу-регенту телеграмму. В ней он выразил искреннюю симпатию и предложил выделить деньги лично. Чувства регента к Вильгельму были таковы, что годом или двумя позже он настоял, чтобы Дона сопровождала супруга во время визита, чтобы он мог обратить все свое внимание на нее, что он и сделал, избавив себя от сорокавосьмичасового обмена любезностями лично с кайзером. Ни он сам, ни его народ не отнесся благожелательно к идее получения помощи от короля Пруссии, и критику разделили почти поровну между человеком, ее предложившим, и парламентским большинством, жадность которого предоставила кайзеру такую возможность. Как это часто бывало, Вильгельм испортил благое намерение бестактным осуществлением. Когда ушла телеграмма, канцлера рядом не было, а дежурный дипломат фон Чиршки предпочел ничего не заметить. «Когда ты в немилости у кайзера, никакой канцлер не поможет». (Сам он пребывал в милости – в большой милости – у кайзера, и в январе 1906 года, когда пост министра внутренних дел освободился, Вильгельм, несмотря на возражения Бюлова, назначил на него фон Чиршки.)

В ноябре 1902 года британцы предложили германскому правительству совместные действия, чтобы прекратить вмешательство венесуэльцев в их судоходство. Немцы не только согласились, но и убедили британцев устроить совместную блокаду. Тогда на сцену вышел президент Рузвельт и потребовал, чтобы обе нации обратились к третейскому суду. Король и его министры были склонны согласиться, на что кайзер заметил: «Его безмятежное высочество робеет. Бабушка никогда бы так не разговаривала». Только Рузвельт сообщил германскому послу, что, если Германия не станет вести себя так же, как Британия, на место будет отправлена американская эскадра, чтобы не допустить возможного захвата венесуэльской территории. Посол ответил, что его хозяин публично отказался от третейского суда и едва ли передумает. Тогда Рузвельт предложил ему не спорить, а просто передать информацию. Неделей позже посол снова был вызван, но ни словом не упомянул о проблеме. На прямой вопрос он ответил, что не имеет инструкций из Берлина. Тогда Рузвельт объявил, что американская эскадра отправится днем раньше. На протесты посла он заметил, что никакие договоренности не были изложены на бумаге. Если Германия согласится на третейский суд, он будет приветствовать это решение и считать его германской инициативой. Если Германия продолжит отказываться, флот выйдет в море. За двенадцать часов до истечения установленного срока немцы покорились. Любопытно, что эпизод почти не оставил враждебности в отношениях между Германией и Америкой, но существенно добавил ее в отношениях с Британией. Тремя годами позже Вильгельм писал Рузвельту в стиле, который мог бы использовать влюбленный пятиклассник горничной, а Киплинг говорил о «тайной клятве… открытому врагу».

В мае 1903 года кайзер, сообщив дяде, что недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы принять его в Берлине, отправился с государственным визитом в Рим. В его свите было восемьдесят человек и двенадцать лошадей. Не удовлетворившись возложением традиционных венков на гробницы королей, он выдернул розы из венков и раздал их членам комитета по встрече. На форуме он подарил главному землекопу веточку, как знак того, что он достоин своих лавров. Он с большой помпой отправился с визитом к папе: в кортеже было двенадцать карет, которые сопровождали верховые в государственных одеждах и четыре его личных телохранителя. Следует отметить, что эффект на непочтительных горожан был произведен не такой, как ожидалось. Примерно в это же время его дядя прибыл с визитом в Париж к президенту Лубе. Еще в 1901 году французы предложили обсудить будущее Марокко, однако реакция британцев оказалась замедленной. 22 февраля 1902 года Экардштейн видел Чемберлена и Поля Камбона, идущих вместе в биллиардную Мальборо-Хаус, где они оживленно разговаривали в течение двадцати восьми минут. Расслышать удалось только слова «Марокко» и «Египет». Его сообщение в Берлин обеспокоило Бюлова, и тот обратился к мнению послов, которые подтвердили мнение, что менее вероятным, чем англо-французское соглашение, является разве что англо-русское. Нельзя сказать, что мнение было необоснованным, поскольку переговоры двигались очень медленно. Король считал своим долгом «держать такую возможность перед глазами министров», стараться ослабить личным тактом предрассудки, отдалявшие два народа, – тем самым создавая атмосферу, в которой переговорщики могли чувствовать себя свободнее. Контраст с поведением его племянника в 1898–1901 годах едва ли мог быть очевиднее. Но до соглашения было еще далеко. Следовало урегулировать такие деликатные вопросы, как может ли лобстер считаться рыбой, и Бюлов заверил своих коллег, что «перед лицом этих мелких местных трудностей мы не можем быть достаточно хладнокровными». (Wir können die Dinge meo voto gar nicht pomading genug nehmen.)

Только хладнокровие и невозмутимость были недоступны для Вильгельма. Он попытался посеять подозрительность, напомнив французскому военному атташе о Фашоде и предсказав (правильно) политическое исчезновение Чемберлена. «Настанет день, когда наполеоновская идея будет подхвачена снова – континентальная блокада. Он хотел навязать ее силой; в нашем случае она будет основана на общих интересах, которые мы должны защищать». Он написал царю, что крымская комбинация снова реформируется для противодействия интересам России на Востоке – «демократические страны, управляемые парламентским большинством против имперских монархий». Проводя смотр войск в Ганновере, он припомнил, как немцы спасли британцев от поражения при Ватерлоо. Подобные попытки играть роль Бисмарка, которые велись без намека на какой-то последовательный план, определенно сеяли недоверие, но скорее недоверие к их автору, чем народов друг к другу. Нельзя требовать от Вильгельма многого – он испытывал сильное недомогание. Больное ухо дало о себе знать весной, а осенью у него появилось новообразование в горле, что, учитывая судьбу его отца, не могло не быть пугающим. Кайзер вел себя тихо и даже Доне запретил говорить об операции, пока она не окончилась. Он также приказал, чтобы, если образование окажется злокачественным (что не подтвердилось), ему немедленно сообщили.

В феврале 1904 года началась Русско-японская война. Поскольку Франция была союзницей одной из воюющих сторон, а Британия – другой, немцы надеялись, что это не позволит сформироваться Антанте. Но опасность была настолько очевидной, что необходимо было принять меры предосторожности, и в апреле было объявлено о подписании трех соглашений. Кроме сделки по рыбному промыслу в Ньюфаундленде с Западной Африкой, Сиамом, Мадагаскаром и Новыми Гебридами, они включали обещание, что Франция поможет Британии поддержать статус-кво в Египте, а Британия сделает то же самое для Франции в Марокко. Секретные положения, о которых, разумеется, стало известно в Берлине, и, возможно, общий смысл, заверяли во взаимной поддержке, если возникнет необходимость политических изменений в обоих африканских государствах. Соглашения стали плодом искреннего желания обоих народов устранить причины трения между ними и не предусматривали никаких других обязательств, кроме указанных в текстах. Однако, как впоследствии отметила британская государственная газета, «там, где правительство страны сталкивается с внешними трудностями из-за противодействия другой страны по вопросу национальных прав или претензий… невозможно переоценить важность твердо установленной и имеющей широкий фундамент системы дружеского общения с теми странами, положение которых позволит им бросить свой вес на чащу весов и изменить баланс сил». Возможно, Антанта не была направлена непосредственно против Германии, но возможность возникновения трудностей с Германией не могла не присутствовать в умах тех, кто вел переговоры. Осенью 1902 года Первый лорд адмиралтейства сказал коллегам следующее: «Чем тщательнее изучается состав нового германского флота, тем яснее становится, что он предназначен для возможного конфликта с британским флотом. Он не может предназначаться для главной роли в будущей войне между Германией, Францией и Россией. Исход такой войны могут решить только армии на суше. А огромные расходы на флот, на которые пошла Германия, подразумевают намеренное уменьшение военной мощи, которой Германии могла бы достичь в отношении Франции и России».

В 1902 году британские военные и флотские лидеры решили, что наиболее вероятным противником в будущей войне станет Германия. Многочисленные обсуждения привели к созданию в мае 1904 года характерной для Британии организации – Комитета имперской обороны. Поначалу организация явилась следствием бурской войны, но получила значительное развитие, благодаря предположению, что противостояние с Германией может получиться долгим.

Вильгельм находился на Средиземном море, когда услышал о рождении Антанты. Это подвигло его на ряд язвительных (но заслуженных) замечаний относительно проницательности его советников: «Договор заставляет меня подумать о многом. Французы очень ловко использовали свое временное политическое преимущество. Они заставили англичан дорого заплатить за свою дружбу, не утратив своих связей с Россией».

На публике он призвал свой народ укреплять решимость на случай, если понадобится вмешательство в международные дела. Наедине с собой он зарекался от любых односторонних акций – навсегда. Когда Меттерних, посол в Лондоне, сказал, что антигерманские чувства в Англии можно ликвидировать так же быстро, как антифранцузские, Вильгельм записал: «Нет! Мы слишком похожи [на англичан] и намерены стать сильнее французов». Бюлов, напротив, заявил в рейхстаге, что не видит в соглашении ничего угрожающего германским интересам, но обсудил с послом в Лондоне, что необходимо сделать, чтобы узнать, насколько сильно Британия связана обязательствами с Францией. Гольштейн считал, что британцы хотят видеть Францию втянутой в войну с Германией, чтобы получить свободу действий для себя в другом месте. Одновременно он отказывался верить, что в случае войны Англия придет на помощь Франции с оружием в руках.

Поль Камбон сказал королю Эдуарду, что нервозность кайзера объясняется тем, что он, во-первых, считал создание Антанты невозможным, а во-вторых, претендовал на «должность» европейского арбитра. Король согласился, сказав: «Он очень любит, когда все говорят о нем, и сейчас безутешен, потому что мы достигли соглашения без его помощи и разрешения. Он чувствует себя покинутым». В июне 1904 года король отправился на Кильскую регату, взяв в свою свиту пару французских аристократов, как успокоительное средство для галльской подозрительности. Кайзер изо всех сил старался произвести впечатление. Он вмешивался в мельчайшие детали декорирования королевской яхты, велел построить большой навес над прогулочной палубой с цветочными клумбами, маленькими фонтанами и водопадами – чтобы услаждать слух и взор. Он собрал все корабли своего нового флота и велел подготовить их к смотру. От возбуждения он надел парадную форму слишком рано и сорок пять минут вышагивал взад-вперед по палубе, прежде чем прибыл его дядя. Только все оказалось напрасно. Он видел, как король и лорд Селборн (первый лорд) обменивались многозначительными взглядами, пока шел парад. А в конце его дядя сказал: «Да, да, я знаю… я всегда любил парусный спорт». Возможно, из мести Вильгельм, услышав, что король в Виндзоре, сказал: «А я думал, он катается на лодке со своим бакалейщиком»[45].

До самого начала Русско-японской войны Вильгельм тщательно избегал обещаний прикрыть российский тыл, а когда военные действия начались, увлекся другими делами, непосредственно связанными с войной. Кронпринц писал: «Папа говорил с гвардейцами, как будто нам уже завтра надо будет грузиться в поезд». Не то чтобы он испытывал какие-то иллюзии в отношении царя. «Довольно редко в момент величайшей исторической важности во главе двух великих наций оказываются две столь незначительные личности». «На карту поставлен не только путь в Маньчжурию или кондоминиум в Корее. Вопрос в том, готова ли Россия исполнить свою миссию и защитить белую расу, то есть всю христианскую цивилизацию, от желтых рас». Кайзер сказал Бюлову, что его цель – заставить царя использовать все свои силы против Японии. Бюлов возразил, что если Германия будет слишком усердствовать, поощряя борьбу России, то в какой-то момент не сможет оставаться в стороне. Вильгельм ответил: «С точки зрения государственного деятеля вы, вероятно, правы. Однако я суверен, и, как суверена, меня шокирует вялость Николая. Такие вещи компрометируют всех монархов». Именно тогда Вильгельм возмутился, узнав, что Россия предоставила инцидент на Доггер-банке расследованию международного трибунала, о чем уже говорилось ранее. Когда же Бюлов попытался скорректировать письмо хозяина, ему было сказано, что никто не имеет права вмешиваться в личную переписку двух монархов. Вильгельм определенно предложил Николаю всю возможную поддержку, кроме помощи. Нет никаких свидетельств того, что он пошел дальше. Бюлов, со своей стороны, сказал британскому послу: «Мы останемся нейтральными, даже если кайзер обещал царю что-то совсем другое».

Осенью царь предложил Вильгельму составить проект договора, по которому Россия, Германия и Франция объединят усилия, чтобы ликвидировать англо-японскую наглость и заносчивость. Вильгельм ответил трактатом, посвященным делам Франции:

«Мы оба знаем, что радикалы и антихристианские партии, которые в данный момент являются самыми сильными, склоняются к Англии, старым крымским традициям, однако против войны, потому что победоносный генерал означает определенное разрушение этой республике жалких гражданских. Националисты или клерикальные партии не любят Англию и симпатизируют России, но даже не мечтают соединить свою судьбу с Россией в войне. Между этими двумя партиями республиканское правительство остается нейтральным и ничего не делает. Англия рассчитывает на этот нейтралитет и на последующую изоляцию России…

Чтобы сделать этих республиканцев вдвойне уверенными, Англия передала Марокко Франции. Абсолютная убежденность, что Франция останется нейтральной и даже окажет дипломатическую поддержку Англии, – мотив, дающий английской политике непривычную жесткую твердость. Это неслыханное положение вещей изменится к лучшему, когда Франция окажется перед необходимостью окончательно выбрать чью-либо сторону и открыто объявит о своей поддержке Петербурга или Лондона… Если мы будем стоять плечом к плечу, Франции придется открыто и официально присоединиться к нам обоим, тем самым наконец выполнив свои договорные обязательства по отношению к России… Когда это произойдет, я рассчитываю суметь поддержать мир, а у России будет свобода действий, чтобы разобраться с Японией».

Смысл этого несколько запутанного разоблачения, по-видимому, заключался в том, что Германия, а вовсе не Франция – самый надежный друг России. Тем самым Вильгельм надеялся достичь своей давней мечты – отделить Россию от Франции – в обмен на минимальные обязательства Германии. Он рассчитывал, что Франция не рискнет потерять Россию и, скорее, покинет Англию, отдав предпочтение русско-германскому блоку. С этой целью он предложил проект договора, по которому каждая сторона будет обязана помогать другой стороне (всеми своими сухопутными и военно-морскими силами) в случае нападения третьей европейской державы. «В случае необходимости союзники также будут действовать совместно, чтобы напомнить Франции обязательства, которые она взяла на себя по русско-французскому договору». Обязательства также должны были применяться, когда одна сторона, в результате действий, предпринятых во время войны, получила после заключения мира протест третьего государства против предполагаемого нарушения нейтралитета. В следующем письме Вильгельм признал, что предлагаемый договор будет нежелательным для Франции, однако настаивал, что, когда он будет подписан, Франция осознает, что не сможет оставаться нейтральной в русско-британской войне, и начнет оказывать сильное давление на британскую политику. «Отличное средство, чтобы умерить британское высокомерие и дерзость, – военная демонстрация на персо-афганской [sic] границе».

К досаде Вильгельма, Ники отказался подписать договор без предварительных консультаций с французами. Кайзер понимал, что последуют все те возражения, которые выдвигались в отношении открытого объявления англо-германских переговоров. «Результатом таких новостей, несомненно, станет новый натиск двух союзников, Англии и Японии, против Германии, в Европе и Азии. Благодаря их существенному превосходству на море мой маленький флот будет уничтожен… Если для русской стороны невозможно подписать договор без консультаций с Францией, лучше уж вообще отказаться от идеи договора». Вильгельм сказал Бюлову, что царь категорически отказался рассматривать договор, о котором не будет знать Франция. «Полностью отрицательный результат после двух месяцев добросовестной тяжелой работы. Первая моя личная неудача!» Кайзеру пришлось отказаться от надежды спасти таким образом Германию от усиливавшейся изоляции.

Союзники не появлялись, зато враги становились все более грозными. В октябре 1904 года сэр Джон Фишер стал первым морским лордом и главным адъютантом короля от военно-морского флота. Сэр Джон Фишер сразу предложил королю устроить «Копенгаген» для германского флота. Ответ не обнадеживал: «Мой бог! Фишер! Вы, должно быть, безумны!» То же самое предложение было сделано в статье «А Navy without Excuse» («Флот без отговорок»), опубликованной в ноябрьском номере «Вэнити Фэйр», которую германский военно-морской атташе отправил домой с пометкой, что статья – одна из нескольких. Флот был весьма проворно реорганизован. Устаревшие суда были списаны, остальные поспешно приготовлены к войне. Фишер был уверен, что, если реформы не будут быстрыми и жесткими, Британия может сразу сдаться Германии. В декабре лорд Селборн подготовил меморандум по распределению и мобилизации флота, из которого следовало, что в британских территориальных водах должны быть поставлены дополнительные корабли. В марте 1905 года гражданский лорд адмиралтейства в одной из речей сказал, что в результате перемен все резервные корабли готовы в течение нескольких часов выйти в море. «Если, к несчастью, будет объявлена война, при существующих условиях британский флот получит удар первым, раньше, чем другая сторона успеет прочитать в газетах об объявлении войны». Король к тому времени уже понял, что публичность реформ была ошибкой. «Утечка в государственных учреждениях достойна сожаления; Адмиралтейство явно находится в хороших отношениях с „Дейли экспресс“». Впечатление, произведенное в Германии, определенно было весьма значительным. Осенью 1904 года страх перед нападением англичан с моря распространился очень широко. Вильгельм тотчас принялся убеждать рейхстаг и общественность, что британские меры вынуждают Германию пойти на увеличение своей кораблестроительной программы. Он направил послание, выразив надежду, что желание Морской лиги укрепить свои силы будет исполнено, и ее «достойные всяческих похвал усилия» увенчаются успехом. Он назвал речь гражданского лорда «открытой угрозой войны» и сказал Тирпицу, что пригрозил британскому послу «колоссальной» программой строительства, если «этот корсар» немедленно не отречется. Кайзер пригласил шесть сотен человек, включая канцлера и иностранных послов, посмотреть фильм «Жизнь на германском флоте». Он также телеграфировал в Берлин секретарю лиги свою благодарность за обещание сотрудничать в достижении целей, поставленных перед лигой.

Англо-японский договор и Антанта с Францией свели на нет теорию «риска». Немцы отказывались верить, что оба союза продержатся сколь бы то ни было долго, и одновременно продолжали ожидать дня, когда внимание британцев будет отвлечено такими событиями, как война между Америкой и Японией, или турецким нападением на Египет. Тирпиц (которого не поддерживал военно-морской штаб) успокаивал себя иллюзией, что удар, который может нанести Германия по британской морской торговле, сделает британцев сговорчивыми. Истина заключалась в том, что психологическая и материальная машина, запущенная, чтобы обеспечить Германию военно-морским флотом, едва ли допускала реверс. Любое подобное действие стало бы открытым признанием неудачи – не говоря уже о банкротстве Круппа. На самом деле нет никаких признаков того, что стратегическая основа и цели германского флота всерьез пересматривались в новых обстоятельствах. Остановить или даже замедлить строительство кораблей значило отказаться от инструмента, на который давно полагались, как на способ заставить Британию прислушаться к претензиям Германии, желавшей иметь право голоса в мировых делах. Это было все равно что вообще отказаться от всяческих претензий и уступить интересы Германии за морями Британии. Такое решение вызвало бы резкую критику общественности, которой много лет внушали мысль о важности флота. Несколькими годами позже англичанину, ехавшему в Германию поездом, предложили заплатить пошлину на сигареты. Когда он заявил, что никогда раньше этого не делал, поскольку перевозимое им количество сигарет было слишком мало, таможенник ответил: «Но тогда у нас еще не было флота». Между тем Тирпиц и Бюлов согласились после консультаций с посольством в Лондоне, что, по крайней мере в ближайшее время, неразумно потакать самым экстремальным желаниям кайзера и Морской лиги. Дополнительный морской закон следующей осенью лишь предусматривал увеличение размеров и стоимости линкоров, которые строились по закону 1900 года, а также дополнительное число крейсеров, эсминцев и субмарин. Бюлов написал Вильгельму, что, «если мы верим в возможность английского нападения, многие англичане, в свою очередь, уверены, что мы строим флот, чтобы, как только он будет достаточно силен, напасть на Англию».

На это Вильгельм заметил: «Это единственное, в чем мы никогда не будем достаточно сильны».

Бюлов продолжил: «Как ваше величество изволили совершенно справедливо неоднократно отмечать, все в наших отношениях с Англией зависит от нашей способности еще несколько лет проявлять терпение и выдержку, не провоцируя инциденты и не давая поводов для подозрений».

Однако именно инцидент Бюлов, Гольштейн и фон Шлиффен, начальник Генерального штаба, планировали спровоцировать. Дело в том, что все более очевидное поражение России в войне с Японией и революционное движение в России, к которому оно привело в январе 1905 года, навело их на мысль, что настал самый благоприятный момент для разрыва хрупкой связи между Францией и Англией. Россия на время перестала быть военным фактором, а Британия не могла оказать никакой помощи на земле, и создавалось впечатление, что Франция отдана на милость Германии. Сценой, выбранной для демонстрации этого тезиса, было Марокко, где у Германии имелось преимущество правдоподобного правового прецедента. Ведь если Франция воспользуется возможностями, предлагаемыми ей в британском соглашении, вероятнее всего, она нарушит Мадридское соглашение 1880 года, которое гарантировало всем подписавшим его сторонам, в том числе Германии, равные права в регионе. Посредством упущения, бывшего далеко не случайным (а британское правительство знало, что оно намеренное), французское министерство иностранных дел, расчищая путь для действий формальными обращениями к разным заинтересованным правительствам, пропустило Германию, страну, от которой можно было ожидать самых вероятных проблем. Вильгельм имел все основания думать, что Делькассе хотел спровоцировать ссору и втянуть в нее Англию. В Германии, как обычно, звучали громкие голоса, подстрекаемые коммерческими мотивами, которые видели в Марокко ценный источник снабжения, и развязали бы кампанию критики, если бы Франция получила преимущество, не дав никакой компенсации.

«Марокко – германская забота, из-за растущего немецкого населения и необходимости в военных базах. Если Германия не станет поддерживать свои претензии, она останется с пустыми руками при разделе мира. Неужели рядовой гражданин Германии не должен ничего получить? Настало время получить Марокко…»

Для Германии вопрос получить Марокко исключительно для себя, вероятнее всего, не стоял. Но было еще по крайней мере три политические линии, которые она могла проводить. Первая – поддерживать политику равных прав и открытых дверей. Эту цель объявил и в целом верил в нее Вильгельм при поддержке Эйленбурга. Вторая – обменять по бартеру получение преимуществ для Германии в каком-то другом месте взамен на уступку преимуществ в Марокко Франции. Активным сторонником этой политической линии был фон Кюльман, поверенный в делах Германии в Танжере. Третья – использовать марокканское дело как шанс продемонстрировать французам, как опасно не уважать Германию. Такова была цель Гольштейна, которому Бюлов предоставил свободу действий. Хотя говорят, что кайзер понимал необходимость твердой позиции, но он все же не хотел допустить, чтобы твердость привела к войне. Когда в мае ему показали статью в английском журнале и сказали, что момент идеален для начала превентивной войны, он ответил: «Нет, я не способен на такое». Не то чтобы Гольштейн и фон Шлиффен действительно хотели войны с Францией. То, чем они занимались, было балансированием на грани, причем чрезвычайно искусным. Их вполне удовлетворило бы достижение своих политических целей. На первый взгляд, предполагая, что радикальные действия были необходимы, чтобы ликвидировать последствия просчетов, позволивших появиться франкорусскому союзу и англо-французской Антанте, они были правы в выборе момента. Возможный итог войны для Германии в 1905 году был бы более удовлетворительным, чем в любой другой более поздний момент. И все же, если бы Германия, таким образом, утвердила свое господство на континенте, она бы наверняка спровоцировала появления коалиции против себя, что в долгосрочной перспективе привело бы к мировой войне. Германские амбиции не были так четко ограничены уважением к человеческим правам, чтобы другие народы могли рисковать, дав им свободу действий. На практике, однако, все, что Германия могла сделать, – это метаться между тремя политическими линиями, описанными выше, в итоге достигая прямо противоположного тому, к чему стремились сторонники этих линий.

Как и в два предыдущих года, Вильгельм весной отправился в средиземноморский круиз. Для этого он зафрахтовал судно «Гамбург» и пригласил много гостей, в том числе девять адмиралов в отставке. Фон Кюльман предложил визит доброй воли в Танжер, не обратив внимания на тот факт, что «Гамбург» слишком велик, чтобы войти в гавань. Идею поддержали в Берлине, только акцент сместился на заверение марокканцев в поддержке Германией их стремления сохранить независимость. Вильгельм инстинктивно чувствовал опасность, но позволил себя уговорить. О его визите было объявлено, и он не хотел, чтобы французы воспользовались преимуществами перемены. Перед высадкой он публично высказал свои взгляды, которые, если бы они последовательно претворялись в жизнь, могли изменить многое.

«Изучение истории не поощрило меня к стремлению править пустым миром. Что стало с так называемыми великими империями? Александр Великий, Наполеон I и все прочие великие полководцы утопали в крови и оставили после себя покоренные народы, которые при первой возможности поднялись снова и превратили империи в руины.

Мировая империя, о которой я мечтал, – это прежде всего новая Германская империя, пользующаяся полным и безусловным доверием, как спокойный, честный и мирный сосед. И если кто-то и говорит иногда о Германской мировой империи, или Гогенцоллернах, как мировых лидерах, это основано не на завоеваниях в бою, а на взаимном доверии между народами, работающими ради общей цели…»

30 марта «Гамбург» прибыл в Танжер; море было неспокойным, и фон Кюльману в полной кавалерийской форме (включая шпоры) пришлось изрядно потрудиться, чтобы забраться на борт. Кайзер, немало позабавленный спектаклем, в течение рейса получил пять телеграмм от Бюлова, желавшего укрепить его решимость. Много сил пришлось потратить и дежурному дипломату – фон Шену, чтобы убедить кайзера спуститься в открытую лодку, пляшущую на волнах. Позже он говорил Бюлову: «Ради вас и поскольку этого требовало отечество, я высадился на берег, несмотря на увечную левую руку, сел на незнакомую лошадь – все это едва не стоило мне жизни. Я проехал в город через толпу испанских анархистов [которые были подкуплены фон Кюльманом, чтобы не создавали проблем], поскольку вы хотели, чтобы я это сделал, а ваша политика ведется во благо».

Он сказал французскому послу, что его визит означает требование Германией свободной торговли и равных прав и что он желает иметь дело с султаном, как правителем независимой страны. «Когда посол попытался спорить, я пожелал ему доброго утра и удалился, оставив его стоять». Султану он сказал практически то же самое, добавив совет, чтобы намеченные реформы отвечали тенетам Корана. «Европейские традиции и практики не следует внедрять без достаточных оснований». После этого он вернулся на «Гамбург», который отбыл в Гибралтар, «груженный, согласно местной традиции, разными богатыми дарами». По прибытии один из кораблей эскорта в процессе швартовки умудрился протаранить английский крейсер. Прием имперских гостей здесь оказался совсем не таким теплым, как на африканском берегу. На следующий день Вильгельм отбыл на Средиземное море, где в одном из замков Фридриха II заметил: «Чудесно думать, чего достиг этот император. Если бы я мог рубить людям головы с такой же легкостью, как он, то достиг бы большего». Он также посетил Корфу, где не застал короля Греции, зато впервые увидел дворец, принадлежавший Елизавете Австрийской. Тем временем Европа замерла в ожидании. Никто не знал, что предвещает появление Вильгельма в Танжере. Король Эдуард был искренен в своих высказываниях об инциденте, приписывая племяннику намного больше инициатив, чем подтверждается фактами. Он назвал поступок кайзера «самым вредным и нежелательным из всех, которые он совершил после прихода к власти. В политике он enfant terrible[46]. Ради собственного удовольствия готов перессорить всех между собой». «Люди могут говорить, если желают, о „коварном Альбионе“, но разве может быть что-нибудь коварнее и глупее, чем теперешняя политика кайзера?» Бюлов по этому поводу заметил: «Наше отношение должно быть отношением сфинкса, который в окружении любопытных туристов сохраняет невозмутимость». Французы жаловались, что представители парижского посольства хранят каменные, бесстрастные лица. В итоге распространилось мнение, что Германия хочет получить порт на Атлантическом побережье Марокко. Сэр Джон Фишер сказал лорду Лансдауну, что «это великолепный шанс вступить в войну с немцами в союзе с французами… надеюсь, вы его не упустите. Мы можем получить германский флот, Кильский канал и Шлезвиг-Гольштейн за две недели». Лансдаун проявил больше осмотрительности, но все же передал французам, что британское правительство готово присоединиться к ним, чтобы сформировать сильную оппозицию действиям Германии. Вместо этого немцы убедили марокканцев пригласить все заинтересованные государства на конференцию и дать знать французам, что их отказ принять в ней участие может иметь самые серьезные последствия. Делькассе, решив, что британское предложение аналогично обещанию вооруженной поддержки, хотел отказаться, но другие члены французского кабинета, с которыми его мнение традиционно не совпадало, не были столь уверены. Немцы предупредили премьера Рувье, что переговоры по Марокко не будут обсуждаться, пока Делькассе остается в должности. Несмотря на поддержку короля Эдуарда, Делькассе был вынужден уйти в отставку, и его место занял сам Рувье. Если Бюлов и Гольштейн вели игру, имея целью доказать Франции, что Британия не имеет ценности как союзник, а игра Делькассе была направлена на демонстрацию Британии необходимости совместной обороны против немецких угроз, немцы определенно выиграли первую партию. В день ухода Делькассе Вильгельм сделал Бюлова князем. Но только первая партия – это еще не весь роббер. Именно в этот момент непоследовательность и недостаточно четкое понимание целей немцами увели их в сторону. Рувье получил основание предполагать, что, если он принесет в жертву Делькассе, Германия перестанет настаивать на конференции и согласится на прямые переговоры, в которых он будет готов на компенсацию в другом месте взамен на свободу действий в Марокко. К своему удивлению, он обнаружил, что позиция немцев не изменилась. Они продолжали настаивать на конференции – этот курс одобрял Вильгельм. Но Гольштейн явно желал пойти дальше и использовать угрозу войны, чтобы получить не только колониальные уступки, но и французскую подпись под долгосрочным союзническим договором с Германией. Тем самым он хотел не допустить повторения того, что в Берлине считали британским предложением оборонительного союза. Был Вильгельм осведомлен об этом союзе или нет, так и останется тайной. В любом случае он уже переключился на что-то другое.

В июле он встретился с царем на финском острове Бьёрке. Николай не так хорошо, как всегда, был готов противостоять натиску кайзера. Революция заставила его передать значительную часть ответственности правительству России и дала Вильгельму превосходную возможность прочитать коллеге-монарху лекцию о том, как лучше обращаться с собраниями людей. Всем известно, что лучший способ наскучить – рассуждать о том, как лучше сделать что-то, что сам делаешь из рук вон плохо. Уничтожение японцами российского флота у Цусимы в мае поставило царя в безвыходное положение. Он был вынужден принять совет Вильгельма и обратиться к американцам с просьбой о посредничестве. О состоявшейся беседе Эйленбург написал следующее: «Дискуссия между двумя монархами была благожелательной, только когда речь шла о погоде». Вероятно, именно о погоде они и намеревались вести речь, потому что ни одного монарха не сопровождали министры. Вильгельм, однако, счел уместным проигнорировать совет Бюлова и сделать еще один выстрел, направленный на отделение России от Франции. Он предложил Ники, чтобы они заключили договор, обязывающий каждую сторону оказать помощь другой в Европе, если кто-то из них подвергнется нападению третьей европейской страны. Договор должен был вступить в силу, как только будет подписан мир с Японией, и его содержание будет передано Франции только после подписания. Вильгельм, едва сдерживаясь, сообщил Бюлову:

«[Царь] прочитал [текст] раз, другой, третий. В душе я молил Бога, чтобы в эти минуты он был подле нас и руководил молодым государем. В каюте стояла мертвая тишина, лишь снаружи доносился шум моря, да солнце весело освещало уютное помещение. Я взглянул в иллюминатор. Прямо передо мной стоял на якорях белоснежный „Гогенцоллерн“, и на нем утренний ветерок развевал императорский штандарт. И в этот момент, когда на его черном кресте я разобрал слова „С нами Бог“, я услышал голос царя: „Превосходно, я полностью согласен“. Сердце мое забилось так, что я даже слышал его, но тут же овладел собой и спросил с кажущейся небрежностью: „А ты согласился бы это подписать? Это было бы славное воспоминание о нашей встрече“. Он еще раз пробежал страницу глазами и проговорил: „Да. Охотно“. Я поспешно откинул колпачок чернильницы, подал ему перо, и он твердым почерком написал „Николай“. Затем он передал перо мне, я тоже подписал, а когда встал из-за стола, он обнял меня и сказал: „Благодарение Богу и благодарение тебе. Это будет иметь самые благоприятные последствия для моей и твоей страны. Ты единственный во всем мире настоящий друг России“. От радости у меня слезы навернулись на глаза, правда, в то же время пот струился по лбу и спине, а мысли мои были обращены к Фридриху Вильгельму III, королеве Луизе, дедушке и Николаю I. Все они как бы присутствовали здесь и сейчас или, по крайней мере, взирали на нас с небес и радовались. Так утро 24 июля 1905 года близ Бьёрке Божьей милостью стало поворотным пунктом в истории Европы и в то же время великим облегчением для моей дорогой отчизны, которая наконец будет спасена из пренеприятнейших русско-французских тисков.

Как такое возможно? Для меня ответ очевиден. Бог предписал это мне. Такова его воля. Несмотря на все человеческие мысли и презирая все человеческие усилия, он соединил то, что должно быть вместе. Его методы – не наши методы, и его мысли выше, чем наши. То, что Россия прошлой зимой высокомерно отвергла и попыталась путем интриг лишить нас преимуществ, сегодня она, униженная рукой всемогущего Господа нашего, с радостью приняла, как долгожданный подарок. И я воздел руки к небесам и вознес молитву Всевышнему, моля его руководить мной и вести меня, как он пожелает. Я всего лишь жалкий инструмент в его руках и сделаю все, что он мне поручит, независимо от того, как тяжело придется».

Задача, которую Провидение приберегло для Вильгельма, оказалась менее приятной. Он так явно предпочитал собственные идеи советам министров, что министр иностранных дел Рихтгофен настоял на необходимости преподать ему урок. Соответственно, Бюлов обратил внимание кайзера на пункт, ограничивающий договор Европой, и указал, что одно из главных мест, где для Германии может оказаться полезной помощь России, – это Азия. Вильгельм, однако, изменил свои взгляды на значение демонстрации на афгано-персидской границе: «Что касается давления на Индию, это любимое модное словечко в дипломатических беседах… полная иллюзия. Для большой армии невозможно предпринять вторжение в Индию без большой и длительной подготовки и расходов… У Англии достаточно времени, чтобы подготовить контрмеры. В любом случае представляется проблематичным, сможет ли армия вторжения дойти до границы в состоянии, пригодном для атаки».

Далее он заявил, что вставил слово «в Европе» намеренно, чтобы спасти Германию от обязательства помогать России на Дальнем Востоке. Однако Бюлов остался непоколебим. Вместо того чтобы принять ответственность за договор, он предложил подать в отставку. Вильгельм был потрясен: «Так поступает со мной друг, лучший и ближайший, какой только у меня есть, даже не приводя подобающего и сколь бы то ни было убедительного довода. Этим он нанес мне удар столь ужасный, что я совершенно убит. Вы говорите, что договор, содержащий слово „в Европе“, делает ситуацию настолько серьезной, что вы не можете взять на себя ответственность. Перед кем? Вы думаете, что можете взять на себя ответственность перед Богом за то, что покинули своего императора и хозяина, которому поклялись в верности и который одарил вас своим доверием и наградами? Вы готовы бросить свое отечество и, как я надеюсь, доверенного друга, в ситуации, которую считаете серьезной и напряженной? Нет, мой дорогой, вы не можете так поступить по отношению к нам обоим. Нас обоих призвал Бог. Он создал нас друг для друга, чтобы трудиться на благо нашего германского отечества.

Ваша ценность для меня и отечества больше сотни тысяч всех договоров мира. Я немедленно приму меры, чтобы убедить Николая убрать эти слова.

Р. S. Взываю к вашим дружеским чувствам, и чтобы я больше не слышал ни слова о вашем намерении уйти в отставку. Как только получите это письмо, телеграфируйте мне единственное – all right – и я буду знать, что вы остаетесь. А если от вас поступит официальное прошение об отставке, то наутро германского императора уже не будет в живых. Подумайте о моей бедной жене и детях».

Бюлов, конечно, согласился остаться. Но, кстати, не только у Вильгельма возникли проблемы с советниками. Когда подошло время вступления договора в силу, царь написал, что договор противоречит обязательствам России перед Францией, и, если Франция не готова к нему присоединиться, в него придется включить пункт, освобождающий Россию от обязательства помогать Германии против Франции. Вильгельм тщетно попытался настаивать, что договор Бьёрке будет противоречить франко-русским договоренностям, только если Франция зайдет так далеко, что прибегнет к наступательной войне, а этого, он уверен, не произойдет. Но русские остались на своей позиции, и кайзер написал Бюлову: «Поскольку Франция никогда не нападет на нас одна, а только вместе с Англией и при ее подстрекательстве, царь прикроется декларацией в случае войны между нами и Англией, по которой мы должны напасть на Францию. Он также станет на сторону этих двух держав, чтобы остаться верным своему союзнику. Коалиция уже существует de facto. Король Эдуард умело работает».

Вильгельм был предупрежден Бюловом о переговорах, которые, в конце концов, привели к англо-русской Антанте 1907 года, и ответил: «Рано или поздно они добьются успеха. Мы должны ответить этой группировке германо-японским союзом, поддержанным Америкой». А шестью месяцами позже он писал: «[Японская враждебность к Германии] скорее увеличится, чем уменьшится. Руководствуясь здоровым инстинктом растущего лидера желтой расы, она, когда грянет финальная великая битва между желтой и белой расами, распознает связи, объединяющие силы белой расы. В этой битве Япония возглавит китайское вторжение в Европу. Это также будет финальное сражение между христианством и буддизмом, культурой Запада и «полукультурой» Востока… Наш флот станет японцам дополнительным противником… Я точно знаю, что когда-нибудь нам придется вступить в бой не на жизнь, а на смерть с Японией».

Оба отношения появлялись в его последующих заметках.

Тем временем марокканский вопрос оставался нерешенным. Гольштейн все еще хотел поставить на карту будущее Германии, веря, что «французы станут думать о подходах к Германии, только когда увидят, что английской дружбы… недостаточно, чтобы получить согласие Германии на захват французами Марокко, и Германия хочет, чтобы ее любили ради нее самой». Осенью агенты Рувье снова передавали намеки о его готовности предложить компенсацию на прямых переговорах. Но Германия оставалась глухой к таким предложениям, которые к тому же скрывались от кайзера, который впоследствии заявил, что хотел сделать Алжирскую конференцию «началом соглашения между Францией и Германией». В конце года, накануне отставки, фон Шлиффен окончательно оформил свой план нападения на Францию через Бельгию и Голландию. Давление на Францию возросло после смены британского кабинета в декабре 1905 года, поскольку ожидалось, что либералы готовы обеспечить мир любой ценой. В январе 1906 года новый министр иностранных дел, сэр Эдвард Грей, с ведома премьер-министра, Асквита и Холдейна, дал поручение генералу Грирсону (бывшему военному атташе в Берлине). Он должен был (вместе с французской армией) спланировать отправку экспедиционных сил в случае нападения Германии на Францию. И сделать это в условиях полной секретности. Реформы, предложенные Холдейном, новым государственным секретарем по военным вопросам, сконцентрировались на снабжении этих сил. Секретность оказалась такова, что германская разведка узнала о них раньше, чем большая часть британского кабинета. Будь переговоры публичными, поднялся бы такой шум, что вполне мог их остановить. Грей счел необходимым предупредить французов, что британская свобода действий в условиях кризиса остается полной. Это, разумеется, было заблуждение. Было сформулировано не слишком определенное моральное обязательство, опасное, поскольку было более неточным, чем явное буквальное обязательство, которое министры даже не рассматривали. Урок этого эпизода заключался в том, что, хотя необходимость поддержания общественного мнения соответствующим основным вопросам внешней политики могла подвергнуть опасности демократические принципы, ситуация в перспективе может только осложниться, если правители знают лучше, чем те, кем они правят, и стараются избежать проблем неизбежными компромиссами.

В германском лагере, однако, все еще существовали разногласия относительно политической линии. Меттерних выступал против обращения к оружию, и в двух письмах Бюлову, написанных в конце года, Вильгельм дал понять, что ни при каких обстоятельствах не считает, что из-за Марокко стоит воевать. Он желал избежать Фашоды. В создавшейся ситуации было невозможно вывезти войска из Германии, потому что социалисты призывали к организации беспорядков, и жизни и имущество среднего класса надо было защитить. «Против объединенного английского и французского флота мы бессильны… Сначала обуздайте социалистов, обезглавьте их и сделайте безвредными, пусть даже утопив в крови, а уже потом думайте о войне за рубежом. Но не раньше, и ни в коем случае не и то и другое вместе». Он говорил примерно то же самое своим генералам в день Нового года, французскому генералу на маневрах и французскому дипломату, с которым познакомился во время пребывания с Эйленбургом.

Конференция, на которой так настаивали немцы, наконец прошла в Альхесирасе в январе 1906 года. Французы и британцы с самого начала не были настроены договариваться, а русские отчаянно нуждались во французском займе (выдачу немецкого Вильгельм рассматривать отказался). Итальянцы и испанцы желали избежать столкновения с британским флотом. Германская делегация, сохранявшая непримиримое отношение, 3 марта представила вопрос процедуры делом принципа. Процедура, однако, являлась единственным моментом, по которому конференция могла голосовать, и в результате немцы оказались в меньшинстве – 3 против 7 – вместе с Австрией и Марокко. После этого Бюлов отстранил от этого дела Гольштейна, который продолжал упорствовать, что жесткая линия непременно приведет к компромиссу, решив заняться им лично. С полного одобрения кайзера была занята более гибкая позиция, и конференция вскоре завершилась, отдав Франции ведущее место в Марокко, а Германии – утешительный приз в виде номинального международного контроля. Желая сохранить лицо, Вильгельм послал Францу Иосифу телеграмму, в которой поблагодарил его за блестящие действия его делегации в качестве секундантов Германии на дуэльной площадке и пообещал, что, если возникнут аналогичные обстоятельства, долг будет возвращен. Франц Иосиф довольствовался направлением королю Италии необычайно дружественной телеграммы относительно извержения Везувия.

Германское правительство в марокканском эпизоде добилось прямой противоположности тому, к чему оно стремилось. Вместо того чтобы развалить Антанту, оно сблизило Францию и Британию, и, как позже сказал Меттерних, конечное отступление слишком явно было результатом твердой оппозиции, чтобы заслужить хотя бы какую-то благодарность. Немцы хотели запугать, а французы – вовлекать. Проведение прежней политической линии играло на руку тем, кто проводил последующую. Немецкое правительство, как и следовало ожидать, подверглось резкой критике в рейхстаге, и сразу по окончании конференции Бюлову пришлось выдержать множественные отнюдь не дружеские нападки. В середине речи он упал в обморок, после чего несколько недель отсутствовал. Тем самым он не только пропустил самые злобные нападки. Благодаря удивительному совпадению, фон Чиршки, а не ему довелось принять отставку Гольштейна, который, пребывая в ярости из-за поворота событий, направил прошение тем же утром. Только намного позже выяснилось, что больной Бюлов отправил Чиршки записку, поручив ему представить прошение об отставке Вильгельму и посоветовать кайзеру принять его. Гольштейну было 69 лет, и он перенес две операции по поводу катаракты. Однако его слишком тревожило затруднительное положение Германии, чтобы приветствовать свое увольнение. В отставке он негодовал из-за того, что его поймали на слове, не знал, кто мог это организовать, и презирал Вильгельма за малодушие в критический момент. После него в министерстве иностранных дел образовалась пустота. Фон Чиршки очень скоро доказал свою неспособность занимать столь высокий пост, и фон Шен, которого Вильгельм сделал его преемником, опять-таки не посоветовавшись с Бюловом, проявил себя не лучше. Другим ошибочным выбором Вильгельма стал фон Мольтке, племянник старого фельдмаршала, которого Вильгельм назначил вместо фон Шлиффена. Мольтке не верил сам в себя и не хотел служить. Говорят, он считал себя «слишком склонным к размышлениям, слишком порядочным и, если хотите, слишком добросовестным для этого поста. Я не умею ставить все на одну карту». Ему не нравилась современная мода стратегического мышления, которое подразумевало, что армии в пятьдесят тысяч человек могли быть окружены за несколько дней. Он сомневался в возможности единичных решающих сражений и единого командования миллионными армиями. «Народная война будет долгим и тяжелым сражением со страной, которая не признает поражения, пока не будет сломлена». Тот факт, что Вильгельм продолжал настаивать на назначении человека, имевшего независимое мнение, делает ему больше чести, чем их совместная неудача за последующие восемь лет сделать германские приготовления соответствующими форме, которую, по мнению назначенного командира, должна была принять война.

Результаты Алжирской конференции погрузили Вильгельма в меланхолию. На одной из депеш он написал: «Мое поколение не может надеяться на хорошие отношения с Францией… Англия и Франция оскорблены германской прессой и сплотились вместе, причем Франция оказалась под влиянием Англии… Италия присоединилась к ним – Крымская коалиция – и мы это допустили». И на другой: «Все жалкие упаднические латинские народы будут лишь инструментами в английских руках, направленными на борьбу с германской торговлей в Средиземном море. У нас больше нет друзей, а эти бесполые пережитки этнического хаоса, оставленного Римом, от всего сердца нас ненавидят. Все, как и было во времена Гогенштауфенов и Анжу. Римские недоумки предают нас направо и налево и бросаются в объятия Англии, чтобы она использовала их против нас. Постоянная борьба между германцами и латинцами! И к сожалению, германцы разобщены».

Кайзер намеревался возложить большую часть ответственности на своего дядю. В Бьёрке он написал царю, как мужчина мужчине: «Марианна (Франция) должна помнить, что она твоя жена, и должна лежать с тобой в постели и иногда дарить объятие или поцелуй мне, но не пробираться в постель этого всегда интригующего touche-ä-tout[47] на острове».

Вражда никоим образом не была односторонней.

«Король говорит и пишет о своем королевском брате в таких выражениях, что мурашки бегут по коже, а официальные газеты, которые направляют ему всякий раз, когда в них идет речь о его императорском величестве, возвращаются с комментариями довольно-таки язвительного характера».

Вильгельма называли самым блестящим неудачником истории. Причем король не останавливался только на язвительных комментариях. Отправившись в Мариенбад летом 1905 года, он отмахнулся от намеков на то, что ему надо посетить Вильгельма в Хомбурге. Берлинская газета изобразила его, подписав: «Как я могу приехать в Мариенбад, не встретившись с моим дорогим племянником? Флашинг, Антверпен, Кале, Руан, Мадрид. Лиссабон, Ницца, Монако – все они в высшей степени небезопасны. Ха! Лучше я поеду через Берлин. Там я наверняка его встречу». В марте 1906 года король, посетив Париж, пригласил Деклассе на ланч в посольство, почти так же он в 1890 году посетил Бисмарка сразу после его отставки.

Отношение Вильгельма было сложнее. У Теодора Рузвельта создалось впечатление, что он был по-настоящему привязан к королю Эдуарду и глубоко уважал его. Одновременно он ему сильно завидовал. То одно чувство, то другое одерживали верх в его душе, и это всегда было заметно по его разговорам. Охваченные недружелюбным настроением, кайзер часто допускал такие замечания: «Старый павлин», «Настоящий сатана – вы не поверите, но он действительно сатана», «Каждое утро король Англии за завтраком, завидуя своему племяннику, читает о делах кайзера в газетах и думает, как его догнать», «Царь не зря назвал короля Англии интриганом и смутьяном». Когда Меттерних сказал, что основная масса англичан хочет мира и король Эдуард проводит именно такую политику, Вильгельм возразил: «Неправда. Он ведет дело к войне. А я должен начать, чтобы стать мишенью для публичной ненависти». Он утверждал, что глубоко возмущен долгами дяди, критиковал американских гостей за свободные нравы в английском обществе, особенно за отношения короля с миссис Кеппель. Когда ему сказали, что встреча устранила бы много проблем, он ответил: «Встреча с Эдуардом не имеет большого значения, потому что он завистлив». Эйленбург жаловался британскому послу на британскую холодность к Германии и получил ответ, что, если бы все сказанное кайзером передавалось в Лондон, война бы началась уже двадцать раз. Вильгельм, однако, думал иначе. Он сказал Холдейну, которого пригласил в Берлин в 1906 году, что «лучшее свидетельство моего искреннего стремления к миру – то, что мы до сих пор не воюем, хотя война бы уже шла, если бы я так не старался ее избежать». Еще он сказал, что ему нужны не территории, а торговая экспансия, и процитировал Гёте. Когда Холдейн сказал, что немцы отобрали огромную часть химической торговли у Британии, благодаря лучшей науке и организации, кайзер ответил, что он в восторге, поскольку это законно и отвечает интересам его людей. Холдейн говорил по-немецки свободно и заслужил удивленное уважение Вильгельма тем, что, будучи гражданским лицом, прочитал литературу, которую читает только германский и японский солдат.

Британский и германский народы в целом были плохо знакомы с происхождением друг друга, и их взаимоотношения, к сожалению, здорово напоминали отношения дяди и племянника. Триллер Эрскина Чайлдерса «Загадка песков» увидел свет в 1903 году. В нем подробно описывались воображаемые планы немцев по захвату Британии. «Нэшнл ревью» уделял основное внимание тому, что его редактор Лео Макс называл «германской угрозой». Немецкий банкир Макс фон Шникель в 1902, 1906 и 1908 годах писал статьи о том, что Германия с ее безудержным стремлением к господству непременно вступит в конфликт с Британией. Лорд Эшер, занимавший весьма влиятельный пост в Англии, в 1906 году не сомневался, что в обозримом будущем маячит угроза титанической борьбы между Германией и Европой за власть. Торговое и морское превосходство Германии оказалось под угрозой, но не со стороны кайзера или любого другого индивида, а со стороны естественных сил, которые требовали экспансии Германии к морским границам. В 1904 году некто Август Ниман опубликовал новеллу о франко-русско-германской комбинации против Англии, которая сначала стала бестселлером у себя дома, а потом была переведена под заголовком «Будущее завоевание Англии». В 1906 году «Дейли мейл» печатала выпусками повествование Уильяма Ле Ке о германском завоевании Англии в 1910 году. В 1907 году высокопоставленный немецкий чиновник (справедливости ради добавим, что за свои дела он был уволен) подробно описал, как его народ победит Англию воздушной армадой. На самом деле немцы никогда не строили официальные планы вторжения, возможно, потому, что даже очень краткого обсуждения технических трудностей было достаточно, чтобы убедить эксперта в очевидной истине: об успехе не может быть и речи. К такому выводу пришли британские официальные комитеты в 1902 и 1907 годах, причем Школа синего моря (Blue water school) оказались победителями Грома среди ясного неба (Bolt from the Blue)[48]. Но как Эшер напомнил Фишеру, «боязнь вторжения – мельница Бога, которая перемалывает вам флот дредноутов и сохраняет воинственность британцев». Это был тот же страх вторжения, который заставил лорда Робертса вести кампанию за введение воинской повинности и поддерживать ее подробным изучением средств, имевшихся у Германии для заморских действий, тайных приготовлений и нападений. Страх, однако, не был односторонним. В начале 1907 года слух, что «Фишер идет», вызвал панику в Киле и на берлинской бирже.

В конце 1906 года сэр Айра Кроу написал свой знаменитый меморандум об отношениях Британии с Францией и Германией, в котором пришел к выводу, что, хотя Германия не обязательно нацеливается на «общую политическую гегемонию и морское господство», она, безусловно, использует такие возможности расширить свое законное влияние, которые в перспективе сделают ее столь большой угрозой, как если бы у нее были именно такие намерения. Британия должна встречать все ее попытки установить контакты «неизменной любезностью и вниманием ко всем общим делам, но также немедленным и твердым отказом вступать в любые односторонние сделки и договоренности». Нельзя идти на риск и любые уступки только ради улучшения общей атмосферы. Этот документ, несомненно, оказал существенное влияние на британскую политику последующих лет.

Торговое соперничество с Германией в те годы привлекло внимание общественности. Импорт Германией товаров рос медленнее, чем импорт сырья, она продавала товары за границу – в Европу и Южную Америку. Однако за пределами Европы Британия продолжала занимать лидирующие позиции. Ее экспорт на основные рынки империи в десять раз превышал германский, и даже в Южную Америку в 1912 году он был вдвое больше. Британский экспорт товаров за период между 1901–1905 годами и 1914 годом почти удвоился, что ослабило впечатление от того, что германский экспорт более чем удвоился за этот же период и что, по мере роста мировой торговли, доля Британии в ней неуклонно падала. Британия снова получила Голубую ленту Атлантики с «Мавританией» в 1907 и 1914 годах и владела 47 % пароходов в мире.

Между тем реальная заработная плата в Британии в 1900–1914 годах практически не росла. Британские производители, которые стали терять привычные рынки, и британские рабочие, жизнь которых не становилась лучше, видели простое объяснение своих неприятностей в конкуренции Германии. Вину за утрату Британией своего исключительного положения, вместо получения всеобщего и безусловного признания, естественно, возлагали на страну, которая заметно укрепляла свои позиции, а именно на Германию. Возникшая тревога склонила многих немцев, завидовавших преимуществам Великобритании, к страху перед тем, что Британия попытается вернуть утраченные позиции, вступив в войну. В Британии звучали жалобы, что германские фирмы все чаще забирают британские патенты, но не для того, чтобы работать по ним, а чтобы не дать это сделать другим. В 1907 году это даже привело к некоторым изменениям в патентном праве. Впрочем, других свидетельств того, что сложившееся положение повлияло на политику британского правительства, нет, разве что оно действовало как тормозящий фактор. Кроме того, две страны были хорошими покупателями друг у друга. Британия воспользовалась германской практикой продавать за границу дешевле, чем дома, чтобы ввозить из Германии сталь и другие полуфабрикаты. Товары, которые Британия изготавливала из этих полуфабрикатов, продавались на рынках третьих стран дешевле, чем их германские аналоги.

Не было острых разногласий между двумя странами и по колониальным вопросам. Когда в 1903 году Германия подавила восстание в Юго-Западной Африке с жестокостью, которая соответствовала, а по мнению британцев, и превосходила все, что имело место на бурской войне, от первого желания поддержать восставших британцы, поразмыслив, отказались и сохранили нейтралитет. Германские инициаторы строительства Багдадской железной дороги изначально собирались привлечь к финансированию британцев. Однако, хотя идея укрепления Турции против России сначала сделала проект привлекательным, то, что Лансдаун назвал «бессмысленным шумом» в парламенте и прессе, заставило его отказаться от этой идеи, и в 1903 году концессию получила одна Германия. Между тем строительство остановилось в 1904 году, когда линия достигла западных предгорий Тавра, вопрос, что случилось под Багдадом, хотя и вызвал некоторые волнения в Лондоне и Дели, оставался чисто академическим. Когда Вильгельму сказали, что британское правительство хочет контролировать финальный участок, он написал: «Невозможно. Это должна быть только германская железная дорога. Если самая важная цель не принята во внимание, нет смысла во всем мероприятии». Но во время визита кайзера в Виндзор в 1907 году Холдейн без особого труда убедил его дать Англии то, что называлось «воротами» для защиты Индии от войск, прибывающих по железной дороге. Возражения Бюлова сделали эту уступку «мертворожденным младенцем», но вопрос едва ли стоял особенно остро.

Итак, Германия неуклонно превращалась в промышленное государство первого порядка. Процент населения, живущего в городах, вырос с 47 в 1890 году до 60 в 1910 году. Членство в профессиональных союзах, существенно снизившееся в 1890–1893 годах, около 1895 года начало быстро расти и в 1904 году миновало миллионную отметку. Христианские профсоюзы в 1899 году начали противодействовать тяге в социалистические союзы, только это оказалась палка о двух концах. Ответом промышленников стало создание Ассоциации работодателей Германии. Социал-демократы, занимавшие в 1898–1903 годах пятьдесят шесть мест в рейхстаге, на выборах 1903 года получили еще двадцать пять. Количество забастовок возросло, и в 1905 году имела место крупная забастовка шахтеров в Руре, вызванная отчасти примером русских, но отчасти отказом прусского ландтага рассмотреть вопрос усиления контроля за условиями труда шахтеров. Без угля железные дороги были парализованы и военные планы Генерального штаба не могли быть выполнены. Посадовски при поддержке Вильгельма настоял на том, чтобы законопроект, включающий многие требования шахтеров, был рассмотрен рейхстагом и принят. При пересмотре торговых договоров Каприви Бюлов поднял тарифы на импортное зерно, тем самым удовлетворив землевладельцев, но при этом возросла стоимость жизни для рабочих. Некоторые государства, такие как Гамбург, Саксония и Любек, в эти годы изменили свои избирательные системы в сторону ужесточения ограничений, однако в 1904 году Баден, а в 1906 году Бавария ввели всеобщее избирательное право для мужчин (как и Австрия в 1906 году).

Если, направив внимание на зарубежную экспансию, Вильгельм и Бюлов рассчитывали пробудить энтузиазм, который сплотит нацию, они явно недооценили степень социальной напряженности в Германии и неверно определили ее центр тяжести. Отношение рабочих несколько смягчилось с изменением социального законодательства, которое давало им все больше государственной защиты. Правым повезло, что левые не были такими глухими к заявлениям верности, как нравилось считать тем, кто их поучал. Организация оппозиции в тисках установившегося порядка – нелегкое дело. Социалистический автор писал: «[Мелкая буржуазия и рабочие] – не самые сильные элементы населения. Практически все они должны заботиться о себе, их семьях и бизнесе. Если государство использует свою власть против них, им не выстоять. У них нет шансов, и если отдельные фанатичные личности используют их социальное большинство против них же. Наши друзья в сельской местности тоже вынуждены считаться с подобными опасностями, даже если они выступают как либеральные индивиды. Если тогда их назвать союзниками самых радикальных элементов и воткнуть им в шляпы красные перья, персональные неудобства и экономический ущерб станут бесконечными… Легко интеллектуалам в большом городе выдавать смелые предложения. Человек в провинции, идущий за ними, может заплатить всем своим гражданским существованием».

Известная афера «капитана из Кёпеника» в 1906 году наглядно проиллюстрировала почтение гражданских лиц к военной форме. Только и полумеры, и преграды могли лишь оттянуть час расплаты. Для того чтобы объединить страну и «мелких сошек промышленности» в настоящих горожан, необходимы были фундаментальные меры. Отдельные представители правящего класса были достаточно разумны, чтобы это понять, но не готовы действовать. Прусский консерватор сказал депутату от левого крыла: «Будущее принадлежит вам. Массы намерены заставить с собой считаться и вскоре лишат нас, аристократов, влияния. Только очень сильный государственный деятель сможет надолго сдержать эту тенденцию. Разумеется, мы ни за что не сдадим свои позиции добровольно. Но когда вы прибегнете к силе, то получите, что хотите».

Осенним вечером 1906 года Бюлов и Посадовски любовались закатом из берлинского замка. «Если, – сказал По-садовки, – кайзер будет оставаться таким же властным и, главное, таким опрометчивым, этот дворец очень скоро окажется в опасности, а быть может, даже подвергнется штурму народных масс». Граф Монте, один из самых проницательных германских послов, в том же году написал: «В долгосрочной перспективе страной нельзя будет управлять без рабочих или против них, поскольку, нравится нам это или нет, Германия уже стала промышленной державой. Принципы старого прусского классового государства больше неприменимы, особенно когда правящие классы выказывают такую политическую недальновидность. Если вовремя разглядеть знаки времени, это поможет спасти многое из того, что было хорошим и важным. Почему пролетарий должен испытывать какую-либо симпатию к короне и алтарю, если он каждый день видит, как под этими знаменами процветает самый презренный эгоизм, захватывая для себя особые привилегии».

Но даже те, кто мог прочитать письмена на стене, не были готовы или не могли действовать, как требовалось. Русская революция 1905 года не только не доказала необходимость предотвратить беду уступками, но была истолкована как доказательство гибельности народного управления. Страх рискнуть безопасностью своей страны, вероятно, был главным мотивом, помешавшим правым попытаться внести изменения, которые они наметили. Все же их патриотизму не хватало проницательности, и они не видели, что социальные реформы укрепят, а не разрушат страну. Они предпочитали жить на свой социальный капитал, который был большим, но не бесконечным, в надежде, что потоп может быть отсрочен, если не предотвращен. Они делали ставку на то, что Германия удержится единой любовью к Германии.

Восстания в Юго-Западной Африке привели к острой критике колониальной политики в рейхстаге. В первую очередь центристы утверждали, что колониальное правительство резко отвергло требования мягче обращаться с местным населением, выдвинутые католическими миссионерами. Матиас Эрцбергер, шваб относительно низкого происхождения, уверенно набиравший влияние в партии, жаловался, что рейхстаг в этой области совершенно неэффективен. Однако не существовало другого органа, способного сформулировать колониальную политику, равно как и системы подготовки чиновников, отправляемых в колонии в качестве администраторов. Большие монополии были отданы отдельным компаниям, которые организовывали свои дела без учета благосостояния местного населения, и получали огромные доходы, несмотря на постоянный дефицит имперского бюджета. Эрцбергер приписывал восстания некомпетентности и недостатку гибкости. Он требовал, чтобы для решения проблемы использовалась христианская этика. На его нападки, чрезвычайно неприятные для правительства, было трудно ответить, и весной 1906 года Вильгельм заставил Бюлова назначить князя Гогенлоэ ответственным за колонии. Осенью, однако, князь, атакованный Эрцбергером, подал в отставку; колониальный департамент, до этого являвшийся частью министерства иностранных дел, был выделен в отдельное министерство, и еврейский бизнесмен Дернбург стал его главой. С течением времени это привело к заметным улучшениям, но в первое время критика продолжалась, и в декабре 1906 года партии центра и левого крыла в рейхстаге объединились, чтобы отвергнуть финансовые ассигнования для Юго-Западной Африки. Бюлов сразу же распустил рейхстаг и организовал «готтентотские» выборы.

Эпизод в Альхесирасе повредил репутации Бюлова, и он искал шанс исправить положение. Он имел супругу-католичку и потому постоянно подвергался критике консерваторов за излишнее примиренчество к центристам. Сам Вильгельм с подозрением взирал на влияние, набираемое партией, видя в ней угрозу доминирующему положению в империи протестантской Пруссии. Он уже задумался о смене канцлеров, и шансы на выживание Бюлова значительно снизились. Эрцбергер разыграл свои карты весьма неловко. В выборном манифесте, отправленном генералу, стоявшему во главе Имперской лиги против социал-демократии, Бюлов объяснил, что давно с тревогой относился к зависимости своего правительства от центра для обеспечения большинства. Пока центр не злоупотреблял властью, он считал разумным принимать такое положение. Однако он заметил, что время могло принести перемены в отношения разных групп прогрессистов, повысив их готовность работать с правительством. Поэтому он выразил надежду, что после выборов будет сформирован блок из всех депутатов, готовых трудиться ради национального дела, и этот блок будет достаточно сильным, чтобы дать ему независимость от центра. Последовала энергичная кампания, в которой Бюлов изобразил центристов эгоистичными политиканами, которые ставили преимущества партии выше нужд германских солдат, сражавшихся за свою страну в пустыне. Германская морская лига (официально являвшаяся неполитическим органом) распространила тысячи памфлетов с такими заголовками, как «Ложь мистера Эрцбергера» или «Фабрикация колониальной лжи». Прогрессисты, помня о своих антиклерикальных традициях и желая получить уступки в обмен на поддержку, присоединились к кампании. На избирательных участках консерваторы, либералы и прогрессисты получили 221 место против 176 мест центра, социал-демократов и польской партии (хотя результат в основном можно приписать тому факту, что границы избирательных округов не менялись с 1867 года, поскольку, если говорить об отданных голосах, проигравшие имели большинство в три миллиона).

Бюлову, хотя он и одержал верх, пришлось платить по счетам. Внесение изменений в ряд законов не представляло особых трудностей. Новый имперский закон о союзах (Law of Association), действующий в империи в целом и потому отменяющий отдельные законы ряда отдельных государств, – другой вопрос. В некоторых наиболее прогрессивных государствах его эффект был скорее обратным, и он остановился на грани разрешения союзам рабочих сделать членство обязательным. Но поскольку он все же проделал некоторый путь к даче им правового иммунитета, к нему с большой подозрительностью относились работодатели. Посадовски был уволен из-за несогласия с новой политикой Бюлова, а его преемник Бетман-Гольвег не сумел заставить рейхстаг принять закон. Чтобы добиться своего, Бюлов пригрозил лидерам консерваторов и либералов, что голосование против приведет к его отставке, – уступка парламентским методам, которую осуждали традиционалисты. И все же прогрессисты не были удовлетворены. В январе 1908 года они подали в нижнюю палату прусского парламента предложение заменить всеобщее избирательное право трехуровневой франшизой. В рядах элиты преобладало мнение, что, хотя принятие Бисмарком всеобщего избирательного права для империи было катастрофической ошибкой, больше нет шанса ее исправить. Прусское избирательное право, предусматривавшее открытое голосование и преимущества, которые в результате получали правящие классы, поэтому являлось жизненно важной гарантией сохранения систему правительства из чиновников, ответственных перед монархом, и недопущения его превращения в правительство из политиков, ответственных перед парламентом. А значит, не было и речи о том, чтобы кайзер или его ближайшие советники позволили чаяниям прогрессистов претвориться в жизнь. Если бы Бюлов начал обдумывать возможность подобных уступок, он был бы немедленно смещен. Он зашел достаточно далеко и предположил, что прусская избирательная система слегка устарела, и в декабре 1908 года Вильгельм был вынужден сказать: «Я хочу, чтобы избирательная система претерпела органичное развитие и пришла в соответствие с экономическим прогрессом, распространением культуры и политического понимания, а также чувством национальной ответственности». Но даже эти загадочные фразы, оставшиеся без конкретного применения, заставили консерваторов задуматься, нужен ли блок такой ценой. Если они отзовут свою поддержку или своей бескомпромиссностью спровоцируют прогрессистов на отзыв своей, правительство окажется перед опасностью поражения. План Бюлова показать партиям центра, что он в них не нуждается, оказался явно неудачным.

Среди берлинских журналистов значительную известность приобрел еврей по фамилии Витковски, который в 1892 году основал газету «Ди цукунфт»[49]. Под псевдонимом Максимилиан Гарден он в основном писал статьи сам. Вскоре после прихода кайзера к власти Гарден предложил ему свои услуги, но Вильгельм выгнал его. В отместку журналист обратился к Бисмарку, и тот немедленно его нанял. Он был вовлечен в дело «Кладдерадач» (см. выше); критика кайзера привела к его судебному преследованию за lesema-jeste[50] в 1893 году и приговору за это же преступление в 1898 и 1900 годах к году тюрьмы. Он видел в стремлении Вильгельма принимать все важные решения лично главный источник неприятностей Германии и пришел к выводу, что группа друзей и придворных оказывает на него вредное и неконституционное влияние – в первую очередь Эйленбург. Этим людям, которых Гарден называл камарильей, он объявил настоящую вендетту. В 1902 году или около того он призвал Эйленбурга удалиться от общественной жизни, угрожая придать огласке его моральный облик. После этого Эйленбург отказался от должности поста в Вене, но продолжал общаться с кайзером. Во время марокканского кризиса Гарден разделял мнение Гольштейна, что лучший способ добиться франко-германского союза – унизить Францию. Роль, которую играл Эйленбург, уговаривая Вильгельма занять примиренческую позицию, не осталась незамеченной, так же как то, что французский атташе, с которым Вильгельм общался, находясь в компании Эйленбурга, несомненно, имел гомосексуальные наклонности. Когда Гольштейн подал в отставку, Гарден написал в венской газете, что шпионы и агенты, которых он видел везде, не позволили ему рассказать о том, что действительно важно. После увольнения Бисмарка Франция была изолирована, а теперь в изоляции оказалась Германия. Но Гольштейн пришел к выводу, что человеком, в полной мере ответственным за принятие его отставки и за слабость Вильгельма по вопросу Марокко, был Эйленбург. Он посчитал статью Гардена (и совершенно правильно) рукой, протянутой тайно, и написал письмо, которое «Ди цукунфт» опубликовала, и письмо и статья очень скоро стали неразделимыми.

К этому времен и Гарден собрал из неизвестных источников, среди которых, судя по всему, был Бюлов, много компромата на Эйленбурга, графа Куно Мольтке (комендант Берлина) и других близких друзей Вильгельма, хотя остаются сомнения, действительно ли материалы были такими сенсационными и компрометирующими, как он утверждал в своих статьях. В мае 1907 года кронпринц по совету некоторых придворных, в том числе Бюлова, показал статьи отцу. Вильгельм, который, как утверждают, не обращал внимания на более ранние предупреждения, сказал: «Гарден – негодяй, но он не стал бы рисковать подобными нападками, если бы не располагал достаточными свидетельствами». Эйленбург и Мольтке были уволены, и им предложили оправдаться, подав иск о клевете. Первый иск Мольтке против Гардена завершился оправданием последнего, но общественный обвинитель приказал провести новое расследование, и Гарден был приговорен к четырем месяцам тюрьмы. Он подал апелляцию, которая была удовлетворена. Тем временем Гарден подал в суд на мюнхенского журналиста из-за статьи, опубликования которой он сам добивался. Целью этого замысловатого маневра было получение данного под присягой свидетельства о гомосексуализме Эйленбурга, которым он занимался в Баварии двадцатью годами раньше. Такое свидетельство должно было подтвердить, что Эйленбург лгал, когда под присягой отрицал, что был замешан в чем-то подобном. Против Эйленбурга было выдвинуто обвинение в лжесвидетельстве, но процесс так и не начался из-за болезни обвиняемого. За короткое время все свидетели обвинения, за исключением одного, были дискредитированы. Враги Эйленбурга утверждали, что его болезнь вымышленная, а друзья – что суд не принял бы дело к рассмотрению, если бы не давление Бюлова. Бюлов тайно устроил для Гардена хорошую компенсацию из бюджета, когда после нового процесса в 1909 году суд приговорил его к выплате большого ущерба Мольтке. При описании Бюлова Гарден использовал такие комплименты, как «фельетонист из министерства иностранных дел», «канцлер хорошей погоды», «министр превосходной наружности», «смеющийся философ для культурного фасада», «имперский чародей».

В эпизоде все выглядят не в лучшем свете, а свидетельства, данные на публике, нанесли серьезный ущерб репутации правящих классов. Бюлов счел необходимым выступить в рейхстаге. По его мнению, «глупо и ошибочно полагать, что, «если некоторые члены общества имеют недостатки (факт на том этапе недоказанный), знать в целом коррумпирована, а армия развращена». Поведение самого Бюлова в этом деле представляется в высшей степени подозрительным. Эйленбург считался возможным канцлером, и его позор оказался удивительно кстати в тот момент, когда у Бюлова имелись все основания опасаться за свое место. Устранение Посадовски и фон Чиршки избавляло еще от двух соперников. Гарден и Гольштейн, возможно, испытали моральное удовлетворение, отомстив, но они ничего не изменили в правительстве и нанесли вред как всей социальной системе, так и самому «буке» – Вильгельму. Кайзер выказал мелочную расторопность, покинув своего старого верного друга, служившего ему верой и правдой и чаще попадавшего в неприятности не из-за своего морального облика, а из-за того, что давал хорошие советы. О публичной поддержке Эйленбурга не могло быть и речи, но он не дождался и просто справедливости и человеческого отношения. Поведение Вильгельма в этом случае резко контрастирует с тем, как он себя вел несколькими годами раньше, когда аналогичные и более обоснованные обвинения заставили главу семьи Круппа совершить самоубийство. Кайзер посетил его похороны и энергично обрушился на социалистов за распространение клеветы. Тем не менее есть много свидетельств того, что Вильгельма глубоко потрясло дело Эйленбурга. К осени он оказался на грани нервного срыва и даже какое-то время подумывал отказаться от визита в Виндзор. На Рождество он написал Хьюстону Стюарту Чемберлену: «Это был очень тяжелый год, принесший мне много волнений. Группа моих доверенных друзей неожиданно распалась из-за еврейской наглости, лжи и клеветы. Видеть, как твоего лучшего друга вываливают в грязи, и не иметь возможности ему помочь – ужасно. Меня это настолько расстроило, что пришлось устроить себе каникулы и отд охнуть. Первые каникулы после девятнадцати лет тяжелейшей работы».

Больше ни одного человека Вильгельм не подпустил к себе так близко, как князя. Когда Эйленбург исчез, а Бюлов отдалился от него, кайзер стал еще более одиноким человеком и все чаще за утешением обращался к жене.

«Каникулы» Вильгельма состоялись до его государственного визита в Англию, который стал результатом визита к нему в Касселе короля Эдуарда, заехавшего к племяннику по пути в Мариенбад. Помимо осуждения непрактичных и опасных идей Второй гаагской мирной конференции (июнь – октябрь 1907 года), два монарха воздерживались от политики. Но все равно избежать проблем не удалось. Без какого-либо предупреждения кайзер устроил парад целой армейской группы перед дядей, который, должно быть, остро почувствовал, как ему неприятна германская военная форма. Более того, король оказался в неловком положении, когда Вильгельм произнес импровизированную приветственную речь, поскольку хотя он ненавидел читать заранее написанный текст, но также не любил говорить не подумав. Вильгельм подчеркнул, что в ответе нет необходимости, но Эдуард не желал показаться невежливым. Он встал, но в середине речи застрял, не в силах подобрать нужное слово. Впоследствии он был склонен обвинить во всем племянника, считая, что тот сделал это, чтобы покрасоваться (хотя Вильгельм, скорее всего, оказался под влиянием внезапного порыва доброжелательности и благосклонности).

Приглашение в Виндзор в ноябре явилось своего рода оливковой ветвью, и Вильгельм принял ее с надеждой, что «мы приятно проведем время в старом парке, который я так хорошо знаю» (а история о том, что на самом деле он подстрелил 700 фазанов, вполне может быть преувеличением). Лорд Эшер писал о пребывании в замке следующее: «Наш король показал себя лучше, чем Вильгельм. Он вел себя обходительнее и достойнее. Вильгельм неблагодарный, нервный и простоватый. Вокруг него нет „атмосферы“. Он не произвел впечатления на Грея или Морли. Грей имел с ним две длительные беседы. В первой он энергично высказался против евреев: „В моей стране их слишком много. Они хотят все уничтожить. Если бы я не сдерживал свой народ, уже давно началась бы травля евреев“. В другой беседе речь шла о Багдадской железной дороге. Но Вильгельм показал, что по-настоящему не владеет ситуацией… Императрица – восхитительная личность. Превосходная осанка и хорошо одета».

Грея, которого кайзер встретил впервые, он счел «способным деревенским джентльменом», а тому кайзер показался «не вполне нормальным и очень поверхностным» (годом раньше он заметил, что другие суверены значительно тише). Беседы с Холдейном были сердечнее. В здании ратуши кайзер обратился к истории и потребовал, чтобы она отдала ему должное – ведь с прошлого визита в 1891 году он неуклонно проводил политику мира. «Главная опора и основа мира в мире – поддержание хороших отношений между нашими двумя странами, и я буду и дальше укреплять их, насколько это будет в моих силах». Визит в целом прошел без неприятностей, но, когда он завершился, король пришел в превосходное настроение – радовался избавлению.

Покинув Виндзор, Вильгельм отправился на несколько недель в Гемпшир, чтобы провести время с полковником Стюартом-Уортли в замке Хайклифф.

«Я был в положении гостя среди великих британцев, которые приняли меня с теплом и распростертыми объятиями. Во время моего пребывания здесь я попробовал, как давно мечтал, все удовольствия и удобства английской домашней и деревенской жизни. Удобство и достаток, прекрасные люди всех профессий, все классы демонстрируют свою культуру элегантностью и чистотой. Приятное общение между джентльменами на равных без церемоний. Для меня это было свежо и успокаивающе. То, как британцы воздерживались от обсуждения наших дел, заставило меня устыдиться. Подобное в нашем парламенте было бы совершенно невозможно».

Как впоследствии стало очевидно в Дорне, в такой атмосфере Вильгельм чувствовал себя наиболее комфортно, мог расслабиться и стать совсем другим человеком. Некоторое время он с удовольствием играл роль деревенского джентльмена, раздающего сладости детям и сплетничающего с соседями. Некоторые сплетни, однако, позже имели последствия.

Вильгельм относился к Второй гаагской мирной конференции с таким же презрением, как к Первой: «Если будет поставлен вопрос о разоружении в любой форме, Германия воздержится. Ни я, ни мой народ не готовы позволить чужестранцам устанавливать правила, влияющие на наши военные и морские мероприятия». Он даже убедил британского посла, что конференция будет, скорее всего, «опасным источником недовольства и разногласий». Но либеральное правительство Британии под давлением левого крыла настояло на том, чтобы вопрос о разоружении был поднят, и проницательный Бюлов отчетливо видел нежелательность угроз кайзера. Вильгельм, однако, был непоколебимо убежден, что все это – уловки, которые должны не позволить Германии укрепить свой флот, а значит, они играют на руку тем, кто хочет укрепления флота Британии. Британцы и американцы добились желаемого, поставив на обсуждение вопрос об ограничении расходов на вооружение. Другие державы поставили на своем, сделав обсуждение поверхностным. На долю Германии выпало, вероятно, несколько больше позора за этот результат, чем было справедливо. Было бы интересно поразмышлять, что могло случиться и чья репутация пострадала бы больше всех, если бы Германия использовала конференцию для продвижения вопроса, какой импорт может быть законно остановлен блокадой во время войны.

Англо-германские споры по морским вопросам постепенно стали накаляться. Пока Вильгельм находился в Англии, было опубликовано официальное предложение снизить срок эксплуатации существующих германских линкоров с двадцати пяти до двадцати лет. Этот шаг, моментально названный Морской лигой неадекватным, стал следствием действий Британского адмиралтейства, построившего «Дредноут», сданный в эксплуатацию в конце 1906 года. Этот корабль был быстрее и мощнее любых его предшественников во всех флотах, и на нем было установлено десять орудий вместо четырех. В одночасье сделав все существующие крупные боевые корабли устаревшими, англичане заставили все страны переоборудовать свои корабли. Кстати, одновременно был ликвидирован британский стандарт двух держав, поскольку общее британское превосходство в линкорах теперь утратило смысл. Для Британии введение новой моды могло показаться парадоксальным, и кайзер тут же окрестил британскую политику безумной. Но идея создания кораблей типа «Дредноута» пришла в голову не только англичанам. Во время визита в Рим в 1903 году Вильгельм видел аналогичный корабль, строительство которого для итальянского флота началось четырьмя годами ранее, и по возвращении поручил своим кораблестроителям сделать то же самое. Морские бои во время Русско-японской войны подчеркнули преимущество кораблей, которые могли двигаться быстрее и стрелять более мощными залпами, чем противник. Что-то вроде «Дредноута» не могло не появиться, и на самом деле сэр Джон Фишер опередил все другие флоты, организовав постройку первого образца в рекордно короткие сроки. Проектирование германского варианта началось по настоянию Вильгельма в 1904 году, но на доработку чертежей ушло три года – к этому времени «Дредноут» уже эксплуатировался. Более того, новый образец, будучи крупнее, чем все его предшественники, создал больше проблем для Германии, поскольку был слишком велик, чтобы пройти через Кильский канал, а единственные две гавани на Северном море, способные его принять, – Вильгельмсхафен и Брунсбюттель – могли вместить только двенадцать крупных кораблей. Пока не был расширен канал и увеличены портовые акватории, основную часть германского флота приходилось держать на Балтике. Таким образом, дело обернулось к лучшему для британцев. Немцы не жаловались, только подчеркивали, что стали еще более уязвимыми, чем раньше, для нападения. В этом они были не так уж не правы, поскольку военный план адмиралтейства 1907 года был сконцентрирован вокруг массированного морского нападения у германского берега. Лорд Эшер, не занимавший никакого официального поста – только бывший членом имперского комитета обороны, но являвшийся крупнейшим британским авторитетом по вопросам обороны, в 1906 году писал:

«У германского императора нет шансов опередить нас. Больше риска, что Джеки Фишер возьмет на себя инициативы и ускорит войну.

Не думаю, что он это сделает, но шансы есть, что он совершит роковой шаг скорее слишком рано, чем слишком поздно».

Нельзя сказать, что политика Вильгельма и Тирпица на германском флоте принималась без возражений. Вице-адмирал Галстер в 1907 году опубликовал очерк «Какое морское вооружение необходимо Германии для войны», в котором утверждал, что для войны с Британией основной упор должен делаться на маломасштабные действия, в которых торпедные катера и подводные лодки будут полезнее, чем крупные боевые корабли. Мысли Гал стера находили некоторый отклик у Бюлова, который тем не менее написал: «Идея, что мы можем когда-нибудь начать конкурировать на равных с английским флотом, а тем более с объединенным флотом западных держав, – чистое безумие. Такого не будет никогда. Но нельзя отрицать, что большинство в рейхстаге и в стране желает постепенного строительства флота достаточно сильного, чтобы защищать наше побережье и порты, а в случае нападения наш флот по крайней мере не будет являть собой Quantite absolument negligeable[51]».

Вильгельм тоже иногда уже был готов признать, что германский флот не может надеяться встретиться с британским флотом один на один и претендовать на победу. Но в другом настроении он утверждал, что у немцев хорошие шансы и война будет означать для Британии потерю Индии и своего положения в мире. Иными словами, ни он, ни Тирпиц не были готовы согласиться с какими-либо ограничениями свободы Германии строить или уменьшить кораблестроительную программу, санкционированную рейхстагом. Когда такие вопросы поднимались, они твердили одно и то же: что германский флот не имеет наступательных намерений против кого-либо и на его программу не влияют действия других стран. Представляется не вполне ясным, были или нет эмоциональные аргументы подкреплены реалистичными расчетами. Насколько Тирпиц полагался на свою веру, что броня (в чем Германия, безусловно, была лучшей) имеет большее значение, чем скорость, а необходимость установить близкую блокаду заставит британские суда подойти близко к германским берегам, где их можно будет потопить одно за другим? Неужели он лелеял надежду, что, несмотря на поздний старт Германии, переход к дредноутам даст ей шанс поравняться с Британией? На какой стадии политика попала под влияние идеи использовать трудности с флотом как аргумент, чтобы принудить Британию к союзу?

Хотя сам «Дредноут» был не намного дороже, чем его предшественники, его появление действительно стало очередной стадией роста стоимости флотов. Увеличение расходов на вооружение не приветствовалось британским либеральным правительством, которое желало, чтобы средства расходовались на внутренние программы. Однако оно и не желало жертвовать международным положением ради социальной безопасности. Основной проблемой неоднократно повторявшихся военных переговоров в течение нескольких следующих лет было то, что немцы отказывались в это верить. Они упорно не переставали надеяться, что левое крыло партии преодолеет сокращение бюджетных ассигнований на оборону, и рассматривали любые предложенные ограничения строительства как знак того, что Британия считает темп слишком быстрым. Британские министры понимали, что германское отношение обрекает обе стороны на огромные расходы, от которых никому не будет лучше.

В феврале 1908 года Тирпиц категорически отверг обвинение, что новые германские предложения вызывают тревогу в Британии. «Таймс» ухватилась за это отрицание, но заявила, что предложения не то чтобы вызывают тревогу, но производят впечатление. Интересы англо-германских отношений сделали желательным, чтобы никаких иллюзий по этому вопросу в Берлине не было. Вскоре та же газета опубликовала письмо от лорда Эшера, защищающее адмиралтейство от критики британского эквивалента Морской лиги. Оно заканчивалось так: «Нет человека в Германии, который не желал бы падения сэра Джона Фишера! Это подсказало Вильгельму – в роли адмирала британского флота – написать личное письмо лорду Твидмауту, первому лорду адмиралтейства. Цель письма – дать первому лорду авторитетный материал для использования против тех, кто утверждает, что рост военно-морского флота Германии делает необходимым увеличение британской кораблестроительной программы.

Это чепуха и неправда, что германский флот бросает вызов британскому морскому господству. Германский флот строится не против кого-то. Он строится исключительно для Германии, для обеспечения ее быстро растущей торговли… Справедливо предполагать, что каждая нация строит и вводит в эксплуатацию свой флот, в зависимости от собственных нужд, а не только с учетом судостроительных программ других стран. Поэтому проще всего для Англии сказать: „У меня мировая империя, самая крупная в мире торговля, и, чтобы защитить все это, я должна иметь столько-то линкоров, крейсеров и т. д…“ Это право вашей страны, и никто нигде не скажет ни слова против. О каком бы количество линкоров ни шла речь – 60, 90 или 100, это ничего не изменит в германском морском законе.

Количество может быть любым, которое вы посчитаете целесообразным. Здесь все это поймут. Но люди будут чрезвычайно признательны, если Германия будет исключена из обсуждения. Постоянные упоминания о „германской угрозе“ совершенно недостойны великой британской нации, имеющей мировую империю и могущественный флот, размеры которого в пять раз больше германского. В этом есть что-то нелепое. Иностранцы… могут легко прийти к мнению, что немцы исключительно сильны, если смогли вселить ужас в британцев, имеющих в пять раз больший флот.

[Что касается письма лорда Эшера], даже не знаю, что сказать. Неужели надзор за фундаментами и дренажными канавами королевских дворцов дает человеку право судить о военно-морских делах?[52] Что касается германских морских дел, его фраза – абсолютная бессмыслица и весьма позабавила знающих людей здесь. Но я смею думать, что такие вещи не должны писать высокопоставленные чиновники, поскольку они задевают народные чувства».

Это «словоизвержение» было направлено с ведома министра иностранных дел фон Шена, но без ведома Бюлова, который был вынужден спросить у британского посла, правда ли это. Узнав, что письмо действительно было, он «упал в кресло, запрокинув голову, и его лицо так покраснело, что Ласселесу показалось, его вот-вот хватит удар». Затем он попросил у Вильгельма копию письма, чтобы быть готовым к любым неожиданностям. Лорд Твидмаут, судя по всему изрядно польщенный получением личного письма от монарха, рассказывал о нем всем, кто соглашался его слушать, так что личным оно перестало быть очень скоро. Ссылка на его существование и характер была сделана в «Таймс», и вопросы поднимались в парламенте. Когда Меттерних предложил, чтобы прекратить слухи, опубликовать полный текст письма, Вильгельм записал: «Нападки „Таймс“ исходят от короля, который тревожится, что письмо произвело слишком успокаивающее впечатление». Тогда Меттерних предъявил свидетельство того, что король требовал сдержанности, на что Вильгельм воскликнул: «Только сейчас! Спустя пять недель! Он ничем не дал понять четыре или пять недель назад, когда имели место нападки на меня его друзей и чиновника [Эшера], что недоволен или сожалеет! Почему он не сделал ему выговор тогда?» На самом деле король сказал Эшеру, что тот использовал «опрометчивые выражения», но был так зол, что пожелал написать «очень резко» самому Вильгельму. Проект ответа, который был отправлен, составил Грей: «Я получил письмо, в котором вы сообщаете, что написали лорду Твидмауту… Ваше письмо первому лорду адмиралтейства – „новая линия поведения“, и я не вижу, как он может не позволить нашей прессе привлекать внимание к большому расширению строительства военных кораблей в Германии, что делает необходимым рост и нашего флота тоже. Ваш любящий дядя».

Когда примерно в это же время Фишер снова предложил превентивное нападение на германский флот, король, судя по всему, оказался более восприимчивым к идее, чем в 1904 году, но, несмотря на это, адмиралу осталось только сожалеть, что «в Британии нет ни Питта, ни Бисмарка, чтобы отдать приказ». Тем временем Вильгельм заявил, что «британцам придется привыкнуть к нашему флоту, и время от времени мы будем им напоминать, что он не направлен против них».

Весной Вильгельм отправился на Средиземноморье, где купил у Франца Иосифа бывший дворец императрицы Елизаветы на Корфу. Там он с тех пор регулярно проводил южные каникулы. Он едва ли мог не помнить, что, как и Керкира, Корфу дал Фукидиду классический пример того, как междоусобная вражда может подорвать общество. Когда кайзер предыдущей осенью был в Англии, он пригласил дядю прибыть с ответным визитом вместе с королевой Александрой в начале 1908 года, и Эдуард согласился. Однако вместо этого король отправился в июне в Ревель к царю, причем без министров, а только с адмиралом Фишером и генералом Френчем. Тем летом на пике популярности была «Веселая вдова»; адмирал танцевал вальс с великой княгиней Ольгой, а царицу видели смеющейся впервые за два года. Обе стороны выразили глубокое удовлетворение встречей, и немцы сделали вывод, что, скорее всего, было подписано военное соглашение, продлевающее Антанту прошлого года. На самом деле некоторые немецкие историки до сих пор не могут принять официальное объяснение: не было абсолютно ничего, кроме гармоничного обмена мнениями. К сожалению, общий энтузиазм, выраженный языком, не вполне понятым другой стороной и не трансформированным в конкретные положения, зачастую создает ложные ожидания и становится опаснее, чем большинство тайных соглашений. Русский министр иностранных дел Извольский, к примеру, решил, что британцы больше не станут возражать против прохода русских военных кораблей через Босфор.

Через несколько дней Вильгельм, делая смотр войск в Дёберице, впервые использовал термин «окружение», который, являя собой реализованную версию кошмара коалиций Бисмарка, с тех пор в германском официальном словаре стало ругательством. Более того, Вильгельм сослался на то, как Фридрих Великий, окруженный врагами, расправлялся с ними, и объявил о своем намерении сделать то же самое.

«Великий император, – писал один из подданных, – конечно, должен был произнести речь в Дёберице – но было так жарко! По крайней мере, я пытаюсь объяснить всю чепуху, которую он нес, ужасной жарой. Зачем все время говорить? Не думаю, если кто-то постоянно говорит о силе, это значит, что он силен… Ревель на самом деле – это блеф, чтобы доставить неудобство Германии, и особенное неудобство испытывал Вильгельм Великий. То, что это случилось так быстро, – большой успех. Было бы намного мудрее молчать и улыбаться – comme si de rien n’etait et comme si[53] – ce qui est du reste vrai[54] – ни Англия без армии, ни Россия без армии, флота и денег, ни Франция, полностью дезорганизованная, не могли всерьез думать о том, чтобы как-то навредить Германии».

Восхищение проницательностью оценки соседствует с удивлением, что человек, способный ее сделать, мог полагать, что Вильгельм мог держать рот закрытым.

В таких обстоятельствах, однако, неудивительно, что дальнейшие попытки британских министров через германского посла в Лондоне убедить немцев согласиться со снижением темпов строительства флота не дали результата. Они только привели к появлению у неудачливого Меттерниха проблем с хозяином. Ему было сказано, что кайзер не хочет хороших отношений с Англией за счет германского флота. «Если они хотят войны, пусть идут вперед, мы не боимся. Если Англия намерена оказать нам любезность и протянуть руку, при условии что мы ограничим размер нашего флота, такое предложение – неуместная дерзость и большое оскорбление нашего народа и его императора, которое наш посол должен был отвергнуть a limine[55]. После второго аналогичного инцидента кайзер буквально испещрил депешу пометками – всего их было 51. Он считал, что Меттерних ab ovo[56]должен был отказаться обсуждать вопрос на основании того, что «ни одно государство не может диктовать другому масштаб и характер его вооружения… Он обязан был послать всех этих недоумков к черту. Он слишком мягкотел». Вскоре после этого Эдуард, направлявшийся в Мариенбад, встретился с Вильгельмом в Кронберге, и оба монарха по взаимному соглашению не затрагивали тему флота. Сэр Чарльз Хардинг посчитал своим долгом в весьма сдержанных выражениях предупредить кайзера, что, если германское правительство не пойдет на сокращение кораблестроительной программы, британское правительство будет вынуждено увеличить свою. Вильгельм довольно резко ответил, что у него неверные сведения и что, поскольку морские законы принимаются рейхстагом, не может быть и речи о том, чтобы отступить от них. По словам Вильгельма, которые Хардинг впоследствии отрицал, англичанин сказал: «Вы должны остановиться или строить медленнее» и получил ответ: «Это вопрос чести и достоинства». Через некоторое время кайзер уже говорил людям, что Британия предъявила Германии ультиматум, требуя остановить строительство флота. «Откровенный разговор со мной, в котором я показал зубы, не мог не произвести впечатление. Так всегда следует общаться с англичанами». Король Эдуард по возвращении сообщил, что его племянник невозможен, и, когда заходит речь об ограничении вооружений, он сразу говорит, что по закону флот должен быть доведен до определенного могущества и обратной дороги нет. «Как будто закон не может быть изменен теми, кто его создал».

Расставшись с кайзером, король отправился на встречу с австрийским императором. Не так давно появились признаки, что сотрудничество между Россией и Австро-Венгрией, больше десяти лет поддерживавшее мир на Балканах, разрушается. В июле демократическая революция в Турции добавила неопределенности будущему региона. Но Франц Иосиф, не оценивший добродушия, проявленного в Ревеле, ни словом, ни намеком не выдал гостю планы Австрии. На самом деле австрийский министр внутренних дел Эренталь уже целый год вел переговоры с Извольским о модификациях к запрету российским военным кораблям проходить через Босфор. Россия в ответ была согласна на аннексию двух турецких провинций, Боснии и Герцеговины, которые Австро-Венгрия занимала с Берлинского договора 1878 года. Мужчины встретились в Бухловицком замке (Buchlau) в Галиции 16 сентября 1908 года. Что произошло между ними, точно неизвестно, поскольку впоследствии каждый из них старался возложить вину на другого. Извольский, судя по всему, думал, что, если у него есть австрийское согласие на изменение в «форму пролива», согласие остальных держав – вопрос предрешенный. Поэтому он согласился, возможно в письменной форме, на некоторые действия Австрии относительно провинций, в момент, который, он знал, будет слишком ранним. После этого он отправился в Европу и узнал, что открытие проливов потребует намного больше переговоров, чем он себе представлял. Но прежде чем он смог отозвать свое обещание Эренталю, последний поставил его перед свершившимся фактом. Чтобы сохранить свое положение в России, он отрицал, что брал на себя какие-то обязательства, и оказался во власти Эренталя. Франц Иосиф написал главам государств, сообщив им об аннексии, но его послы получили указание не передавать письма до 5 октября. Посол в Париже, редко обращавший внимание на инструкции, передал свое письмо на два дня раньше срока. Он сказал французам, что все подготовлено для объявления Болгарией независимости от Турции. В это же время британский посол в Вене спросил Эренталя, есть ли правда в слухах о таком объявлении. «В них нет ни слова правды, – ответствовал тот. – В сообщениях, получаемых нами из Софии, ничего об этом не говорится».

Германские власти были сбиты с толку действиями австрийцев. Хотя они знали о них заранее больше, чем впоследствии утверждали, никаких консультаций с ними не было. Помимо очевидной опасности конфликта между Австрией и Россией создалась угроза довольно-таки успешным попыткам Германии, в основном по инициативе Вильгельма, набрать влияние в Турции. Когда Меттерних доложил, что Британия признает изменения, только если все стороны, подписавшие берлинское соглашение, на них согласятся, Вильгельм заметил: «Разумно». Когда ему доложили слова Хардинга, что Эренталь валяет дурака, он сказал: «Грубо, но нельзя сказать, что неправильно». У него была разумная идея, что цель Германии – поссорить Россию с Британией из-за вопроса открытия Босфора для российских военных кораблей. Только советники считали, что знают лучше.

На пороге нового столетия отношения между Германией и Австро-Венгрией стали относительно сдержанными. Бюлов придерживался мнения, что, хотя их союз, безусловно, важен, он больше не является необходимым и незаменимым. Австрия нуждается в Германии больше, чем Германия в Австрии (Эйленбург, тогда бывший послом в Вене, был уверен, что, учитывая рост славянского влияния, такое отношение является в высшей степени опасным). Шлиффен не хотел раскрывать австрийскому Генеральному штабу военные планы немцев. Гольштейн воображал себя обиженным в прошлом австрийским министром иностранных дел и хотел сорвать злость. Только все это было возможно только благодаря спокойному состоянию европейских дел и занятости России на Дальнем Востоке. Подписание Антанты и победа японцев революционизировали ситуацию. Австрия теперь стала единственным союзником, на которого Германия могла положиться, и ее следовало поддержать. С военной точки зрения немецкие генералы рассчитывали на австрийцев, чтобы связать силы русских в первые недели войны, так чтобы германская армия могла обрушить всю свою мощь на Францию. Хуже того, теперь было не так просто настаивать, как это всегда делал Бисмарк, что поддержка Германии должна быть ограничена помощью Австрии против нападения русских, и не должна распространяться на поддержку наступательной австрийской политики на Балканах. Веками Габсбургам не удавалось пробудить верность среди своих смешанных подданных, сплотив их в единую нацию. А значит, рост национального самосознания угрожал Габсбургской империи распадом. Нигде опасность не была так велика, как в случае с сербами из своего независимого королевства, провоцирующих собратьев внутри империи, призывая их отколоться и образовать Объединенное южное славянское государство. Для Германии отказ в помощи австрийцам, в случае если нападение на Сербию станет необходимым, мог вылиться в гражданскую войну у ее единственного существенного союзника, а это событие не могло остаться изолированным. Гольштейн, к которому, несмотря ни на что, Бюлов продолжал временами обращаться за советами, утверждал, что конфронтация на Балканах будет означать, что Австрия будет стоять твердо, поскольку это в ее интересах. Поэтому Бюлов не принял во внимание намерение Вильгельма оказать Австрии лишь слабую поддержку и настоял, чтобы поддержка была полной. Он написал Эренталю: «Я знаю, вы сомневаетесь, что текущее опасное состояние дел в Сербии будет постоянным. Я доверяю вашему суждению и приму любое решение, к которому вы придете, как соответствующее сложившейся обстановке». Австрийцы и рассчитывали на то, что Германия будет вынуждена предложить безоговорочную поддержку такого рода, после того как услышали, как к Хардингу отнеслись в Кронберге.

В самый разгар боснийского кризиса, находясь на побережье, Бюлов принял чиновника из министерства иностранных дел, состоявшего при кайзере, доставившего пухлый конверт. Там был машинописный текст статьи, основанной на замечаниях и репликах, произнесенных Вильгельмом в Хайклиффе накануне осенью. Предполагалось опубликовать ее в «Дейли телеграф», как вклад в улучшение англо-германских отношений. Бюлова попросили прочитать ее и прокомментировать, больше никому не показывая. Представляется крайне маловероятным, что Бюлов не смог понять все то, что наговорил в Хайклиффе кайзер, тем более что многие его реплики были повторены ему уже после возвращения кайзера домой. Но только попытка помешать публикации этой статьи сделала бы его еще более непопулярным у своего хозяина, у которого он и так пребывал в немилости. Зато ее публикация – разумеется, если ответственность за нее будет возложена на кайзера, – могла помочь укреплению авторитета кайзера. Бюлов не стал читать статью сам, как его просили, но отправил ее в министерство иностранных дел для проверки точности по официальным записям. Заместитель министра, получивший статью, со всей поспешностью перебросил обжигающе горячий картофель подчиненному, а тот, в свою очередь, внес одну или две незначительные правки. Затем статья вернулась к кайзеру тем же путем, который уже прошла. Бюлов ее так и не прочитал.

28 октября статья появилась в «Дейли телеграф». Вильгельм сразу же заявил, что, в то время как он лично и его министры желают только одного – хороших отношений с Англией, его постоянно представляют в ложном свете и перевирают, из-за чего он уже теряет терпение. Его задача сложна, поскольку большая часть населения Германии настроена против Англии. Во время бурской войны он стоял на стороне Англии, отвергнув предложения Франции и России о совместной интервенции. Он даже послал королеве советы, подготовленные по его поручению Генеральным штабом, о том, как лучше выиграть войну. Его совет был принят с вполне предсказуемым результатом. Германский флот не предназначался для использования против Германии – только для защиты германской торговли и колоний, а также для возможного использования на Дальнем Востоке. Настанет день, в свете японских событий и китайского национального возрождения, когда Британия будет очень даже рада германскому флоту. Меньше всего негодования статья вызвала в Британии, где «Таймс» всего лишь отметила, что шансы войны на Тихом океане представляются удивительной причиной для сбора крупного флота в Северном море, причем многим кораблям не хватит запасов угля, чтобы совершить столь длительный переход. Зато в Германии группы левого крыла, желавшие видеть кайзера под контролем, наконец достигли согласия с группами левого крыла, которые традиционно критиковали его за пробританские настроения.

Бюлов был готов признать, что не видел статьи, но не был готов делать вид, что она хорошая. Он предложил искупить свое упущение отставкой, но Вильгельм, учитывая боснийский кризис, отказался. Таким образом, канцлер избежал обязанности защищать кайзера от нападок, имевших место со всех сторон (включая даже консерваторов) на его «личное правление». Бюлов объяснил рейхстагу, что у Вильгельма были добрые намерения, и выразил уверенность, что в свете полученного опыта кайзер отныне даже в частных беседах будет соблюдать сдержанность, которая важна в интересах как последовательной политики, так и укрепления королевской власти. «Будь это не так, ни я, ни мои преемники не смогли бы взять на себя ответственность».

Когда произносились эти слова, Вильгельм находился на испытаниях воздухоплавательных аппаратов, где назвал графа Цеппелина «величайшим немцем двадцатого века», что вызвало всеобщее веселье, поскольку он был уже двенадцатым. Затем 13 ноября он прибыл в Донауэшинген для очередной осенней охоты с принцем Максом Фюрстенбергом. Чтобы развлечь гостей за ужином, глава военной канцелярии граф фон Хюльсен-Хезелер, судя по всему не впервые, облачился в костюм балерины и как раз исполнял pas seul[57], когда неожиданно рухнул замертво на пол. Инцидент замяли, и Вильгельм вернулся в Берлин более потрясенный, чем когда-либо. Там он имел встречу с Бюловом, который заявил, что его выступление не удовлетворило рейхстаг, и было составлено, правда с некоторыми трудностями, письменное заявление. В нем было сказано: «Не потревоженный общественной критикой, которую он считает неоправданной, его величество полагает своей основной обязанностью как императора обеспечение успеха политики империи и поддержание конституции. Соответственно, кайзер одобрил заявления, сделанные канцлером в рейхстаге, и заверил князя фон Бюлова в своем непоколебимом доверии».

В следующий раз ему пришлось произносить речь. Вильгельм нарочито взял текст из руки Бюлова и вернул его после прочтения. Но двумя днями позже у него был нервный срыв. Вильгельм был совершенно уничтожен и лишен своей обычной самоуверенности. Он даже не мог разговаривать с адъютантами, которые сопровождали его на утренней прогулке. Хозяин, принимавший его в Донауэшингене, написал, что, «если вам доведется встретить кайзера Вильгельма, вы ни за что его не узнаете». А один из гостей отметил: «У меня было ощущение, что в Вильгельме II, находившемся передо мной, я вижу человека, который впервые в жизни потрясенно взирает на мир, каков он есть на самом деле. Жестокая реальность ворвалась в его разум и поразила, как уродливая карикатура». Иллюзии, которыми он всегда окружал себя, показали, что они иллюзии и ничего больше. После первых дебатов в рейхстаге он спросил Валентини, главу гражданской канцелярии: «Что происходит? Что все это значит?» Теперь он заговорил об отречении и послал за кронпринцем. Он не мог не почувствовать всеобщую критику, которая обрушилась на него со всех сторон. Критике подвергалось и его правление, и образ жизни. Он осознавал, что его считают неудачником и даже опасностью, но не понимал почему. Он хранил уверенность в том, что статья исполнит свое предназначение и улучшит англо-германские отношения. Вильгельм не мог понять, что возражения германской публики относятся не обстоятельствам публикации, а к праву ее правителя говорить такие вещи, пусть даже в частной беседе. Настроение подавленности и уныния, однако, прошло. С помощью Доны, своей свиты и собственной жизнеспособности кайзер вскоре создал из себя величайшего мученика всех времен. Он написал наследнику австрийского престола Францу Фердинанду: «Вы поймете, как мучительно для меня было вести себя так, словно все нормально, и продолжать работать с людьми, трусость и отсутствие ответственности которых лишили меня защиты, которую любой другой предоставил бы главе государства как нечто само собой разумеющееся. Германский народ начинает заглядывать в свою душу, осознавать, что с ней было сделано, и положение, в котором она оказалась».

Основная часть его враждебности пала на Бюлова, которого он считал предателем. Он действовал в соответствии с конституцией – показал текст канцлеру до публикации. Почему тогда Бюлов не взял на себя вину и не защитил его энергичнее? Возможно, все это изначально было задумано как намеренное унижение? Несомненно, инцидент оставил незаживающую рану. С тех пор вечной самоуверенности кайзера поубавилось. Его комментарии в документах оставались такими же частыми и энергичными, однако на публике он все чаще молчал. Его характер развивался слабо. Мужчина сорока девяти лет не слишком продвинулся в сравнении с недорослем, пришедшим к власти в двадцать девять. Теперь наконец неприятности начали оставлять следы.

Критики, такие как Гарден, Науман и Вебер, требовали, чтобы Бюлов воспользовался моментом и наконец отобрал управление правительством у императора, отдав его министрам и канцлеру, как того, по их мнению, требовала конституция. Только так можно будет уйти от зигзагообразного курса, которым двигалась германская политика из-за постоянного императорского вмешательства в деятельность министров. Трудность этой теории заключалась в том, что, пока канцлер и министры выбирались императором и от его благосклонности зависело их пребывание в должности, его не так легко было лишить права голоса, причем зачастую решающего голоса, в их политике. Если министры не будут выбираться им, кто, кроме рейхстага, может выбрать партийных лидеров? Иными словами, по мнению Вебера, единственной эффективной гарантией против императорского вмешательства являлось вмешательство политиков. Можно ли было собрать большинство для таких перемен в 1908 году, сказать трудно. А ответить на вопрос, приняли бы аристократия, армия и бюрократия подобные перемены без борьбы, еще труднее. Одно можно утверждать со всей определенностью: вне зависимости от того, что он говорил позже, Бюлов не помышлял о шаге, идущем вразрез со всей теорией управления Германии. Он не верил, что парламентская система будет работать в стране, где ни одна партия не была достаточно сильна, чтобы сформировать правительство, и где слишком многое зависело от сотрудничества между федеральным и государственным механизмом[58]. Прежде чем перейти к истории Германии после 1918 года, целесообразно попытаться представить себе, что могло произойти, если бы намного раньше был найден способ позволить партийным лидерам набраться опыта в искусстве управления. Как бы то ни было, повинуясь догмату времени, Германия, которой угрожали враги на двух фронтах, не могла рисковать и идти на подобный эксперимент. Интереснее представить себе, что могло случиться, если бы партии по собственной инициативе отказались поддерживать канцлера, не получившего их одобрения. Но и здесь не нашлось никого, готового пойти на крайности, необходимые, прежде чем мог быть сделан такой шаг.

Все это время боснийский кризис продолжал развиваться. На русское требование о созыве международной конференции Германия, еще не забывшая Альхесирас, ответила, что такая встреча ничего хорошего не принесет, если главные спорные вопросы не будут урегулированы заранее. Когда царь попросил кайзера оказать успокаивающее влияние в Вене, Вильгельм ответил: «Твои взгляды на намерения Австрии слишком пессимистичны… и ты зря беспокоишься. В любом случае у нас здесь нет ни малейших сомнений, что Австрия не собирается нападать на Сербию». Однако в январе 1909 года Конрад фон Гетцендорф, начальник австрийского Генерального штаба, спросил фон Мольтке, где Германия намерена приложить максимальные усилия, если австрийская оккупация Сербии приведет к войне с Россией, к которой присоединится Франция. Ответ Мольтке, одобренный перед отправкой и кайзером, и Бюловом, разъяснял, что главные силы Германии будут сначала брошены против Франции, независимо от того, как будет действовать Франция. Фон Мольтке, который в таких обстоятельствах желал бы, чтобы Россия была скована австрийским наступлением, не возражал против предположения, что Сербия будет оккупирована. Он только сказал, что, если Россия затем нападет, Германия будет обязана по договору 1879 года прийти на помощь Австрии.

Имея такой карт-бланш, Австрия призвала Сербию отозвать свое требование компенсации, хотя в это же время Австрия и Болгария подкупили Турцию, согласившись выплатить ей стоимость государственной собственности, находящейся на землях, которые она теряла. Извольский к этому моменту оказался в чрезвычайно сложной ситуации. Он должен был выполнить обещание сербам, что Россия даст дипломатическую поддержку их требованиям компенсации. При этом он был обязан избежать впечатления, что в Бухловицком замке сделал интересы сербов предметом бартерного соглашения. И еще он должен был доказать англичанам и французам, что не предал их права, как сторон, подписавших Берлинский договор. Было бы в высшей степени желательно избежать начала войны. Он не мог долго противостоять аннексии, если тогда Эренталь опубликует свидетельства, доказывающие, как далеко он зашел в Бухлове. А главное, после череды неудач он отчаянно нуждался в успехе. В качестве первого шага он посоветовал сербам отдать свои претензии в руки великих держав. Они это сделали, одновременно направив непреклонный ответ Австрии, потребовавшей безусловного признания всего, что произошло. Военная партия в Вене рвалась уничтожить «осиное гнездо» в Белграде. Создалось впечатление, что шансы на мир зависят от России, защитницы Сербии среди великих держав. Она заранее обещала, что, когда будет рассматриваться сербский вопрос, она сочтет его закрытым (тем самым оставив сербов без какого-либо удовлетворения). Извольский, на которого оказывал некоторое личное давление Эренталь, в частном порядке попросил германское правительство о помощи. Немцы напоказ взяли на себя роль посредника и спросили русских, согласятся ли они на конференции считать дело закрытым. Немедленного ответа не последовало, но посол в Санкт-Петербурге доложил, что военный совет принял решение о невозможности для России вмешательства в австро-сербский конфликт. На это Вильгельм воскликнул: «Ха! Наконец хотя бы что-то определенное! А теперь вперед!» Кидерлен-Вехтер, отозванный из ссылки в бухарестское посольство для укрепления министерства иностранных дел и теперь ежедневно посещавший – в поисках помощи – умирающего Гольштейна, повторил германский вопрос, но поставил его более остро. Он добавил, что в случае любого ответа, кроме положительного, Германия откажется от роли переговорщика и тогда пусть события идут своим путем. После этого Извольский, не проконсультировавшись ни с французами, ни с англичанами, дал утвердительный ответ, бросив сербов на произвол судьбы. Германское вмешательство помогло ему спастись из затруднительной ситуации, поскольку теперь он мог оправдать свою капитуляцию германским ультиматумом. Именно это он и сделал, заявив британскому послу, что Германия угрожала, в случае отсутствия положительного ответа, «дать волю Австрии в Сербии». Посол написал в Лондон следующее: «Франко-русский союз не выдержал испытания… В Европе будет установлена гегемония центральных держав, и Англия окажется в изоляции. Боюсь, наша Антанта зачахнет и, возможно, умрет, если не укрепить ее и расширить, приблизив к природе союза».

Бюлов, со своей стороны, хвастался, что Германия сохранила мир в Европе и поддерживала австрийскую «веру Нибелунгов». А Вильгельм поставил Франца Иосифа в неловкое положение, заявив, что он был рядом со своим союзником «в сверкающих доспехах». Но успех, которого, на первый взгляд, добились Германия и Австрия, в конце оказался не менее вредоносным, чем поражение. Ненависть сербов к Австрии вспыхнула с новой силой, русские затаили зло против Германии, заставившей их бросить сербов, а Британия и Франция осознали, что если они хотят сохранить дружбу России, то должны быть готовы поддержать ее законные интересы на Балканах. Таким образом, эпизод с аннексией находится в таком же отношении к англо-русской Антанте, как эпизод с Марокко – к англо-французскому союзу. В обоих случаях политика Германии привела (или была так представлена, чтобы привести) к укреплению коалиции против нее, и имело место очередное посягательство на международное желание идти на компромисс. Бюлов впоследствии утверждал, что предупредил Вильгельма, что нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах повторять боснийскую операцию. Предупреждение не было необоснованным, что бы ни думали о самом утверждении.

В феврале 1909 года король Эдуард прибыл с государственным визитом в Берлин, хотя знал, что примерно в то же время, когда появилось интервью в «Дейли телеграф», германскому министерству иностранных дел лишь с огромным трудом удалось предотвратить публикацию аналогичного интервью в «Нью-Йорк уорлд», содержащего «высказывания, недружественные Англии и королю». (По слухам, Вильгельм сказал, что в случае войны между Америкой и Японией Германия встанет на сторону Америки против англо-японской коалиции и потребует в качестве награды Египет и Палестину.) «Я знаю, что германский император ненавидит меня, – писал король другу, – и никогда не упускает возможности заявить об этом за моей спиной. Я же всегда был с ним добр и любезен». Однако визит оказался не столкновением личностей, а чередой малоприятных инцидентов. Почетный караул и немцы, прикрепленные для сопроводжения, встретили королевский поезд на некотором расстоянии от Берлина. Король не был предупрежден, и ему потребовалось двадцать минут, чтобы переодеться в форму. Все это время оркестр беспрерывно играл «Боже, храни короля», а чиновники стояли без головных уборов на обледенелой платформе под пронизывающим ветром. Когда поезд наконец прибыл в Берлин, король появился из салона королевы, а не из своего, расположенного на расстоянии пяти вагонов дальше, где его ожидал Вильгельм со свитой. Королю выделили апартаменты без лифта, хотя его обострившаяся астма делала подъем по лестнице чрезвычайно затруднительным. Однажды после ланча приступ астмы оказался настолько сильным, что король на несколько минут потерял сознание. Тем вечером, согласно программе, ему следовало прибыть на бал в 20:30, а не в 23:00, как было принято в Англии. На балу он попросил стакан виски и получил ответ, что этого напитка нет. Он пожелал сыграть в карты, но ему сказали, что это не принято при прусском дворе. Тогда он потребовал сигару и узнал, что, оказывается, курение в замке запрещено. Тогда он отправился спать. На следующий день он и Вильгельм в течение десяти минут обменивались общими фразами по политическим вопросам, после чего расстались, чтобы больше никогда не встретиться. А Вильгельм радостно сообщил Францу Фердинанду, что одна из фрейлин королевы выразила благодарное удивление, обнаружив в замке ванные, туалетные столики, мыло и полотенца. Ей сказали (вероятно, кто-то из тех, кто помнил первые дни пребывания в Пруссии вдовствующей императрицы), что ничего подобного здесь нет.

Еще раз о вдовствующей императрице вспомнили, когда Эдуард попросил, чтобы его познакомили с доктором Ренверсом, который заботился о его сестре перед смертью. Вильгельм сказал Бюлову: «Что за чепуха? Моя мать никогда не видела Ренверса!» Бюлов признался, что в свое время спросил у доктора, как можно объяснить столь явное искажение фактов.

«Будь кайзер обычным пациентом, – сказал Ренверс, – я бы диагностировал Pseudologia phantastica[59]. Это тенденция жить в придуманном мире, проще говоря, лгать. Такая тенденция – обычное явление у пациентов-неврастеников и не мешает им жить до самой старости, проявляя активность и таланты в определенных областях. Подобному симптому вполне могут сопутствовать большие, даже блестящие таланты. Лекарство? Телесное и умственное спокойствие, уравновешенность, самодисциплина. Если вам удастся убедить кайзера читать серьезную книгу в одиночестве в течение двух часов каждый день, вы сделаете большое дело».

Бюлов в своих мемуарах редко упускал возможность обличить Вильгельма, если при этом мог выставить себя в лучшем свете, поэтому его рассказы должны приниматься сдержанно. Но нет никаких сомнений, что в этот период кайзер пребывал в крайне нервозном состоянии. В марте Дона и ее управляющий устроили долгую беседу Вильгельма и Бюлова, имея в виду улучшить их отношения. Когда в ходе беседы Бюлов стал перечислять разные упущения хозяина, из-за которых ему пришлось его защищать, Вильгельм стал все отрицать, даже то, что послал в 1902 году телеграмму баварскому регенту из Свинемюнде.

Зимой 1908/09 года британское правительство всерьез обеспокоилось из-за информации о том, что германские власти делают то же, что Фишер с «Дредноутом», и собирают материалы для корабля еще до того, как заложен киль, чтобы ускорить постройку. Если это так, вероятно, к 1913 году Германия, вместо того чтобы к 1912 году иметь тринадцать дредноутов против британских восемнадцати, может на самом деле иметь семнадцать или даже двадцать один. Правда это или нет, до сих пор точно неизвестно. Тирпиц считал, что британская тревога являлась политическим маневром, который должен был помочь либеральному правительству провести через парламент увеличение расходов на флот. Вильгельм сказал, что британские цифры, относящиеся к германской кораблестроительной программе, неверны, но в то же самое время отказывался открыть будущие планы Германии и позволить провести взаимную инспекцию. Когда Меттерних спросил, что говорить британцам, кайзер написал: «Самое лучшее для Меттерниха – молчать. Он безнадежен». Сейчас считается, что Тирпиц говорил правду, когда утверждал, что никакого ускорения не было, хотя, что было бы, если бы британцы ничего не подозревали, – другой вопрос. Как бы то ни было, британцы не увидели для себя иной альтернативы и в марте 1909 года объявили о существенном увеличении своей кораблестроительной программы. Чтобы оправдать этот шаг перед своими не самыми активными сторонниками, они публично возложили вину на деятельность немцев. Левое крыло настаивало на попытке начать переговоры с Германией об ограничении строительства. Оппозиция критиковала правительство за то, что оно опасалось зайти слишком далеко, а британская Морская лига делала все от нее зависящее, чтобы достойно конкурировать со своими германскими коллегами. (We want eight and we won’t wait[60].) Последовавшее увеличение морского бюджета было одним из факторов, приведших к бюджету Ллойд Джорджа 1909 года и затем к парламентскому акту. Тот факт, что британцы были готовы внести радикальные изменения в свою конституцию и социальную систему, но не уступить превосходство Германии, должен был доказать немцам, что любые попытки соревноваться безнадежны. Тем не менее еще некоторое время немцы продолжали в том же духе, ожидая компромисса, который спасет конституцию за счет морской программы, и надеясь, что серьезный конституционный кризис снизит боевую мощь Британии[61].

Не одна только Британия обнаружила, что найти средства на строительство флота весьма непросто. В течение ряда лет влияние более высоких оборонных расходов на германский национальный бюджет маскировалось займами. Но результатом стал рост долгов, которые все равно надо было выплачивать, что существенно подрывало национальные финансы. Дефицит начал влиять на правительственные фонды, и деловой мир стал настаивать на изменении ситуации. В 1906 году имел место небольшой рост налогов, но в два следующих года национальный долг возрос до 500 миллионов фунтов. В ноябре 1908 года было предложено значительно большее увеличение налогов, особенно налога на наследство, и рост вкладов государств федеральному правительству. Консерваторы отказались голосовать за налог на наследство, опасаясь, что это станет первым шагом к росту налогообложения земли. Либералы и прогрессисты отказались голосовать за альтернативы, предложенные консерваторами. Наконец, в июле 1909 года законопроекты были проведены голосами консерваторов, центра и поляков. Германские морские амбиции, возможно, не вызвали такого явного конституционного кризиса, как в Британии, но они означали конец блока Бюлова. Партия, повсюду заявлявшая о своей лояльности императору и всегда делавшая акцент на германские военные традиции, оказалась не готова, когда пришло время платить за столь любимый Вильгельмом флот, для чего надо было залезть в их собственные карманы. Вместо этого они предпочли разорвать договоренность, которая, по их мнению, влекла за собой слишком много уступок прогрессистам. Они оправдывали себя тем, что голосуют против человека, утратившего доверие их хозяина. Центр, вероятно, проголосовал бы за закон в его первоначальной форме, протяни им Бюлов хотя бы подобие оливковой ветви, но их постоянные нападки на него были такими ожесточенными, что он отказался это делать. Как потом оказалось, они с радостью вернулись бы к роли сторонников правительства и сопутствовавшему этой роли влиянию. Но во время своего пребывания в оппозиции они привыкли работать с социал-демократами, и необходимость поддерживать влияние на католическое население постепенно делала центр все более популярной народной партией. Таким образом, Бюлов сам приблизил день, когда в рейхстаге могло появиться явное большинство, готовое рассмотреть новую конституционную систему.

Создатель блока ненадолго пережил его. Вильгельм настоял, чтобы Бюлов остался, пока финансовая реформа не станет законом, но, несмотря на мартовское примирение, отношения между ними оставались натянутыми. Поэтому Бюлов воспользовался поводом, что не может управлять, не имея доверия рейхстага, чтобы скрыть тот факт, что уходит из-за утраты доверия императора (который был только рад поддержать канцлера, в которого верил, против рейхстага; тот, по его мнению, был «бандой негодяев» – из-за отношения к финансовому закону). В июле 1909 года отставка Бюлова была принята. Остался один вопрос: кто станет преемником? В ходе весеннего круиза Вильгельм практически предложил должность графу Монтсу, послу Италии, однако, вернувшись домой, обнаружил, что эту идею не одобрил никто. Спросили двух Эйленбургов. Один ответил, что слишком стар для такой должности, а другой – что работа слишком трудная. Генерал фон Ведель, генерал-губернатор Эльзаса-Лотарингии, тоже отказался, хотя Вильгельм в любом случае считал его излишне упрямым. Тогда с предложением обратились к генералу фон дер Гольцу – тот ответил, что занимается реорганизацией турецкой армии, и Валентини получил приказ той же ночью сесть на Восточный экспресс. Тем не менее Вильгельм решил, что фон дер Гольца не следует освобождать от своих обязанностей, и даже прервал игру в теннис, чтобы остановить Валентини. Бюлов с самого начала предлагал Бетмана-Гольвега, с 1907 года занимавшего пост министра внутренних дел. Предложение не вызвало энтузиазма у кайзера. «Он всегда знает ответ и пытается меня учить. Я не смогу работать с ним». Но после безуспешного рассмотрения множества альтернативных кандидатур Вильгельм стал сдавать позиции. Бюлов лишь отметил, что Бетман ничего не знает об иностранных делах. «Оставьте иностранные дела мне, – ответствовал кайзер. – Я немного научился им от вас». Итак, Бетман получил должность. Судовладелец Баллин назвал нового канцлера «местью Бюлова».

Прежде чем покинуть канцелярию, Бюлов, до которого внезапно дошло, что любая перспектива успеха в развале Антанты зависит от снижения англо-германской морской конкуренции, сделал попытку образумить Тирпица и германское адмиралтейство. На конференции 3 июня он заставил Тирпица признать, что в случае войны шансы Германии будут слабыми. Фон Мольтке заявил, что, если у флота нет перспектив одержать верх в войне против Англии и канцлер не видит шансов приобрести новых союзников, он выступит за почетное соглашение снизить строительство с обеих сторон. Перед лицом этого давления и явного намерения Британии не позволить себя обогнать в строительстве флота Тирпиц согласился на переговоры. На самом деле он уже предупреждал Вильгельма об опасности упрямой несговорчивости. Главной целью переговоров был отказ Британии от стандарта двух держав. Тирпиц писал: «Для нас единственно возможная линия поведения – полная готовность к переговорам, которые оставят Британию господствующей на море, но не на базе стандарта „две державы + 10 %“, а на базе, которая даст нам разумные перспективы оборонительной войны против Британии».

Ему эхом вторил Вильгельм: «[Англия] может сколько угодно заявлять о своем превосходстве на море и строить на основании этого сколько захочет, без возражений с нашей стороны. Но я не в силах согласиться на стандарт двух держав, особенно когда эта политика направлена исключительно против нас. Еще меньше я готов сделать это соотношение постоянным, подписав какое-либо соглашение».

Поскольку Британия уже была поставлена перед фактом существования тринадцати германских дредноутов против своих восемнадцати, стандарт двух держав практически – если не теоретически – стал «мертвой буквой». Если бы Вильгельм и Тирпиц довольствовались только требованием отказа от него, соглашение было бы возможным. Но они зашли намного дальше и требовали, чтобы переговоры начали британцы, в них не рассматривалось изменение морского закона, Германии было позволено строить три крупных боевых корабля на каждые четыре британских, и Британия должна дать заверения относительно своей общей политики. Целесообразность такого завышения германских требований, возможно, была ключевым вопросом внешней политики, за которую отвечал канцлер. Правда, что бы он ни думал по этому поводу, не мог рассчитывать одержать верх над главой военно-морского флота, пользовавшегося безоговорочной поддержкой кайзера, и потому был обречен. Бюлов якобы предупреждал Вильгельма, что вопросы такой важности не решаются студенческим дуэльным кодексом, но это замечание, даже если действительно было сделано, явилось, конечно, уместным, но неэффективным.

Бюлов дипломатично утверждал, что враждебность с Британией из-за флота была единственным облаком на чистом горизонте, который он оставил своему преемнику. На самом деле положение было намного хуже, чем то, которое в свое время унаследовал он сам. И у себя дома, и за границами собирались силы, с которыми можно было разобраться только радикальными мерами и пожертвованием большого числа священных коров. За некоторые ухудшения был ответствен лично Бюлов. Но во многом ему приходилось мириться с глубинными процессами, которые один человек остановить не мог. Правда, невозможно утверждать, что он отчетливо понимал их тяжесть или что он старался объяснить своим соотечественникам, что их может ждать впереди.

Глава 10 тени сгущаются

Будучи лейтенантом, Вильгельм со своим полком был размещен недалеко от семейного поместья Бетмана-Гольвега. Вильгельм I знал его деда, и семья считалась подходящей для визита принца.

«Я провел много счастливых часов в этой милой семье… Поскольку у меня при себе не было гражданской одежды, долговязый сын семейства дал мне куртку для стрельбы, которая висела на мне, как большая шинель, что позабавило всех присутствующих. [Бетман был на шесть дюймов выше своего хозяина.] Лояльная и глубоко религиозная атмосфера, царившая в этом доме, доставила мне бесконечное удовольствие».

Бетман-старший однажды позволил себе неслыханную откровенность и сказал: «Ваше величество находит жизнь невыносимой, если Пруссия не рукоплещет вам каждый день, Германия – каждую неделю, а Европа – раз в две недели». Бетман-младший всю жизнь служил прусским чиновником и мало что знал о мире за пределами Германии. Он был умным, интеллигентным человеком, прямым и честным, во многом напоминавшим Каприви. Он всегда тщательно подбирал слова, без намека на юмор. Он хорошо владел ситуацией и держал в узде разные департаменты – лучше, чем Бюлов, – и не сетовал, делал свое дело, даже если было очень тяжело. Когда ветвь пангерманской лиги пожаловалась, что министерство иностранных дел ставит интересы других стран выше интересов Германии, она получила не вежливое уведомление о том, что информация принята к сведению, которое послал бы Бюлов, а категорический отказ принять необоснованные обвинения. Те, кто его любил, говорили, что он обладал энергией «осторожного бюрократа», а на Холдейна он произвел впечатление «честного человека, сражающегося с неприятностями». Бетман был скорее администратором, чем лидером, слишком занятым проблемами настоящего и не вдохновленным видением будущих возможностей. Его положение было, безусловно, трудным. Во внутренней политике ему пришлось лавировать между рейхстагом, с одной стороны, и элитой, прочно закрепившейся в прусском парламенте, при дворе и в армии, – с другой. В международных делах ему и министерству внутренних дел приходилось все время соперничать с военными и моряками, имевшими прямой доступ к императору. Он не мог следовать собственным убеждениям, поскольку обладал наследственным для прусских гражданских чиновников мировоззрением, требовавшим подчинения личных взглядов желаниям короля. Благородство характера отвлекало внимание от консерватизма его мнений, а степень разницы между его взглядами и взглядами, скажем, Грея равноценна ширине пролива между Британией и континентом, на котором господствовала Пруссия.

Несмотря на первоначальные опасения Вильгельма, честность и целеустремленность Бетмана завоевали доверие кайзера, и он продержался в должности восемь непростых лет. Доверие, которым наградил его Вильгельм, было полностью заслуженным, и он выработал собственную технику общения с хозяином. Там, где Каприви подал в отставку, Гогенлоэ тянул время, а Бюлов пожимал плечами, Бетман старался предвосхитить человека, которого Кидерлен прозвал Вильгельм Внезапный. В 1910 году шли переговоры относительно большей степени самоуправления в Эльзасе-Лотарингии. Солдаты считали небезопасным давать большую свободу населению, которое в основе своей было нелояльным. Гражданские лица настаивали, что, пока к населению будут относиться как к низшим существам, оно останется нелояльным. Кайзер накануне визита в провинции объявил о намерении обсудить вопрос с местной знатью. Предвидя трудности, с которыми неминуемо придется столкнуться, Бетман написал личное письмо Веделю, и они так организовали программу, чтобы свести возможность дискуссий к минимуму. В 1911 году Вильгельм узнал от командира корпуса, что французские драгуны устраивают провокационные демонстрации возле границы, и велел Бетману заявить протест в Париже. Бетман, проявив разумную осторожность, запросил информацию у Веделя и узнал, что вся история сильно преувеличена. Эти сведения он отправил Валентини, которого попросил позаботиться, чтобы резолюция кайзера не пошла дальше формального приказа выразить протест. В другом случае Вильгельм пожелал наградить медалями полицейских, которые подавили социалистическую демонстрацию. Бетман организовал церемонию в закрытом дворе замка и предупредил полицейских, что нельзя нигде повторять слова кайзера. Подобные истории показывают, на какие ухищрения приходилось идти слугам Вильгельма, и предполагают, что после 1908 года было меньше «риторических срывов», чем раньше. Отрезвляющий опыт с «Дейли телеграф» был не единственной причиной. И необходимость предотвратить бестактность отнюдь не облегчала ношу канцлера.

С октября 1907 года министром иностранных дел был фон Шён, и новая команда спровоцировала сравнение между Германией и кораблем, на котором капитан – актер, старший помощник – профессор, а второй – альпинист. Нужно было укрепить министерство иностранных дел. Для этого неоднократно привлекался Кидерлен-Вехтер, и в июле 1910 года Бетман наконец уговорил Вильгельма сделать его государственным секретарем. Этот грубый, но очень умный шваб был в почете в своем министерстве в первые годы правления и часто представлял его в норвежских круизах, где его способность поглощать спиртное и способности рассказчика делали его приятным спутником. Но в 1895 году Вильгельм узнал о письмах, написанных во время этих путешествий. Не вполне понятно, на кого именно были направлены его оскорбительные шутки: на Высочайшего (как считали все), на Дону (как впоследствии заявил Вильгельм) или на обоих (как можно было ожидать). В любом случае автор был отправлен послом в Бухарест на тринадцать тоскливых лет. Неохотно согласившись на это назначение, Вильгельм понимал, на что идет. Но Бетман был прав, заявив, что в обозримом пространстве больше нет никого, так хорошо владеющего ситуацией. Тем не менее назначение оказалось неудачным. И дело не в том, что желтый жилет и резкий акцент Кидерлена вызывал смех у депутатов, когда он выступал в рейхстаге, или что его личная жизнь была необычайно сложной. Кронпринц, желая повторить историю с Эйленбургом, распространил слух, что Бетман сожительствует со своим управляющим, но при этом затронул только край проблемы. Один обозреватель отметил, что Кидерлен был склонен ошибочно принимать грубость за энергию, другой – что анализ его действий выявит высокий процент алкоголя. Бетман считал, что главной слабостью Кидерлена является его цинизм. Швабы традиционно совершали поступки, в которых сочетались смелость и воображение с наивностью, и Кидерлен, применив балканские методы к общению с Западной Европой, продемонстрировал больше чем традиционную германскую необдуманность в отношении реакции других народов.

Когда Бетман принял дела, чиновники министерства иностранных дел оперативно подтвердили совет Бюлова, что первой проблемой, подлежащей урегулированию, должны быть отношения с Англией. Его поддержал судовладелец Баллин, в 1910 году написавший из Лондона: «Антигерманские чувства здесь настолько сильны, что невозможно поговорить об этом даже со старыми друзьями. Люди доходят до безумия и не могут ни о чем говорить, кроме следующей войны и протекционистских тарифов на будущее».

Баллин объединился с евреем-банкиром короля Эдуарда, сэром Эрнестом Касселем, в попытке усадить обе стороны за стол переговоров, и Бетман, мало что знавший о прошлой истории, приветствовал инициативу. Заметим, что и в 1909, и в 1912 году два посредника, судя по всему, последовали дурному примеру Экардштейна и создали друг у друга впечатление, что инициатива исходила от другой стороны. Желая ничем не задеть британского мнения, Бетман даже отправил в Лондон проект своей речи в рейхстаге, но, хотя этот жест несколько разрядил атмосферу, доброй воли одного человека недостаточно, чтобы устранить трудности фундаментального характера. Бетман хотел исключить три корабля из германской кораблестроительной программы, но взамен просил англичан принять соотношение 3:4, а значит, отказаться от постройки нескольких кораблей, одобренной парламентом. Более того, он желал, чтобы морское соглашение сопровождалось политическим, а британцы хотели сначала заключить морское соглашение. В любом случае британцы видели значительно большие трудности в сближении с Германией, чем с другими державами. А немцы, понимая, что для помощи Австрии им, возможно, придется напасть на Россию или Францию, хотели получить хотя бы гарантию существующего территориального положения. Британский посол подвел итог положению, сказав, что морские предложения Германии, основанные на исполнении всей кораблестроительной программы, с единственным ничтожным шансом, что, если все будет хорошо, она может быть сокращена, не идет так далеко, как хотелось бы. В то же время политические предложения заходят даже слишком далеко, учитывая сегодняшние британские меры. Но в одном из немногих случаев, когда к кайзеру обратились за консультацией относительно этих переговоров, он ясно изложил соображения, заставляющие Германию настаивать на некоторых политических уступках: «Англия хочет получить политическое соглашение такого рода, чтобы державы, с которыми у нее есть Антанта, могли быть в него включены – иными словами, чтобы она могла немедленно информировать их о нем, чтобы уменьшить их подозрения. Здесь мы требуем взаимности. Франко-русский союз – военное соглашение с подробными положениями, нацеленными против нас (под предлогом якобы угроз агрессии). Англия, предлагая Франции военную помощь на континенте [1904–1905], присоединилась к коалиции, открыто враждебной Германии. Несмотря на это, Англия заявляет, что ее Антанта с антигерманскими силами не направлена против нас и что у нее нет враждебных намерений. Это самообман. Сам факт присоединения Англии к франко-русской группе, с точки зрения Германии, является, в сущности, недружественным актом. Оговорки в одном направлении или другом сути не меняют».

Грей определенно не открыл широкой публике, что Британия, взяв на себя политические обязательства, могла снизить гонку морских вооружений. Причем он не только опасался, что реакция общественности на эту идею будет враждебной. Бетман просил его о секретности из страха такой же враждебной реакции в Германии. Более того, Тирпиц несколькими месяцами ранее не позволил британскому правительству открыть, как далеко зашло британское правительство, выражая свою готовность к переговорам. В таких обстоятельствах практически нет перспективы достигнуть результатов в дальнейших переговорах, и британцы использовали выборы 1910 года как повод для их прекращения.

Май 1910 года Вильгельм встретил в Англии, стоя у могилы своего дяди. Одного из основных проклятий всей его жизни, источника постоянного чувства разочарования, больше не было, но теперь канула и связь с многими воспоминаниями, которым расстояние придало очарование. Многие личности, с которыми было тесно связано его детство и юность, ушли в прошлое – дед, королева, родители, дядя, Бисмарк, Гогенлоэ, Гольштейн, Солсбери. Однако последствия их любви и ненависти, их страхов и амбиций остались. Вильгельмом, судя по всему, владели разные эмоции. «Я твердо уверен, – писал лорд Эшер, – что из всех царственных гостей искренне горевал только этот необычный император». Сам Вильгельм написал Бетману, что «в подобные моменты многое забываешь».

«Мне отвели комнаты моих родителей, в которых я часто играл еще маленьким мальчиком и которые всегда были известны чудесным видом на весь Виндзорский парк. Я был полон самых разных воспоминаний, когда бродил по комнатам, где играл ребенком, жил подростком и юношей, а потом уже в роли правителя пользовался гостеприимством великой королевы и многих замечательных людей, мужчин и женщин, которых больше нет с нами. Они пробудили во мне старое чувство причастности, которое так твердо привязывает меня к этому месту и которые сделали политические события последних лет невыносимыми лично для меня. Я горд называть это место своим вторым домом, быть членом этого королевского дома, поскольку все относились ко мне с большой добротой. Примечательно, что, когда я покидал Виндзорский замок в открытом экипаже, молчаливая печальная толпа, стоявшая перед ним, внезапно оживилась, узнав меня. Слова „это германский император“ становились все громче, и неожиданно кто-то прокричал: „Ура германскому императору!“, троекратное „Ура!“ прокатилось по толпе. Мои глаза наполнились слезами, а ехавший рядом со мной король Дании спросил: „Почему здешние люди так вас любят? Удивительно, что вас принимают с таким явным энтузиазмом, несмотря на глубокое горе из-за кончины нашего дорогого Берти“. Я думаю, это совершенно спонтанную демонстрацию чувств можно считать хорошим знаком».

Практический вывод, который кайзер сделал после смены монархов, был менее эмоциональным: «Английская политика в целом едва ли сильно изменится. Но будет меньше волнующих интриг, заставляющих Европу затаить дыхание, не позволяющих ей наслаждаться миром и покоем. Коалиции, многим обязанные личной инициативе, истощатся, поскольку их основного источника больше нет, и всех их объединял личный магнетизм и побудительное влияние, которое он оказывал на лидеров разных государств. Это большой удар по Франции… Извольский тоже почувствует себя очень одиноким без своей путевой звезды. Я ожидаю, что в целом европейская политика станет более мирной. Даже если это все, мы получим большое преимущество. Если никто не станет раздувать пламя, оно будет угасать».

В сентябре Извольский назначил себя на ключевой пост – русского посла в Париже, а Сазонов, менее активная личность, стал вместо него министром иностранных дел. Царь находился со своей родней в Дармштадте, где мог предаваться таким простым удовольствиям, как путешествие в вагонах второго класса, игра в теннис или прогулки по парку. По пути домой он должен был заехать в Берлин, и Сазонов выразил надежду, что он сможет обсудить с Вильгельмом, открыто и свободно, политические вопросы. «На это, – записал кайзер, – я надеялся много лет, но этого так и не произошло». На этот раз имели место обсуждения возможного русско-германского соглашения о поддержании статус-кво на Балканах и об уклонении от любой политики, направленной друг против друга. Германия должна была признать русские интересы в Северной Персии в обмен на отзыв российских возражений против Багдадской железной дороги. Сделка вызвала сильное удивление в Лондоне и Париже, и в результате, когда Ники и его министры добрались до дома, их готовность включить такие пункты в официальный договор странным образом испарилась. Они заявили, что словесных заверений между монархами вполне достаточно, и они даже более надежны, чем написанные на бумаге обещания. Сазонов намекнул, что действительная причина – страх рассердить Англию; более вероятным представляется страх прервать поток французского золота.

Есть признаки того, что в те годы Вильгельм начал уставать от политики, где его усилия давали столь малый результат и где так много людей не желало соглашаться с его взглядами. Одним из его любимых занятий стали раскопки на его вилле на Корфу, которыми руководил Дёрпифельд.

«Кайзер, который предавался этому занятию со всем своим упорством и энергией, очень плохо воспринимал, если его приближенные не выказывали такого же энтузиазма. Это было особенно справедливо в отношении главы гражданской канцелярии, в ведении которого находилась наука».

На Пасху 1911 года эти усилия были вознаграждены находкой головы Горгоны, датированной седьмым веком до н. э. Очевидно, это была часть фронтона храма. Вильгельм, который, вероятно, желал, чтобы его традиционное ошеломляющее влияние распространялось на социалистов и Антанту, принялся слать потоки очень дорогостоящих телеграмм в Археологическое общество в Берлине. «Честно говоря, – писал Бетман, – было куда хуже, если бы он выказывал тот же интерес к Марокко, как к Горгоне. Но Вильгельм решил, что с него хватит Марокко, и больше не желал ничего о нем слышать».

Однако это его желание не исполнилось. После Альхесираса и французы, и немцы прилагали много усилий, чтобы урегулировать свои разногласия в Марокко, хотя общеизвестно, что немцы свяжутся с еще одной Мексикой, а французы нацелились на ликвидацию своей слабости, которая могла ограничить свободу их действий в других местах. В августе 1907 года Вильгельм написал, что желает проявления максимальной сдержанности в дипломатии и прессе, чтобы никак не спровоцировать французов и не заставить их нервничать. После ноябрьского визита в Виндзор он сказал, что марокканский вопрос необходимо урегулировать, не дав французам впечатления, что «мы пытаемся обойтись с французами высокомерно, опираясь на наши улучшившиеся отношения с Англией». В октябре 1908 года он решил, прочитав донесение от консула из Феса, что у Германии нет шансов сохранить позиции в Марокко и что ей следует постараться максимально снизить потери.

«Учитывая боснийскую ситуацию, ужасное марокканское дело следует свернуть как можно быстрее, причем раз и навсегда. Нам ничего другого не остается. Марокко станет французским».

Бюлов заявил, что, если Германия хочет выбраться из этого дела с минимальными потерями, ей следует в первую очередь скрыть от французов свое желание это сделать. В следующем месяце французы арестовали секретаря германского консульства в Касабланке за укрывательство германских дезертиров из Иностранного легиона. Пангерманцы жаждали крови, Лондон решил, что все дело подстроено, чтобы отвлечь внимание от статьи в «Дейли телеграф», и Европа ненадолго оказалась на грани войны. Но Вильгельм был невысокого мнения о дезертирах в принципе (один из них, кстати, оказался австрийцем, другой – швейцарцем, а третий – поляком), и провинившийся дипломат получил выговор за превышение полномочий. После этого фирма «Шнейдер-Крезо» договорилась с Круппом о доступе к марокканской руде, и политическим соглашением, заключенным в феврале 1909 года, Германия признала особое положение Франции в Марокко. Взамен Франция обещала уважать германские экономические интересы. Той же осенью французский министр иностранных дел публично упомянул о примиряющем духе, продемонстрированном немцами. Но когда Вильгельм пожелал ответить, Бетман возразил, указав, что отдельное упоминание о Франции может оскорбить другие страны. Кайзер потерял терпение и топнул ногой: «Советы такого рода мои канцлеры и министерство иностранных дел давали мне в течение двадцати лет, и это закончилось нашей полной изоляцией! Мое марокканское соглашение – это мое личное дело, которое я сделал сам, несмотря на медлительность и робость чиновников, и оно доказало свое значение для обеих стран».

Лидеры Марокко оказались настолько некомпетентны и так безнадежно увлечены интригами, что оставить страну независимой значило сделать ее неуправляемой, а это пошло бы во вред всем европейцам, имевшим там бизнес. Поскольку объединенная международная интервенция была неосуществима, выбор следовало сделать между продолжением хаоса и позволением французам снизить его, что, безусловно, давало им дополнительные преимущества. Ни логика ситуации, ни ее результаты не были оценены семейством Маннесман и другими германскими промышленниками, которые оказались вне контроля за ценными запасами руды. Весной 1913 года французы начали понимать, что только силой можно сформировать марокканскую администрацию, соответствующую их желаниям, и, чтобы применить силу, необходимо идти на Фес. Поскольку не существовало международной организации, способной сделать такой шаг, и, чтобы предотвратить повторение 1905 года, французы начали прощупывать, как отреагируют немцы. Кидерлен решил воспользоваться возможностью и попытаться спасти хотя бы что-нибудь, поэтому он воскресил политику Кюльмана – обмен германских прав в Марокко на территориальные уступки в другой части Африки. На это Вильгельм в начале мая согласился. Француз Кайо – одна из самых противоречивых фигур французской политики, который в марте 1911 года стал министром финансов, был готов пойти дальше и использовать соглашение по Марокко 1909 года как отправной пункт для франко-германского примирения за счет Британии. Между прочим, впоследствии он сказал британскому послу, что Антанта работает против интересов Франции. В тайных переговорах, проведенных вне дипломатических каналов, он дал основания Кидерлену ожидать щедрой компенсации. Но Кидерлен был слишком опытным государственным деятелем, чтобы верить на слово французскому политику. Когда в марте французы без дальнейших консультаций пошли на Фес, он предложил Бетману, чтобы Германия заняла Адагир, порт в Южном Марокко. Таким образом, он, с одной стороны, заставил французского посла (который, как и большинство кабинета, ничего не знал об инициативах Кайо) выдвинуть конкретные предложения по урегулированию, а с другой стороны, готовился заявить требования, которые вынудят французов начать переговоры.

Кайзер считал, что Германию устроит, если французы завязнут в Марокко – со своими войсками и деньгами. В апреле он велел Бетману не принимать во внимание любые требования отправки кораблей. «Если французы нарушат соглашение, подписанное в Альхесирасе, мы предоставим другим державам, в первую очередь Испании, протестовать». Уезжая с вокзала Виктория в мае, после открытия мемориала его бабушке, кайзер согласился с королем Георгом, что французская оккупация Марокко является свершившимся фактом и с этим уже ничего не поделаешь. Среди разных возможных образов действий упоминалась отправка корабля (в Могадор, а не в Адагир). Кайзер заверил короля, что Германия ни при каких обстоятельствах не ввяжется в войну из-за Марокко, а попытается сохранить открытые двери для торговли и может потребовать компенсацию в другом месте.

19 июня министерство иностранных дел попросило управляющего директора компании «Гамбург – Марокко» собрать подписи у фирм, заинтересованных в Марокко, под петицией о защите. Двумя днями позже появилась петиция. 21 и 22 июня Кидерлен имел долгий разговор с французским послом в Киссингене. 23 июня из-за несчастного случая с аэропланом произошли изменения во французском правительстве, и Кайо стал премьер-министром кабинета. А 26 июня Бетман и Кидерлен встретились с кайзером в Киле и вынудили его, несмотря на явное нежелание, отправить канонерку «Пантера», которая, имея на борту 125 человек экипажа, возвращалась домой из Африки в Агадир, и еще две – в Могадор, хотя корабли не могли подойти вовремя. Цель этого действа так и не была объяснена морскому командованию. Уже 1 июля заинтересованные правительства были проинформированы, что «Пантера» идет в Агадир, чтобы защитить жизни и собственность некоторых гамбургских купцов, живущих в регионе. Агадир на самом деле был закрытым портом, недоступным для европейских торговцев, и представляется крайне маловероятным, что каких-либо германских купцов можно было отыскать к югу от Атласских гор. Правда, говорят, что некий молодой чиновник гамбургской фирмы был туда отправлен, чтобы придать внешнее правдоподобие претензиям. Объяснение явно было отговоркой, и многие гадали, что за ней стоит. Британское правительство, ничего не знавшее о переговорах Кидерлена с французами, разделяло с немецкой общественностью уверенность, что Германия хочет отхватить часть Марокко. Моряки не хотели, чтобы Германия получила порт на Атлантике, политики опасались каких-либо договоренностей по Марокко, принятых за их спинами. Грей считал, что важнее предотвратить второе, чем первое. Он также хотел убедить друзей Британии во Франции, что они могут рассчитывать на поддержку.

Кайо был в затруднении. В то время как его назначение премьером поставило его в лучшее положение для проведения его главной политической линии – примирения с Германией, он знал, как широко и активно против такой политики будут возражать во Франции, и даже в его кабинете. Отправка «Пантеры» могла заставить французов пойти на некоторые уступки, но она же останавливала их от того, чтобы уступок было много. 8 июля Кидерлен спросил французского посла, какие предложения он привез из Парижа, и получил ответ, что, по мнению французов, теперь предлагать должны немцы. Этот взгляд совпадал с взглядом кайзера, который 10 июля сказал Бетману, что Германия должна была сформулировать четкие требования намного раньше. А 15 июля Кидерлен предложил, чтобы в обмен на отказ от всех претензий в Марокко немцы должны получить все Французское Конго. Он предупредил Бетмана, что для получения так многого Германии придется использовать весь свой вес. Эти слова Вильгельм прочитал в норвежском круизе и задумался о возвращении домой: «Я не могу позволить своему правительству принять такую линию, не будучи на месте, чтобы внимательно следить за последствиями и вмешиваться. В любом случае было бы непростительно для меня стоять в стороне и выглядеть, словно я всего лишь конституционный монарх. Le roi s’amuse![62] И все это время мы движемся к мобилизации. Этого не должно случиться, когда меня не будет дома».

Дежурный дипломат сообщил, что «в любом случае вы должны считаться с фактом, что будет трудно добиться согласия его величества на любые меры, которые он посчитает ведущими к войне». В любом случае из норвежского круиза вернулся не монарх, а послание от него, которое заставило Кидерлена сделать попытку подать в отставку. Он был убежден, «что мы можем обеспечить удовлетворительный результат, только если готовы пойти на все и если другие люди будут это чувствовать и знать. Тот, кто начинает с объявления, что не намерен драться, ничего не добьется в политике». Кидерлен все это время держал в секрете не только карты, но и леди, происхождение которой проще всего описать как неописуемое, поскольку историки так и не пришли к окончательному выводу, сколько в ней русской, французской и черногорской крови. Он наслаждался ее чарами, одновременно используя как двойного агента. Кроме того, всем известно, что больше достойны доверия заявления в любовных письмах, чем в дипломатических депешах. В этот период он отвез ее в Швейцарию и даже в Шамони, где пара скорее почувствовала неловкость, чем высокую честь, обнаружив на вокзале префекта, отправленного по приказу Кайо, чтобы их приветствовать. Заверениями мадам Йонине и всеми прочими способами Кидерлен хотел заставить весь мир думать, что Германия намерена сражаться. Тем самым он желал запугать французов, чтобы они согласились на максимальную компенсацию. По сути, он оказался в положении, когда выбора у него не было, поскольку никто не был готов вернуться к прежнему положению дел и любая попытка Германии остаться в Агадире выглядела бы как повод для войны с Англией.

Британский кабинет стал проявлять беспокойство, когда немцы не объяснили ни свои намерения, ни свои желания. 21 июля мистер Ллойд Джордж, сделавший себе имя во внутренней политике, предложил Грею напомнить о себе миру, включив предостережение Германии в свою речь в Мэншн-Хаус. Грей и Асквит (премьер-министр) увидели преимущество в том, чтобы лидер самых миролюбивых министров публично заявил о своей приверженности твердой политической линии, и Ллойд Джорджу было разрешено сказать, что, «если нам будет навязана ситуация, когда мир может быть сохранен только сдачей тех прочных и полезных позиций, которые Британия завоевала веками героизма и достижений, позволением не считаться с Британией как с великой державой, тогда я могу с уверенностью заявить, что такой мир будет унизительным и нетерпимым для нашей страны».

Такое любительское вмешательство определенно вызвало большой переполох. Насколько благотворными оказались его долгосрочные результаты – вопрос сложный. Оно определенно поддерживало решимость французов упорнее сопротивляться масштабным требованиям немцев и сделало их более невосприимчивыми к британскому давлению. Оно также подстегнуло народный гнев в Германии, где его сочли угрозой войны. Ведь это было первое открытое заявление британского министра, что эта страна, если потребуется, станет воевать с Францией. Четырьмя днями позже Грей сказал Черчиллю, что получил сообщение от германского посла, настолько жесткое, что флот может быть атакован в любую минуту. А флот был не в том положении, чтобы защищаться. Один дивизион находился в Ирландии, другой в Портленде, третий и четвертый распускали резервные команды в портах приписки. На кораблях почти не было угля, а угольщики стояли в Кардиффе из-за забастовки шахтеров, команды – в четырехдневном отпуске, и никаких антитор-педных мер не было принято. Германский флот находился в море уже четыре дня, и никто толком не знал, где он. Следовало принимать срочные меры.

Кризис, связанный с Агадиром, оставил после себя два твердых убеждения, ни одно из которых, в сущности, не было обоснованным. Немцы были убеждены, что британский флот и армия мобилизованы против них. Это правда, что отсутствие воды в Уилтшире, приведенное в качестве основания для прекращения маневров армии, было таким же поводом, как германские купцы в Южном Марокко. Также правда, что 20 июля генерал Уилсон обсудил с французским начальником штаба детали переброски британских экспедиционных сил во Францию. Но все это были меры предосторожности, чтобы оказать быструю помощь, если Германия нападет на Францию. Флот перемещали только для того, чтобы он мог защищаться, – ничего наступательного в этих действиях не было. Но характер всех этих действий нельзя было объяснить, не раскрыв причины, и потому Германия довольно долго оставалась в заблуждении. В любом случае, когда Меттерних в ноябре намекнул на правду, Вильгельм наотрез отказался ему верить и спросил: «Что может знать об этом гражданский?» Важнее было открытие, сделанное комитетом имперской обороны, когда 23 августа он провел свою самую важную встречу за период до 1930 года. Как выяснилось, если военный план армии предусматривал отправку во Францию шести дивизий, для флота войска были снарядом, который они могли выпустить в любой части европейской береговой линии, которая станет самым слабым местом. Разногласия ликвидировал премьер-министр, единственный человек, способный это сделать: он утвердил армейский план.

Британцы со своей стороны были убеждены, что немцы намеревались напасть на Францию, и только речь Ллойд Джорджа их остановила. Это правда, что Кидерлен желал, чтобы поверили в нападение. Также правда, что некоторые наиболее шумные представители германской общественности надеялись на него, и многие в него верили. Правда и то, что фон Мольтке писал: «Если мы снова выберемся из этого дела, поджав хвост, если мы не можем собраться и проводить энергичную линию, которую готовы поддержать мечом, я уйду, в отчаянии от будущего Германской империи».

Однако нет убедительных доказательств того, что власти предержащие начали всерьез думать о мобилизации.

Переговоры с французами медленно продвигались. Французы сумели взломать немецкий код и, таким образом, узнали о тайных переговорах собственного премьер-министра. А паника на берлинской бирже, якобы вызванная выводом британских и французских фондов, сделала немцев более лояльными. В какой-то момент немцам сказали, что, если они не умерят свои аппетиты, в Агадир отправится французская канонерка и там к ней присоединится английская. Вильгельм пришел в ярость: «Скандал! Наглость! Еще никто не смел мне угрожать напрямую! [Вероятно, он позабыл сэра Эдуарда Малета и сэра Чарльза Хардинга.] Посол должен незамедлительно отправить посредника к французам и в течение двадцати четырех часов получить их заверения, что они а) отзовут свою угрозу, б) извинятся, в) без промедлений сформулируют твердое предложение. Если этого не произойдет в течение двадцати четырех часов, я прерву переговоры, потому что тон, в котором они ведутся, несовместим с достоинством Германской империи и ее народа».

Едва ли стоит говорить, что переговоры не были прерваны, и, когда немного позже встал вопрос о том, чтобы поднять шум из-за того, что какой-то француз поднял флаг в Агадире, кайзер отказался его рассматривать (отчасти потому, что флот ушел в доки, а Мольтке – на каникулы). Со временем немцы стали осознавать, что им придется существенно снизить свои претензии, французы – что они должны с максимальным достоинством отступить, и осенью было подписано соглашение. Согласно этому документу, французы получили свободу действий в Марокко, а Германия – некоторые части Французского Конго, которые, хотя, на первый взгляд, выглядели незначительно, могли стать центром крупной центральноафриканской колонии, если бы немцам удалось заполучить бельгийское Конго и Анголу. Вильгельм послал Бетману свои наилучшие поздравления «с окончанием этого деликатного дела».

Реакция подданных Вильгельма была разной. Они изначально полагали, в отсутствие наставлений своих правителей, что Германия должна получить внушительную часть Марокко. Постепенно их ожидания перешли на все Французское Конго. Когда они узнали, какие мизерные результаты были достигнуты, распространилось народное возмущение. «Неужели мы стали поколением женщин? – писала «Дер пост». – Кайзер стал самым активным сторонником англофранцузской политики. Что случилось с Гогенцоллернами?» Французская пресса не улучшила положение, высмеяв Guillaume le Timide’[63]. Лидер консерваторов фон Хейдебранд заслужил бурю аплодисментов кронпринца и многих своих коллег, когда, выступая в рейхстаге, сказал о Ллойд Джордже следующее: «Когда мы слышим речь, которую должны считать угрозой, вызовом, причем унизительным вызовом, непросто обойти ее вниманием, как послеобеденную болтовню. Подобные инциденты, словно вспышка света в темноте, показывают немцам, кто их враг. Теперь немецкий народ знает, к кому обращаться за разрешением на иностранную экспансию, когда он хочет завоевать место под солнцем, на что имеет законные права. Мы, немцы, не привыкли к этому, не можем этого допустить и знаем, как ответить».

Все самые худшие поражения в германской истории были припомнены, чтобы обеспечить сравнение. Министр по делам колоний Линдеквист под влиянием пангерманских чиновников своего департамента настоял на отставке. Официальная причина – что он не был предупрежден о визите «Пантеры», настоящая, которую он не преминул назвать, – то, что Германия заключила крайне невыгодную для себя сделку. Реакция Вильгельма оказалась вполне предсказуемой: «Я считаю неслыханным, чтобы такой высокий чиновник бросил свой портфель к ногам императора в такой момент из-за чепухи. Это дает всей гражданской службе очень плохой пример недовольства. Это показывает, с одной стороны, что он слишком высоко ставит лично себя (тщеславие), с другой – такое вопиющее отсутствие такта, что волосы встают дыбом».

Весь эпизод с Агадиром является наглядным примером того, как не надо заниматься дипломатией. Кидерлен позабыл простую истину: тот, кто предполагает намерение использовать силу, может превратить своих противников в упрямцев, готовящихся к вынужденной обороне. Кайо продемонстрировал качества лидера, желающего сделать противоположное тому, что хочет его общественность, причем так, чтобы она не заметила. Ллойд Джордж показал, как важно для того, кто хочет ступить на землю, знать ее точное местоположение. Занятые позиции и предпринятые действия обнажили накопленную враждебность и подозрительность, вызванную неоднократными актами высокомерия, бестактности и уверток. Каждая сторона, имея лишь частичные оправдания, выдвигала самые зловещие трактовки поступкам другой. Разница перспектив была такой, что твердость считалась провокацией, а готовность к переговорам приписывалась нервному срыву. Угрозы, как обычно, злили людей, а не делали их более сговорчивыми. Общий результат – рост враждебности и подозрительности и, как следствие, снижение готовности государственных деятелей к компромиссу. Во Франции Кайо сменил настроенный против Германии Пуанкаре. В Британии Грей в 1912 году согласился облечь свое взаимопонимание с Францией в письменную форму, придав ему больше моральных обязательств. В Германии, как впоследствии сказал Холдейн, дипломатическое крушение надежд отдалило кайзера от Бетмана и поместило в лагерь Тирпица и военных. Определенно возросшие насмешки над его «трусостью» достигли цели. И только сейчас, оглядываясь назад, мы видим, насколько мелкими и мимолетными были цели, за которые они сражались.

27 августа 1911 года кайзер выступил в Гамбурге с речью, в которой заявил о необходимости «укрепления нашего флота, чтобы никто не посмел оспаривать место под солнцем, предназначенное нам». Большая часть его аудитории ошибочно трактовала это заявление как претензию на Марокко, но никто не мог не понять неминуемость нового морского законопроекта. Предложения Тирпица попали на стол Бетману тремя днями позже. Они начинались с констатации необходимости положить конец ситуации, в которой германский флот оказывается выведенным из эксплуатации на несколько месяцев каждую осень из-за обучения новых команд. С целью этого избежать следовало создать резервный флот и использовать его для обучения и тренировок, что, в свою очередь, требует постройки дополнительных кораблей и существенного увеличения людских ресурсов. В дополнение следовало строить больше легких судов и подводных лодок. Проект положил начало противоречиям в германских правительственных кругах. Получить одобрение рейхстага на дополнительное налогообложение всегда было нелегко, так что вероятным результатом увеличения военно-морских расходов мог стать очередной большой бюджетный дефицит. Такая перспектива вынудила министра финансов уйти в отставку – только чтобы не соглашаться. Бетман, которого поддержал Валентини, не мог поверить, что польза от перемен перевесит вред, нанесенный ими отношениям с Британией. Такого же взгляда придерживался Меттерних в Лондоне. Бетман был готов поддержать увеличение людских ресурсов, которым довольствовался бы фон Хольцендорф, командующий германским флотом открытого моря. Только Тирпиц и другие моряки настаивали, что обеспечение дополнительных материалов – составная часть плана обеспечения дополнительных людей, и единственная уступка, на которую они готовы были пойти, – незначительное снижение числа кораблей.

Тирпиц опирался на поддержку кайзера и не добился бы ничего без императорской поддержки. Только отношение Вильгельма к морской политике начало меняться. Он написал Бетману: «Теория риска исполнила свою роль, и от нее отказались. Теперь нам нужна другая, практическая и легко узнаваемая цель, к которой можно было бы вести страну и тем самым пойти навстречу национальному желанию рассчитывать на что-то в море».

Непосредственная новая цель – соотношение 2:3 в количестве крупных кораблей, которое Британия должна была принять вместо устаревшего стандарта двух держав. Как выразился Тирпиц: «Цель нашей морской политики – политическая независимость от Англии – самая надежная безопасность против английского нападения и хороший шанс на защиту, если война все-таки начнется. Чтобы добиться этой цели, мы должны уменьшить военную дистанцию между Англией и нами, а не увеличивать ее. Если мы не преуспеем, тогда вся наша военная политика последних четырнадцати лет проводилась зря».

На возражение, что Британия никогда добровольно не примет такое соотношение, Вильгельм и его сторонники отвечали, что ограниченные денежные и людские ресурсы в долгосрочной перспективе не оставят ей выбора. Но в то время как были некоторые моряки, в первую очередь Видеман, военно-морской атташе в Лондоне, который считал войну неизбежной, а единственно верным курсом для Германии – не тратить время на споры, а как можно скорее вооружаться, другие, в том числе кайзер, видели в требовании нового соотношения иную цель. Они хотели использовать угрозу наращивания гонки морских вооружений как рычаг давления на Британию, желая заставить ее изменить британскую внешнюю политику. Меморандум адмирала фон Капелле четко объясняет причины, стоящие за этой идеей:

«Ни одна нация не хочет войны. Мы не хотим, потому что в военном отношении мы слабее. Англия не хочет, потому что военный и политический риск слишком велик, а причины для драки не понятны людям на улице.

Настойчивое требование Англией стандарта двух килей ставит ее в худшее положением, чем нас, для сохранения гонки морских вооружений. Более того, существуют политические причины, не позволяющие ей бесконечно поддерживать гонку, которая требует сосредоточения всех ее сил в Северном море. Если исключить войну и гонку морских вооружений, единственной альтернативой для Англии остается соглашение. Давление идет не на нас, а на Англию… Нам остается только терпеливо дождаться, когда будет принят наш теперешний морской закон. Англия должна в течение нескольких следующих лет – и сделает это – сблизиться с нами против Франции, потому что это отвечает ее интересам. Союз с Германией сразу вернет ей положение мировой державы и полную безопасность на воде и суше… Морская политика – шедевр имперского правительства. Если она увенчается союзом с Англией, обеспечив нам полное политическое и военное равенство прав, это будет ее первый большой успех. Если, напротив, она приведет к холодной войне (sosietas leonine), результатом морской политики станет фиаско, и история в свое время вынесет нам соответствующий приговор».

Когда Меттерних предположил, что это, возможно, ошибочная тактика – поставить Британию перед альтернативой строить еще больше кораблей, чтобы выдержать германский темп и отказаться от связей с Францией, – Вильгельм отказался слушать.

«Позиция Меттерниха осталась такой, какой была в 1904 и 1908 годах. Если бы тогда я его слушал, сейчас у нас вообще не было бы флота. Его аргументы подразумевают, что иностранная держава имеет право вмешиваться в нашу морскую политику, чего я, как верховный главнокомандующий и император, не могу допустить ни сейчас, ни когда-либо в другое время».

Представляется неясным, в какой степени Тирпиц верил в использование флота для политических сделок, или же он принял такую политику, чтобы обойти оппозицию и продвинуть увеличение флота.

Только с трудом Вильгельма удалось отговорить от отправки личного письма королю Георгу, объявляющего о новом морском законе. Но слухи об экспансии (которая, правда, должна была ограничиваться крупными кораблями) достигли Лондона, где, в свою очередь, породили оживленные дискуссии. Грей при поддержке Айры Кроу, Николсона, Берти и других дипломатов, а также Черчилля, Фишера и консервативной оппозиции совершенно верно считал, что любые британские переговорные инициативы будут истолкованы в Германии как знак слабости и что ничего хорошего из этого не выйдет. Между тем существовала еще другая группа, куда входили Холдейн, Тиррел из Форин-офис и либералы левого крыла, которые отказывались верить, что Тирпиц говорил от имени всей Германии и что там, где так много поставлено на карту, можно довериться воле случая. Конфликт между этими двумя позициями был менее жарким в Британии, чем в Германии, но в Германии те, кто хотел, вооружившись, добиться изменений в британской политике, так же стремились к переговорам, как те, кто считал, что вооружение только еще больше усилит неприязнь британцев к немцам. Бетман, протагонист последней группы, понимал, что его шансы убедить Вильгельма отказаться от морского закона зависели от возможности убедить британцев пойти на политические уступки, и потому он поручил Меттерниху начать новое зондирование.

В таких обстоятельствах Кассель и Баллин сделали еще одну попытку стать посредниками. Кассель начал с намека Черчиллю (очевидно, по собственной инициативе), что кайзер был бы рад видеть его в Берлине, однако получил ответ, что «для меня было бы неразумно в такой момент начать переговоры с нашим августейшим другом». Тем не менее меморандум был составлен и одобрен «некоторыми влиятельными членами кабинета», включая Черчилля, Ллойд Джорджа и Холдейна. Правда, остается неясным, знали ли о нем Асквит и Грей. Меморандум Кассель отвез в Берлин в конце января 1912 года. Он встретился с кайзером, который посчитал его официальным посланником, а его документ – первым знаком ослабления решимости. Обратно он отправил собственноручно написанное послание, в котором было сказано, что Грей или Черчилль «будут приняты, если они пожелают посетить Берлин». Грей, однако, решил, что этого не будет, и тот факт, что он был занят улаживанием вопросов, связанных с забастовкой угольщиков, был удобным поводом для отказа. Соответственно, было решено отправить Холдейна для проведения предварительных зондирующих и конфиденциальных бесед, а не для переговоров. За день до его прибытия, 7 февраля, Вильгельм объявил рейхстагу намерение внести на рассмотрение морской законопроект. А двумя днями позже Черчилль, несмотря на совет Видеманна (которому заранее был показан проект текста), заявил в речи, что, в то время как для Британии флот является необходимостью, для Германии это в определенном смысле предмет роскоши. Вероятнее всего, он не подозревал, что при переводе на немецкий язык слово «роскошь» приобретает отчетливо сомнительные ассоциации[64].

Самый очевидный результат миссии Холдейна заключался в том, что теперь каждая сторона считала, что другая пытается заставить ее обманом пойти на уступки. Бетман попал в неприятности за свою проанглийскую позицию, а Холдейн – за прогерманскую. Разговоры, после обнадеживающего начала, завершились ничем, главным образом потому, что обе стороны начали с различных допущений. Те немцы, которые не считали миссию всего лишь уловкой британцев, призванной задержать введение нового морского закона, приняли меморандум Касселя за знак того, что их предыдущая политика заставила британцев пересмотреть свою позицию и очень скоро страна будет готова обменять обещание нейтралитета на замедление германской кораблестроительной программы. Те британцы, которые не осуждали, как Фишер, «английского кабинетного министра, взбирающегося по задней лестнице германского министерства иностранных дел в мягких тапочках», приняли приглашение кайзера как знак того, что Германия наконец поняла, что попытка обогнать Британию в строительстве флота связана лишь с никому не нужными тратами средств, причем взаимными. Однако на самом деле немцы не были готовы изменить свою первоначальную программу и намеревались пойти только на очень ограниченные уступки в новой программе. А британцы были готовы обещать нейтралитет только в случае нападения на Германию, да и то не слишком уверенно.

«Даже если мы, с нашей стороны, будем избегать „провокаций“, – писал кайзер, – нас все равно будут считать „провокаторами“. При наличии опытных дипломатов и умело руководимой прессы „провокацию“ всегда можно устроить».

Каждая сторона считала, что другая требует слишком много, а предлагает слишком мало, тем самым показывая, как по-разному каждая оценивает свою относительную физическую силу.

В конечном счете миссия Холдейна оказалась неудачной, поскольку британские министры не были готовы поставить под угрозу союз с Францией и Россией, дав Германии безусловное обещание нейтралитета. Вильгельм признавал: «Мы просим Британию о переориентации всей ее политики». Разумеется, можно предположить, что, поскольку партнерские отношения поддерживались невысказанной надеждой на получение британской помощи в войне против Германии, британский уход сделал бы многое для установления мира. Если целью партнерских отношений было предотвращение войны, они свою задачу не выполнили. Могла ли альтернативная политика дать худшие результаты? Быть может, Грей и его ближайшие советники приняли излишне жесткое отношение? Но если бы Антанта распалась, Франция и Россия могли возобновить практику создания трудностей для Британии везде, где это было возможно. Британским министрам пришлось спросить себя, смогут ли они, если это произойдет, автоматически опереться на поддержку Германии и не воспользуется ли Германия трудностями Британии, чтобы запросить высокую цену за свою поддержку? Кроме того, конец Антанты значительно улучшил бы положение Германии на море и вернул силу теории риска. Можно ли рассчитывать, что Германия не воспользуется этим преимуществом? Ни память о событиях до 1904 года, ни последующий опыт не давали утвердительный ответ на все эти вопросы. Расхождения в оценках, сорвавшие миссию Холдейна, сделали бы в это время любые фундаментальные переговоры между Британией и Германией мертворожденным ребенком. Требовалась не столько переориентация политики, сколько пересмотр оценок и определений, на которых эта политика была основана. Когда Меттерних сообщил о беседе с Греем по колониальному вопросу, Вильгельм записал:

«Германский кайзер и его народ ожидают не такого подхода со стороны Англии, в расчете на установление других политических отношений. Они диктуют, а мы должны согласиться! Об этом не может быть и речи. Нас должны принимать такими, как мы есть, или все останется по-прежнему. В любом случае наша кораблестроительная программа будет продолжена. Лондону придется заговорить совершенно по-другому, прежде чем я пойду на какие-то уступки.

In писе[65] очевидно, что, пока Грей останется в должности, настоящее политическое понимание недостижимо. Пока английское правительство не чувствует морального принуждения договориться с нами, ничего сделать нельзя – только вооружаться».

Вильгельм не часто встречался один на один с Тирпицем в недели, предшествовавшие прибытию Холдейна, и на одном этапе разговоров вмешался, чтобы не дать им прерваться из-за «тупоголовости» адмирала. У Холдейна создалось впечатление, что кайзер искренне хотел достичь соглашения (так и было, если бы он мог урегулировать условия). Целый месяц после отъезда Холдейна Вильгельм разрывался между военными и гражданскими. Тирпиц требовал, чтобы морской закон был опубликован без изменений, и, когда в марте Британия объявила о своем намерении перевести корабли со Средиземного моря, чтобы укрепить флот Северного моря, Вильгельм встал на его сторону. Он не только велел Бетману заявить, что перевод будет рассматриваться как наступательный акт и в качестве ответной меры последует опубликование нового закона и мобилизация, но и отдал соответствующие распоряжения. Бетман, все время прилагавший отчаянные усилия, стремясь добиться от Британии политических уступок, оскорбился. Ему не понравился и сам приказ, и способ его передачи. Британцы, хотя и отказались дать ему то, что он хотел, уведомили Бетмана, что будут сожалеть о его отставке.

Это задело Вильгельма за живое.

«Я никогда в жизни не слышал о заключении соглашения с одним конкретным государственным деятелем без учета суверена… Ясно, что Грей понятия не имеет, кто здесь правит и кто является хозяином. Он заранее диктует мне, кто должен быть моим министром, если я заключу соглашения с Англией».

Он также пожаловался, что Грей в роли переговорщика напоминает Шейлока[66]. Некоторое время было похоже, что кайзер расстанется с Бетманом или Тирпицем; многие требовали, чтобы он заменил первого вторым. Тем не менее Вильгельм был настроен сохранить обоих. Напряжение сказалось на его нервах. Он перестал спать, и наконец Дона попросила Бетмана уступить. Насколько решающим было ее влияние, неясно, но Вильгельм отбыл в Рим, уверенный, что своей твердостью спас народ Германии от опасных уступок.

«Много ценного времени, проблем, труда и постоянных неприятностей стали результатом непродуманной германской дипломатии. Надеюсь, мои дипломаты извлекут из всего этого урок и впредь будут обращать больше внимания на своих правителей, на их желания и приказы, особенно по вопросам, касающимся Англии. Они не понимают, как обращаться с англичанами, зато я это понимаю очень хорошо. Слава богу, ничего не исключено из закона; это никогда не было принято немецким народом. Я заранее разглядел насквозь Холдейна и его более прозаичных коллег и насыпал им соли на хвост. Я сохранил для народа Германии право рассчитывать на что-то в море и их свободу решать вопросы, связанные с вооружением. И я показал англичанам, что они обломают зубы, если станут вмешиваться в наше вооружение, хотя, возможно, из-за этого они возненавидят нас еще сильнее. Тем не менее я завоевал их уважение, которое в свое время заставит их продолжать переговоры. Надеюсь, тогда они примут не столь высокомерный тон, и мы сможем договориться».

Провал переговоров оказался последним гвоздем в крышке гроба Меттерниха – насколько это касалось его хозяина. Одной из трудностей являлась свобода, которой пользовались германские военные и морские атташе за границей, докладывавшие непосредственно императору через своих руководителей в Берлине. Видеман считал своим долгом предупреждать вышестоящее руководство об «опасности со стороны Англии» и регулярно посылал Тирпицу донесения, по словам Кидерлена «дышащие ненавистью и недоверием». Его взгляды часто противоречили мнению его посла, которого он открыто называл «национальным бедствием». Во время миссии Холдейна он сказал адмиралу Джеллико, что цель Германии – соотношение 2:3 с Германией по крупным морским кораблям. Бетман пожаловался кайзеру, что это утверждение неверно, не санкционировано и может создать ложное впечатление. «Единство проведения германской внешней политики окажется под серьезной угрозой, если решения вашего величества будут предвосхищаться военными агентами, приписанными к зарубежным миссиям, без инструкций от агентств, ответственных за проведение внешней политики». Бетман попросил разрешения запретить подобные действия в будущем. Вильгельм отказал. «Видеман офицер, и его может не одобрить только его военный начальник, а не гражданское лицо… Я не вижу в словах Видемана абсолютно никакого нарушения установленных границ или предписанных ему функций». Тирпиц, любимчиком которого был Видеман, считал, что его следовало поздравить. Меттерних был отозван, а вслед за ним и атташе. Но если Меттерних отправился в отставку, Видеман по возвращении был приглашен на ланч в Потсдам, где Дона сказала ему, что его великолепные донесения сослужили отличную службу ее супругу. Спустя несколько лет, также за столом, ее супруг пожаловался на ситуацию, в которой оказалась Германия. «Если бы только кто-то предупредил нас заранее, что Англия направит оружие против нас!» В это время кто-то негромко произнес имя Меттерниха, и разговор был со всей поспешностью свернут.

В следующем году Черчилль в частной беседе с преемником Видемана Мюллером предложил устроить «военно-морские каникулы». Мюллер написал Тирпицу, поинтересовавшись, надо ли об этом докладывать в министерство иностранных дел. Тирпиц ответил через подчиненного, что, «учитывая всеобщее желание постоянного понимания с Англией, и министерство иностранных дел, и рейхстаг, скорее всего, будут восприимчивы к этой идее». Посему Мюллеру следовало доложить об этой беседе – как можно короче, – указав, что, по его мнению, главная цель Черчилля – задержать расширение германского флота из опасения, что тогда Британия не сможет поддержать свое превосходство. Однако, когда Мюллер в марте 1914 года прислал свое донесение, которое вызвало у Вильгельма горячее желание строить еще больше кораблей и даже отправить боевую эскадру на Тихий океан, Тирпиц начал отступать. Тетива германского лука натянута слишком сильно. Дальнейшее расширение германского флота станет «грубой политической ошибкой». Не прошло и пятнадцати месяцев, как Тирпиц заявил: «Теория риска, в том виде, как она представлялась до сих пор, основанная исключительно на боевом флоте, не поддержала мир и не способна принести нам победу в войне. У нас никогда не будет достаточно ресурсов, чтобы бросить вызов английскому стандарту двух держав».

Апологеты утверждали, что, даже если германская военно-морская политика была ошибочной, не она явилась причиной войны. Явно не по этой причине Австрия напала на Сербию или Россия на Австрию. Хотя военно-морское соперничество, конечно, обеспечило, что, когда война началась, Британия оказалась на стороне врагов Германии и конфликт впоследствии перерос из европейского в мировой. Добавление военно-морской мощи Британии, не говоря уже о присутствии ее «презренно маленькой» армии в битве при Марне и последующем развертывании живой силы и ресурсов всего Содружества, вполне могло стать тем фактором, который определил исход во вред Германии. На какие уступки Германия должна была пойти, чтобы Британия осталась в стороне?

Когда Германия решила, что союза с Британией на приемлемых условиях не будет, и учитывая, что две страны не могли просто игнорировать одна другую, для правительства в Берлине, желавшего во что бы то ни стало завоевать для Германии лучшее место под солнцем, было открыто четыре пути:

1. Немцы могли попытаться превзойти англичан в строительстве кораблей. Если сравнить данные за 1896 год и за 1912 год, успехи Германии представляются весьма примечательными. Но к 1912 году любому практичному наблюдателю стало ясно, что Британия намерена любой ценой сохранить свои главенствующие позиции, и ее экономические ресурсы позволяют ей это сделать. Но два извинительных просчета поддержали необоснованно оптимистические взгляды немцев на их шансы в войне на море. Один заключался в том, что британская блокада будет установлена вблизи германских берегов, тем самым дав частые возможности для нападения на британские корабли (которые с некоторыми основаниями считались хуже по конструкции). На самом деле только за месяц до начала войны Британское адмиралтейство решило заменить дальнюю блокаду близкой и воспользоваться преимуществом того, что Фишер назвал специфическим фактом «то, что Провидению было угодно расположить Англию, как своего рода гигантский волнолом против германской торговли, которая должна следовать или с одной его стороны через Дуврский пролив, или с другой – вокруг севера Шотландии».

Второй просчет заключался в том, что условия лондонской декларации 1909 года, касающиеся контрабанды, соблюдались, и Германия имела возможность импортировать из-за моря продовольствие и сырье если не напрямую, то через нейтральные страны, например Голландию. Но хотя британское правительство намеревалось ратифицировать декларацию, палата лордов проголосовала против, и ратификация не состоялась. У Британии были развязаны руки. Она могла установить блокаду настолько плотной, насколько это было возможно.

2. Немцы могли попытаться использовать флот как способ получения уступок при переговорах, чтобы обеспечить союз с Британией на благоприятных условиях. Только такой способ мог вызвать не только согласие, но и открытое сопротивление.

3. Они могли так устроить свои дела, чтобы добиться союза с другими морскими державами, тем самым вернув в жизнь теорию риска. Только чтобы умиротворить Францию, немцам пришлось бы вернуть Эльзас-Лотарингию, а чтобы привлечь на свою сторону Россию – бросить Австрию. Ни один из этих курсов Германия не была готова принять. Италия, вероятнее всего, присоединится к Франции и Британии, а слишком много разговоров о «желтой угрозе» не смогут не отпугнуть Японию. Могли ли они привлечь на свою сторону Америку – вопрос неясный и довольно интересный.

4. Они могли нацелиться на разгром своих врагов на суше – Франции и России, – проведя быстрые военные кампании. Тем самым они получили бы источники снабжения, независимые от морской блокады, а также мощную экономическую базу, достаточную, чтобы обогнать Британию в постройке кораблей. Эта идея была особенно популярна в начале войны, и немецкие военные определенно считали, что победа будет быстрой. В 1911 году Вильгельм заявил, что «нелепо» обвинять Германию в стремлении господствовать в Центральной Европе.

«Мы, собственно, и есть Центральная Европа, и вполне естественно, что другие, меньшие народы тянутся к нам. На это британцы возражают, ввиду несоответствия такого положения их теории о балансе сил, иными словами, их стремлению по собственному хотению натравливать одну европейскую державу на другую. Им совершенно не нужно установление единого континента».

Германские историки и раньше, и сейчас утверждают, что так называемый баланс сил на самом деле необходимое условие британского господства и что, превзойдя его, Германия сослужит хорошую службу всем европейским странам, повысив их шансы на истинную свободу. Только по не вполне ясным причинам этот довод не привлек большого числа сторонников германского дела. А опыт 1940–1945 годов предполагает, что до того, как у Германии появился бы шанс укрепить свои быстрые победы, против нее сложилась бы мощная коалиция с Британией во главе. Таким образом, риск, связанный с этим курсом, был так же велик, как ставка[67].

Все возможные пути к мировому могуществу связаны с множеством неопределенностей, и ни один не может гарантировать успех. Но вместо того, чтобы выбрать одну из альтернатив и старательно ей следовать, Германия на практике колебалась между всеми четырьмя, тем самым минимизировав свои шансы на успех. Несмотря на широко распространенное в Британии мнение, эмоции играли слишком большую роль в выборе британской политики, а рациональные расчеты – слишком маленькую. Система правительственного управления позволяла слишком многим различным индивидам периодически иметь право голоса в выборе курса, превращая его в зигзаг. Идеи о правах Германии были слишком жесткими. Существующая атмосфера делала реалистичную оценку ее положения труднодостижимой, и неудивительно, что она подгоняла войну, которую имела мизерные шансы выиграть. Единственный способ для Германии избежать проблем – довольствоваться, как это делал Бисмарк, своим европейским положением. Только, учитывая настроения тех дней, подобная пассивность была немыслимой. Как писал лондонский корреспондент германской газеты в 1912 году, «англичане привыкли главенствовать в мировых делах, а постоянно возрастающее число немцев больше не хотят играть вторую роль». Эрцбергер в 1914 году заявил: «Мы не можем достичь понимания с Англией ценой наших морских вооружений. Национальные интересы мешают такому пониманию… Добровольный отказ от строительства флота, согласно нашему мнению, станет концом германской политики мировой державы».

Вывод можно сделать следующий: германские желания не совпадали с германскими возможностями. Но предполагать, что желания можно было контролировать, значило предполагать наличие другого социального порядка в Германии, иными словами, другого хода ее ранней истории.

В 1910 году Бетман попытался выполнить обещание, данное Вильгельмом двумя годами ранее, – дать прусскому избирательному праву «органичное развитие». Предложенные изменения – сравнительно небольшие – были приняты нижней палатой, которая после выборов 1908 года включала семь социалистов и, скорее всего, поддержала бы и более радикальные перемены. Но верхняя палата настояла на внесении реакционных поправок, неприемлемых для нижней палаты. Единственный способ провести первоначальные предложения – создание парламентских пэров. Любое подобное предложение терпело неудачу из-за убеждения, что кардинальные меры могут выпустить на свободу некие неконтролируемые силы, и потому исключались. Министры были убеждены, почти так же, как кайзер, что трехуровневая избирательная система являлась важнейшим оплотом против превращения империи в парламентскую демократию, и нет смысла делать то, что может подвергнуть ее риску. Самое большее, на что можно надеяться, – это «починить» ее на скорую руку, достижением соглашения. И как только стало ясно, что никакого соглашения не будет, от попыток «починки» быстро отказались.

После краха блока Бюлова Бетман начал «править партиями». На практике это означало поиски большинства везде, где он мог его найти. Только определенные тенденции, соединившись, ограничили его возможности. Среди социал-демократов все яснее становилась разница взглядов между революционным левым крылом, возглавляемым Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, которое стремилось к более активной борьбе против милитаризма, и ревизионистским правым крылом, возглавляемым Бебелем, Шейдеманом и Носке. Ревизионисты утверждали, что путь к власти лежит в убеждении нижних слоев среднего класса, что партия не является ни революционной, ни непатриотической. Ревизионизм окреп по мере повышения уровня жизни. Лучше оплачиваемые рабочие стали меньше интересоваться революцией (если у них вообще был настоящий революционный дух). Более того, постепенное развитие социального законодательства, которое продолжалось уже лет тридцать, начало оказывать отсроченное влияние. Пролетариат наконец почувствовал свое место в существующем обществе. Социалисты поняли, что для повышения собственной эффективности они должны организоваться. В 1906 году партийным секретарем стал Эберт. Он с удивлением обнаружил, что в канцелярии нет ничего – ни телефонов, ни пишущих машинок, ни архива. Но организация не только ключ к демократическому успеху, но также «источник, из которого консервативные воды втекают в демократический поток». Партийные лидеры, став оплачиваемыми функционерами, имели тенденцию перемещаться в нижние слои среднего класса. Все это означало, что социалисты перестали быть политическими изгоями. Коалиция между ними и некоторыми буржуазными партиями стала политической возможностью. Можно было ожидать, что, как только это произойдет, возможность министров настоять на своем в рейхстаге исчезнет и вся конституция рейха будет поставлена под вопрос.

Естественная связь с либералами была обеспечена социал-демократам прогрессивной народной партией, основанной в 1910 году для объединения трех осколков, на которые прогрессисты раскололись в 1890-х. На самом деле, пока между либералами и социалистами были серьезные разногласия, единство новой партии было под угрозой. Но хотя коалиция между либералами, прогрессистами и социалистами захватила правительство в Бадене, она не сумели материализоваться в центре. Препятствие не было только вопросом обороны, на который взгляды социалистов никоим образом не были постоянными. Еще в 1907 году Носке сказал, что «наша проклятая обязанность и ответственность – позаботиться, чтобы другие нации не обошли Германию». Реальная трудность заключалась в том, что, хотя либералы препятствовали интересам земледельцев (что разделяло их и консерваторов) и выступали за свободу совести (что разделяло их и центр), они, по сути, были партией промышленности и в качестве таковой проявляли нерешительность в отношении социальных реформ. В особенности они были против уравнивания рабочих и нанимателей в отношении таких дел, как союзы, забастовки и переговоры о заработной плате. Но установление такого равенства являлось важной частью социалистической платформы. Поэтому в конце концов была сформирована альтернативная коалиция не с либералами, а из комбинации прогрессистов, центра и социалистов. Именно она еще в 1895 году не допустила официального поздравления Бисмарка с 80-летием. Тот факт, что перед правительством маячили две альтернативы вместо одной, не сделал его жизнь проще. Но любая такая коалиция должна была быть ревизионистской (поскольку буржуазные партии не были готовы использовать насилие). Но разве можно было без насилия заставить консерваторов сдать свои позиции? А без поддержки среднего класса стали бы рабочие достаточно сильными, чтобы успешно восстать?

Выборы января 1912 года, незадолго до визита Холдейна, вроде бы создали долгожданную ситуацию. Социалисты увеличило число мест с 43 до ПО, став самой сильной партией рейхстага. Вместе с либералами и прогрессистами они имели 197 голосов из 391; с центром и прогрессистами – 243. Но во время избирательной кампании желание и готовность прогрессистов работать с социалистами оказалась ограниченной, а когда рейхстаг собрался, чтобы выбрать должностных лиц, либералы проголосовали вопреки традициям и лишили Шейдемана должности президента, которая, по обычаю, принадлежала номинанту от ведущей партии. В марте 1912 года либералы вывели двух представителей левого крыла из своего исполнительного комитета, развалили юношескую организацию, стали строже контролировать членов своей партии из парламентов разных германских государств и заявили о своей приверженности политике «позитивного сотрудничества со всеми буржуазными партиями». На какое-то время правительство могло опираться в своих решениях на большинство. А у реакционного законодательства стало меньше шансов, чем когда-либо.

Законодательство между тем фактически ограничивалось ростом армии и флота и финансами. Растущие расходы на оборону, нежелание социалистов увеличивать непрямое налогообложение, нежелание государств увеличивать свой вклад в имперский бюджет и опять-таки нежелание правого крыла увеличивать налоги на собственность – все это вместе существенно усложнило финансовое положение Германии. В 1913 году налог на прирост капитала был принят, несмотря на сопротивление правых и отдельных государств. Конечно, социалисты голосовали за него, и даже обсуждали налогообложение княжеских домов. Узнав об этом предложении, кайзер отправил Бетману телеграмму, в которой сообщил, что «немецкие парламентарии и политики неуклонно становятся грубиянами и хамами». Законодательная деятельность, по сути, прекратилась. В январе 1914 года министр внутренних дел открыто признал, что правительство считает его более или менее завершенной главой, и заявил, что нанимателям необходимо свободное пространство для достойной встречи иностранной конкуренции. В 1912 году на шахтах Рура произошла забастовка, а за ней еще одна – в доках Гамбурга. В обоих случаях наниматели приняли решительные меры, и из-за отсутствия солидарности в рядах рабочих забастовки закончились ничем.

В конце 1913 года большое волнение вызвало столкновение между военными и гражданскими в Заберне (Саверн), в Эльзасе. Там офицер, поддержанный своим полковником, подбил своих людей напасть на горожан. Гражданские лица, показавшие свое неодобрение, были схвачены солдатами и заключены под стражу. Генерал-губернатор был на стороне народа, но обнаружил, что не в силах контролировать военных. Он, как и военный командир, был ответственным непосредственно перед кайзером, который принял сторону военных и отказался дать аудиенцию генерал-губернатору. Потребовалась угроза отставки последнего вместе с высшими чиновниками, чтобы Вильгельм согласился что-нибудь сделать, но не сделал ничего – только отправил войска на маневры. У эльзасцев создалось впечатление, что гражданские власти не могут защитить их от армии. Канцлер не имел власти что-то изменить и, когда дошло до дебатов в рейхстаге, выступил с неубедительной защитой действий армии. Если бы он раскрыл истинное положение дел, в одночасье лишился бы должности. Депутаты, уязвленные надменной речью военного министра фон Фалькенхайна, приняли 294 голосами против 54 резолюцию о том, что «подход к делу канцлера не соответствует взглядам рейхстага». Нападки на своевольный деспотизм военных возглавил депутат центра, и консерваторы оказались в изоляции. Но только голосование не дало результатов. Правительство продолжило работать, как и раньше, провинившегося полковника оправдал военный трибунал. Шейдеман предложил, чтобы, пока правительство не начнет обращать внимание, рейхстаг отвергал все законопроекты об ассигнованиях. Эрцбергер от имени центра отказался прислушаться к этой идее, принимая во внимание внешние обстоятельства Германии.

Инцидент в Заберне стал поводом для вмешательства кронпринца в политику. Он отправил телеграмму с жалобой на «бесстыдство» местного населения и выразил надежду, что «его лишат аппетита к подобным действиям». Берлинский карикатурист изобразил Вильгельма спрашивающим: «Хотелось бы знать, откуда у мальчика проклятая привычка слать телеграммы?» Но на самом деле кайзер призывал к ответу и в тот раз, и в другие.

«Coups d’etat, возможно, имеют место в управлении республиками Южной Америки, но в Германии – я рад признать – они и непривычны, и нежелательны. Люди, которые позволяют себе выступать за подобные вещи, опасны, более опасны для монархии и ее выживания, чем самые дикие социал-демократы».

«Не всегда верьте и принимайте за правду все то, что вы видите в печати. Всегда легче критиковать, чем улучшать. Если вы последуете моему совету, то в будущем всегда будете критично относиться к игрокам и критикам. И всегда помните, что ответственные люди должны смотреть на вещи в более широкой перспективе, чем герои ежедневной прессы».

Атмосфера в имперской Германии в предвоенные годы не могла быть приятной. Страной управляло избранное меньшинство, сила которого понижалась, а мировоззрение становилось все более неприемлемым для широкой публики. Все больше людей жаждали перемен. Правящая элита понимала, что перемены неизбежны, но намеревалась сопротивляться им как можно дольше. На каждой стороне сохранялась напряженность и неодобрение. И все же оппозиция уклонялась от решительных действий. Цементировала немецкое общество преданность делу национального величия Германии. Это был продукт рвения, с которым в девятнадцатом веке интеллектуальные лидеры проповедовали национальное евангелие. Германские народы могли не одобрять свое правительство, но они были преданы своей стране. Увидев Германию в окружении врагов, они не захотели последовать примеру французов в деле Дрейфуса и дать международной свободе приоритет над национальными интересами. Самый предосудительный аспект консервативного отношения заключался в том, что эти люди злоупотребили патриотизмом и вместо того, чтобы компенсировать преданность доверием, использовали его для своих частных целей. Но историк не может не задаться вопросом: оправдано ли жертвование либеральных ценностей национальным, даже если речь идет о германской нации. Оппозиция не смогла бросить эффективный вызов притворству, показухе, возвеличиванию силы, неуважению прав человека, бесчувственности к реакции других народов. Именно эти качества в конечном счете привели Германию к краху, положив начало переоценке сил Германии, пренебрежению влиянием, которое может оказать общественное мнение, ложными ожиданиями того, как будут вести себя другие народы. Несовпадение желаний с возможностями было, как уже говорилось, естественным результатом существовавшей культуры. Культура являлась конечным продуктом действий и взглядов бесчисленного числа немцев, живших в предшествующие века. Это и есть причина, по которой никто не может избежать ответственности за то, что происходит с ним. Но самый тяжелый груз ответственности лежит на интеллектуалах, которые все разом позабыли учение Гёте, что настоящее испытание величия – возможность сохранять чувство пропорциональности.

Результаты многочисленных ошибок стали еще очевиднее после войны, чем во время нее.

Осенью 1912 года появились явные признаки надвигающейся беды на Балканах. В нее могли втянуться Австро-Венгрия или Россия. Сильная группа в Австрии, как обычно, настаивала на том, чтобы свести наконец счеты с Сербией.

Кидерлен хорошо помнил первые дни австро-германского альянса. До самой своей смерти на Рождество он требовал, чтобы Бетман внушил австрийцам одну простую истину. Германия взяла на себя обязательство помочь Австрии только в случае прямого нападения русских; если же Австрия вдруг решит начать собственные балканские авантюры, Германия останется в стороне. Такое отношение не принимало во внимание мнение Австрии, что так называемые балканские авантюры на самом деле шаги, без которых империи Габсбургов не выжить. Более того, как дал понять сам Кидерлен в рейхстаге, способ начала военных действий между Австрией и Россией не связан с неспособностью Германии оставаться в стороне, когда ее единственную союзницу бьют. Все равно подход Кидерлена был надежен, и он предложил Антанте, чтобы великие державы предприняли совместные действия, чтобы локализовать любую проблему. Кайзер – по совершенно другой причине – симпатизировал этому взгляду.

«Действия Балканских государств описываются как попытка что-то выманить у Турции. Почему? С австрийской точки зрения разве не было действо, предпринятое юным Фридрихом против Марии Терезии перед Первой силезской войной, тем же самым? Балканские государства хотят – и вынуждены – расширять свою территорию. Они могут удовлетворить свои нужды только за счет Турции – возможно, уже пришедшей в упадок. Они не могут сделать это без борьбы, и они делают это вместе, чтобы сделать возможным собственный рост и расширение. Великие державы хотят их остановить. По какому праву? В чьих интересах? Я буду держаться от этого в стороне. Так же как мы в 64, 66 или 70-м не допустили вмешательства в наши законодательные мероприятия, у меня нет ни желания, не возможности препятствовать другим или учить их… Пусть они сами разбираются со своей войной. Тогда Балканские государства покажут, на что они способны, и смогут ли они оправдать свое существование. Если они разобьют турок, тогда право будет на их стороне и они могут рассчитывать на награду. Если они будут разбиты, они станут вести себя скромнее, а мы получим мир и покой надолго, и вопрос территориальных изменений исчезнет. Великие державы должны сжать кольцо вокруг поля боя, где будут вестись сражения, чтобы им они и ограничились. Мы же должны сохранять хладнокровие и избегать поспешных действий. Вместе с этим прежде всего мы должны воздержаться от неуместных лекций о священной важности мира, поскольку они могут иметь только неприятные последствия. Оставьте людей в покое. Они или будут разбиты, или сами разобьют своих врагов, и тогда можно будет начинать переговоры. Восточный вопрос должен быть урегулирован кровью и железом. Но только в момент наиболее благоприятный для нас. То есть сейчас».

Вильгельм винил Турцию в том, что она вовремя не пошла на уступки, и считал, что дни турецкого правления в Европе на исходе. Его прежние симпатии сгладились новым интересом к Греции, и, исполнившись энтузиазма относительно побед Сербии, Болгарии и Греции, он не замечал ущерба, нанесенного военному престижу своей собственной армии, поражением турок, которых обучали и тренировали немцы. Когда другие великие державы, по запросу турок, попытались начать переговоры о мирном урегулировании, он отказался участвовать в любой акции, которая станет мешать Балканским государствам «двигаться по пути заслуженных побед или навязывать им невыгодные условия». «Я хочу справедливости: свободная борьба и никаких предпочтений». Кайзер не хотел поддерживать своих союзников и в один из моментов заявил, что пойдет на это, только если нападение русских не будет спровоцированным.

«Разумеется, многие перемены, которые принесла война на Балканы, неудобны и неприятны для Вены, но только ни одна из них не является настолько решающей, чтобы мы поставили себя под удар ради них. Я ни за что не возьму на себя ответственность за это перед моим народом и моей совестью».

«Россия, по-видимому, желает поддержать стремления сербов и, следовательно, может оказаться в ситуации, когда война будет неизбежной. Это станет casus foederis[68] для Германии, поскольку Вена подвергнется нападению Петербурга. Следствием станет мобилизация и война на два фронта для Германии, поскольку, чтобы двинуться на Москву, сначала придется взять Париж. А Париж, естественно, поддержит Лондон. Это значит, что Германии придется сражаться за выживание с тремя великими державами, поставив на карту все, и, возможно, в конце концов, погибнуть. И все это станет результатом нежелания Австрии видеть сербов в Албании или Дураццо».

«Обязательства договора Тройственного союза применяются, если Австрия подвергнется нападению России, но не если Австрия спровоцирует Россию напасть на нее».

В конечном счете русские убедили сербов не предъявлять требований, задевающих интересы Австрии, а Германия оказала сдерживающее влияние на Вену. В результате балканские войны прошли, не вызвав всеобщего конфликта, хотя Россия, Франция и Австрия в ноябре 1912 года провели мобилизацию. Эрцгерцог Франц Фердинанд сыграл немалую роль в предотвращении развития ситуации в неблагоприятном направлении, и в феврале 1913 года, когда кризис миновал, Вильгельм написал ему следующее: «Ваше доброе письмо доставило мне большое удовольствие. По этому случаю можно сказать: „Les beaux espirits se recontrent“[69]. Браво, мой друг! Вы блестяще урегулировали ситуацию. Это было непросто. Чтобы добиться своего, вам потребовалась осторожность, терпение и стойкость. Но вы добились успеха, который компенсирует вам все прочие тревоги. Вы сослужили огромную службу, избавив Европу от проклятия, лежавшего на ней. Миллионы благодарных сердец будут поминать вас в своих молитвах. Полагаю, царь Николай будет тоже рад, что сможет демобилизовать свои резервы. Когда это случится, мы все вздохнем свободно».

Тем не менее все больше людей в Европе чувствовало, что они бы предпочли при следующем кризисе вступить в борьбу за свои принципы, а не смириться с очередным компромиссом. Люди начали думать не о том, будет ли война, а о том, в какой момент ее начало даст им максимально возможные преимущества. Делать такие расчеты – удел солдат и моряков, и то, что они это делают, вовсе не доказывает, что их страна планирует агрессию. В июле 1909 года немецкое издание «Милитери ревью» написало: «Если мы не решимся на войну, эта война, в которую мы все равно окажемся втянутыми через два или три года, начнется при значительно менее благоприятных обстоятельствах. В данный момент инициатива принадлежит нам. Россия не готова, моральные факторы и право на нашей стороне, так же как сила. Поскольку однажды нам придется столкнуться с конфликтом, давайте спровоцируем его сейчас. Наш престиж, наше положение великой державы, наша честь – все это под вопросом. И даже более того: представляется, что наше существование под угрозой».

В 1911 и 1912 годах большое внимание привлекла книга генерала фон Бернгарди «Германия и следующая война», которая издавалась большими тиражами и моментально распродавалась. Его основные тезисы – необходимость уничтожить Францию, основать Центральноевропейскую федерацию при лидерстве Германии и стать мировой державой при посредстве получения новых колоний. Стоящий перед Германией выбор был сформулирован так: «Мировая держава или упадок». Среди лиц, на которых эта книга оказала самое большое влияние, был Людендорф, но только книга не являлась выражением взглядов Генерального штаба, из которого Бернгарди был уволен Шлиффеном.

Военные приготовления шли повсеместно. В первой декаде века германская армия, к ее величайшему негодованию, стала чем-то вроде пасынка, в сравнении с флотом, орудия которого по количеству и калибру значительно превосходили армейские. Так получилось в основном потому, что только 52 % рекрутов призывались на военную службу (в сравнении с 82 % во Франции). Людендорф, в 1911 году став главой мобилизационного департамента военного министерства, обнаружил, что для выполнения плана Шлиффена элементарно не хватает войск. Соответственно, в 1912 и 1913 годах численность войск существенно увеличилась[70]. В 1913 году Франция вернулась от двухлетней к трехлетней военной службе. В феврале правительство Пуанкаре ответило на назначение Извольского русским послом в Париже, отправкой Делькассе в Санкт-Петербург с миссией обеспечить увеличение численности и эффективности русских войск. Соответствующие планы были согласованы в июне. Тот факт, что увеличению русских и французских сил потребуется время, чтобы возыметь действие, так же прошел мимо центральных держав, как Антанта не обратила внимания на то, что расширение Кильского канала будет завершено летом 1914 года.

В самом начале 1913 года чувство неизбежности конфликта охватило и кайзера. В декабре 1912 года он говорил о приближающейся войне как о сражении, в котором будет окончательно решен вопрос между германцами и славянами. В нем англосаксы будут на стороне славян и галлов. Он призывал объяснить публике вопросы, которые будут поставлены на карту в войне, начатой австро-сербским конфликтом на Балканах, чтобы эта война не застала людей врасплох. Бетман говорил, что «с начала 1913 года кайзер твердил мне о коалиции, формирующейся против нас, которая нападет на нас». В апреле и мае он неоднократно повторял свой мрачный прогноз о возможных последствиях русско-австрийской непримиримости на Балканах. В мае он прочитал донесение из Санкт-Петербурга и написал на полях: «Сражения между славянами и германцами больше не избежать. Оно будет. Когда? Скоро увидим». В июне старый английский друг сообщил о появлении новых для кайзера ноток: «Мне казалось, что он находится во власти великого страха». Его, несомненно, задели широко распространившиеся слухи, что он ухудшил шансы Германии тем, что поддался порыву и не смог проявить твердость в 1905 и 1911 годах. Американский политик слышал на германских маневрах 1912 года, как старшие германские офицеры обещали позаботиться, чтобы это не повторилось снова. Никому не нравится, когда его называют трусом, тем более Верховному главнокомандующему. Когда сэр Джон Френч прибыл на германские маневры 1913 года, Вильгельм ему сказал: «Вы уже видели, насколько длинен мой меч; теперь вы сможете убедиться, что он так же остро заточен». Жюль Камбон писал: «Кайзер перестал быть другом мира. Он оказывает личное влияние во многих важнейших ситуациях, но теперь он уверен, что война с Францией неминуема. С годами реакционные тенденции двора и особенно нетерпение солдат оказывают на него все более сильное воздействие. Возможно, он завидует популярности сына, который потакает страстям пангерманцев».

В феврале 1914 года Вильгельм сказал королю Бельгии, что война между Германией и Францией совсем близко.

Это растущее чувство неизбежности, возможно, ответственно за смягчение его решимости удерживать Австрию. Посетив Вену осенью, Вильгельм сказал Конраду фон Гетцендорфу: «Я иду с вами. Другие державы не готовы и не попытаются противостоять». (Конрад, в свою очередь, следующей весной предложил фон Чиршки, ставшему послом в Вене, раннюю войну с Россией; тот ответил, что две важные персоны против – кайзер и эрцгерцог Франц Фердинанд.) Австрийскому министру иностранных дел Берхтольду Вильгельм сказал, что будет расценивать действия австрийского МИДа как приказ. «Вы можете не сомневаться, что я с вами и готов обнажить меч, когда ваше дело этого потребует». В мае 1914 года Мольтке, который раньше считал, что время для войны еще не настало, заговорил с Конрадом о растущей военной мощи России. «Каждая задержка означает уменьшение наших шансов». Примерно в это время немецкая газета, часто опиравшаяся на официальные источники, опубликовала заявление, что Россия готовится к войне с Германией в 1917 году. Посол в Санкт-Петербурге сделал несколько саркастических замечаний относительно способности автора предвидеть будущее. Вильгельм записал: «Этот дар существует. Часто у суверенов. Реже у государственных деятелей. И почти никогда его нет у дипломатов. Я солдат, и у меня нет сомнений, на основании информации, которая до меня доходит, что Россия систематически готовится к войне против нас. Я формирую нашу политику, основываясь на этом предположении».

В 1913 году русские попытались затеять ссору из-за назначения германского генерала не только инструктором турецкой армии, но также командиром корпуса в районе Константинополя. Вильгельм в конце концов решил вопрос, продвинув генерала по служебной лестнице так, что он больше не мог занимать должность командира корпуса, однако на каком-то этапе записал: «На карту поставлена наша репутация в мире. Так что выше головы и держите руки на рукоятях мечей». В феврале 1914 года в Петербурге имело место совещание, на котором Сазонов якобы сказал: «Было бы ошибкой предполагать, что Россия может начать операции на Босфоре, не вызвав всеобщую европейскую войну». Далее, с одобрения царя, были обсуждены планы захвата проливов «в ближайшем будущем». В июне 1914 года русская газета напечатала, что «у России и Франции нет желания воевать, но Россия готова к войне и Франция, должно быть, тоже». На это кайзер заявил: «Теперь русские положили карты на стол. Любой в Германии, кто не верит, что руссо-галлы готовятся к войне с нами в самое ближайшее время, пусть отправляется в ад». В 1914 году американский полковник Хаус посетил Берлин с миссией мира, после чего доложил: «Вся Германия заряжена электричеством. Нервы у всех напряжены. Достаточно искры, чтобы произошел взрыв».

Ситуация действительно была взрывоопасной, и на нее мало влияла работа англичан, желавших устранить другие причины напряженности в отношениях между Англией и Германией, кроме флота. В 1912–1914 годах были достигнуты соглашения и по Багдадской железной дороге, и по португальским колониям. Их не приветствовали ни военный атташе, ни германское адмиралтейство, считая коварными уловками, придуманными дипломатами, чтобы нейтрализовать влияние Морской лиги и пангерманцев на общественное мнение, которые упрямо распространяли идею, что достичь результатов с Англией можно только путем значительных уступок. Вильгельм думал так же. Он записал:

«Ха! У нас достаточно колоний. Если я захочу еще, то куплю их или захвачу без помощи Англии».

«Цель – ослепить нас идеей приобретения колониальной империи в Африке, вместе с сопутствующими этому процессу трудностями, за счет других народов. Тем самым наше внимание будет отвлечено от мировой политики. Иными словами, они хотят решить большой азиатский вопрос с Японией и Америкой без нас, которым роль не выделена. Но если Азию разделить, большой вред будет нанесен нашему экспорту, нашему промышленному производству и торговле; нам придется пробивать себе дорогу с помощью линкоров и ручных гранат. Вся моя морская политика и мое военное сосредоточение в Европе основано на необходимости для нас принять участие в решении азиатского вопроса».

И все равно усилия, которые прикладывало британское правительство к тому, чтобы быть доброжелательными и разумными, вероятно, обеспечили хотя бы слабый фундамент для тех в Германии, кто желал надеяться, что в критический момент Британия останется в стороне. Такие надежды поддерживались и трудностями из-за Ольстера.

Среди многочисленных сгущающихся туч был один положительный момент. В июне 1913 года единственная и любимая дочь кайзера вышла замуж за сына герцога Камберлендского, которого Вильгельм сделал герцогом Брауншвейгским. Этот союз зарыл последний топор войны, выкованный приобретением Пруссией Ганновера в 1866 году. После того как молодые люди случайно встретились и полюбили друг друга, потребовались очень длительные семейные переговоры, прежде чем они были официально обручены. Успехом этих переговоров молодая чета по большей части обязана Максу Баденскому. Весь цвет европейского общества съехался в Берлин на свадьбу. Включая царя и короля Георга, которые встретились с Вильгельмом и друг с другом в последний раз.

В воскресенье 28 июня 1914 года Вильгельм участвовал в гонках в Киле на яхте «Метеор». Там он получил телеграмму об убийстве в Сараево. Глава морской канцелярии Мюллер вышел в море на катере и перехватил «Метеор», идущий северным курсом. Кайзер стоял с гостями на корме и с тревогой следил за приближающимся катером. Адмирал крикнул, что у него плохие новости и он перебросит послание на яхту. Но Вильгельм настоял, чтобы ему немедленно сообщили информацию устно. Он принял новость спокойно, только спросил, прервать ли гонку.

Все уже давно забыли, как Франц Фердинанд в свое время оскорбился из-за своеобразного чувства юмора кайзера. Симпатия, проявленная Вильгельмом к морганатическому браку эрцгерцога, возможно, отчасти являлась расчетливой, но все равно говорила в его пользу. Только месяцем раньше Франц Фердинанд показывал Вильгельму розовые сады в своем богемском замке и они вместе обсуждали насущные проблемы. Австриец сомневался в войне с Сербией и возможности найти способ удовлетворить амбиции южных славян, не повредив габсбургской монархии. Короче говоря, новость была и личным шоком для Вильгельма, и публичным оскорблением монархии – ведь она нарушила регату.

Первым побуждением кайзера было отправиться на похороны. Но германский консул в Сараеве доложил о существовании там заговора с целью его убийства, если он появится, и Бетман убедил его остаться в Берлине. Поэтому он не принимал участия в мелочной мести австрийского двора паре, отвергшей его чопорные условности. Скрытность и поспешность, с которой их тела были преданы земле, вызывает подозрение, что история консула на самом деле имела австрийские корни и была призвана удержать Вильгельма от прибытия туда, где его не ждали. Важным побочным продуктом была ликвидация шанса для европейских монархов встретиться и лично обсудить ситуацию. Австро-венгерское правительство продолжало выполнять свою задачу примирения разных взглядов на рвение, с которым оно должно действовать. Когда фон Чиршки доложил, что порекомендовал осмотрительность, Вильгельм записал: «Кто его просил? Это идиотство… Ему следовало прекратить подобную чушь. Сербов необходимо уничтожить, и как можно быстрее. Сейчас или никогда».

Даже те австрийцы, которые больше всех стремились напасть на Сербию, плохо себе представляли, что могут получить благодаря войне. Конрад фон Бетцендорф считал перспективы победы небольшими, но был уверен, что такое древнее королевство и такая известная армия не должна погибнуть, даже не попытавшись дать бой за себя. Поэтому венское правительство решило поставить свой курс в зависимость от поддержки, которую оно может получить от германского союзника. Специальный посланник был отправлен в Берлин 4 июля, и, как только он прибыл, посол Австро-Венгрии Сегени, прозванный Вильгельмом Цыганом, был приглашен на ужин в Потсдам, чтобы заодно доставить письма. Одно – это депеша, которая готовилась еще до убийства. В ней обсуждались скорее проблемы, чем решения, касающиеся политики на Балканах. Единственное упоминание о конфронтации с Сербией было в постскриптуме, где говорилось о невозможности урегулирования разногласий. «Монархия, таким образом, должна твердо разорвать нити, которые ее противники стараются свить в паутину над ее головой». Вторым было личное письмо от Франца Иосифа, описывающее убийство, как прямой результат сербского и русского панславизма, единственной целью которого являлось ослабление Тройственного союза и распад габсбургской монархии.

«Проведенное расследование установило, что сараевское убийство было не действием одиночки, а результатом хорошо организованного заговора, корни которого тянутся в Белград. Хотя, вероятно, будет невозможно точно установить причастие сербского правительства, не может быть никаких сомнений в том, что его политика объединения южных славян под сербским флагом стимулирует преступления подобного рода, и продолжение этой ситуации является постоянной опасностью для моей династии и моих земель».

Это была удивительно точная оценка ситуации, учитывая, как мало подтверждающих свидетельств могло быть доступно в то время[71]. Письмо императора оканчивалось следующим образом: «Сдержать натиск славян и обеспечить для нас мир можно, только если Сербия, которая в настоящее время находится в фокусе панславянской политики, будет ликвидирована как политический фактор на Балканах. После недавней трагедии в Боснии вы тоже, полагаю, убеждены, что больше нет надежды сгладить разногласия, разделяющие нас и Сербию. Политика мира, которую проводят все европейские монархи, всегда будет под угрозой, пока банда преступников в Белграде останется безнаказанной».

Форма наказания не уточнялась. В то время, когда писалось это письмо, самой предпочтительной схемой считалось внезапное вторжение.

Внимательно прочитав оба документа, кайзер сказал послу, что Австро-Венгрии должны быть рекомендованы решительные меры против Сербии, но, поскольку он видит в этом возможность серьезных европейских осложнений, ему необходимо проконсультироваться с канцлером, прежде чем дать ответ. Пока они ждали прибытия Бетмана, Сегени продолжал тактичное «прощупывание», в ходе которого Вильгельм его заверил, что Франц Иосиф может рассчитывать на поддержку Германии. Кайзер согласился, что было бы ошибкой откладывать действия против Сербии. Отношение России, разумеется, будет враждебным, но, даже если дойдет до войны между Россией и Австро-Венгрией, Германия останется рядом со своей союзницей. Однако Россия не готова к войне и едва ли бросится в нее очертя голову. Вильгельм сказал: он хорошо понимает, что Францу Иосифу с его хорошо известной всем любовью к миру непросто решиться вторгнуться в Сербию. Но если австро-венгерское правительство решит, что это необходимо, момент является благоприятным и его нельзя упустить. Вильгельму всегда нравилось требовать, чтобы другие страны били, пока железо горячо. Теперь, судя по всему, его совет будет воспринят буквально.

В свое время прибыл Бетман и, не сомневаясь, подтвердил линию своего хозяина. Вильгельм заявил, что, хотя нет сомнений в том, насколько серьезен панславянский вызов монархии, Австрия должна сама принять решение. Необходимо сделать все возможное, чтобы не допустить перерастания австро-сербских разногласий в международный конфликт. Тем не менее Франц Иосиф не должен сомневаться в германской поддержке в столь тяжелый час. На следующий день Бетман переговорил в том же духе с послом, особо подчеркнув, что кайзер не должен фигурировать в вопросах между Сербией и Австрией, потому что они за пределами его компетенции.

Фон Мольтке находился в Карлсбаде, пытаясь справиться с болезнью почек, от которой он через два года умер. Он уже некоторое время повторял, что такой благоприятный момент для войны вряд ли повторится[72]. Тирпиц находился на отдыхе в Энгадине. Поэтому Вильгельм изложил все происшедшее их заместителям. Общее мнение военных заключалось в том, что, чем скорее Австрия двинется на Сербию, тем лучше. Маловероятно, что Россия вмешается. Моряку Вильгельм сказал, что царь вряд ли станет защищать цареубийц, в то время как Россия в военном и финансовом отношении неспособна воевать. Французы также находились в финансовом кризисе. Им не хватало тяжелой артиллерии, и можно было ожидать, что они будут сдерживать Россию. Никаких военных мер в результате этих бесед принято не было. Что касается армии, ничего не надо было делать – оставалось только начать мобилизацию, а ее планы были пересмотрены и скорректированы еще весной. Сразу после окончания встречи Вильгельм отбыл в военный круиз. Он предложил его отложить, но Бетман решил, что это вызовет ненужную тревогу. Позже в министерстве иностранных дел сказали баварскому посланнику в Берлине, что они предложили использовать отсутствие кайзера и фон Мольтке как свидетельство того, что действия Австрии, которые ожидались в ближайшие дни, застигли их так же врасплох, как и всех остальных.

Пропаганда союзников впоследствии уделила много внимания Совету короны, проведенному 5 июля в Потсдаме, на котором были приняты планы военных действий. Только совершенно непонятно почему. Реальная критика германского правительства в тот судьбоносный день заключалась в том, что вообще не было подробного обсуждения доводов за и против подстрекательства Австрии к военным действиям! С другой стороны, едва ли можно было сомневаться, что, если бы подобное обсуждение имело место, исход был бы тем же. Отношение Германии определил опыт прошлых лет. Утверждалось с некоторой степенью правдоподобия, что Германия должна была, по крайней мере, настаивать на консультациях с ней относительно намерений Австрии, вместо того чтобы нарочито отрекаться от своего участия в принятии решения. Но на самом деле настойчивые побуждения к действиям исходили и из Берлина, и из Вены. Бетман, фон Мольтке и их соратники, по-видимому, решили, что, если Австро-Венгрия не начнет решительных действий против южных славян, главный союзник Германии может стать скорее обузой, чем активом. Австрийцам и мадьярам нельзя позволить семь раз отмерить, прежде чем отрезать, иначе они могут упустить хороший шанс на силовое решение проблемы. Германские лидеры, конечно, понимали, что война может распространиться, но считали, что вероятность такого сценария в 1914 году меньше, чем впоследствии. К тому же это менее вероятно в тот момент, когда Австрия наказывает страшное преступление, чем при других обстоятельствах.

Насколько кайзер разделял убеждения своих подчиненных, не вполне понятно. Не может быть сомнений в том, что он четко знал, что носится в воздухе, и, как всегда, делал то, что от него ожидали. Вместе с тем были явные признаки нервозности, и нельзя было исключить, что он в последний момент даст задний ход. Некоторые депеши, в том числе прибывшие из Лондона, ему не передавались. И то, что его убедили отправиться в круиз, вполне могло быть вызвано желанием убрать его с дороги. И кайзер остался в эксклюзивном окружении своей дворцовой свиты. Депеша из Вены дала понять, что австрийцы будут настаивать на установлении в Белграде собственного механизма контроля волнений южных славян и оставят очень мало времени для ответа на их ультиматум. На полях Вильгельм писал нетерпеливые замечания о времени, которое потребовалось австрийцам, чтобы принять решение, и процитировал Фридриха Великого: «Я не расположен к советам и обсуждениям, в которых более робкая сторона приучается одерживать верх».

Узнав, что австрийцы решают, как сделать, чтобы их требования были отвергнуты, он предложил настаивать на получении самой важной части территории. Он облил презрением графа Тису, венгерского премьера, за то, что тот пытался оказывать сдерживающее влияние, и, узнав, что попытка не удалась (в основном из-за немецкого давления), заметил: «Теперь он снова стал человеком». Получив сообщение, что австрийская нота должна быть отложена до того, как французский президент и премьер завершат свой визит в Санкт-Петербург, он лишь сказал: «Жаль». Когда сэр Эдуард Грей выразил уверенность, что Германия не поддержит требования, которые могут стать поводом к войне, Вильгельм назвал это заверение очередным проявлением британской наглости и потребовал, чтобы с Греем говорили твердо и дали ему понять, что с германским императором не следует играть.

«Сербы – банда преступников, и с ними следует обращаться соответственно. Я не стану вмешиваться в вопросы, которые являются делом австрийского императора – и только его. Это типичное британское отношение снисходительной властности, и я хочу, чтобы было отмечено мое неприятие подобного».

На следующее британское предложение посредничества он ответил: «Никто не совещается с другими по вопросам чести». 19 июля он передал конфиденциальное уведомление двум крупным германским судоходным компаниям, что, когда австрийский ультиматум будет предъявлен, события могут развиваться очень быстро, и уже на следующий день начал возвращать флот в Киль. Когда Бетман возразил, что это может вызвать тревогу у англичан, на него не обратили внимания.

Австрийская нота Сербии была доставлена в 6 часов пополудни 23 июля, ответ требовался в течение сорока восьми часов. Вильгельм узнал ее содержание из обычных новостных каналов и решил, что надо поспешить домой. На возражения Бетмана кайзер ответил: «Ситуация становится безумнее с каждой минутой. А этот человек пишет, что я не должен показываться перед своими подданными!» Он прибыл в Потсдам около полудня 27 июля и тем же вечером провел совет, на котором одобрил поступок канцлера, отвергшего предложение Британии о созыве конференции, не ожидая его возвращения. Но что-то, вероятно, все-таки было согласовано относительно отношений с Британией, потому что Бетман поздним вечером сообщил о передаче в Вену по запросу Грея просьбы о сдержанности. Он якобы действовал согласно инструкциям Вильгельма. Только Бетман не упомянул, что сопроводил английскую просьбу посланием, рассчитанным на то, чтобы ей никто не придал значения.

На следующее утро Вильгельм прочитал текст ответа сербов, который поступил в министерство иностранных дел двадцатью часами ранее от самих сербов. Его реакция была следующей: «Блестящее достижение за сорок восемь часов. Больше, чем можно было ожидать. Великая моральная победа Вены. Но она устраняет повод для войны… Я бы никогда не начал мобилизацию по такому поводу».

Он предложил, чтобы австрийцы согласились остановиться, как только возьмут Белград (уступка, на которую было легко пойти, поскольку Конрад объявил, что не будет готов перейти границу еще семнадцать дней). Это обеспечит полезную передышку, во время которой Вильгельм мог служить посредником. Бетману было приказано передать предложение Вене, на что ему потребовался целый день. К тому моменту, как предложение было передано, Австрия, подчиняясь предшествовавшему давлению Германии, отрезала себе путь к отступлению, объявив войну Сербии. Тем не менее на совете, проведенном тем же вечером (29 июля), ситуация все еще казалась обнадеживающей. Австрия рассматривала «остановку в Белграде», Вильгельм и царь обменивались телеграммами о сдержанности, а беседа между принцем Генри и королем Георгом была ошибочно истолкована как гарантия нейтралитета Британии.

Австрия между тем начала бомбардировку Белграда. Новость об этом заставила русских потерять терпение и начать мобилизацию. Правда, главной ее целью было обеспечение уступчивости Вены. Прежде чем все приказы были отданы, послание от Вильгельма заставило царя ограничить приказ четырьмя военными округами, непосредственно прилегающими к австрийской границе, и не включить три округа на германской границе. Но даже это означало мобилизацию вдвое большего числа людей, чем имелось в австрийских войсках, оставшихся дома, после того как главные силы выступили на Сербию. В любом случае обратный ход был дан слишком поздно. Утром 30 июля Вильгельм получил сообщение о русской мобилизации и написал на полях: «Тогда я тоже должен начать мобилизацию». Об этом выводе довольно быстро узнали в Генеральном штабе, который до этого выказывал значительное понимание целей Бетмана, но теперь решил взять быка за рога. Весь германский план кампании был основан на быстрой победе на западе, до того, как русские раскачаются. Поэтому способность Германии завершить мобилизацию была фактором решающей важности, и ее следовало начать немедленно. Если Россия начала мобилизацию, Германия не могла ждать.

К этому времени, однако, депеши из Лондона заставили канцлера почувствовать близость опасности. Грей подчеркнул, что Британия едва ли сможет остаться в стороне, если Франция вступит в войну. И тогда Бетман наконец стал требовать осторожности от Вены. Только попыткам это сделать пришлось сначала противостоять его же завуалированным намекам, что все это вызвано желанием приукрасить сцену для Англии и потому эти попытки не следует принимать всерьез. К этому времени австрийцы уже решились действовать и не желали отступать. Более того, теперь германские генералы настаивали на мобилизации. Они послали сообщение в Вену, указав австрийскому штабу на необходимость мобилизации в течение двадцати четырех часов против России, чтобы взять на себя основную тяжесть атаки на востоке, пока Германия будет разбираться с Францией. Они обещали, что, если это будет сделано, Германия будет считать себя обязанной выполнить условия союзного договора. С этого момента и далее германское давление на Вену приняло форму убеждения Австрии направить свои усилия против России, а не против Сербии. Мольтке также сказал Конраду, противореча Бетману, хотя, возможно, он не знал об изменении взглядов последнего, что английским попыткам посредничества следует противостоять. Поздно вечером 30-го Бетман наконец сдался, сначала прекратив свои усилия в Вене, а потом отправив предостережение в Петербург, что, если русская мобилизация не прекратится в течение двенадцати часов, Германия будет вынуждена тоже мобилизоваться. И если в России и Австрии мобилизация может быть проведена без пересечения границ, характер германских планов таков, что мобилизация приведет непосредственно к войне.

Таковы были обстоятельства, в которых ночью 30–31 июля Вильгельм прочитал донесение из Санкт-Петербурга, что, согласно Сазонову, русскую мобилизацию нельзя повернуть вспять. Он сразу понял, что, если так, война неизбежна, и, пребывая в крайнем возбуждении, излил свои чувства на бумагу. Напряжение убило остатки сдержанности, и результат так ярко показывает его поведение в момент одного из нервных кризисов, что заслуживает быть процитированным полностью: «Если [русскую] мобилизацию нельзя повернуть обратно, что неправда, иначе почему царь просил меня о посредничестве всего три дня назад, не сказав ни слова о том, что уже отдал приказ о мобилизации? Это показывает, что он сам считает приказ поспешным и сделал этот шаг для проформы, чтобы успокоить совесть, хотя знал, что он ни к чему хорошему не приведет, поскольку не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы остановить мобилизацию. Легкомыслие и слабость ввергнут мир в самую ужасную войну, цель которой – свержение Германии. У меня больше нет сомнений, что Англия, Россия и Франция договорились между собой – зная, что наши договорные обязательства вынуждают нас поддержать Австрию, – использовать австро-сербский конфликт для развязывания войны на уничтожение против нас. Это объяснение циничного замечания Грея Лихновскому, что, „пока война будет ограничена Россией и Австрией, Англия будет вести себя спокойно и, только когда мы и Франция втянемся в нее, он будет вынужден принять активные шаги против нас“. Иными словами, мы должны или подло предать нашего союзника и оставить его на милость России, тем самым разорвав Тройственный союз, или, в результате выполнения своих обязательств, подвергнемся нападению со стороны Тройственного согласия – Антанты, так что ее желание уничтожить нас может быть наконец достигнуто. Такова вкратце сущность ситуации, медленно, но верно вызванной Эдуардом VII, продвинутой тайными переговорами в Париже и Санкт-Петербурге, которые Англия всегда отрицала, и, наконец, завершенной и приведенной в действие Георгом V. Таким образом, глупость и бестактность нашего союзника превратилась в западню. Окружение Германии стало свершившимся фактом, несмотря на все усилия наших политиков его предотвратить. Сеть неожиданно сомкнулась над нашей головой, и чисто антигерманская политика, которую Англия проводила по всему миру, одержала яркую победу, которую мы оказались бессильными предотвратить. А они, заманив нас, несмотря на все наши усилия, предпринятые в одиночку, в сеть, из-за нашей верности Австрии, продолжают угрожать нашему экономическому и политическому существованию. Грандиозное достижение, которым даже те, для кого оно означает катастрофу, не могут не восхищаться. Даже после смерти Эдуард VII сильнее меня, хотя я все еще жив. И ведь были люди, считавшие, что мы могли привлечь Англию на свою сторону теми или иными незначительными мерами. Англия неумолимо и неустанно стремилась к своей цели – нотами, предложениями морских каникул, угрозами, Холдейном и т. д., пока мы не пришли к этому. И мы попали в сеть и начали строить только по одному большому кораблю в год, в благочестивой надежде, что переубедим Англию. Все запросы и предупреждения с моей стороны остались без внимания. И теперь мы получаем то, что Англия считает благодарностью. Наша дилемма из-за сохранения верности старому благородному императору была использована для создания ситуации, которая дает Англии так нужный ей повод уничтожить нас. Это делается под фальшивой маской правосудия, используя повод, что она якобы помогает Франции и поддерживает пресловутый баланс сил в Европе, то есть натравливает все европейские государства, ради своей выгоды, против нас. Наш долг – показать картину такой, как она есть, и сорвать маску христианского миролюбия, заменить ее маской фарисейского лицемерия и пригвоздить к позорному столбу. Наши консулы в Турции и Индии, агенты и т. д. должны разнести пожар по всему мусульманскому миру против ненавистной бессовестной презренной нации лавочников. Если нам предстоит истечь кровью, Англия, по крайней мере, должна потерять Индию!»

Даже известная уловка перекладывания вины на других не могла скрыть того очевидного факта, что немецкая игра идет не так, как надо. Шансы на локализацию войны уменьшались. Вильгельм считал участие Британии само собой разумеющимся. Моряки и солдаты никогда не испытывали иллюзий на этот счет. Но, учитывая, что девяносто пять дивизий должно было быть брошено против значительно меньшего числа французских и при этом войну на западе предстояло завершить за шесть недель, они не слишком тревожились, усилят ли шесть британских дивизий французский контингент или нет. Вильгельм яснее понимал, что может означать британская интервенция, – так же как и Бетман. В желании обеспечить нейтралитет Британии они хватались за любые доводы, якобы говорившие, что это может случиться, и приходили в крайне нервозное состояние, видя, что их надежды не оправдались. Вероятно, изначально они пребывали в состоянии нервозности, а не уверенного ожидания. Возможно, поэтому Бетман назвал договор, гарантировавший нейтралитет Бельгии, «клочком бумаги».

Лучше бы они в предшествующие годы уделяли больше внимания рассмотрению политических последствий германского стратегического планирования. Именно в это время фактор, который можно и должно было предвидеть, появился, чтобы обеспечить для Германии самую неблагоприятную из всех возможностей. Если первым намерением Бетмана была локализация войны на Балканах, то вторым – возложение на плечи России ответственности за разрастание конфликта. Да, Россия первой начала мобилизацию. Но ведь мобилизация не обязательно означает агрессию. Неумолимые требования германского военного графика заставили Бетмана призвать Санкт-Петербург остановить мобилизацию, объявить состояние военной опасности и, когда лимит времени истек, а ответа от русских не было, положить перед Вильгельмом приказ о начале всеобщей мобилизации в Германии. Этот приказ был подписан в 5 часов пополудни 1 августа на столе, сделанном из древесины «Виктории» Нельсона. Через некоторое время посол Германии в Санкт-Петербурге передал официальную декларацию об объявлении войны, тем самым приведя в действие положения франко-русского союза и освободив итальянцев от обязательств поддерживать двух других членов Тройственного союза. Желание солдат удостовериться, что австрийцы возьмут на себя атаку русских, перевесило цели политиков.

Но это еще не все. Стратегия немцев, заключавшаяся в атаке сначала на западе, предполагала, что или Франция объявит войну Германии, как только Россия вступит в войну, или (и это не будет иметь значения) Германия открыто проявит себя агрессором. Чтобы сделать затруднительное положение еще опаснее, план Шлиффена предусматривал проход немецких войск через Бельгию, которой будет предложено разрешить его, а в случае отказа она будет захвачена. Хотя Гогенлоэ, Бюлов и Бетман-Гольвег знали об этом, будучи канцлерами, никто из них не возражал. Единственное изменение – исключение прохода также через Голландию, главным образом чтобы Германия могла использовать голландский нейтралитет для подвоза припасов. В 1913 году Ягов, преемник Кидерлена на посту министра иностранных дел, указал Мольтке, что вторжение в Бельгию, безусловно, вовлечет Британию. Мольтке обещал обдумать вопрос и обсудить его с Генеральным штабом, однако, судя по всему, решил, что при отсутствии приемлемой альтернативы стратегическая выгода от нарушения нейтралитета Бельгии перевешивает любые политические или психологические недостатки. Кстати, когда французский и британский Генеральные штабы сами рассматривали вторжение в Бельгию, чтобы предвосхитить планы немцев (о которых знали), они не получили согласия своих политических хозяев. Более того, хотя французы мобилизовались 1 августа, военный министр, не упускавший из виду мнение британцев, приказал всем войскам держаться в десяти километрах от границы. Поскольку немцы не могли позволить себе ждать, они могли выбирать только между двумя альтернативами: объявить войну Франции или напасть на нее без объявления войны.

Как только была объявлена германская мобилизация, пришла телеграмма от германского посла в Лондоне, которая из-за неверной трактовки реплики Тиррела заставила германских лидеров какое-то время думать, что Британия все же сохранит нейтралитет, если Германия не нападет на Францию. Вильгельм потребовал шампанского. Оказывается, войны на два фронта все же можно было избежать. Вызвав Мольтке, он приказал, чтобы германские войска были остановлены на французской границе, а основные силы были брошены против России. Генерал был в шоке. Если выполнение планов мобилизации будет прервано в середине, последует хаос, но не только. Германия (как и Британия, но с меньшими оправданиями) предусмотрела только один стратегический случай. Ранее также был план наступления на восток, но в 1913 году он был отброшен как избыточный. Над кайзером часто смеялись, когда он сказал Мольтке: «Ваш дядя дал бы мне другой ответ». Но подразумеваемая критика являлась вполне весомой. Хотя вопрос не был снят. По германской конституции ответственность за координацию деятельности военной и гражданской сфер правительства была возложена на императора. Вильгельм никогда не осознавал, что это значило, не говоря уже о том, чтобы поработать в этом направлении. Более того, он всегда давал резкий отпор гражданским министрам, желавшим высказать свое мнение по военным вопросам, и всегда старался повернуть обстоятельства так, чтобы они не высказывали свое мнение по политическим последствиям планов военных. Трудно сказать, какая сложилась бы ситуация. Если бы альтернативный план существовал, если бы Германия организовала оборону на западе, не переходя границ, и направила свои основные силы на восток, как только Россия напала на Австрию.

Хотя Мольтке так никогда и не восстановил энергию и присутствие духа после вмешательства кайзера, его замешательство (которое распространилось на вопрос использования железных дорог Люксембурга) длилось недолго. Часом позже кайзер получил телеграмму от короля Георга, которая показала, что предыдущее донесение было вводящим в заблуждение. На следующий день он услышал, что Грей призвал Германию и Францию уважать нейтралитет Бельгии. Но хотя Вильгельм записал: «Вот чем будет решена английская интервенция против нас» и в прошлом неоднократно заверял бельгийцев, что их подозрения в отношении Германии не обоснованы, он не выразил протест, когда 2 августа послу в Бельгии было велено открыть запечатанный конверт, присланный ему четырьмя днями ранее, и предъявить правительству Бельгии содержащийся в нем ультиматум. Позже Вильгельм утверждал, что был вынужден подчиниться военному графику, и в какой-то степени это так. Только ему следовало благодарить исключительно самого себя, если последствия этого графика застали его врасплох, равно как и за то, что, всеми силами подталкивая австрийцев к грани, он оказался неспособным вернуть их обратно. Когда на встрече прусских министров 3 августа Бетман объявил, что участие Британии в войне неизбежно, Тирпиц, говорят, воскликнул: «Тогда все потеряно!» А Мольтке примерно в это же время заявил: «Слава богу! Лучше уж пусть английская армия будет передо мной – ее я могу победить, чем Англия будет хранить недоброжелательный нейтралитет за пределами моей досягаемости».

Так вышло, что 4 августа кайзер Вильгельм пригласил членов рейхстага в белый зал берлинского замка и сообщил им, что, несмотря на упорное стремление к миру, Германия находится в состоянии войны. Австрия была вынуждена напасть на Сербию, Россия вмешалась, договорные обязательства и интересы заставили Германию поддержать своего союзника. Никто не удивится, сказал он, если Франция, так часто отвергавшая германские инициативы, поддержит Россию. О Британии, отношение которой до сих пор оставалось неопределенным, кайзер не упомянул. Ситуация стала результатом не временного конфликта интересов или дипломатических интриг, а давней зависти к силе и развитию Германии. В то же время Германией движет не жажда завоеваний и желание удержать то, что у нее есть. Она взялась за меч с чистыми руками и чистой совестью. С балкона он уже объявил ликующей толпе, что отныне не знает никаких партий – знает только немцев.

Несколько анекдотов будут уместны для завершения истории. Двадцатью годами ранее фон Кёллер, прусский министр внутренних дел, сказал: «Хочется верить, что у нас не будет войны, пока на троне Вильгельм II. Он потеряет самообладание. Он трус».

В день начала войны финансист Ратенау сказал другу: «Кайзер никогда не проедет на белом коне со своими рыцарями через Бранденбургские ворота как покоритель мира. В день, когда он это сделает, история лишится своего значения».

В финальном интервью с германским послом 5 августа Грей сказал, что Британия будет всегда готова посредничать, когда Германия пожелает завершить войну. «Мы не хотим сокрушить Германию – только как можно скорее восстановить мир». Узнав об этом, кайзер заявил: «Лицемерный лжец, скользкий как угорь».

Примерно в это время Жюль Камбон сказал своему британскому коллеге: «Сегодня в Берлине три человека, которые сожалеют о начале войны: вы, я и кайзер Вильгельм».

Говорят, что Вильгельм как-то раз заявил: «Подумать только, Георг и Ники меня обманули. Была бы жива бабушка, она бы не позволила такому случиться».

Глава 11

Расплата

На Рождество газета «Франкфуртер цайтунг» опубликовала статью с обсуждением высказывания Клаузевица, что война – это продолжение политики другими средствами. Она заканчивалась утверждением, что военная позиция должна быть подчинена политической, поскольку, если случится обратное, это будет абсурд. Статья разозлила кайзера; он счел ее завуалированной критикой начальника штаба и его лично. По его мнению, во время войны «идиоты гражданские» должны держать рты закрытыми, пока солдаты не разрешат им говорить. Вильгельм, конечно, не дошел до того, чтобы держать свой собственный рот на замке, но он считал себя больше военным, чем политиком. В конце концов, он – Верховный главнокомандующий всех вооруженных сил. Ему приходилось больше скрывать от общественности, чем в мирное время, и потому он несколько утратил контакт со своими гражданскими подданными. Чаще всего он произносил речи перед войсками. Он посещал Берлин лишь время от времени, а на протяжении следующих четырех лет проводил практически все свое время в штабе или в непосредственной близости к нему. Штаб перемещался из Кобленца в Люксембург, затем в Шарлевиль, оттуда на восток в Познань и Плесе, обратно в Кройцнах и, наконец, в Спа. Иногда он жил в королевском поезде, который приобрел практичный зеленый цвет.

Такое положение в целом не было удачным. Действия кайзера во время мирных маневров не поощряло военных давать ему право голоса в решении текущих вопросов. Во второстепенной области – политики – он мог вести себя как хотел, но, когда дело доходило до национального занятия пруссаков, он должен был действовать как конституционный генералиссимус. Члены штаба, как правило, были слишком заняты, чтобы уделять ему время, и никто не желал брать на себя ответственность, допустив его близко к линии фронта. Это означало, что ему почти нечего было делать, и лишь очень немногое из того, что он делал, действительно имело значение. Он сказал Максу Баденскому: «Если народ Германии думает, что я Верховный главнокомандующий, он жестоко ошибается. Генеральный штаб ничего мне не говорит и никогда не просит моего совета. Я пью чай, гуляю и пилю дрова, что доставляет удовольствие моей свите. Единственный, кто немного добр ко мне, – это глава железнодорожного департамента [генерал Грёнер], который рассказывает мне все, что он делает и намерен сделать».

Тем временем работа по координации деятельности армии и флота друг с другом, а также с внутренними делами и дипломатическим фронтом, столь важная для страны, ведущей военные действия, шла автоматически. Вильгельм проводил больше, чем обычно, времени со своей свитой – адъютантом фон Плессеном, которому в 1914 году исполнилось 73 года, главой военного кабинета фон Линкером (63), главой морского кабинета адмиралом фон Мюллером (62) и главой гражданского кабинета Валентини (49). Канцлер, проведя первые четыре месяца в штабе, счел необходимым срочно вернуться в Берлин, оставив вместо себя офицера связи. «Гидра» – так свиту называли окружающие, не слишком ей симпатизировавшие, – это были добросовестные и преданные слуги, и все, кроме фон Плессена, были смещены из-за отказа принять консервативное мировоззрение во всей его непродуманности. Но их связи были ограниченными, и все они, как и их хозяин, страдали от того, что отрезаны от сражающихся войск, политических кругов в Берлине и от простого народа. Вместо того чтобы объединить вокруг себя нацию – эту функцию мог выполнить только кайзер, – Вильгельм умудрился создать впечатление, что жил в стороне, вдали от трудностей и солдат, рабочих и их семейств.

Собственно говоря, так и было. Описания придворного меню разнятся. Некоторые авторы пишут о гороховом супе, колбасе и сыре, зато другие упоминают о пиршествах с шампанским по поводу победы, действительных или мнимых. Ничто не указывало на то, что Вильгельм сам настаивал на роскошной жизни. И если он утверждал, поедая сухарики с маслом и выпечку, что придерживается того же рациона, что его подданные, объяснение этого явного лицемерия, вероятнее всего, заключается в его незнании, чем на самом деле питаются подданные. В любом случае, влиятельных гостей из-за границы не только развлекали, но и старались создать у них самое лучшее впечатление о Германии в военное время. Начальники столовых считали, что о них будут судить по богатству стола, и всеми правдами и неправдами старались обеспечить лучшее. Идея о «справедливой доле» не приходит к придворным сама по себе. Дона в этом плане оказывала неудачное влияние. Она считала своим долгом холить и лелеять супруга, чтобы он мог выполнять свои нелегкие обязанности.

Большую часть времени физическое и психическое здоровье Вильгельма было далеко от хорошего. Взгляды, которые он высказывал до того, как началась война, ясно показывают, что он не испытывал непоколебимой уверенности в победе. Старый друг, проведший с ним много времени в первые дни августа, признался, что никогда не видел такого встревоженного, трагичного лица. Другой свидетель, видевший, как кайзер покидал службу о заступничестве двумя днями позже, отметил, что его лицо изменилось до неузнаваемости; оно застыло, словно жизнь покинула его. «Это был человек, мир которого рухнул, и он ощущал предчувствие надвигающейся катастрофы». Говорят, что его видели в слезах во многих церквях Рейнской области, где он часами молился. В марте 1916 года он сказал в личной беседе: «Никто не должен это говорить, да и я ни за что не признаюсь в этом Фалькенхайну, но эта война закончится не великой победой». Его штаб считал своим долгом убедить императора, что имеются все возможности для хорошего исхода. Генерал фон Плессен утверждал, что у кайзера необходимо поддерживать хорошее настроение любой ценой. Но даже без посторонней помощи переменчивый характер кайзера не позволял ему постоянно находиться в пессимистическом настроении. Когда поступали хорошие новости, он моментально приходил в возбужденное состояние и принимался ожидать только хорошего – как, собственно, и весь германский народ. Более того, самой очевидной прерогативой, оставшейся кайзеру, было вселение в окружающих чувства уверенности, и эту задачу он выполнял до самого конца, появляясь на публике. Таким образом, он сбивал с толку не только пессимистов, которые считали, что он демонстрирует незнание истинной ситуации, но и тех, кто считал своим долгом мыслить так же, как правитель. Тем не менее необходимость постоянно держать лицо, так же как и напряжение, связанное с частым переходом от одной крайности к другой, сказались на его нервной системе. В 1915 году Тирпиц, пребывавший в ярости из-за того, что война, по его мнению, ведется недостаточно энергично, предложил объявить кайзера временно не способным править, и, хотя личный врач Вильгельма отказался участвовать в этом действе, налицо было достаточно симптомов, чтобы предложение не было отвергнуто другими. Двумя годами позже тот же доктор заговорил о возможности нервного срыва у Вильгельма, который является «очень нервным человеком, но до войны у нас о нем было совсем другое впечатление».

Отношение кайзера к войне демонстрировало ту же переменчивую непоследовательность, что и к другим вещам. В 1918 году Баллин считал, что Вильгельм измотан войной, которая «абсолютно чужда ему по духу». Сам кайзер однажды сказал, что, будь он командиром субмарины, ни за что не выпустил бы торпеду по кораблю, если бы знал, что на борту есть женщины и дети. В другом случае он заявил, что провел бессонную ночь, мучаясь мыслью, что именно он втянул несчастный немецкий народ, который уже и без того принес такие огромные жертвы, в новую войну с Америкой. Он первое время сопротивлялся воздушным налетам на Лондон, но потом согласился при условии, что их целями будут только военные. В то же время в первые дни войны он наслаждался, слушая рассказы о горах трупов высотой шесть футов и вахмистре, убившем двадцать семь французов сорока пятью выстрелами. Фразы вроде «Пленных не брать!» или «Убейте столько свиней, сколько сможете» часто слетали с его губ. Однажды он сказал: «Когда дело дойдет до резания горла, Вильсон должен первым перерезать горло себе». Через пять месяцев после перемирия он еще говорил: «Мы знаем свою цель, курки наших ружей взведены, предателей – к стенке». Для кайзера быть сильным человеком – значило играть роль, но этой игре он отдавался со всей своей энергией. А его выступления были таковы, что у пропаганды союзников всегда была пища.

Пренебрежение кайзера гражданскими делами стало проще после решения партий в начале войны установить «мир в крепости» (Burgfrieden). Социал-демократы опровергли все страхи, которые так долго преследовали внутреннюю политику Германии, решением голосовать в рейхстаге за военные кредиты, поскольку Германия должна быть защищена от армии вторжения властолюбивого царя. Даже четырнадцать депутатов, которые были против этого решения на партийном съезде, изменили свою позицию в палате. Вместо того чтобы призвать к ответу руководство страны, которое втянуло Германию, имеющую только одного союзника, в войну против трех мировых держав, шесть миллионов солдат против десяти миллионов, население приветствовало начало войны с энтузиазмом, и рейхстаг ничего не изменил. Burgfrieden поощрял заблуждения не только о прошлом. Правые и левые продолжали по-разному представлять, что будет после окончания войны, причем их представления различались так же сильно, как и раньше. Чтобы не допустить лобового столкновения относительно целей войны, Бетман принял решение бойкотировать все официальные обсуждения по этому вопросу.

Существовала, однако, одна область, в которой влияние кайзера оказалось решающим. Командующий флотом Северного моря был ответствен перед начальником морского штаба (при Генштабе), который, в свою очередь, отвечал перед кайзером через шефа морской канцелярии. Тирпиц, как госсекретарь военно-морского ведомства, таким образом, оказался «на запасном пути». В любом случае Вильгельм, судя по всему, постепенно утрачивал веру в его суждения. Кайзер лично отозвал флот на базы до начала войны и приказал оставаться там. Стратегическая цель этого решения – дождаться, пока британский флот приблизится к германскому побережью, и потом напасть на него, главным образом легкими кораблями, в надежде существенно снизить его превосходство, после чего можно будет думать о генеральном сражении с не самыми неблагоприятными шансами на успех. Но решение британцев заменить ближнюю блокаду дальней разрушило этот план. Вместо того чтобы британский флот стал удобной мишенью в устье Эльбы, немцам теперь надо было добираться до него самим, совершив рискованное плавание через Северное море. Верховное командование было убеждено, что рано или поздно британское общественное мнение подтолкнет к наступательным операциям, и именно это соображение являлось одним из тех, что привели легкие корабли в Гельголандскую бухту 28 августа. Германская разведка оказалась несостоятельной, и к тому времени, когда флот открытого моря появился на сцене, рейдеров уже и след простыл. Отсутствие других результатов привело к активной и сильно преувеличенной пропаганде потопления субмариной трех старых британских крейсеров, патрулировавших у голландского побережья 22 сентября. Отказ британцев сыграть роль, ожидаемую от них немцами, привел к требованию некоторых высших военно-морских командиров, в том числе Тирпица, отправить корабли на поиск противника в Северное море. Только Вильгельм не согласился. «Флот должен оставаться вблизи германских берегов и избегать любых действий, которые могут привести к большим потерям».

За этим судьбоносным решением лежал не только страх за безопасность инструмента, с таким трудом построенного. Война должна была стать короткой и завершиться решающей победой германских наземных сил. Разве не обещал Вильгельм войскам, что они вернутся раньше, чем с деревьев облетят листья? Когда начнутся мирные переговоры, невредимый флот станет отличным козырем. Более того, по мнению Бетмана, использование флота в наступлении сделает англичан не склонными принимать вердикт наземного сражения. Вильгельм желал извлечь выгоду из уроков истории, позабыв, что главный из этих уроков следующий: чтобы сделать две одинаковые ситуации разными, необходимо лишь крошечное изменение. По его мнению, потребуется больше чем одна «Пуническая война», чтобы уничтожить Британию, и решающее сражение, для которого флот станет незаменимым, еще впереди. Но только эта концепция, равно как и политика, ставшая ее следствием, оставалась эффективной еще долго после того, как гипотеза, оправдывавшая ее, перестала быть значимой.

Через несколько недель кампании во Франции стало ясно, что германский стратегический план терпит неудачу. Трудностей оказалось столько, что шансов на успех практически не было. 14 сентября после сражение на Марне кайзер лично освободил Мольтке от командования, для которого он был явно непригоден, и без каких-либо консультаций назначил на его место обходительного шовиниста генерала фон Фалькенхайна, прусского военного министра. Тот с тех пор подменил политикой удержания захваченного ограниченными наступлениями первоначальную маневренную войну. Это был последний раз, когда Вильгельм действовал по собственной инициативе в важном военном деле. Мольтке впоследствии раскритиковал выбор. Возможно, фон Фалькенхайн действительно был неудачным человеком для этого поста. Но хотя в германской армии наверняка имелись лучшие генералы, у них не было времени проявить себя. В это время все заговорили о Людендорфе, который служил под номинальным командованием Гинденбурга. Он отразил начальную атаку русских в сражениях при Танненберге и на Мазурских озерах. Но когда русские войска завершили развертывание, основная тяжесть натиска пришлась на Восточный фронт, а на западе упорные попытки Вильгельма и Фалькенхайна прорваться при Ипре, к концу осени не принесли адекватных результатов в сравнении с тяжестью потерь. Война грозила затянуться дольше, чем ожидалось, а к длительной войне Германия не была готова. Достаточно одного примера: германских запасов нитратов, которые приходилось в основном импортировать, хватало не более чем на шесть месяцев. Если бы Генеральный штаб в мирное время спросили, что он думает о продолжительном сопротивлении в ситуации, подобной той, что возникла, генералы в ужасе подняли бы руки.

Как можно было выиграть войну? Как могла Германия избежать катастрофы? Очевидный ответ – компромиссный мир на условиях статус-кво. Но такой мир рассматривался бы союзниками как равносильный поражению, поскольку он был бы открытым признанием того, что их общих ресурсов оказалось недостаточно, чтобы разгромить центральные державы. Не было у союзников и намерения играть на руку противникам, завершив одну войну и дав Германии время подготовиться к другой. Вместе с тем представители германской элиты поставили свою репутацию на войну, которая, если бы не их отношение, могла никогда не произойти. Для них вернуться с пустыми руками и ослабленными потерями на полях сражений означало признание собственной политической и стратегической несостоятельности, а значит, учитывая состояние германских государств, сдачу своих привилегий. Для них единственная надежда примирить тех, у кого не было привилегий, с продолжающимся отстранением от политической власти – быстрый подъем жизненных стандартов, которое возможно только при наличии обширных аннексий. Еще два дополнительных фактора усилили эту фундаментальную трудность. Во-первых, министр финансов Гельферих отнес все военные расходы Германии к специальному бюджету, обеспечиваемому не налогами, а займами и векселями казначейства, имея в виду, что стоимость войны должна быть оплачена после ее окончания побежденными. Поэтому если Германия примет другой исход, кроме победы, первой мирной проблемой станет оплата счетов, которые к 1918 году превысили 7 биллионов фунтов. Если бы иерархия была способна к здравомыслию, одно только это должно было заставить ее глубоко задуматься.

Существовал еще один фактор, втянувший Германию в войну и продолжавший вводить ее в заблуждение в ходе сражений, – переоценка собственных сил. Вильгельм считал своим долгом излучать уверенность, и всякий, кто не делал того же самого, считался предателем. Многие лидеры интеллектуального мира использовали свои блистательные умы на то, что считали служением стране, а меньшинство (к примеру, Зольф и Трёльч), которое старалось показать свой патриотизм, не уходя от объективности, игнорировалось. Большинство людей, даже занимавших ответственные посты, понятия не имели о реальной ситуации. Публикуемые коммюнике дышали оптимизмом. Германской публике, кстати, так и не сообщили, что произошло в битве на Марне. Люди верили, что война принесет стране прорыв к мировой власти. Ее начало развязало честолюбивые языки и воображение, которые до этого держал в узде страх перед германскими соседями. Через неделю после того, как Вильгельм заявил рейхстагу, что «нас ведет не жажда завоеваний», он сказал своей страже, что не вложит в ножны меч, пока не сможет диктовать условия мира. Пусть Германия ведет самооборону, но в качестве компенсации за то, что ей пришлось этим заниматься, и для уверенности, что ей не придется заниматься этим снова, она имеет право на «гарантии». Что это за гарантии, должны решать военные и промышленники, две группы, которые редко недооценивают свои нужды. Точные военные цели Германии время от времени слегка менялись, однако в них постоянно присутствовала Бельгия, район Лонгви-Брие с ценными запасами руды, Польша и Балтийские государства. Вильгельм с готовностью принял эти цели. Даже такие люди, как Бетман, понимавшие их недостижимость, считали политически целесообразным признавать их на словах. А на заднем плане маячила грандиозная концепция Миттельевропы – Центральной, или Срединной, Европы. Ее популяризировал в 1915 году Науман, предвидевший, что империя Габсбургов в существующей форме обречена. Война, как бы она ни закончилась, в конце концов, освободит славян и балканские народы от австрийцев, немцев и мадьяр. Таким образом, имперская Германия увидит регион, имеющий для нее большую политическую и экономическую важность, фрагментированным и враждебным. Предложенное Науманом лекарство – организовать его в таможенный союз или свободную конфедерацию, управляемую из Берлина. В такой форме идея была в целом разумной, хотя и иллюзорной. Ее подхватили стратеги, увидевшие в ней единственный шанс создать достаточно большой регион, чтобы поддерживать войны, и верившие, что только этими войнами можно сломить англо-американскую монополию мирового господства. В долгосрочной перспективе попытка использовать предложение на благо Германии оказалась губительной, но в краткосрочной перспективе аргументы были слишком правдоподобными, а перспективы – слишком заманчивыми, чтобы им можно было сопротивляться. Поэтому кости померанских гренадеров оказались разбросанными в Македонии и Добрудже, а чехи, сербы, румыны, поляки и греки были приведены в руки союзников.

Если всеобщий компромиссный мир был исключен, следующей альтернативой было отделение одного из союзников от остальных предложением ему самых благоприятных условий мира, а затем сосредоточение всех ресурсов для достижения победы над другими. Эта политика подразумевала отказ, в любом случае временный, от германских целей в одном направлении, но активно исследовалась зимой 1914/15 года. Однако цель политики являлась довольно очевидной, и в сентябре 1914 года союзники предвосхитили ее, договорившись не заключать сепаратный мир. После этого германские лидеры решили, что для проведения этой политики сначала надо сделать одного из союзников сговорчивым, нанеся ему серьезное поражение. Оставался вопрос – кого выбрать. Война высвободила целый поток брани в адрес Англии, который наглядно иллюстрировался вошедшей в самый широкий обиход фразой «Боже, покарай Англию» и «Гимном ненависти» Лиссауэра. Эти нападки, отражавшиеся от другого берега Северного моря, показывали на понимание Англией, что она является главным препятствием для честолюбия Германии и ядром коалиции против нее. Поэтому Фалькенхайн и Тирпиц утверждали, что только победой на западе можно завершить войну. В противоположность им Гинденбург и Людендорф заявляли, что Россия – слабое звено коалиции и единственный враг, против которого австрийцы продемонстрируют хотя бы видимость энтузиазма. Они считали Западный фронт слишком ограниченным пространством, чтобы на нем могли эффективно маневрировать большие группы людей, сконцентрированные там, и утверждали, что «ограниченные наступления», предложенные Фалькенхайном, не приведут ни к чему, кроме потерь. Тем не менее он мог опереться на уроки истории, указав на трудности достижения цели на обширных пространствах России. Каждая альтернатива сопровождалась трудностями, но воистину непреодолимой трудностью оказался выбор между ними.

В начале 1915 года столкновение между «восточниками» и «западниками» привело к открытому противостоянию. Фон Гетцендорф, планируя австрийское наступление в Галиции, потребовал немецкие дивизии. Фалькенхайм отказал, мотивируя решение тем, что они понадобятся на западе. Людендорф с уверенностью, возможной только для немецкого генерала, до сих пор одерживавшего победы, все равно направил их. Вильгельм, призванный стать посредником, подчинился желаниям «восточников» во всем, кроме увольнения Фалькензайна, который оставался на посту еще восемнадцать месяцев, но был лишен всего комплекса средств для проведения своей политики. На протяжении всей кампании 1915 года Германия вела оборону на западе, весьма успешно сопротивляясь натиску британцев и французов. На востоке имело место два больших наступления, причем первое имело значительный успех. Фалькенхайн руководил вторым лично и имел очередное резкое столкновение с Гинденбургом и Людендорфом, в ходе которого один из его помощников воскликнул: «Эти люди хотят атаковать только там, где некому будет им сопротивляться!» Снова на помощь призвали Вильгельма, и поддержка им начальника штаба, по мнению оппозиции, привела к утрате последнего шанса нанести решающего поражения русским, которые одержали важные победы над австрийцами. Болгария присоединилась к центральным державам, а поражение Сербии открыло связь с Турцией, однако Италия присоединилась к Антанте. К концу года победа на поле сражения выглядела такой же далекой, как и раньше.

Поиск альтернативных решений активизировался. Одним из них была подрывная деятельность, с помощью которой кайзер в свое время надеялся добиться великих целей в Британии и России. Но только германское евангелие было не из тех, что зажигает искры в сердцах людей. Попытки поднять британских мусульман на священную войну под турецким лидерством принесли только жестокое разочарование, с Ирландией получилось не намного лучше. В свое время усталость от войны, разумеется, не могла не сделать Россию и Францию более сговорчивыми, однако на этих полях урожай еще не созрел.

Другой альтернативой могла стать экономическая война, для которой Германия была плохо подготовлена и неудачно расположена. Британцы считали контрабандой все грузы, предназначенные для Германии, а не только военные, постоянно предупреждали нейтральные страны, чтобы они не позволяли использовать себя в качестве каналов снабжения. Результаты этой политики постепенно накапливались, и близилось время, когда, если блокада не будет прорвана, народ Германии лишится продовольствия, а пушки – снарядов. Британия, возможно, даже больше зависела от импорта, чем Германия, но немецкие надводные корабли не сумели перерезать ее пути снабжения. В декабре 1914 года Вильгельм согласился, чтобы его корабли использовали для быстрых рейдов на прибрежные города. Но месяцем позже один такой рейд столкнулся с британскими крейсерами в Доггер-банке. В последовавшем сражении немцы нанесли немалый ущерб противнику, но один тяжелый крейсер был потоплен, и более тяжелых потерь удалось избежать только благодаря тактическим ошибкам британцев. Вильгельм так перепугался, что решил больше не рисковать крупными кораблями. И немцы сосредоточились на том, что британский адмирал назвал «тайной, нечестной и чертовски неанглийской» практикой, – подводной войне.

Тирпиц презирал субмарины, и в результате в начале войны в Германии их было только 29. Даже через восемнадцать месяцев цифра едва достигла 54, из которых только треть могли одновременно выйти в море. Более того, подводные лодки были чрезвычайно уязвимы, когда всплывали на поверхность. 4 февраля германское правительство объявило, что любое торговое судно, обнаруженное у британских берегов, будет потоплено. Относительно спасения экипажей никаких гарантий не давалось. А 15 февраля Вильгельм спросил адмирала Бахмана, нового начальника военно-морского штаба, может ли он обещать, что неограниченная подводная война такого рода заставит англичан сдаться в течение шести недель. Бахман, как и его шеф Тирпиц, верил, что невозможные вопросы заслуживают безответственных ответов, и дал заверения, которых от него ждали. Но только на самом деле немецкие силы в то время были недостаточными, чтобы сделать подводную кампанию эффективной. Время шло, и единственным очевидным результатом новой политики стали участившиеся протесты нейтралов, особенно американцев, корабли и граждане которых исчезали. Никакие слова немцев не могли убедить американцев, что подводная война – справедливая реакция на британскую блокаду. Перед немцами стал маячить нелегкий выбор: риск проиграть войну из-за невозможности довести до конца подводную блокаду Британии или сделать эту войну по-настоящему эффективной, рискуя спровоцировать вмешательство американцев, и тогда проиграть войну. Какое-то время Бетман предпочитал первый вариант и заручился согласием кайзера на приказ запретить командирам подводных лодок торпедировать крупные суда. Когда же этого оказалось недостаточно, последовал новый приказ, по сути приостановивший всю кампанию. Тирпиц подал в отставку, и, хотя Вильгельм его не отпустил, Бахман был заменен адмиралом фон Хольцендорфом, который лучше чувствовал политические реалии и был ближе по духу своему хозяину. Спустя шесть месяцев моряки потребовали возобновления кампании. Вильгельм уклонился от прямого ответа, после чего Тирпиц наотрез отказался оставаться с ним.

Только оказалось, что отказаться от подводной кампании – это одно, а найти альтернативный способ сокрушить британскую блокаду – совершенно другое. Вильгельм уже обнаружил, что его приказ, удерживавший надводные корабли на базах, не выполняется. Бахман отрицал, что получил такие инструкции.

«При этом кайзер одарил меня долгим, совершенно неописуемым взглядом. Я почувствовал, что должен или вспылить, или поступить по-своему. Внезапно выражение лица его величества изменилось, и он с добрым смехом сказал: „Ладно, если в Северном море не опасно, пусть флот там действует, но только с соблюдением всех мер предосторожности, конечно“».

Но возобновление свободы передвижения не изменило ситуацию радикально. Командующему надводным флотом было приказано найти «баланс между разумной смелостью и приказанной осторожностью». Поэтому немцы не осмеливались удаляться от баз достаточно далеко, чтобы сделать большое сражение неизбежным, и британцы имели возможность добиться своих целей без борьбы. Факты в пользу осторожности были ярко проиллюстрированы, когда постепенно увеличивающаяся смелость немцев привела корабли в мае 1916 года в Скагеррак (Ютландия). Потери британцев на первых этапах сражения сделали честь тому, как Тирпиц проектировал свои корабли, и пришедший в восторг Вильгельм заявил, что «первый удар молотом нанесен, чары Трафальгара развеялись». Тот результат мог быть совершенно другим, если бы главные силы британского флота прибыли раньше, имели опыт ночных сражений или располагали более децентрализованной командной системой. Британцам надо было только усвоить уроки, чтобы перспективы немцев стали, мягко говоря, туманными, и после сражения Вильгельм согласился с командующим, что, «даже если последующие операции флота открытого моря будут успешными и мы сможем нанести серьезный ущерб врагу, тем не менее не может быть сомнений в том, что самый благоприятный исход действий флота не заставит англичан заключить мир».

На протяжении оставшегося периода войны германский флот совершил три масштабные операции и несколько успешных нападений на торговые суда, но он ни разу не вступил в большие морские сражения, для которых якобы был построен. Само существование германского флота вынуждало британцев держать свой флот в Северном море и использовать эсминцы для его защиты, а не для охраны торговых конвоев. Но британцы могли достичь своих целей, не навязывая сражений, а немцы нет.

На суше Фалькенхайн, отвергнув призывы к действиям на востоке, предложил и заручился согласием Вильгельма на атаку на Верден, поскольку этот город располагался слишком близко к рокадным коммуникациям, чтобы немцы могли чувствовать себя спокойно, и был слишком важен для Франции, чтобы не обращать на него внимания. Но хотя, удерживая город, французы потеряли четверть миллиона человек, потери немцев были почти такими же, и они едва продвинулись вперед. Более того, за атакой на западе последовало наступление русских на востоке, которое потребовало отвлечения больших немецких ресурсов и в июне 1916 года привело к деморализующему австрийскому коллапсу. Воюющие стороны изматывали друг друга, не приближаясь к победе. В Германии все громче звучали требования новых людей, таких как Гинденбург, и новых методов, таких как неограниченная подводная кампания. Хотя Вильгельм продолжал всеми силами поддерживать Фалькенхайна, Бетман повернулся против него, и звезда «восточников» стала восходить. Кризис наступил в конце июля. Британцы перешли в успешное наступление на Сомме, французы закрепились в Вердене, а австрийцы потерпели тяжелое поражение в Галиции. Политика концентрации усилий на западе становилась все более бесполезной, особенно когда к Антанте присоединилась Румыния. Хотя Фалькенхайн это предвидел, он неверно оценил срок этого действа. Вильгельм был потрясен, тем более что новость поступила через несколько минут после того, как он уверенно заявил, что этого не произойдет. Фалькенхайн был послан разделаться с новым врагом, что он и сделал в блестящей кампании, Гинденбург стал главой Генерального штаба, а Людендорф – его заместителем (генерал-квартирмейстером).

Вильгельм не любил Гинденбурга за его «сухую, серьезную простоту», а Людендорфа считал бесцеремонным и лишенным чувства юмора. Новые люди были обязаны своим назначением только собственным успехам на полях сражений и национальной репутации, приобретенной благодаря этим успехам. Кайзер их не выбирал, они ему, можно сказать, навязались, и при этом презирали его за нерешительность. Пока им сопутствовал успех, они могли делать все, что считали нужным. Отставка Тирпица уже спровоцировала критику правого крыла, и, уволь Вильгельм своих новых командиров, это вызвало бы шумный протест и могло стоить ему трона. Теперь рядом с ним оказались два уверенных и упорных человека, точнее, один человек, слишком невозмутимый, чтобы терять самообладание, и другой, у которого жажда настоять на своем приняла патологические размеры. Верховный главнокомандующий отныне и впредь практически лишился права голоса в военных вопросах, и, хотя к нему еще обращались, чтобы он стал посредником между военными и гражданскими лицами, военные могли легко настоять на своем и без него. Постепенно зловредная пара уверенно избавлялась от любой оппозиции, пока на всех важных постах, и военных, и гражданских, не оказались люди, на которых можно было положиться. То, чем занимались Гинденбург и Людендорф, на самом деле было титанической борьбой за навязывание миру исхода войны, приемлемого для германской элиты, для чего потребовались от всех немцев усилия, соответствующие идеалам элиты. Но поскольку политические идеи этой элиты, как внешние, так и внутренние, больше соответствовали каменному веку, чем веку двадцатому, неограниченная власть, которой завладели два генерала, в долгосрочной перспективе оказалась даже более катастрофичной для монархии, чем если бы им мешали. Как заметил Бетман, «с Фалькенхайном мы проиграли войну стратегически, а с Людендорфом – политически».

Новые метлы прежде всего потребовали введения всеобщей повинности, воинской и трудовой – в важнейших гражданских сферах занятости – для всех мужчин от семнадцати до шестидесяти лет. Обычный немец, столкнувшись с таким требованием жертв в начале зимы, что впоследствии была названа «брюквенной», начал утрачивать доверие к своим лидерам. Нужны были решительные меры, и довольно скоро стало ясно, что самой очевидной является неограниченная подводная война. Даже рейхстаг в октябре 1916 года поддержал этот курс. Бетман, понимая, что пески времени утекают, во второй половине 1916 года стал усиленно искать способ начать мирные переговоры или хотя бы возложить на других людей ответственность за их задержку. Тогда Германия могла бы утверждать, что ее вынудили продолжать войну, поэтому ее нельзя винить за использование субмарин. Вильгельм приветствовал это попытку избежать выбора между голодом – результатом неспособности прорвать английскую блокаду, и американской интервенцией – в результате использования субмарин, чтобы ее прорвать. Лучший шанс начать мирные переговоры – посредничество американцев. Но кайзер боялся такой инициативы, поскольку тем самым он бы признал, что положение Германии отчаянное. Только, учитывая ситуацию, долго ждать было невозможно.

В конце осени военное положение Германии улучшилось, и Бетман при поддержке Вильгельма решил, что надо воспользоваться шансом начать переговоры с позиции силы. 12 декабря 1916 года центральные державы объявили о своей готовности начать переговоры. Но страх спровоцировать внутренние беспорядки исключал упоминание в их предложении условий, которые они готовы принять. В то время как Бетман хотел представить Германию непокоренной, Вильгельм и Верховное командование настаивали, что она должна считаться, по сути, победившей. Вильгельм заявил своему американскому дантисту, что «мы поставили английское и французское правительство в весьма затруднительное положение. Пусть теперь попробует объяснить своим людям, почему они не желают мира. Они пребывают в ярости на нас за то, что мы устроили им такой сюрприз».

На самом деле Антанта отнеслась к этому германскому действу не как к мирной инициативе, а как к военному маневру, а Вильсон потребовал детального изложения условий. Кайзер не сомневался, что ответ президента был согласован со странами Антанты и направлен на спасение их от неминуемого поражения.

«Державы, которые, словно банда грабителей, внезапно напали на Германию и центральные державы с очевидным намерением их уничтожить, потерпели неудачу [sic] и были разбиты. Они начали войну, они были разбиты по всему фронту, и они должны изложить свои намерения первыми. Мы – сторона, подвергшаяся нападению. Мы вели оборонительную войну и будем диктовать свои условия после них, как победители.

Если президент желает покончить с войной, ему необходимо только отказать английским пиратам в поставке военного снаряжения, закрыть рынок займов и ввести репрессии против перехватывания писем и черных списков. Они быстро закончат войну без переписки, конференций и т. д.».

Более того, немцы считали, что цель Вильсона – председательствовать на конференции с участием всех воюющих сторон и основных нейтральных стран. Опасаясь, что такое собрание может быть им невыгодно, они предложили вести переговоры со своими врагами поочередно. «Я не поеду ни на какую конференцию, – заявил Вильгельм, – и уж точно не под его председательством». На трудности сепаратных переговоров никто не обратил внимания, а шанс начать процесс с Россией был упущен (когда переговоры уже велись), потому что Верховное командование настояло, чтобы Польша была объявлена великим княжеством – дабы получить польских рекрутов.

Резкий ответ Вильсону был проведен из страха, что Антанта, в ответ на германское предложение, потребует формулировки немецких условий и получит, таким образом, козырь в переговорах. Тон позволил Антанте немедленно отвергнуть предложение. Отказ разочаровал и разозлил кайзера.

«После их ноты и ее вопиющего цинизма я должен настаивать на модификации наших предыдущих мирных условий. Никаких уступок Франции, королю Альберту не должно быть позволено оставаться в Бельгии, фламандское побережье будет нашим».

Только негодование не могло компенсировать неспособность добиться благоприятной позиции для возобновления подводной войны, требования которой доводили Вильгельма до состояния крайнего нервного напряжения. Нежелание фон Хольцендорфа ставить в неловкое положение канцлера было сломлено обвинениями моряков в отсутствии лидерства. В конце декабря Гинденбург и Людендорф решили, что больше не могут брать на себя ответственность за военные операции, если в январе не начнется неограниченная подводная война. Бетман лишился возможности сопротивляться, поскольку это значило бы ускорить конфликт, который мог закончиться только его отставкой, а значит, ослабить уверенность групп, занимавших умеренные позиции по всей Германии и Австрии, в режиме. Он пожертвовал личной последовательностью ради чувства долга хозяину. За это его критиковали. Но будь он человеком, настаивавшим на всех вопросах, явившихся предметом острых дебатов, или на финальных попытках умиротворить Америку, его никогда не назначили бы на этот пост, и уж тем более он не задержался бы на нем надолго. Решение было принято 9 января 1917 года без углубленного рассмотрения соответствующих факторов. Вильгельм, все решивший для себя накануне вечером, выслушал с явным нетерпением то немногое, что пожелал сказать ему канцлер. Решение было тепло принято в Германии, даже с биржи была направлена кайзеру поздравительная телеграмма. Моряки торжественно обещали, что Англия будет поставлена на колени максимум за шесть месяцев и война завершится раньше, чем хотя бы один американский солдат ступит на европейскую землю. Ответом Соединенных Шататов стал разрыв отношений 3 февраля и объявление войны 6 февраля 1917 года. Первые американские войска высадились в Европе в начале июля.

Уинстон Черчилль предположил, что, если бы решение о подводной войне было отложено на два месяца, оно не было бы принято вообще. Соединенные Штаты не вступили бы в войну, Франция не потерпела бы крах еще до конца года, и компромиссный мир мог бы быть достигнут (правда, на условиях, приемлемых для германского руководства, или нет – другой вопрос). В марте казаки смешались с демонстрантами перед Зимним дворцом в Петрограде, вместо того чтобы подавить демонстрацию. Началась революция. Царь отрекся от престола. Точное отношение Временного правительства к продолжению военных действий и политика, которую следовало проводить Германии, некоторое время оставались неясными. Неофициальные переговоры о перемирии открылись в Стокгольме, и Ленин вернулся из Швейцарии. Министерство иностранных дел Германии, по-видимому, решило, что кайзер не захочет «ужинать с дьяволом», потому что ему предоставили возможность узнать обо всем из газет. Цель Германии – вызвать как можно больше разногласий в России, не давая никаких обещаний, рассчитывая, что из-за усталости от войны она рано или поздно перестанет быть серьезным противником. Это будет означать, что войска с востока можно будет перебросить на запад и, кроме того, появится перспектива выбраться из удушающей петли блокады – если только найти способ выудить у русских пшеницу, нефть и руду.

Но революция не только давала надежду. Она несла с собой опасность. Свержение монархии могло стать заразным, как инфлюэнца, у измотанных войной людей. Левое крыло германских социалистов некоторое время проявляло беспокойство и в конце марта откололось, образовав независимую социалистическую партию. Канцлер быстро понял, что нужен какой-то яркий жест, иначе лояльность масс сохранить не удастся. Через три дня после того, как президент Вильсон сказал, что «мир необходимо сделать безопасным для демократии», 5 апреля Бетман как прусский премьер-министр предложил своим коллегам немедленное введение всеобщего избирательного права. Три других министра поддержали его, но оппозиция остальных оказалась настолько сильна, что предложение пришлось изрядно «разбавить». 8 апреля в Пасхальном обращении к народу кайзер всего лишь заметил, что «после огромного вклада всей нации в эту ужасную войну, уверен, для прусского классового избирательного права не осталось места». Таких обтекаемых фраз было совершенно недостаточно, чтобы предотвратить волну забастовок в военной промышленности. Конституционный вопрос означал конец Burgfrieden.

Это была не единственная проблема, по которой разница во мнениях стала ощутимой. 27 марта Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов провозгласил цель – «мир без аннексий и контрибуций». А 19 апреля немецкие социалисты приняли этот лозунг в качестве своей официальной политики. Если бы Бутману удалось добиться своего, именно эти люди, скорее всего, пришли бы к власти в Пруссии. Вопрос конституционной реформы в Пруссии был неразрывно связан с военными целями Германии. Оба были связаны с будущим социальным и политическим положением германской элиты, и потому можно было ожидать, что каждому шагу вперед по этому пути будет оказано жестокое сопротивление. Рейхстаг создал комитет для рассмотрения изменений в конституцию, и уже в мае было решено, что канцлер должен отвечать перед парламентом. 28 апреля консерваторы внесли протест против Пасхального обращения. Пятью днями позже последовал еще один протест против отношения социал-демократической партии. Их требование, что «огромные жертвы Германии во время войны должны получить должную компенсацию после победного мира, чтобы восстановить экономику, социальное и культурное будущее страны», было поддержано 22 организациями, среди которых была аграрная лига, крестьянский союз и другие.

«Только мир с компенсациями, с ростом силы и приращением территорий может дать нашему народу долгосрочную безопасность для национального существования, его место в мире и свободу экономического развития».

Тем временем беда пришла с другой стороны. В предыдущем ноябре в возрасте восьмидесяти шести лет умер император Франц Иосиф, которого Вильгельм в момент, когда ему нужна была симпатия, назвал «моим единственным в мире другом». Ему на смену пришел его внучатый племянник Карл, находившийся под большим влиянием своей супруги из Бурбонов Зиты. Вильгельм совершил ошибку, оказав покровительство новичку. Он однажды вопросил: «Кем, интересно, этот молодой человек себя считает?» Австрийцы всеми силами стремились как можно скорее выйти из войны, и для подготовки к углубленной дискуссии с ними 23 апреля был проведен совет в Бад-Кройцнахе. За четыре дня до этого Вильгельм изложил на бумаге свои взгляды на условия будущего мира. Он считал, что Германия должна потребовать Мальту, Азорские острова, Кабо-Верде, Бельгийское Конго и Лонгви-Брие, а Польша, Курляндия и Литва должны быть аннексированы если не напрямую, то косвенно. Украина, Латвия и Эстония должны стать независимыми, Англия и Америка – заплатить 30 биллионов долларов в качестве репараций, Франция – 40 биллионов, а Италия – 10 биллионов.

Если совет и не утвердил эти условия, то лишь потому, что обсуждалось окончание войны на суше. Вопрос о приостановке войны на море, в том числе и подводной кампании, не стоял, и, соответственно, колониальные и экономические проблемы были оставлены на потом. Людендорф настаивал на принятии крайних требований, угрожая отставкой. Льеж, побережье Фландрии, Люксембург, Лонгви-Брие, Курляндия, Литва и части Польши должны были быть аннексированы, а вся Бельгия – остаться под военным контролем. Даже шеф морской канцелярии был шокирован «полным отсутствием сдержанности как на востоке, так и на западе». Бетман, оставшись в меньшинстве, был вынужден передать своему штабу документ, в котором снимал с себя обязательство продолжать войну, пока эти цели не будут достигнуты. Тем не менее его разочарование решениями совета являлось показным, и на публике он их пытался исполнять.

Между тем уже прибыл в Берлин меморандум австрийского министра иностранных дел графа Чернина с письмом от Карла Вильгельму. Содержание документов было отличным от тех, что Вильгельм читал за ланчем в июльский день 1914 года. Согласно Чернину, Австрия истощила все свои ресурсы и не сможет пережить еще одну зиму. Влияние русского примера на славян, живущих на территории Габсбургов, оказалось еще более деморализующим, чем на славян в Германии, хотя оценка Чернина перспектив в этой стране не была радужной. Необходимо немедленно заключить мир на базе статус-кво.

«Если монархии центральных держав не смогут заключить мир в течение следующих месяцев, ситуация выйдет из-под контроля и революционный поток захлестнет нас, разрушая все, за что наши сыновья и братья сражаются и умирают».

Карл настоятельно просил Вильгельма обратить самое пристальное внимание на предостережение: «Мы сражаемся с новым врагом, который опаснее Антанты, – с международной революцией, самый сильный союзник которой – голод. Я прошу не пропустить этот серьезнейший аспект дела и понять, что быстрое окончание войны, даже ценой больших жертв, дает нам шанс справиться с грядущим бунтом».

Но Вильгельм и Верховное командование считали, что знают, что к чему, и, поскольку коммунистическая революция еще не захлестывала Германию, в каком-то смысле так и было. Ничего ужасного пока не произошло. В конце апреля 1917 года подводная война шла довольно успешно. Нападение англичан на Амьен, вначале вызвавшее кризис уверенности у Людендорфа, потерпела неудачу. Профсоюзы старались совместными усилиями справиться с забастовками. Ленин прибыл в город, впоследствии получивший его имя, и Россия, судя по всему, распадалась. Верховное командование, не опасавшееся революции, решило, что может использовать ситуацию, чтобы добиться своих целей в России, а потом сконцентрировать усилия на Западе и добиться полной победы. Войну планировали завершить в августе. Бетман сказал австрийцам, что теперь германским союзником является время. Более того, состояние общественного мнения в Германии было таково, что самым быстрым способом прийти к революции, хотя в данном случае справа, являлось заключение мира на базе статус-кво. Вильгельм не сомневался, что подводная кампания заставит Британию предложить условия мира, и намеревался заставить ее платить по счетам. 13 мая он повторил свои предыдущие предложения относительно условий, добавив «для ровного счета» уступку Гибралтара Испании, Кипра, Египта и Месопотамии – Турции. Также он пожелал возврата всех германских колоний, приобретения не только Бельгийского, но и Французского Конго и подчинения Бельгии (разделенной между фламандцами и валлонами)! Китай, Япония, Бразилия, Боливия, Куба и Португалия должны были также выплатить репарации, главным образом натурой. Прибывший в Кройцнах 17 мая Чернин столкнулся с жесткой и, по его мнению, склонной к несбыточным мечтаниям оппозицией, на которую он не сумел произвести впечатления. Он вернулся в Вену с пустыми руками и лишенный иллюзий. Карл послал еще одно письмо, требуя сдержанности к России, но, когда Вильгельм дошел до фразы «мир с Россией позволит довести войну до быстрого и благоприятного завершения», он заметил: «При условии, что мы сдадимся».

Американцы, однако, контактировали в Германии не только с правительством. Среди тех, кто знал условия императорских писем, был Эрцбергер, ставший как никогда влиятельной фигурой центра. Эрцбергер оказался лояльным подданным, хотя и прозорливым, и в качестве такового был чрезвычайно полезен правительству и Верховному командованию, особенно когда речь шла о зарубежной пропаганде. Он вел переговоры относительно проекта перемирия с русским эмиссаром в Стокгольме. Но русские настаивали на восстановлении границ 1914 года, хотя и не исключали возможности небольших модификаций. Эрцбергер считал, что самый мудрый курс – принять этот принцип ради выхода России из войны, позаботившись, чтобы термин «модификации» был впоследствии расширен, чтобы дать немцам все, что они хотят. Кайзер и Верховное командование не считали нужным принимать какие-либо принципы на этой стадии, они желали подождать, что будет, пока их руки остаются свободными. Когда проект Эрцбергера достиг Бад-Кройцнаха, он вызвал «сильные бури по всему региону, перемежающиеся громом». «Абсолютно невозможно и с военной, и с политической точки зрения! Ужасно!» – так Вильгельм охарактеризовал предложения. Любые переговоры должны придерживаться условий, согласованных на совете, которые, учитывая создавшуюся ситуацию, обрекали их на неудачу с самого начала.

Между тем Эрцбергер чуть раньше имел весьма гнетущий разговор с генералом Гофманом, «мозгом» восточного штаба. В июне его разыскал полковник Бауэр от имени Верховного командования. Атмосфера в Кройцнахе внезапно изменилась, как это нередко было свойственно Людендорфу, его хозяину. Подводная кампания больше не давала ожидаемых результатов. Об окончании войны к августу больше речь не шла. Неизбежной представлялась еще одна зимняя кампания. Американцы вот-вот должны были прибыть. К 1918 году четырехкратное превосходство союзников в снаряжении превращалось в шестикратное. Необходимо было любой ценой поднять моральный дух немцев и военное производство. Пораженческие настроения следовало давить в зародыше. Самым главным пораженцем считался канцлер, которого следовало заменить. Кандидатами на должность рассматривались князь Бюлов и князь Гацфельд.

Стратегическая картина, нарисованная Эрцбергеру Гофманом и Бауэром, добавившись к информации австрийцев, заставила его так же усомниться в победе, как Бетмана. Но его опыт в ведении переговоров о перемирии убедил его, что, если что-то еще и можно спасти, необходима очень большая ловкость, а значит, нужен более тонкий тактик, чем Бетман. Поэтому он включился в генеральские игры. Консерваторы наметили смещение канцлера еще после Пасхального обращения, хотя Вильгельм отказывался слушать их жалобы. Но пока эти группы подготавливали падение Бетмана, он получил ультиматум от противоположной стороны. Ровно через три года после убийства Франца Фердинанда лидеры социалистов перечислили уступки, которые, по их мнению, были жизненно важными, чтобы удержать широкие массы от перехода на сторону революционных партий. Речь шла об официальном отречении от пангерманских военных целей, принятии принципа мира без аннексий, скорейшем введении всеобщего избирательного права в Пруссии. Более того, они намекнули, что, если их партия не получит удовлетворительного ответа, она откажется голосовать за военные кредиты, которые вот-вот должны были рассматриваться в рейхстаге. Все это отнюдь не улучшило ситуацию. 3 июля Эберт начал в главном комитете рейхстага сильную атаку на правительство и повторил на публике требования, до этого звучавшие только в частных беседах. 6 июля с речью выступил Эрцбергер. В ней он впервые дал германскому народу некоторое представление об истинной военной ситуации и предложил, чтобы рейхстаг взял инициативу в свои руки и создал комитет по разработке условий компромиссного мира. Речь стала настоящей сенсацией. В последовавшем возбуждении стало ясно, что центристы, прогрессисты и социалисты, которых было большинство, согласны на компромиссный мир и реформу прусской избирательной системы.

Сторонний наблюдатель, несведущий в германских условиях, мог бы ожидать, что такое развитие событий укрепит положение канцлера в довольно-таки вялой борьбе, которую он вел за удержание лояльности рабочих, увеличивая их политическую власть и давая некоторую надежду на мир. Какое-то время результат казался вполне вероятным. Вильгельм, хотя и категорически не желал отказываться даже от малой части своих прерогатив, все же не был полностью глух к рациональным аргументам, особенно когда нервничал. 9 июля он провел совет в Берлине, на котором Бетман предложил принять требования социалистов. Чтобы выиграть войну, рабочим необходимо дать основания для ее поддержки. Прусский министр внутренних дел возразил, что, чем позволить социалистам и полякам господствовать в Пруссии, лучше проиграть войну. Председатель подвел итог дискуссиям, сказав: «Одна сторона думает, что, объявив в Пруссии всеобщее избирательное право, мы ее погубим; другая считает, что, не объявив его, мы можем проиграть войну и тем самым погубить и Пруссию, и Германию». Сам он пришел к выводу, что следует проконсультироваться с кронпринцем и прусским парламентом, и отложил решение. Штреземан, лидер национал-либерал ов, обвинил Бетмана в пораженчестве и призвал рейхстаг его сместить. Но когда канцлер попросил отставки, ему было отказано. Кронпринц высказался за избирательное право, и соответствующее заявление было сделано 11 июля. Большинство в рейхстаге было занято составлением «мирной резолюции», которая, воскресив заявление Вильгельма, сделанное в 1914 году, что Германия не жаждет завоеваний, призывала начать переговоры о мире. Положение Бетмана снова стало прочным.

Но политики принимали решения без военных. Еще 7 июля Людендорф стал внушать Вильгельму, что Бетмана необходимо заменить Бюловом. Ему было сказано возвращаться на фронт и заниматься своим делом. Он и Гинденбург удвоили усилия, но теперь озвучивали свои соображения через кронпринца, который лишь с большой неохотой оказал поддержку противоположной стороне и с готовностью ее отозвал. 12 июля лидеры шести главных партий были вызваны к наследнику престола. Они стояли перед ним, потея и бледнея, и отвечали на вопросы об их политических взглядах. Только прогрессисты и социалисты поддержали Бетмана, причем социалисты обусловили свою поддержку проведением новой политики. Штреземан и Эрцбергер сочли замену канцлера жизненно важной. Кронпринц доложил о результате отцу, который пришел в негодование из-за того, что его щедрая уступка относительно избирательного права не положила конец кризису. Бетман прибыл во дворец, чтобы обсудить мирную резолюцию рейхстага (которую Вильгельм считал безвредной) в тот самый момент, когда Верховное командование нанесло смертельный удвр. В телефонном сообщении было сказано, что Гинденбург, Людендорф и весь штаб больше не могут работать с Бетманом, и предложено подать в отставку. Кайзер прокомментировал это заявление, сообщив, что, если Бетман уйдет, он отречется от престола, однако в этот раз воздержался от приказа желающим уйти в отставку оставаться на местах. Бетман отчетливо видел, что упорство с его стороны приведет к открытому столкновению с военными и что еще слишком рано менять командование. На следующий день он подал прошение об отставке, сформулировав его так, что в нем не упоминалось вмешательство военных, и ему было позволено уйти.

Но кто займет его место? Наступил подходящий для рейхстага момент, чтобы настоять на формировании ответственного правительства, чего он требовал уже несколько месяцев, отказываясь поддержать любого канцлера, кроме того, которого рейхстаг выберет сам. Но центристы не были готовы так далеко уйти от германских традиций, да и другие партии не были в достаточной степени едины, чтобы прийти к согласию по одному общему кандидату. Более того, пока только социалисты зашли настолько далеко, что пригрозили отказом голосовать за военные кредиты, если их требования не будут исполнены. Без поддержки такой санкцией, на что патриотам было не так легко пойти в военное время, не было никакой возможности добиться исполнения своих требований. Впрочем, представляется сомнительным, что отказ в кредитах мог произвести сильное впечатление на уверенных и высокомерных людей в Кройцнахе. Когда кризис миновал, Вильгельм сказал депутатам рейхстага: «Там, где появляется моя стража, нет места демократии». Истина заключалась в следующем: ничего, кроме революции или поражения в войне, не могло отобрать контроль над событиями у военных диктаторов, так что политики обманывают сами себя, живя в иллюзорном мире. Но те, кто допускает уступки только превосходящей силе, просят, чтобы такая сила сосредоточилась против них. Центристы и национал-либералы определенно поступили неразумно, покинув Бетмана в критический момент. Но они думали, что, сделав это, получат субститут, который будет обращать больше, а не меньше внимания на их мнение.

Им предстояло вскоре лишиться иллюзий. Вильгельм наотрез отказался рассматривать кандидатуру Бюлова, который так и не был прощен за поведение в 1908–1909 годах. Кандидатура Гацфельда была отброшена из страха, что он будет уделять слишком мало внимания Верховному командованию. Кронпринц хотел видеть на этом посту Тирпица (который всегда был героем Доны), но его назначение стало бы явным вызовом рейхстагу. Сам Бетман рекомендовал баварского премьера графа Бертлинга, долго бывшего членом рейхстага. Но Бертлинг отказался, сославшись на почтенный возраст – семьдесят четыре года. Кроме того, он не был согласен с Верховным командованием относительно военных целей. На пост был предложен граф фон Бернсторф, бывший посол в Америке, но его отклонил Бинденбург. Тогда кайзер поручил Валентини найти канцлера, которого примет Бинденбург. Тот, будучи в плохих отношениях с Бинденбургом, обратился за помощью к фон Линкеру. Поиски затянулись и оказались тщетными. Фон Плессен предложил некоего Михаэлиса, никому не известного юриста. Кайзер, как выяснилось, с ним даже никогда не встречался. Боворят, что его бесцеремонные манеры произвели хорошее впечатление на штабных офицеров во время его коротких визитов в штаб. Бинденбург объявил, что эта кандидатура ему подойдет, а Вильгельм был не в том настроении, чтобы колебаться относительно человека, приемлемого для фельдмаршала. Когда Людендорф позже заявил, что Михаэлис – его кандидат, Вильгельм заметил: «Надо было сказать об этом раньше. Тогда мы бы присмотрелись к этому человеку»[73]. Валентини отправился к ошеломленному Михаэлису и привез его на ужин к Вильгельму. Суть была в том, что любой деятель, более радикальный, чем Бетман, был неприемлем для Верховного командования в роли канцлера, а любой более реакционный был неприемлем для рейхстага. Единственный выход – выбрать на эту должность «пустое место». Как писал историк Мейнеке, уход Бетмана оставил умеренное мнение в Еермании бездомным. Фон Кюльман, поверенный в делах Еермании в Танжере в 1905 году и «движущий дух» англо-германских переговоров в 1912–1914 годах, был назначен министром иностранных дел.

Михаэлис обозначил рейхстагу свое намерение работать в тесном контакте с Верховным командованием. От его имени он принял мирную резолюцию, поскольку депутаты проигнорировали предложение, что ее лучше отбросить, и социалисты уже выпустили кота из мешка, опубликовав ее, желая таким образом обеспечить ее вынесение на голосование. Цена этого принятия – внесение изменений, призванных успокоить Верховное командование, и соглашение о голосовании по военным кредитам. Более или менее спонтанно Михаэлис обронил мрачное замечание, что принятое им – это его собственная трактовка общих фраз резолюции. Он сказал кронпринцу, что «можно заключить совершенно любой мир, и он не будет противоречить резолюции. Эрцбергер, ее основной автор, сам говорил, что «таким образом я мог получить линию Лонгви-Брие путем переговоров». Но он лишь в неполной мере достиг своей начальной цели – вывести Германию из ситуации, в которой он только требует аннексий против высоких принципов, предлагаемых противником. В любом случае рейхстаг довольно скоро обнаружил, что его достижения ничего не стоят. Мирная резолюция, имевшая большие практические цели, осталась «мертвой буквой». Никаких шагов не было предпринято, чтобы изменить прусскую избирательную систему. Людендорф писал: «Я продолжаю надеяться, что дело не выгорит. Не будь у меня этой надежды, я бы выступил за заключение любого мира. С этой франшизой мы не можем жить». Не было среднего пути между оставлением управления Германией в руках Верховного командования и лишения его власти силой. К несчастью для Германии, силу пришлось обеспечивать ее врагам.

Только от вопроса военных целей было не так легко избавиться. Папа уже намекал на готовность стать посредником, и, хотя Вильгельм не слишком поощрял своего нунция, австрийцы тепло приветствовали инициативу, которая могла обеспечить им выход из трудностей. Соответственно, в середине августа Ватикан предложил обеим сторонам посредничество в достижении компромиссного мира. Британцы устроили так, что немцы были призваны заявить о своих намерениях через Бельгию, и папа подчеркивал необходимость категоричного ответа. Это было затруднительно по двум причинам. Не только намерения Германии были непомерно честолюбивы; солдаты желали, как минимум, аннексии Льежа, а моряки – удержания всей береговой линии. Кроме того, гражданское население верило, что Британия вот-вот сама предложит мир, и не хотело ни оскорбить мнение нейтралов, потребовав слишком многого, ни ослабить свои позиции, попросив слишком мало. «Кто вам сказал, – вопрошал Кюльман, – что я готов продать лошадь Бельгию? Это я буду решать. В настоящее время лошадь не продается». Он склонил кайзера отказаться от морских претензий, которые его уговорили поддержать, а решение по военным претензиям было отложено, и папа получил уклончивый ответ. Германия не воспользовалась шансом убедить весь мир – и в конечном итоге британское предложение мира так и не поступило.

В Германии на стене начали появляться воззвания. В конце июля началось движение рядового и старшинского состава флота за раннее заключение мира. Оно переросло в бунт и впоследствии было жестоко подавлено. Когда вопрос был поднят в рейхстаге, Михаэлис возложил вину на независимых социалистов. Большинство партий, недовольных отсутствием каких-либо действий в отношении прусской избирательной системы, сочли это доказательством раболепия Михаэлиса перед элитой и потребовали его немедленной отставки. Своего кандидата у них не было (в основном потому, что социалисты не поддерживали Бюлова), однако они настаивали, чтобы следующий канцлер обсудил свою программу с ними до ее объявления, и даже составили список пунктов, которые он должен был в нее включить. Кайзер, естественно, был недоволен очередными переменами. Он сказал Кюльману: «Я не знал Михаэлиса раньше, но фельдмаршал меня заверил, что он хороший, добросовестный человек, и я взял его в общих интересах».

Графа Гертлинга теперь убедили принять пост канцлера. Он был всего на год моложе, чем Гогенлоэ, когда занял этот пост, и имел настолько плохое зрение, что почти все документы ему читали. Он принадлежал к старшему поколению партии Центра, и его назначение снизило влияние Эрцбергера, так что следующие несколько месяцев степень поддержки партией левых против правых оставалась сомнительной. Лучший комментарий его назначения был дан им самим, когда он спросил друга, не абсурдно ли назначать на пост канцлера старого измученного профессора философии, когда надо решать проблемы жизни и смерти. Партийные лидеры настаивали на том, чтобы фон Пайер (депутат от прогрессистов) и фон Фридберг (либерал) были назначены вице-канцлерами. Они оба были такого возраста, что новую команду прозвали «правительством дедов». Герлинг молча согласился на инновацию, хотя считал вмешательство рейхстага неуместным – того же взгляда придерживалась Дона, ответившая на намек Валентини о своевременности некоторых уступок национальным представителям, сказав, что готова перенести худшее, чем видеть, как нарушаются права короны. Конституция требовала, чтобы оба депутата отказались от мест в рейхстаге, став министрами, и на практике влияние перемен оказалось ничтожно малым.

Не успел Гертлинг освоиться на новой должности, как произошло одно из самых значимых событий двадцатого века. Большевики под руководством Ленина свергли Временное правительство и из своего штаба в помещении Смольного института начали организовывать мировую революцию. Одной из их первых акций стало опубликование декрета, предлагающего всем воюющим сторонам немедленно заключить мир без аннексий и контрибуций. Правительство рабочих и крестьян объявило о своем намерении добиться трехмесячного перемирия для возможности проведения мирных переговоров. В дополнение к этому правительство рабочих и крестьян призвало к «открытой дипломатии» и приступило к публикации всех тайных договоров, заключенных между союзниками и царским правительством. Верховное командование Германии ничего не знало об этом декрете в течение нескольких недель и, даже когда узнало, не сумело понять его последствия. Ранее условия мира обсуждались на теоретической основе; теперь настало время претворять их на практике. Всем народам предстояло узнать, к какому именно миру стремится Германия. Пропаганда союзников обвиняла Германию в стремлении к мировому господству и тем самым добилась симпатии независимых мнений. Немцы продолжали утверждать, что ведут оборонительную войну, навязанную им против их воли. Их отношение к России показало, какая версия соответствует действительности.

Внутри Германии, разумеется, существовали самые разные мнения, от социалистов, искренне принимавших принцип – без аннексий и контрибуций, до отечественной партии, основанной в сентябре 1917 года Тирпицем и Дитрихом фон Шефером для объединения националистов. Но внутри правящей элиты широкое соглашение относительно целей было скрыто отчаянным несогласием по вопросу средств. Германия должна получить компенсацию за то, что ей пришлось вести войну, в форме территориальной безопасности против будущих нападений другими, что одновременно давало преимущества для будущего нападения на других. На вопрос Кюльмана, зачем необходимо аннексировать так много балтийских государств, Гинденбург ответил: «Для маневров моего левого фланга в следующей войне». Как только Германия достигала военного успеха, что делало союзников более склонными к мирным переговорам, тем больше территорий начинали требовать германские лидеры. Иными словами, «чем больше мы завоевываем, тем дальше мир». Но если солдаты просто брали что хотят, гражданские лица желали, чтобы аннексии выглядели респектабельно, подчиняясь какому-то лозунгу, формуле. Самым удобным для этой цели представлялось «самоопределение». Имелось в виду, что Германия будет контролировать условия, при которых происходит развитие событий. Но поскольку эту тонкость едва ли можно было объяснить широкой публике, националисты яростно атаковали принятие формулы, как предательство интересов Германии.

18 декабря 1917 года совет в Кройцнахе обсудил условия, которые должны были быть навязаны большевикам на предстоящих в Брест-Литовске переговорах. Договор был подписан 3 марта 1918 года. Кайзер не участвовал в проработке и даже не был информирован обо всех сложных деталях переговоров. Его влияние было брошено на поддержку гражданского населения, и в какой-то момент Кюльман даже назвал его «единственным разумным человеком во всей Германии». Но постоянные столкновения между подчиненными тревожили кайзера, и в конце концов он поддался влиянию Верховного командования. В первые дни 1918 года, когда переговорщики прибыли в Берлин для получения инструкций, он принял генерала Гофмана, сделавшего себе имя тремя годами раньше, как автор плана, приведшего к победе Гинденбурга при Танненберге. Гофман, однако, остался на востоке, а Гинденбург и Людендорф взяли на себя Верховное командование. И когда его теперь спросили, что, по его мнению, следует делать, он первым делом попросил извинения и разрешения промолчать. Его отличное знание ситуации на месте убедило его в том, что следует довольствоваться намного меньшим, чем цели, которые сочло важными Верховное командование, находящееся на расстоянии семи сотен миль от театра военных действий. «Когда Верховный главнокомандующий желает услышать твое мнение о любом предмете, твой долг – высказать его, независимо от того, совпадает оно с мнением Верховного командования или нет». Получив такое предупреждение, Гофман предложил, чтобы как можно меньше поляков, которыми, как выяснилось, очень трудно управлять, было включено в Германию. Вильгельм выслушал, счел этот довод разумным и попросил проиллюстрировать свое предложение на карте. Кюльман попросил хозяина, используя карту, не раскрывать, откуда он ее взял, чтобы не вызвать ревность Людендорфа. Вильгельм отмахнулся: «Это вы, дипломаты, вечно завидуете друг другу – среди солдат ничего подобного нет». На совете, имевшем место на следующий день, он показал карту, такую же, как у Гофмана, заявив, что на ней изображено его собственное решение относительно того, где должны пройти границы. Последовало потрясенное молчание, после чего Людендорф заорал, что кайзер не имел права спрашивать мнение подчиненного офицера через головы военных советников. Имперское решение не может быть принято, пока у Верховного командования не будет времени обдумать его. Суть замечания была более оправдана, чем манера его изложения. Вильгельм помедлил и сказал, что подождет результата размышлений.

Все сказанное было передано кайзеру в письме Гинденбурга, составленном Людендорфом. Вильгельм оказался перед выбором: принять их совет или отставку. Уклонившись от немедленного ответа, кайзер поддержал Гертлинга, настаивавшего, что ведение мирных переговоров должно быть предоставлено гражданским лицам, а военные при этом будут выполнять функции технических советников. Он также послал Гинденбургу дружелюбное, но твердое письмо (составленное Кюльманом), в котором объяснял, что их частые разногласия не означают недостаток доверия.

«Вполне естественно, что в самой большой в истории коалиционной войне солдаты и государственные деятели имеют разные взгляды как на цели войны, так и на способы их достижения. Это старое и знакомое явление, которое меня совершенно не удивляет. Ваше право и обязанность – высказывать свои взгляды. Но государственный деятель также обязан излагать мне свой подход к проблеме… Я показал ваше письмо канцлеру и прилагаю меморандум с изложением его взглядов. Лично я с ними согласен и не сомневаюсь: вы и генерал Людендорф почувствуете, что эти взгляды положат конец вашим колебаниям и позволят вам целиком посвятить себя ведению военных действий… Могу обещать, мой дорогой фельдмаршал, вы всегда найдете во мне готового слушателя, и последнее, что мне необходимо, – остаться без ваших ценных советов».

На какое-то время полубогам (так в народе называли генералов) пришлось уступить, но сделали они это с большой неохотой. Не добившись увольнения Кюльмана, они принялись настаивать на увольнении преданного кайзеру Валентини, которого объявили ответственным за сдвиг правительства влево. Разъяренный Вильгельм захлопнул дверь перед лицом Гинденбурга, заявив: «Я не нуждаюсь в ваших отеческих советах». А Людендорфа он назвал преступником, которому больше никогда не подаст руки. Но Валентини выразил готовность принести себя в жертву, чтобы облегчить положение своего хозяина. Его сменил фон Берг, реакционер до мозга костей, влияние которого в последующие месяцы было практически целиком неблагоприятным. По его подсказке заметки Вильгельма на полях стали состоять исключительно из «непрерывного бряцания оружием, презрения к дипломатам и антисемитизма». Как заметил наблюдатель, Германия достигла момента, когда члены личной свиты кайзера диктовали ему столько же, сколько министры правительства.

Позже, во время брест-литовских переговоров, Вильгельм, опасаясь большевистской угрозы своей жизни и пойдя навстречу эстонским землевладельцам, велел Кюльману дать русским двадцать четыре часа на полный отказ от любых претензий на балтийские провинции. Но когда Кюльман тактично запротестовал, Вильгельм не стал настаивать. А когда Троцкий сформулировал свой знаменитый парадокс – «ни мира ни войны», – кайзер принял сторону Верховного командования и военные действия были возобновлены. Кюльман сказал, что не мог игнорировать взгляды Верховного командования на такой вопрос, иначе ему пришлось бы взять на себя личную ответственность за исход войны. Но это вовсе не оправдывает энтузиазм, с которым эти взгляды были приняты. Он назвал Брест-Литовский мир «одной из величайших побед в истории, важность которой будет оценена только нашими внуками». Хотя он почти одновременно возложил вину за кровь, проливаемую на востоке, на «небрежность наших переговоров в Брест-Литовске».

Верховное командование было поставлено в тупик новым видом соперничества, и на его долю выпала судьба, описанная в псалме 105: 15: «И он исполнил прошение их, но послал язву на душу их». Хотя была занята вся Украина, имело место вторжение в Финляндию, Севастополь и Баку, немцы получили только 42 000 вагонов зерна, и процессом его вывоза было занято около миллиона человек. Открытость дипломатии большевиков и финальный отказ спорить относительно германских условий, прежде чем их принять, оставили всех в убеждении, что мир принесен на острие штыка. Тактика Троцкого заставила Кюльмана обнаружить, что термин «без аннексий» трактовался как признание «содействия» самоопределению. Большевистские принципы, которые немцы с таким презрением отвергали, на самом деле принесли им более благоприятный мир, чем тот, подчинение которому они считали неизбежным. Но их шанс получить мир увеличился бы, если бы они были готовы рассмотреть компромисс. Пока они были настроены на победу, им надо было не только вести завоевания на западе, но также прорвать блокаду, а это они могли сделать, только имея снабжение из России. Они должны были рисковать ради высоких ставок, потому что их политические требования не были бы выполнены, окажись ставки низкими.

Еще до того, как они узнали об Октябрьской революции, два диктатора были связаны обязательствами. На конференции 11 ноября 1917 года Людендорф решил поставить все на прорыв союзников во Франции следующей весной, до того, как американцы полностью развернут свои войска. «Это будет грандиозная борьба, – сказал Людендорф кайзеру, – которая начнется в один момент, продолжится до другого и займет много времени. Она будет трудной, но успешной». Вильгельм, не приглашенный на конференцию, решил, предчувствуя дурное, принять ее выводы. В конце концов, лучшего способа одержать верх на поле боя не было видно. Единственной альтернативой военной победы был компромиссный мир, и, даже если предположить, что лидеры союзников готовы к компромиссу (что далеко не точно), силы, престиж которых напрямую зависел от победы, до сих пор господствовали в Германии. Настойчивое требование мира с аннексиями исходило не только от генералов и отечественной партии. Эрцбергер, находившийся под давлением своей собственной партии из-за участия в мирной резолюции, в сентябре 1917 года сказал, что «мы не отказываемся ни от чего, что необходимо для величия Германии, для развития Германии и для свободы Германии в мире». Центральный комитет либералов, критикуя резолюцию, заявил, что «будущая безопасность Германии не может опираться только на международные договора, но должна основываться на силе и могуществе Германии. Без приращения силы на востоке и западе, укрепления нашей позиции как мировой державы за океаном и адекватных репараций мы не сможем чувствовать себя в безопасности от будущих угроз нашему существованию. Нам придется десятилетиями испытывать политический и экономический регресс».

Лидер либералов, выступавший в рейхстаге в январе 1918 года, сказал, что «государственный деятель, вернувшийся с войны без Лонгви-Брие, без Бельгии и без побережья Фландрии, свободного от английской власти, а также без нашего укрепления на Маасе, останется в истории как могильщик германского авторитета».

Представляется в высшей степени сомнительным, что можно было добиться большинства в рейхстаге в любой момент между июлем 1917 и июлем 1918 года, которое проголосовало бы за мир без аннексий и контрибуций.

Как и большинство людей в любое время, Вильгельм был пленником культуры, в которую его поместила судьба и которой он сознательно старался соответствовать. Он мог испытывать внутренние сомнения относительно места назначения, в котором направлялся поезд, но он был не из тех людей, которые стали бы дергать стоп-кран. Кюльман весной 1918 года подверг резкой критике Верховное командование в серии анонимных газетных статей. В одной из них он написал, что «народу Германии остро необходим государственный деятель, который возглавит его. Условия, однако, не таковы, чтобы позволить любому государственному деятелю стать великим». Вильгельм, прочитав эти слова, написал на полях: «Очень правильно. Или он непопулярен в рейхстаге, или в Кройцнахе, или и там и там». Далее Кюльман писал, что отношения между солдатами и гражданскими лицами оставляют желать лучшего. Вильгельм прокомментировал эту фразу следующим образом: «Естественно, обе стороны игнорируют кайзера». Когда фельдмаршал Маккензи представил мрачный доклад о положении на Балканах, Вильгельм выразил свое полное согласие: «К сожалению, я не услышал ничего об этом от своего Генерального штаба». Он уже забыл, как сам отнесся к обращениям императора Карла годом раньше. Такого рода непоследовательность была объяснением его метаний между крайностями. Будь его взгляды относительно будущего Германии ясными и твердыми, кайзер имел бы больше шансов донести их до слушателей и воплотить в жизнь. Но люди обращали все меньше внимания на правителя, идеи которого менялись чаще, чем времена года, и не важно, что иногда они бывали разумными. К сожалению, для Вильгельма, хотя и вполне заслуженно, союзники не сумели вовремя понять, что его хвастовство относительно своей роли в германской политике утратило даже ограниченное значение, которое когда-то имело. С другой стороны, они считали, что взгляды социалистов выражают истинный, хотя и бессильный, голос германского народа. В ответе на предложение папы о посредничестве президент Вильсон ответил: «Цель этой войны – избавить свободные народы мира от угрозы и действительной власти масштабной военной машины, контролируемой безответственным правительством… Эта власть – не германский народ. Это беспощадный хозяин германского народа… Мы не можем считать слово теперешнего правителя Германии гарантией чего-то более или менее длительного, если не будет очевидных свидетельств целей и воли народа Германии, которые примут другие народы мира».

15 марта, чтобы подготовиться к наступлению, Верховное командование перебралось в Спа, где штаб, по иронии судьбы, разместился в отеле «Британник». Соседний замок был подготовлен для кайзера. Атака началась 21 марта и продвигалась успешно, и, хотя потери были огромными, немцы смотрели на жизнь с оптимизмом. Вильгельм, побывавший на фронте, когда его поезд по возвращении въехал на станцию, крикнул ее начальнику: «Битва выиграна! Англичане полностью разбиты!» Еще он сказал, что, если член британского парламента явится, чтобы просить мира, сначала ему придется преклонить колени перед германскими штандартами, потому что это победа монархии над демократией. Вильгельм расстроился, когда германская газета назвала операцию «битвой кайзера», подумав, что это намек на его неучастие в предыдущих сражениях. Гинденбург получил награду, которую раньше получил только Блюхер после Ватерлоо. Но через две недели наступление остановилось, так и не прорвав британские линии. То же самое повторилось севернее – в апреле, и южнее, против французов, в мае.

На протяжении следующих месяцев непоследовательное отношение Вильгельма к войне проявилось еще яснее, чем раньше, и его подтвердил его категорический отказ рассматривать Восточный и Западный фронты вместе. Вот что он говорил о своей будущей политике в отношении России: «Мир между славянами и германцами совершенно невозможен. Только страх перед нами может поддержать мир с Россией. Славяне всегда будут нас ненавидеть и оставаться нашими врагами… Мы должны господствовать на германских землях, чтобы держать Россию подальше от наших восточных границ».

7 июля он с энтузиазмом подтвердил предложение включить Грузию в рейх и подчеркнул важность Закавказья как моста в Центральную Азию и угрозу британским позициям в Индии. В августе он все еще обсуждал, как лучше организовать аннексию Курляндии, и утверждал, что американцы в решении этого вопроса не должны иметь права голоса. 10 сентября он принял Скоропадского, лидера украинских диссидентов, в качестве прелюдии к подписанию союза с его режимом. Примерно в те же месяцы придворный чиновник сказал, что Баллин не должен допускать пессимистических разговоров в присутствии Вильгельма. «Кайзер не должен слышать ничего подобного. Он начинает нервничать». В день тридцатой годовщины своего прихода к власти, 15 июня, он записал, что война – «конфликт между двумя подходами к миру. Будет принят или прусско-германский подход, при котором будут уважаться право, свобода, честь, мораль, или англосаксонский, при котором на трон возведут золотого тельца».

Далее он продолжал скорее с благочестием, чем с убежденностью: «Победа будет за германским подходом». Говорят, что именно с одобрения Вильгельма в конце июня Кюльман, считая, что подготавливает мнение для курса, который он считал неизбежным, намекал в рейхстаге о возможном подходе, необходимом для союзников, чтобы начать мирные переговоры. Консервативный лидер Вестарп немедленно объявил, что «так же, как наш меч завоевал нам мир на востоке, он его обеспечит и на западе». Депутат от центра поддержал этот взгляд, и Штреземан от либералов объявил, что теперь никто не сомневается в победе немцев. Верховное командование, для которого недостаток уверенности Кюльмана уже долгое время был проклятием, снова провозгласило вердикт, что дальнейшее сотрудничество невозможно. На совете в Спа в начале июля Гертлингу пришлось извиняться за своего подчиненного, словно «учителю, приносящему извинение школьному инспектору за плохое сочинение ученика». Кюльмана сменил фон Хинце, который пришел в дипломатию с флота и, хотя выглядел в форме как главный кучер кайзера, считался в основном надежным. Совет подтвердил германские цели аннексии без изменений. 14 июля кайзер отверг предложение отправить президенту Вильсону свои условия мира, а днем раньше все партии рейхстага, кроме независимых социалистов, проголосовали за возвращение военных кредитов.

Только наступление, начатое 15 июля, оказалось неудачным, и контрнаступление союзников, имевшее место тремя днями позже, удалось остановить только с большим трудом. 22 июля Гинденбург посоветовал Вильгельму вернуться в Спа. Кайзер был повергнут в уныние. Он называл себя разгромленным полководцем и просил штабистов отнестись к нему мягко. На следующий день он поведал им, как в бессонную ночь перед ним предстали все его английские и русские родственники, а также министры и генералы, служившие во время его правления (несомненно, во главе с Бисмарком). Только маленькая королева Норвегии была добра к нему. Кайзера особенно тревожил сектор между Альбертом и Мондидье, и именно там 8 августа прорвались британцы. Впервые моральный дух германских воинов оказался подорванным, особенно под напором танков. Людендорф в своих мемуарах назвал этот день «черным днем немецкой армии». Следующие два дня Вильгельм вел себя с достоинством. Он избегал упреков, говорил, что от войск ожидали слишком многого, и поддерживал Людендорфа, желавшего уйти в отставку. Но еще он сказал: «Так может продолжаться бесконечно долго. Мы должны найти способ изменить ситуацию». 13 августа прибыл Хинце. Людендорф признал, что не видит перспектив наступления – противник настроен слишком решительно, – и потому, по его мнению, единственный способ – измотать его грамотной стратегической обороной. Но на совете, собравшемся на следующий день, он предоставил повторять это Хинце, а сам ограничился обличением пораженчества на домашнем фронте. Гинденбург считал возможным удержать войска на французской территории и, в конце концов, навязать мир на германских условиях. Вильгельм успокаивал себя рассказами о проблемах противника и надеждами на то, чего можно добиться на домашнем фронте с помощью пропаганды. Мира следует добиваться переговорами, но начало переговоров лучше отложить на потом, до наступления паузы в сражениях. О капитуляции пока никто не думал. Неделей позже Хинце заверил рейхстаг, что нет «оснований сомневаться в нашей победе. Как только усомнимся, сумеем ли победить, мы будем разгромлены». К этому времени Вильгельм перебрался в Кассель, желая быть ближе к Доне, у которой начались проблемы с сердцем. Как-то раз, когда они сидели на террасе, кто-то принес картину и спросил кайзера, не он ли ее нарисовал. Вильгельм ответил, что нет, и добавил: «Будь у меня талант этого человека, я был бы художником, а не императором и не оказался бы сегодня в таком ужасном положении».

В начале сентября Баллин попытался донести в Вильгельма реалии ситуации, но ему не позволил Берг. Он настоял на своем присутствии на беседе и не допустил обсуждения серьезных вопросов. 10 сентября был проведен пропагандистский эксперимент на домашнем фронте: кайзер прибыл на завод Круппа и выступил перед рабочими. Успех ему не сопутствовал. Новый прорыв британских войск в Аррасе и Камбре привел к приступу невралгии, которая, по собственному признанию кайзера, граничила с нервным срывом. Вильгельм сутки пролежал в постели, после чего объявил себя снова обновленным. К сожалению, такое же лечение было недоступно Людендорфу, которому четыре года непрерывной активности – как, впрочем, всей германской армии и германскому народу – не прибавили оптимизма и энергии. Несколько прошедших месяцев он был подвержен неожиданным припадкам ярости, зато теперь ощущал полное изнеможение. 27 сентября капитулировала Болгария, поставив под угрозу снабжение Германии румынской нефтью. 28 сентября Людендорф сказал Гинденбургу, что единственный способ избежать краха на поле боя – просить перемирия на основе четырнадцати пунктов президента Вильсона. Вместе они на следующий день пошли к хозяину и, вопреки хвастливым предсказаниям, которые так часто делали, признали, что проиграли войну. Перемирие следует заключить немедленно. Вильгельм отнесся к ним с большим вниманием, чем зачастую встречал от них, выслушал без удивления и волнения. Тринадцатью годами ранее он советовал царю, как вести себя в подобной ситуации: «Национальная честь – очень хорошая вещь сама по себе, но только в случае, если вся нация настроена поддерживать ее всеми возможными средствами. Но когда нация показывает, что с нее хватит, и она уверена, что tout est perdu fors F’honneur[74], для правителя разумно – безусловно, с тяжелым сердцем – заключить мир».

Теперь Ники был мертв, и Вилли пришлось столкнуться с кризисом самому. Он сказал штабистам, что предпочел бы узнать все факты заранее. Армия измучена. Баварские и саксонские дивизии сдаются в полном составе. Война окончена, но совсем не так, как можно было ожидать. Хинце было приказано предпринять необходимые шаги. Вильгельм заявил, что германский народ вел себя очень храбро, но его подвели политики.

Неудачей немцы были обязаны не столько политикам или даже солдатам, сколько системе, взглядам на мир. Немцы слишком часто видели, что их энтузиазм разбивается о нехватку железа и людей, что прониклись некритическим восхищением силой. Чтобы получить то, что они считали своим по праву, достаточно было обладать упорством. Такие добродетели, как мужественность, уверенность в себе, смелость и дисциплина, преувеличивались до грани искажения. В итоге нация утратила способность объективной оценки и самих себя, и других народов. Феноменальный прогресс ударил им в головы. Многие пороки, отмеченные в этой книге, – излишние качества, которые требовались от императора, преимущество военных над гражданскими лицами, ложные оценки силы Германии, иллюзия величия военных целей – все это симптомы базового культурного заболевания. На самом деле суждения презираемых гражданских лиц, особенно опороченных социалистов, были, как правило, более здравыми, чем суждения элиты. Но элита была настолько непоколебимо уверена в своей превосходящей мудрости, что многим ее членам пришлось умереть, а остальные оказались дискредитированными, прежде чем альтернативная точка зрения стала политически эффективной. Следствием стало то, что ответственное правительство начало германскую карьеру с воспоминаний о неприятностях и неудачах, и эти воспоминания стали причиной последующих бед.

Теперь наступил судьбоносный момент: старая система больше не могла существовать. Победоносная Антанта сделала ее ликвидацию одной из своих главных целей. Сказав Вильгельму, что необходимо перемирие, Людендорф одновременно объявил Гертлингу, что настало время внесения изменений в правительство или его воссоздания на более широкой основе. Большинство партий рейхстага с растущим нетерпением настаивали на скорейшем внесении перемен, обещанных четырнадцатью месяцами ранее. Хинце заявил, что революция сверху – единственный способ предотвратить революцию снизу. В день, когда Вильгельм отдал приказ о заключении перемирия, он сообщил о своем желании, чтобы германский народ более эффективно, чем раньше, участвовал в управлении своей судьбой. Соответственно, он решил, что мужчины, обладающие уверенностью, должны принимать больше участия в работе правительства. Только вежливые обтекаемые фразы не могли скрыть тот факт, что внутреннее поражение шло рука об руку с внешним. У Вильгельма случился приступ ишиаса, и он был вынужден ходить с тростью. Он выглядел сломленным и старым. Гертлинг не желал принимать участие в дальнейших событиях. Он предвидел, что парламентское правительство будет централизованным, и не желал способствовать унижению Баварии. Следовало найти нового канцлера. Этому процессу совсем не помогал Людендорф, который, желая не допустить прорыв, договорившись о перемирии, вел себя как кот на раскаленной крыше. Ворвавшись в комнату, где кайзер консультировался с Бертлингом, он спросил, готово ли к работе новое правительство, на что Вильгельм ответствовал: «Я не волшебник». Берг, с другой стороны, выказывал небывалую активность, рассуждая о том, кого можно назначить, а кого нет, и в результате оказался в числе отвергнутых.

Первым демократическим канцлером Германской империи стал принц Макс, наследник великого герцогства Баденского, которое уже некоторое время управлялось коалицией либералов и социал-демократов. Несколькими неделями ранее принца убедили предложить свои услуги Вильгельму вместе с программой, включавшей мирные переговоры, как только стабилизируется Западный фронт. Но программа все-таки не дотягивала до полноценной парламентской системы. Предложение в то время было отвергнуто, а когда его все же приняли, его выполнение стало невозможным. Теперь Макс занял свободное место с неохотой. «Я думал, что следует прибыть за пять минут до назначенного часа, но оказалось, что на пять минут опоздал». Он надеялся иметь возможность лично выбрать для себя команду и выступал категорически против поспешного обращения к союзникам. Только еще до того, как он сумел начать эффективно действовать, лидеры партий были призваны, чтобы услышать от представителя Верховного командования заявление, аналогичное тому, что сделал Гинденбург своему хозяину: «Мы больше не сможем победить. Дабы избежать дальнейших жертв, его величество получил совет выйти из боя. Каждый лишний день ухудшает положение и повышает опасность того, что противник поймет, насколько мы слабы». Никто из депутатов не осознавал, до чего дошло дело, и результатом стал ужас. Даже социалист Эберт побелел как бумага и какое-то время не мог вымолвить ни слова. Штреземан выглядел так, словно его ударили. Консерватор Вальдов ходил взад-вперед по комнате, повторяя, что остается только застрелиться (чего он, впрочем, не сделал). Хейдебранд подвел итог одной фразой, которая надолго осталась в истории: «Нас обманули и предали» (Wir sind belogen und betrogen). Независимый социалист Хаасе между тем прокричал: «Теперь они наши!» Поэтому не было споров, когда партии настояли, чтобы большинство кабинета было выбрано из их рядов. А социалисты обусловили свое вхождение в кабинет внесением изменения в конституцию, которое сделало бы должность сравнимой с местом в рейхстаге. Теперь канцлер был ответствен перед рейхстагом, и власть над вооруженными силами перешла от кайзера к министрам. Таким образом, парламентское правительство появилось в Германии как уловка обанкротившегося режима, а не как право, на котором настоял народ. Тем не менее насмешки по этому поводу едва ли уместны. Чтобы настоять на появлении такого правительства раньше, нужна было возможность мобилизовать очень большие силы. То, что состояние общественного мнения не позволяло это сделать, – один из фундаментальных фактов истории Германии. Демократам не хватало не так готовности воевать, как способности убеждать.

Принцу Максу не удалось убедить Верховное командование дать время на подготовку, прежде чем предложить перемирие. Гинденбург, соответственно настроенный Людендорфом, отрицал, что армия может подождать сорок восемь часов. Новое вражеское наступление может начаться в любой момент и привести к катастрофе. Вильгельм его поддержал: «Верховное командование считает перемирие необходимым, а вы здесь не для того, чтобы создавать сложности для Верховного командования». Однако когда Макс Баденский спросил генералов, готовы ли они лишиться Эльзаса-Лотарингии, а также части Пруссии, где живут поляки (что указано в пунктах 8 и 10 президента Вильсона), Людендорф ответил, что они готовы уступить франкоговорящие части Лотарингии, но о сдаче территорий на востоке речи быть не может. Гинденбург даже заявил, что, если условия союзников будут слишком унизительными, он предпочтет сражаться до последнего солдата, что, как постарался объяснить ему министр финансов, не является практичным решением, когда речь идет о 65 миллионах человек. Тем не менее Людендорф был в панике, и просьба о перемирии была спешно отправлена в Вашингтон. Можно ли было чего-то добиться ожиданием, весьма сомнительно. Союзники к этому времени были уверены в победе и считали, что, когда военные действия будут остановлены, возобновить их не будет шанса. Поэтому они старались навязать условия перемирия, которые отдадут Германию на их милость. О переговорах речь не шла.

Первая реакция американцев – потребовать дополнительную информацию. Принимает ли германское правительство все четырнадцать пунктов президента Вильсона? Готово ли оно покинуть все оккупированные территории? Выступает ли оно от имени всего германского народа? Дать ответы на эти вопросы оказалось нетрудно. Но вторая американская нота содержала безошибочные признаки того, что птицы дурных знамений возвращаются домой на свой насест. С одной стороны, торпедирование немецкой подводной лодкой судна «Ленстер», имевшее место после обращения о перемирии, на самом деле стало причиной предупреждения, что, если подобное не прекратится, никаких обсуждений больше не будет. Кроме того, нота напомнила Германии, что одно из условий, которые она приняла, – это «уничтожение в любом месте каждой силы, которая может сепаратно, тайно и по собственному выбору нарушить мир в мире». Сила, которая до тех пор направляла судьбы германского народа, теперь была причислена к таковым. Германский народ мог это изменить, и не могло быть никакого мира, пока этой перемены не будет. Получалось, что мир по большей части зависел от точности и адекватности заверений, данных по этому фундаментальному пункту. Третья нота была еще проще и яснее. Единственной формой перемирия, приемлемой для союзников, была та, которая исключала любое возобновление военных действий. И если это будет так и немцы теперь заявляли, что в их системе государственного управления проводятся перемены, рассчитанные на длительную перспективу и имеющие большое будущее, какая может быть дана гарантия, что перемены будут постоянными, а новое правительство – эффективным?

«Очевидно, что германский народ не имеет средств влияния, чтобы заставить военное командование империи уступить народной воле. Власть короля Пруссии, контролирующего политику империи, до сих пор несомненна. Инициатива остается у тех, кто и ранее был хозяином Германии… Народы мира не хотят и не могут верить слову тех, кто ранее осуществлял политику Германии… Если правительство Соединенных Штатов должно иметь дело с военным властями и монархами-автократами Германии сейчас или если есть вероятность общения с ними позже… оно должно требовать не мирных переговоров, а капитуляции».

Примерно в это время князь Эрнст Гогенлоэ писал из Швейцарии Максу Баденскому, что Вильгельм «считается воплощением всех реальных и вымышленных жестокостей этой войны и самым упорным противником любых ограничений императорской власти». Картину, хотя и неверную, нельзя было назвать несправедливой. «Есть только один человек, хозяин этой империи, и другого я не потерплю». «Баланс сил в Европе – это я, поскольку германская конституция оставляет решения, касающиеся внешней политики, мне». «Ясно, что Грей понятия не имеет, кто на самом деле здесь правит и что хозяин – это я». Между тем, каким бы ни было несогласие Вильгельма с военными и крайне правыми во время войны, он никогда не делал это несогласие явным. Более года рейхстаг, по-видимому, был готов к конституционной реформе и компромиссному миру, но оказался бессильным. Вильгельм его не поддержал. Возможно, вину за то положение, в котором оказалась Германия, можно возложить не только и не столько на кайзера, сколько на многих других личностей, – но высокий ранг имеет не только привилегии, но и ответственность. Повышенное внимание союзников к имперскому символу имело смысл, поскольку император (и, в еще большей степени, король Пруссии) был настолько значимой и неотъемлемой частью имперского истеблишмента, что его исчезновение стало бы знаком ликвидации могущества старого правящего класса.

Да и союзники не без оснований отнеслись с подозрением к подлинности германской конверсии. На самом деле Макс Баденский в этот период играл роль честного человека, движимого заботой об интересах общества. Только его рождение и многочисленные свидетельства, касающиеся его взглядов, не позволяют немедленно идентифицировать его как неутомимого борца за свободу народа. В это самое время французская газета опубликовала письмо, в котором десятью месяцами ранее Макс Баденский презрительно отзывался о бессильном парламентаризме и демократических слоганах и описал мирную резолюцию 1917 года как «уродливый отпрыск страха и берлинской летней жары». Вице-президенты были те же, что при Бертлинге, военный министр был генералом. Попытки людей вроде Эрцбергера (министр в кабинете Макса) примирить мирную резолюцию с урегулированием, наподобие брест-литовского, серьезно отразились на германской репутации честности и добросовестности. И, подозревая, что запрос о перемирии может быть просто уловкой для обеспечения передышки, союзники некомфортно близко подошли к пониманию менталитета Верховного командования.

Прочитав вторую американскую ноту, Вильгельм сразу понял, что она означает. «Лицемер Вильсон наконец сбросил маску. Его цель – свалить мой дом, уничтожить монархию». Дона возмущалась «наглостью заморского выскочки, который посмел унизить монарший дом с вековой историей служения народу и стране». Кайзер заявил баварскому послу, что знал многих людей, желавших его ухода, но «потомок Фридриха Великого не отречется». Он с презрением говорил о царе, который с готовностью отказался от трона. И хотя все больше и больше ответственных людей в Германии приходили к выводу, что отречение неизбежно, группы людей, делавших его неизбежным, все еще отказывались его рассматривать. Консервативная газета написала, что союзникам, скорее всего, не чужды глубины предательства, если они ожидают, что народ «покинет династию, которая была творцом его величия на протяжении всей долгой и славной истории». Многие утверждали, что, если кайзер уйдет, армия развалится. Людендорф к этому времени успокоился, перестал бояться внезапной катастрофы и заговорил о возобновлении наступления весной. Истинная сущность того, что он принес своему монарху и своей армии, начала доходить до него, и он в ужасе отшатнулся от перспективы капитуляции. Третья американская нота подвигла Верховное командование на отрицание того факта, что оно когда-либо вело речь о немедленном перемирии, хотя предусмотрительный Макс Баденский зафиксировал это требование на бумаге. Недовольное этой доказуемой неправдой, Верховное командование разослало всем армейским командирам телеграмму, описывающую предлагаемые условия как «неприемлемые для нас, солдат» и предписывающую «сопротивляться всеми имеющимися средствами». До того, как телеграмму удалось перехватить, один из независимых социалистов, который случайно оказался телеграфистом, сумел переправить ее своим лидерам в Берлине.

Конституционный закон, передающий вооруженные силы под командование министрам, как раз обсуждался в рейхстаге, так что действо Верховного командования стало открытым вызовом новой системе и тем самым поводом, который, если попытаться его замять, убедит союзников, что новое правительство не обладает реальной властью, на которую претендует. Принц Макс отправился прямо к кайзеру и сообщил ему, что, если Людендорф не будет уволен, весь кабинет подаст в отставку. Оружие, которое Верховное командование использовало, чтобы свалить Бетмана, Валентини и Кюльмана, теперь обернулось против самих военных. Ведь именно теперь, открыто признав свои неудачи, они стали расходным материалом. Вильгельм писал: «Много недель я трудился не покладая рук, чтобы сплотить все группы людей в единый фронт. И теперь вся конструкция вот-вот рухнет. И все же так не должно быть – чтобы подобный манифест появился без нашего – моего и канцлера – ведома. И я не вижу другого выхода, кроме как согласиться с требованием канцлера».

26 октября Гинденбург и Людендорф были вызваны к Вильгельму в Берлин, и тот говорил с ним в таких выражениях, что генерал сразу предложил отставку, которая была немедленно принята. А отставка Гинденбурга принята не была. Макс опасался, что его уход станет последним ударом по армейской морали. «Операция закончена, – сказал кайзер. – Я разделил сиамских близнецов». Новым генерал – квартирмейстером стал Тренер, который в свое время изрядно польстил Вильгельму, держа его в курсе создания полевых железных дорог, и с тех пор демонстрировал административный гений, организуя производство военного снаряжения и выкачивая ресурсы Украины.

27 октября император Карл написал Вильгельму, что Австрия приняла решение прекратить военные действия и заключить мир. Эта новость подтолкнула кабинет Макса Баденского к решению согласиться с требованиями американцев, и кайзеру пришлось согласиться. Снутри Германии создавались условия, подрывавшие положения, на которых основывалась политика кабинета. Немцы с удивительной стойкостью держались в течение четырех долгих лет. Но им помогала надежда сделать свою страну великой. Как только перспективу успеха у них отобрали, причем почти без предупреждения, они стали задавать резонный вопрос: почему они должны и дальше терпеть холод, голод и болезни. Социалист Шейдеман (теперь ставший министром) облек их мысли в слова, которые стали еще известнее двадцатью семью годами позже: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Как и в России, большинство людей желали одного – мира. Партии левого крыла, поддерживаемые русским посольством, без колебаний обещали обеспечить мир, как средство прихода к власти. Борьба насмерть, как альтернатива капитуляции, больше никого не привлекала. Вопросу мира сопутствовал вопрос отречения. Хотя союзники больше не уточняли принципы, изложенные в американских нотах (имя кайзера в тексте не упоминалось), люди стали говорить, что, если Вильгельм уйдет, народ получит честный мир. Министры, начавшие обдумывать отречение еще 6 октября, быстро пришли к такому же выводу. Единственная надежда для трона заключалась в отречении кайзера и кронпринца в пользу одного из сыновей последнего. Если это сделать, появлялась хорошая перспектива широкой поддержки (включая большинство социалистов) конституционной монархии с регентом. Но независимые социалисты стремились к республике, и, если люди поверят, что это скорейший путь к миру, они поддержат.

Проблема заключалась в том, кто возьмет на себя инициативу в этом опасном предприятии. Максу – принцу и родственнику – было бы неудобно поднимать вопрос, даже не заболей он в критический момент инфлюэнцей. Он весьма нерадиво продолжал информировать Вильгельма об общей ситуации и использовал самых разных посредников, утверждая, что, чем дольше откладывается отречение, тем меньше шансов спасти монархию. Вильгельм быстрее понял намек, чем сделал выводы. Он был до глубины души оскорблен отказом кабинета опубликовать письмо и декрет, посланный им 28 октября и обещающий полную поддержку и кабинету, и конституционным реформам. В ночь на 29 октября он поддался натиску Доны и фон Берга (который продолжал маячить на заднем плане) и отбыл из Потсдама, как выяснилось. Навсегда, в Спа. Его свита полагала, что в штабе он будет в большей безопасности и не станет подвергаться такому сильному давлению в вопросе отречения, поскольку Гинденбург никогда на это не согласится. «Правительство принца Макса, – сказал он по прибытии, – пытается вышвырнуть меня вон. В Берлине у меня меньше возможностей противостоять ему, чем среди моих генералов». Это бегство не только не пошло на пользу монархии, но, вполне возможно, оказалось для нее фатальным. Останься Вильгельм в Берлине, прислушиваясь к аргументам гражданских министров и наблюдая за развитием событий в столице, он мог бы отречься вовремя и не допустить провозглашения республики. С другой стороны, оставаясь там, он мог попасть в руки революционеров. Тогда он не сумел бы скрыться из Германии и не оказался в безопасности от союзников, требовавших его сдачи.

Шейдеман уже просил Макса поставить вопрос об отречении перед кабинетом, но согласился подождать, пока будет сделана очередная попытка добиться добровольного ухода. Поиск эмиссаров продолжался, но все находили повод для отказа. 31 октября вопрос был вынесен на осуждение кабинета. Четыре его члена посчитали отречение желательным и неизбежным. Два других (один из них – Эрцбергер) думали, что это дело следует оставить союзникам. Военный министр опасался влияния отречения на моральный дух армии. Наконец, прусский министр внутренних дел доктор Древе согласился направиться в Спа, где 1 ноября сообщил Вильгельму о нарастающих требованиях его ухода и указал на возможные последствия задержки. Вильгельм лично описал беседу в письме к другу: «Я сказал: „Как могло случиться так, что вы, прусское официальное лицо, один из моих подданных, который присягал мне на верность, имеете наглость появиться передо мной с подобным требованием?“ Ты бы видел, как он моментально лишился уверенности и смутился. Такого он не ожидал и сделал низкий поклон. „Хорошо, предположим, я так и сделаю, – сказал я. – А что тогда будет дальше? Как это видите вы, административный чиновник? Мои сыновья заверили меня, что ни один из них не займет мое место. Так что весь дом Гогенцоллернов уйдет вместе со мной?“ Ты бы видел его испуг! Этого он опять-таки не ожидал. Он и все премудрое правительство в Берлине. „Кто станет регентом при двенадцатилетнем ребенке, моем внуке? Возможно, имперский канцлер? Насколько я знаю, в Мюнхене его не имеют ни малейшего намерения признавать. Что тогда будет?“ „Хаос“, – ответил он и снова поклонился. Ты видишь, достаточно задать вопрос таким бестолковым людям и продолжать настойчиво их спрашивать, чтобы стала очевидной их пустоголовость и смятение. „Хорошо, – сказал я. – Позвольте мне сказать, какую форму примет хаос. Я отрекаюсь. Все династии уходят вместе со мной. Армия остается без лидеров. Фронтовые войска разваливаются и бегут за Рейн. Недовольная банда вешает, убивает и грабит – помогает врагу. Поэтому я не намерен отрекаться. Король Пруссии не может предать Германию. Я не намерен покидать трон только потому, что этого хотят несколько сотен евреев и тысяча рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине“. Когда он собрался уходить, я вызвал к себе фельдмаршала и первого генерала-квартирмейстера. Гинденбург напрямую сказал ему то же самое. А Грёнер – шваб, то есть житель Южной Германии, веселый маленький человечек, набросился на Древса, как дикий кот… Хорошо я правил или плохо, в данный момент не важно, пусть даже в основном плохо. Но я прожил шестьдесят лет, и тридцать из них провел на троне. В одном мне нельзя отказать – в опыте! Кто займет мое место? Знаменитый Макс Баденский?»

На следующий день кайзер встретился с Хинце, который, покинув должность с Гертлингом, стал представителем министерства иностранных дел в Спа, и обсудил с ним планы повести армию обратно в Германию. «Мы скоро увидим, поможет ли Англия в борьбе с большевизмом». Хинце осторожно объяснил желательность появления Верховного главнокомандующего в войсках. Три дня Хинце отсутствовал, но, когда они встретились вновь, кайзер с энтузиазмом рассказал, как восторженно его встретили фронтовики, хотя на самом деле ему позволили посетить только базовые склады на линиях связи. Но однажды вечером несколько бомб упало рядом с королевским поездом, и за ужином зашла беседа о смерти. Вильгельм пренебрежительно говорил о людях, которые боятся смерти, и, напрягши память, процитировал:

Трус и до смерти часто умирает,

Но смерть лишь раз изведывает храбрый.

Из всех чудес, что видел я в природе,

Необъяснимее всего лишь то,

Что людям смерть страшна, хотя все знают,

Что все ж она придет в свой час урочный.

Когда он вернулся в Спа, его ожидали плохие новости. Британцы снова прорвались 4 ноября, и Тренер сказал канцлеру, что придется поднять белый флаг. А 30 октября на попытку отправить флот в море (предпринятую без ведома правительства) последовал отказ моряков выполнить приказ. Начали работать военные трибуналы, что привело к революции, и 4 ноября мятежные моряки захватили Киль. Восстание быстро распространилось на другие порты и по всей Германии. Например, 7 ноября Курт Эйснер провозгласил республику в Мюнхене. Как показали последующие события, число людей, жаждущих радикальной переделки общества, бесконечно мало, но, пока они обещали мир, который не могло обеспечить правительство, измотанные войной рабочие, солдаты и крестьяне стекались под их знамена. Офицеры, которые вещали о том, что предпочитают смерть унизительной капитуляции, напросились на проблемы от собственных солдат. На самом деле штаб не мог больше ошибаться. Именно присутствие кайзера, а вовсе не его отречение угрожало моральному духу армии. Соответственно, 7 ноября министры-социалисты принца Макса заявили ему, что, если Вильгельм в течение двадцати четырех часов не уйдет, тогда уйдут они. Передав эту информацию в Спа, Макс предложил в качестве компромисса, чтобы Вильгельм объявил о своем намерении отречься сразу после подписания перемирия, переговоры о котором как раз начинались. Но Вильгельм отказался и объявил о намерении остаться со своими войсками. Он велел разработать план возвращения с ними в Германию для восстановления порядка.

Мир, который он знал, рушился вокруг него. Это был мир дисциплины и почтения, внешних признаков лояльности и бескорыстия, на которых строилась Германская империя и на которые могли рассчитывать ее правители. Один из самых крупных недостатков разрушающейся культуры заключался в том, что она принимала как нечто само собой разумеющееся желание и готовность простых людей подчинить свои интересы общему благу и предала этих людей, используя их верность в ошибочных целях. Вильгельм определенно понимал свою ответственность за благосостояние подданных. Его неопубликованная прокламация от 28 октября завершалась словами: «Назначение императора – служить своему народу» (Das Kaiseramt ist Dienst am Volke). Однако, как многие власти предержащие, он ждал, что люди примут его трактовку того, что для них лучше. Он позволил себе жить в вымышленном мире, где обусловленные вещи считались постоянными. Суровая реальность начала разрушать иллюзии, однако процесс еще был далек от завершения. Тот факт, что гражданское население повернулось против него, подтвердил мнение кайзера о социалистах. Но ему еще предстояло понять, что армия состоит из людей, хотя и в форме, и дисциплина – понятие психологическое, а не материальное. К 8 ноября этот факт осознали уже почти все в штабе. Только фельдмаршал, единственный человек, слово которого оставалось решающим, не изменил своей позиции.

Человеком, повлиявшим на пересмотр взглядов Гинденбурга, был веселый шваб Грёнер. После разговора с Древсом генерал (который вернулся из России только в конце октября) был то на фронте, то в Берлине. Увиденное его убедило, что положение непригодно для обороны. Войска внутри Германии не были готовы подавлять революцию; войска на фронте не были готовы сражаться с врагом. Повсеместно создавались советы рабочих и солдат, в руках которых быстро оказались все линии связи. Снабжения могло хватить еще на несколько дней. Крах Австрии оставил беззащитным весь Юго-Восточный фронт. Переговоры о перемирии велись, однако тяжесть его условий еще была неизвестна. Возможности сопротивления были исчерпаны. Грёнер считал, что кайзер должен отправиться на передовую и там, если возможно, погибнуть. Но только свита пришла в ужас от этой идеи, да и Гинденбург не одобрил связанных с ней рисков. Дело в том, что риск захвата кайзера врагом или мятежными войсками был намного серьезнее и вероятнее, чем гибель. В любом случае для такого исхода, вероятнее всего, уже было слишком поздно. Бои практически завершились. О возвращении армии в Германию, чтобы восстановить там порядок, не могло быть и речи. Помимо военных и логистических трудностей, существовали еще и психологические – войска отказались бы исполнять приказ. Постепенно даже Гинденбург, державшийся до последнего, осознал, что Вильгельм должен отречься и отправиться в ссылку. А главное, его необходимо спасти от участи царя. Тем не менее постоянно учащавшиеся сообщения из Берлина, требовавшие отречения, все еще встречались бескомпромиссными отказами. Кайзера следовало убедить, что на свою армию он больше не может рассчитывать, на ту самую армию, о которой он в начале своего правления говорил: «Я и армия принадлежим друг другу, мы рождены друг для друга и будем друг за друга держаться и жить по Божьей воле, будь то мир или буря. За славу и честь армии я должен отвечать перед предками, которые смотрят на нас с небес». И однажды ночью избранные командиры армейских подразделений были вызваны в Спа. Им было приказано явиться рано утром в штаб. Той же ночью в Спа прибыл голландский генерал.

Осенний день 9 ноября был хмурым и сырым. Густой туман опустился на виллу, которую Вильгельм занимал после возвращения из Берлина. С деревьев капало, последние листья, медленно кружась, опускались на землю. Вильгельм встал рано и стал просматривать прибывшую ночью почту. Среди нее была телеграмма от принца Макса, в которой было сказано, что, если не последует отречения, империя окажется «без канцлера, без правительства, без парламентского большинства, совершенно не способной к переговорам». Прочитав ее, кайзер написал на полях: «Это уже произошло». Это была последняя заметка его правления.

После завтрака он, как обычно, отправился на прогулку со своим адъютантом, с которым заговорил об опасности революции. «Остается надеяться, что противник, в конце концов, увидит опасность для всей европейской цивилизации, если Германия окажется во власти большевизма». Кайзер уже видел себя во главе белого крестового похода. «Мы преодолеем сиюминутные трудности молниеносными действиями». Прогулка была прервана известием, что прибыли Гинденбург и Грёнер. Кайзер принял их в комнате, выходящей окнами в сад, которая была недостаточно протоплена. Дрожа от гнева и холода, Вильгельм, стоя у камина, потребовал от фельдмаршала доклада. Но тут непоколебимого, как скала, вояку одолели эмоции. Он попросил отставки, поскольку считал несовместимым с честью прусского офицера сказать королю то, что должно было быть сказано. Тогда в разговор вступил Грёнер и изложил некоторые подробности. Речь шла о невозможности в дальнейшем полагаться на армию, которая не готова продолжать бои. Растерянно оглянувшись, кайзер увидел выражение упрямого несогласия на лице фон Шуленбурга, начальника штаба кронпринца, недавно прибывшего с передовой. Когда ему было предложено высказать свое мнение, Шуленбург заявил, что мнение Грёнера о войсках на передовой ошибочно. Многие из них вполне надежны, а не самые надежные проявят себя хорошо при твердом командовании. Потребуется не так много времени, чтобы собрать верные войска, которые возьмут под контроль коммуникации. После этого вмешался седовласый адъютант Вильгельма – фон Плессен: «Его величество не может тихо и безропотно капитулировать перед революцией. Следует немедленно организовать экспедицию против Ахена и Вервье».

Грёнер объяснил, что делать это уже слишком поздно. Армия настолько ненадежна, что приказ сражаться в тылу вызовет бунт и кровопролитие.

И Вильгельм отступил. Он не желал быть ответственным за гражданскую войну. Он подождет подписания перемирия, а потом поведет войска обратно в Германию.

Тренеру пришлось развеять последние иллюзии: «Армия вернется дисциплинированно домой, но не под командованием вашего величества».

Глаза кайзера вспыхнули. Он подошел к Тренеру и язвительно проговорил: «Я требую, чтобы все это было изложено в письменном виде. Пусть все генералы укажут черным по белому, что армия больше не подчиняется своему Верховному главнокомандующему. Разве солдаты не принимали присягу?»

Вопрос, заставивший замолчать Древса, получил моментальный и вполне реалистичный ответ: «В такой ситуации клятвы и присяги бессмысленны».

Шуленбург снова запротестовал, но Грёнер, которому предложили объяснить разницу, только ответил: «У меня другая информация».

В этот момент позвонил принц Макс из Берлина. На самом деле телефон в то утро использовался практически постоянно. Там началась революция. Рабочие покинули заводы и фабрики и двинулись к центру города. Войска братались с ними. Только немедленное объявление об отречении могло спасти ситуацию. Вильгельм не был готов принять доклад, который посчитал результатом паники. Он пожелал услышать доклад военного губернатора. Затем он вышел в сад вместе с генералами. Там они некоторое время беседовали, стоя группами между клумбами с увядшими цветами.

Прибыл Грюнау из министерства иностранных дел. Накануне ночью канцлер поручил ему донести до Вильгельма, что, если накануне подписания перемирия начнется гражданская война, вина будет лежать на человеке, который упрямо держится за трон, а отречением он заслужит благодарность народа. Вильгельм подтвердил желание избежать гражданской войны. Только он был убежден, что отречение приведет к провозглашению республики, и это отдаст Германию на милость врагов. Демократическое правительство в последние месяцы не сделало ничего, чтобы противостоять течениям мысли, направленным против монарха и монархии. Однако он с готовностью согласился на все планы реформ, равно как и на все перестановки кадров. Но только созданное таким образом правительство всего лишь вяло плелось за социалистами, чей лозунг был «абсолютная власть». Вильгельм выразил готовность отречься, если такова воля германского народа. Он правил достаточно долго и знал, что задача монарха неблагодарна. Он не имел намерения держаться за власть. Он исполнил свой долг, не покинув свой пост и отказавшись оставить свой народ и армию. Теперь пусть другие докажут, что смогут справиться лучше.

Прибыл кронпринц. Он нашел отца крайне взволнованным. Его лицо было искажено и дрожало. Сообщения из Берлина поступали постоянно, каждое мрачнее предыдущего. Фон Плессен предложил, чтобы Вильгельм отрекся как император, но остался королем Пруссии. Тот факт, что такой шаг является конституционной бессмыслицей и может лишь обострить, а не облегчить ситуацию, не помешал с радостью за него ухватиться. Пусть другие немцы делают, что хотят. Прусские солдаты останутся верными своему королю. Со всей поспешностью призвали полковника Хейе, который опрашивал офицеров в штабе. Их спросили, может ли император надеяться восстановить контроль над Германией силой, явившись туда во главе войска. На этот вопрос только один человек ответил положительно, а двадцать три офицера ответили «нет». Пятнадцать человек воздержались. Второй вопрос – пойдут ли войска против большевиков в Германии. Восемь человек ответили «да», девятнадцать – «нет», двенадцать воздержались. После этого выборку посчитали непредставительной, а вопросы неубедительными. Однако, учитывая обстоятельства, это был относительно разумный способ получить более или менее надежную информацию. Хейе подвел итог следующим образом: «В настоящее время войска не пойдут против врага, даже во главе с его величеством. Они не пойдут на большевиков. Они хотят только одного – перемирия, причем как можно скорее. Только под командованием своих генералов армия вернется на родину. Если ваше величество желает идти с ними, солдаты не станут возражать. Но армия больше не станет воевать».

Последовало долгое молчание. Из дома вышел Хинце. Он сообщил, что ситуация в Берлине настолько тревожная, что тянуть с отречением больше нельзя. Вильгельм побледнел, сжал губы и коротко кивнул. Он поискал глазами Гинденбурга, но фельдмаршал ничем не мог его утешить. Хинце было поручено сообщить канцлеру, что Вильгельм готов отказаться от императорского трона, если только так можно избежать гражданской войны, но останется королем Пруссии и не оставит армию. Фон Шуленбург заявил, что, делая столь судьбоносное заявление, нельзя полагаться только на память, и была создана специальная комиссия для его формулировки. Остальные собрались в доме на импровизированный ланч, который был сервирован «в светлой комнате на столах, украшенных цветами, но сидели за ними люди во власти тоски и отчаяния».

Хинце принес проект заявления на подпись. Затем он подошел к телефону и стал зачитывать его кому-то в Берлине, получив ответ, что такой ограниченный документ бесполезен. Тем не менее он дочитал его до конца, после чего ему зачитали из Берлина другой документ. Принц Макс, поверив, судя по ответам на его более ранние телефонные обращения, что отречение – дело нескольких минут, в 11:30 передал в германское новостное агентство сообщение об отречении и кайзера, и кронпринца. Как только он это сделал, в канцелярию прибыли социалисты и потребовали передать ее Эберту.

Ярости Вильгельма не было границ. Он так никогда и не простил принца Макса. «Предательство, господа! Явное возмутительное предательство. Я король Пруссии и останусь королем. И как король Пруссии, я останусь с моими войсками». С лихорадочной поспешностью он стал заполнять телеграфные бланки – один за другим – протестами. Хинце, Плессен и Шуленбург получили приказ отправиться к Гинденбургу (который уже вернулся в свой штаб) и рассказать ему о заявлении Макса и реакции Вильгельма. Кронпринц отправился в свое расположение в полной уверенности, что отец останется в Спа. А на ступенях рейхстага Шейдеман только что провозгласил республику.

Но когда делегация прибыла к Гинденбургу и обсудила с ним ситуацию, было решено, что берлинское заявление придется принять, во всяком случае на какое-то время. Разумеется, следует зафиксировать протест относительно того, как оно было получено. А Вильгельму следует посоветовать покинуть страну, чтобы оказаться вне досягаемости ненадежных войск. Лучше всего ему отправиться в Голландию. В пять часов Гинденбург с большой неохотой вернулся на виллу кайзера, чтобы рассказать хозяину о принятых решениях. Примерно в это же время Карл Либкнехт вышел на балкон берлинского замка и вывесил на нем красный флаг, тем самым выполнив пророчество, когда-то сделанное Посадовским Бюлову.

Вильгельм все еще кипел от ярости. Вернувшуюся делегацию он приветствовал словами: «Как, вы уже снова вернулись?» С Грюнером он разговаривать отказался: «Вы всего лишь генерал Вюртембурга!» Но от Гинденбурга отмахнуться не удалось. «Я не возьму на себя ответственность за то, что мятежные войска поволокут ваше величество в Берлин и передадут революционному правительству. Поэтому вынужден дать вашему величеству совет отречься и отправиться в Голландию». Хинце попросил отпустить его, чтобы немедленно начать переговоры с голландцами. Кайзер гневно вопросил: «Вы считаете, что я неспособен остаться с войсками?» Но это был уже последний всплеск страстного темперамента, который пытается свыкнуться с неизбежным. И уже через несколько минут необходимое разрешение было дано.

Следующими посетителями стали адмирал Шеер, начальник морского штаба, и еще два моряка. Им Гинденбург поведал о событиях. Шеер объявил о своем согласии, поскольку на флот больше полагаться нельзя: «У меня больше нет флота, адмирал. Флот подвел меня». С этими словами Вильгельм удалился в свой кабинет и захлопнул дверь. Предположительно именно в это время он написал кронпринцу:

«Мой дорогой мальчик!

Поскольку фельдмаршал не может гарантировать мою безопасность здесь и не уверен в надежности войск, я решил, после напряженной внутренней борьбы, оставить дезорганизованную армию. Берлин потерян. Он в руках социалистов, и там сформировано два правительства, одно с Эбертом в роли канцлера, другое – независимыми социалистами. Пока войска не отправятся домой, я рекомендую тебе оставаться на своем посту и постараться сохранить сплоченность войск. Видит Бог, я верю, что мы еще встретимся!»

Твой раненный в самое сердце отец,

Вильгельм».

Последовало пять часов нерешительности. Сообщив своим адъютантам, что он останется в Спа, Вильгельм послал фон Плессена предупредить Гинденбурга, что он уедет в Голландию на следующий день. Затем он покинул виллу, чтобы, как обычно, пообедать в своем королевском поезде. Прибыв туда, он получил сообщение от сына, Эйтеля Фридриха, находившегося в Берлине. Тот сообщал, что, несмотря на бурные события, Дона в порядке и хорошо себя чувствует. «Вот видите, – сказал кайзер, – моя супруга остается дома, а меня вы уговариваете ехать в Голландию. Я не сделаю ничего подобного. Капитан не покидает тонущий корабль». Несколькими минутами позже фон Плессен сказал персоналу, что приказ об отъезде остается в силе. За ужином вроде бы было принято решение остаться. А около 10 часов вечера позвонил Грюнау и от имени Гинденбурга и Хинце сообщил о быстром ухудшении обстановки. Восстания в Ахене и Эйпене могли перекинуться на Спа – появилась информация, что туда направляются мятежные войска. Путь на передовую, так же как и дорога обратно в Германию, был перекрыт. Открытым оставалось только северное направление – в Голландию, да и то, скорее всего, не надолго. Кайзер немного помедлил и решительно заявил: «Значит, так тому и быть. Но не раньше завтрашнего утра». С этими словами он отправился спать.

Относительно самого путешествия многое остается туманным. Возможно, так было задумано изначально, чтобы снизить риск вмешательства извне. Отъезд был назначен на 5 часов утра. Поезд отошел от перрона в 4:30. Напрямую до голландской границы было около 20 миль, но железная дорога шла окольным путем. В два часа ночи шофер кайзера, ночевавший в Спа, был разбужен. Ему приказали подготовить машины кайзера, убрав с нее все опознавательные знаки, для долгого путешествия. Конвой из десяти машин выехал из Спа одновременно с поездом, и вскоре встретился с еще одной машиной, ехавшей в противоположном направлении. В ней были Вильгельм и три офицера. Все они пересели в машины конвоя, который достиг Эйсдена, что к югу от Маастрихта в десять минут восьмого безрадостного воскресного утра. Всю дорогу Вильгельм был предоставлен своим мыслям.

Двадцатью семью годами ранее кайзер встал из-за стола в Белом зале берлинского замка, чтобы произнести речь на большом ужине, на который были приглашены военные. Кто-то сообщил ему тревожную информацию о передвижениях русских войск, и он считал в этом случае уместным твердый тон. Едва ли он помнил, что тогда говорил, стоя на голландской границе тем ранним ноябрьским утром. Но разительный контраст между двумя событиями стал хорошим ключом к мыслям, которые, должно быть, тревожили его, когда наступил момент истины.

«Солдат и армия, а не парламентское большинство и их решения объединили Германскую империю. Мы живем в серьезные времена, и впереди нас могут ждать еще худшие… Но что бы ни случилось, давайте высоко нести наше знамя и наши традиции, памятуя слова и деяния Альбрехта Ахилла, который сказал: „Я не знаю более достойного места, чтобы умереть, чем среди моих врагов“. Это и моя сокровенная мысль, на которой основана моя непоколебимая уверенность в преданности, отваге и стойкости моей армии!»

В те недели, что предшествовали перемирию, германская элита обнаружила себя в положении, хорошо знакомом демократам, – когда нет возможности повести нацию за собой. Непривычный опыт вызвал раздраженный гнев. И в то время, и впоследствии представители элиты говорили, что, если бы больше людей сохранило присутствие духа, проявило уверенность и решительные лидерские качества, катастрофы можно было избежать и обеспечить «честный» мир. Они не могли ошибаться сильнее. К осени 1918 года Германия уже была разгромлена в военном отношении. Если бы удалось сохранить порядок внутри страны, она могла бы воевать до весны, однако опыт 1945 года показывает, что это маловероятно, особенно как прекратились поставки нефти. Как только центральные державы начали сдавать позиции, союзники принялись настаивать на полной капитуляции. Германская армия была разбита на поле боя и, возможно, была вовлечена во вторжение союзников в Германию. Но мнение, что гражданское общество подвело армию, как и то, что армия сдалась еще до того, как была разбита, являются двумя дополнительными симптомами искаженного мировоззрения, о котором уже говорилось как о первичной причине катастрофы.

Глава 12

На отдых

Прибытие небольшой группы людей на пограничный пункт не могло стать полным сюрпризом для голландского правительства, поскольку некие туманные намеки делались уже несколько дней. И все равно оно застало голландцев врасплох. Вильгельму и его свите пришлось шесть часов ждать в лишенной мебели приемной, после чего прибыл специальный поезд кайзера, и их всех разместили там. В это время велись лихорадочные поиски более постоянного жилища. На следующий день прибыла делегация из Гааги. В ней был германский посол, которому Вильгельм заявил: «Я сломленный человек. Как я могу начать жизнь снова? У меня нет перспектив. Мне больше не во что верить». Было объявлено, что граф Бентик, как и Вильгельм, рыцарь Святого Иоанна, согласился принять его в замке Амеронген. «Кто этот Бентик? Не думаю, что я его знаю». Прибытие такой большой группы, разумеется, создавало определенные неудобства. Но умение Вильгельма располагать людей к непринужденному общению не покинуло его. Когда машина под проливным дождем въехала в ворота, кайзер повернулся к хозяину и сказал: «А теперь дайте мне чашку хорошего английского чая» (и получил ее вместе с шотландскими булочками).

28 ноября прибыла Дона, совершив неспокойное путешествие из Берлина, и в тот же день Вильгельм урегулировал ситуацию, подписав официальный акт об отречении и освободив всех своих слуг, военных и гражданских, от клятвы верности. Кронпринц, добравшийся до Голландии 12 ноября, тоже отказался от своих прав.

В статье 27 Версальского мирного договора германскому императору было предъявлено обвинение в преступлении против международной морали и нарушении святости договоров. 4 июля 1919 года Верховный совет в Париже принял решение о привлечении его к суду. В январе 1920 года страны-победительницы обратились к голландскому правительству с требованием о выдаче кайзера и получили отказ. С кайзера только было взято обещание впредь воздерживаться от политической деятельности. Таким образом, изгнанники не понесли никакого наказания – если не считать того, что к ним однажды ворвались, в лучших традициях Дикого Запада, несколько американских офицеров, проявивших личную инициативу. После решения голландского правительства не выдавать союзникам кайзера, теперь уже бывшего, изгнанники немного успокоились. У них появилась возможность подумать о будущем. Им нельзя было навсегда остаться в Амеронгене, и весной 1920 года Вильгельм приобрел замок в Дорне, в четырех милях к западу. Это был дом четырнадцатого века, радикально перестроенный в конце восемнадцатого века. Для свиты был построен специальный дом. Здесь Вильгельм обустроился, перевез мебель, книги и картины своих предков из Германии, и здесь ему предстояло прожить остаток своей жизни – еще двадцать один год – в роли сельского джентльмена.

Дона оставалась с ним недолго. Военные события плохо сказались на ее здоровье. У нее начались проблемы с сердцем. Еще летом 1918 года, когда она встретилась с Вильгельмом во время его последнего визита в Потсдам, окружающие нашли ее «совершенно сломленной женщиной». К общественным проблемам добавились личные. Она очень расстроилась, когда в 1913 году супруга ее сына принца Эйтеля Фрица сбежала из дома с другим, а в 1920 году ее сын Иоахим совершил самоубийство. «Да, – повторяла она, – здесь красиво, но это не мой Потсдам, новый дворец, мой маленький розовый сад, наш дом». В феврале 1921 года они с Вильгельмом отпраздновали сорокалетие совместной жизни, all апреля она умерла. Говорят, что ее последними словами графине Брокдорф, в течение сорока лет бывшей хранительницей ее гардероба, было пожелание, чтобы Вильгельм женился снова. Ее супруг и пять сыновей в полной военной форме проводили гроб с телом до поезда, который должен был отвезти его в Германию для захоронения, но голландское правительство не дало разрешения Вильгельму сопровождать гроб до границы. Говорят, что, когда поезд тронулся, Вильгельм едва держался на ногах.

По прошествии короткого времени Вильгельм начал процесс самооправдания. Его первым творением стали весьма замысловатые «Сравнительные исторические таблицы», которые должны были показать, что ни он, ни его правительство не виноваты в начале войны. Он послал копию рукописи Гинденбургу, который ответил: «Я знаю, что на протяжении всего правления ваше величество больше всего стремились к поддержанию мира. Я могу себе представить, как безмерно тяжело вашему величеству быть удаленным от активной деятельности на благо отечества».

«Да, – ответил Вильгельм, – из-за этого у меня горит душа… Как вам известно, я заставил себя принять трудное и ужасное решение отправиться в изгнание только после заявления с вашей стороны».

Гинденбургу понадобился год, чтобы ответить, но потом он все же написал письмо, принимая на себя ответственность за решение, что Вильгельм должен отправиться в ссылку. Он совершенно верно указал, что основанием для этого решения явилась опасность для хозяина быть схваченным мятежными войсками и переданным врагу дома или за границей. В то же время Вильгельм утверждал, что его целью было предотвращение гражданской войны и обеспечение лучших условий мира для Германии. Он задержал свой ответ на два месяца, и ответ оказался не самым милостивым. Он слишком долго ждал, чтобы ответственные лица соблаговолили публично признать, что вынудили хозяина уехать.

«Убежден, что вы честно выполнили трудную задачу, дав вашему кайзеру и королю совет, который посчитали наилучшим в создавшейся ситуации. Правильно вы оценили ситуацию или нет, может быть решено, только когда станут известны все факты тех несчастливых дней».

В ходе 1922 года Вильгельм получил по почте письмо с выражением почтения и глубокой симпатии от ребенка, хотя, возможно, ему в руку кто-то вложил перо. Кайзер ответил приглашением своего почитателя в Дорн. Вместе с ребенком прибыла его мать Гермина, урожденная Рейсс, в замужестве Шенайх-Каролат. Она понравилась вдовцу, и 3 ноября они поженились. К этому времени его младшая дочь, герцогиня Брунсвик, достигла тридцатилетнего возраста, а приезд юных пасынков, так же как и внуков, внес веселость в его жизнь. Вильгельм относился к ним мягче, чем к сыновьям, хотя при необходимости мог проявить суровость, и они были к нему искренне привязаны.

Вместе с журналистом Розеном Вильгельм написал мемуары о своем правлении, которые увидели свет в 1922 году.

Книга появилась раньше, чем прочие мемуары, и задолго до начала публикации официальных документов. В ней был без подробностей описан ряд эпизодов, не вдаваясь в существо вопросов. Она была далеко не так хороша, как можно было ожидать. Приходилось в основном полагаться на память автора, которая была не более надежна, чем память других людей. Действия автора в ней получились неточными и неубедительными. Книга «Мои ранние годы», последовавшая за этим, ничего не пыталась доказать и потому была интереснее. В 1924 году вышла книга «Мемуары с Корфу», с посвящением Доне. В свое время Данте предположил, что «нет большей муки, чем воспоминание в несчастье о счастливом времени». В случае с кайзером счастливое время, конечно, было далеко, но, судя по книге, воспоминания о нем не были слишком уж мучительными.

В 1928 году сэр Фридрих Понсонби, крестник вдовствующей императрицы, матери Вильгельма, опубликовал в Англии ее письма к королеве Виктории, которые по указанию императрицы были тайно вывезены из Германии перед ее смертью в 1901 году. Вильгельм сначала хотел получить судебный запрет и изъять тираж (по Акту о престолонаследии он мог обратиться в суд, как британский подданный), но потом передумал. Когда появилось немецкое издание, оно сопровождалось пространным очерком, в котором Вильгельм излагал свою версию событий. При этом он проявил заслуживающее всяких похвал понимание и сдержанность.

В 1929 году Вильгельм опубликовал серию коротких очерков о своих предках, которые были скорее приятными забавными историями, чем серьезными историческими произведениями. После этого его работы стали более эклектичными. В 1933 году он основал исследовательское общество Дорна, собиравшееся раз в году на конференции, на которых читались лекции. Темой на 1934 год стала «Важность символов в древних цивилизациях». Вильгельм внес свой вклад, написав статью «История и значение китайских монад». Заметим, что уместным подзаголовком стал бы такой: «Дополнительная информация об истории свастики». В 1936 году последовал труд «Исследования Горгоны», посвященный императору Фридриху, который начинался со статуи, найденной на Корфу в 1911 году, потом пробирался сквозь дебри разных археологических теорий к заключению, в котором снова фигурировала свастика. Богатые люди со склонностью к интеллектуальным хобби и большим количеством свободного времени нередко становятся оригиналами, и бывший кайзер не был исключением. Однако его занятия были безобидными, а тот факт, что его изыскания никуда не вели, являлся бесспорным преимуществом.

Жизнь в роли сквайра оказалась довольно приятной. Борода смягчила резкие черты его лица, а седина сделала его внешность почтенной. Человек, привыкший путешествовать, теперь редко покидал свое поместье и никогда не уходил от него далеко. Дни шли. Бывший кайзер пилил дрова (привычка, обретенная на войне), занимался почтой, надзирал за собственностью. Он создал розовый сад, который довольно скоро исчез, и дендрарий, существующий до сих пор. Час в день он проводил с серьезной книгой, как рекомендовал доктор Ренверс. К нему часто приезжали посетители из Германии и других стран, однако он отказывался принимать британцев до тех пор, пока британская армия не покинула Рейнскую область в 1929 году. Ему всегда было о чем поговорить. Когда он после чая сидел на террасе или смотрел из окна кабинета на лужайки и буковые рощи, по которым бродили олени, вероятно, чувствовал себя дома. Ну, или почти дома. На семидесятый день рождения ему подарили большие настенные часы, которые били каждые четверть часа. Он как-то сказал, что больше всего хотел бы быть английским сельским джентльменом. Теперь его желание почти исполнилось. Конфликт между его германскими и английскими инстинктами значительно ослабел, бывший кайзер успокоился, расслабился и, как психологически, так и географически, остановился где-то в середине. Лихорадочная энергия его покинула, у него больше не было ни причин, ни возможностей выступать на публике. Он вел жизнь, не имевшую конкретной цели, и это его устраивало.

Вильгельм, конечно, затаил обиду на мир, который его совершенно неправильно понял и недооценил. В нем укоренилась вера в то, что прав именно он, а не все остальные. Эту веру поддерживал тот факт, что большинство выдвинутых против него в те дни обвинений было довольно грубо сформулировано, и найти возражения было несложно. Он смог осудить несправедливость Версаля и политику репараций союзников, подвергнуть критике большевиков и Веймарскую республику, высмеять наглого парвеню – Гитлера, совершенно не осознавая, что он лично помог создать условия, в которых возникли эти явления. Именно это обвинение следовало бросить на чашу весов, в то время как на другой находилось спокойное достоинство, с которым он принял свою судьбу; можно было усомниться лишь в том, было ли бегство самым подходящим решением в 1918 году. Вильгельм как-то раз написал своему английскому другу: «Когда Британия была на грани проигрыша в несправедливой войне, которую она много лет вела против меня и моей страны, она втянула в войну Америку и подкупила часть людей в моей стране, ведущих подрывную деятельность своими деньгами, чтобы они восстали против своего правителя». До самого конца оставаясь изолированным в своем маленьком мирке, он так и не сумел установить прочную связь с реальностью. Такими были и многие его бывшие подданные.

В 1931 году внук Вильгельма Луи Фердинанд попросил у деда совета относительно политических течений в Германии. Тот ответил, что Гитлер – лидер сильного движения, воплощающего энергию германского народа. Он не мог сказать, что из этого выйдет, да и не все в этом движении ему нравилось, но он был убежден, что только национальные силы снова поведут Германию вперед. Соответственно, он позволил своим детям, Оскару и Августу Вильгельму, присоединиться к нацистам. Вместе с тем он не разрешил кронпринцу выдвинуть свою кандидатуру на пост президента республики в 1932 году – в качестве опозиции Гинденбургу. Его супруга Гермина считала Гитлера спасителем Германии и полностью ему доверяла. После 1933 года Вильгельм и его сыновья определенно воздерживались от политической критики Третьего рейха, что было напрямую связано с тем фактом, что они зависели от доброй воли прусского правительства во главе с Герингом, если хотели и дальше получать содержание с бывших королевских поместий, которое они получали с 1926 года. Но, закрепив свое положение, нацисты повернулись против своих предшественников. В январе 1935 года праздник в честь Вильгельма был прерван полицией, а когда месяцем позже кронпринц попросил Гитлера позволить его отцу вернуться в Германию, он получил категорический отказ. Преследования евреев в 1938 году ужаснули ссыльного кайзера. «Я впервые стыжусь того, что я немец», – сказал он.

В 1938 году он снова совершил вторжение в английскую историю. В начале октября королева Мария была немало удивлена, получив письмо, написанное химическим карандашом: «Позвольте мне, освободившись от изнуряющей тревоги, объединить мою самую искреннюю благодарность Всевышнему с вашей, а также с благодарностью немецкого и британского народа за то, что Он спас всех нас от самой страшной катастрофы и помог ответственным государственным деятелям сохранить мир. Я нисколько не сомневаюсь, что мистер Н. Чемберлен был вдохновлен свыше и им руководил сам Господь, который сжалился над своими детьми на земле, увенчав его миссию великолепным успехом. Да благословит его Бог. Целую вашу руку с выражением уважения и преданности».

Воистину удивительный документ! Письмо было принято весьма благосклонно, и спустя четыре месяца Вильгельм получил королевские поздравления по случаю своего восьмидесятилетия. По этому же случаю свой единственный визит в Дорн совершил кронпринц Рупрехт. С ним прибыл Макензен, которому уже исполнилось 81 год. (Человек, положивший начало обычаю целовать руку кайзера, разделивший с Гинденбургом, Людендорфом и Гофманом лавры Танненберга и с Фалькенхайном поражение Румынии.) Эти двое были последними из маршалов Вильгельма. Однако офицерам и резервистам вооруженных сил Германии было запрещено направлять поздравления.

В ноябре 1939 года британское правительство нашло время подумать, что будет с его бывшим bete noir[75] в случае вторжения немцев в Голландию, и послу в Гааге было приказано организовать заблаговременную перевозку Вильгельма в Швецию или Данию. Из этого, однако, ничего не вышло, и 10 мая 1940 года мистер Черчилль спросил лорда Галифакса, следует ли передать бывшему кайзеру, что он будет принят «с уважением и достоинством», если будет искать убежища в Англии. Король Георг согласился, и предложение было направлено в частном порядке, но вежливо отклонено. Так же как идея вернуться в Германию. «Старые деревья, – сказал Вильгельм, – нельзя пересаживать». В следующем месяце он направил поздравление Гитлеру с взятием Парижа. Третий рейх добился успеха там, где потерпел неудачу Второй.

Вильгельм старел. У него начались проблемы со здоровьем. 3 июня 1941 года у него образовался тромб в легочной артерии. Бывший кайзер впал в кому и на следующее утро – в 11:30 – умер в присутствии супруги, дочери и трех внуков. Гитлер предложил устроить пышные государственные похороны в Берлине, однако Вильгельм оставил на этот счет четкие инструкции: если ему не удастся вернуться в Германию при жизни, его следует похоронить в Дорне. Службу провел пастор берлинского собора, который приезжал в Дорн каждый год, чтобы произнести проповедь по случаю дня рождения кайзера. Макензен прибыл снова во главе группы представителей старого порядка. В ней был адмирал Канарис, глава абвера и зачинщик заговора 1944 года. Один из бывших адъютантов Макензена командовал батальоном почетного караула, составленным из представителей трех частей вермахта. Фюрера представлял Зейсс-Инкварт, специальный уполномоченный голландских нацистов. Согласно инструкции Геббельса от 1933 года, немецкие газеты сообщили о кончине Вильгельма «одной колонкой в нижней половине первой полосы». «Вильгельм II – представитель системы, которая потерпела неудачу. Ему можно отдать должное – он желал лучшего. Но в этом мире ценится не намерение, а успех».

Спустя шесть лет вдова Вильгельма умерла в русском плену.

Глава 13

Границы морали

Бойню, которая имела место в 1914–1918 годах, иногда называют «войной кайзера». Этот термин справедливо, хотя и не намеренно, суммирует отношение к Вильгельму его англосаксонских современников: это был злобный человек, намеренно совершивший преступление против человечности. В предыдущих главах показано, что это мнение преувеличено и основано на слишком упрощенной версии фактов. Тем не менее вопрос «военной вины» Германии, если не лично Вильгельма, является фундаментальным для любого исследования периода и требует беспристрастного анализа.

Представление, в котором 13 миллионов человек было убито, потрясло весь мир, и с тех пор историки не перестают задавать вопросы и пытаться на них ответить: что пошло не так? кто виноват? Увы, прямого и однозначного ответа на них нет. Единственный ответ, который можно назвать и достаточно коротким, и более или менее справедливым, таков: система сбилась с пути, и виновато человеческое мышление. Война 1914–1918 годов показала пустоту предположения, сделанного ранее, относительно возможности разделения экономического развития от политического. По мере того как сообщение между удаленными друг от друга пунктами стало легче, а технические процессы производства – совершеннее, международный обмен товарами стал намного масштабнее и активнее. Появилось международное взаимозависимое сообщество без соответствующего политического института, необходимого, чтобы дать ему закон и порядок. Люди не желали приступить к чрезвычайно сложной работе по созданию таких институтов, оправдывая себя удобным и широко распространенным мнением, что политика и экономика – совершенно разные вещи.

Развивающиеся технологии постепенно открывали человеку возможности получения доходов и повышения благосостояния до уровня доселе неслыханного, оттого искушение стремиться к получению материальных благ становилось выше человеческой способности ему противостоять. Бесполезно думать, что люди могли обуздать себя и сказать: «Мы не станем развивать доступные для нас ресурсы, пока не сможем делать это в мире», даже если они были исключительно проницательны и могли распознать стоящий перед ними выбор. Не то чтобы преодоление государственных суверенитетов для достижения мирового порядка было простым шагом, даже если его необходимость была признана. Такими же тщетными были ожидания, что люди смогут четко соблюдать разделение между политической и экономической сферами. Даже если не считать социального влияния экономики, те, кто не мог добиться желаемых целей только экономическими действиями, не могли не обратиться за помощью к любому доступному источнику, включая самый мощный из всех – согласованную организацию для достижения общих целей, которую мы называем правительством. Когда борьба между членами автономных политических единиц стала нормальным положением дел, возросло искушение для правителей этих единиц использовать силу, если цели их граждан оказывались в опасности.

В возникающих таким образом столкновениях победа оказывалась на той стороне, которая лучше других сумела сконцентрировать ресурсы всего сообщества. В век, когда прогрессу в значительной степени способствовало улучшение организации, война неуклонно становилась тотальной. В век, который повышал эффективность изобретением машин, война неизбежно становилась механизированной. Довольно скоро должна была иметь место практическая демонстрация того, что может случиться в мире взаимозависимых суверенных государств после изобретения пулеметов и взрывчатки. Результат оскорбил человеческую чувствительность. Человек подошел вплотную к решению своих извечных проблем – голода и чумы, только чтобы оказаться перед целым спектром оружия массового уничтожения. Чтобы сохранять стандарты, которые считались цивилизованными, возникла необходимости появления международной власти.

Правда, нам следовало бы повременить с суждением прошлых поколений, используя критерии, которые мы сами еще только пытаемся установить. Много веков войну считали чем-то само собой разумеющимся. Это было крайнее средство приспособления к неизбежным и вечным переменам в относительном могуществе государств. Для Лютера она была дана свыше и являлась такой же необходимостью, как еда и питье. «Мир, – писал Клаузевиц, – это снежный покров зимы, под которым силы развития спят и медленно набираются сил; война – это летняя жара, которая высвобождает их и ведет к осуществлению». Гегель и Ранке считали войну задачей, в которой народы демонстрируют моральное оправдание своему существованию. Трайчке сказал, что верит в «бесконечный рост, в молодость своей расы, должен признавать безальтернативную необходимость войны. Старший Мольтке считал, что вечный мир – не самая приятная мечта. Когда все ждали войну, Вальдрзее написал: «Много людей будет убито. Однако… я не склонен считать смерть отдельного человека несчастьем». Вебер в 1914 году написал: «Мы должны дать этой войне случиться, чтобы иметь право голоса в решении вопроса нашего будущего на земле». Кайзер в 1918 году назвал войну «дисциплинарной акцией Бога, чтобы дать урок людям». Правда, впоследствии он добавил, что эти меры не всегда приносили Всевышнему успех. Это наводит на мысль об ирландском проповеднике, который, рассказав, что Бог обозрел мир на седьмой день творения и нашел, что он хорош, добавил: «И он был отчасти прав». Все приведенные выше изречения исходят от немцев. Однако нет никаких оснований полагать, что до недавнего времени люди, живущие в других местах, мыслят иначе.

Также нет повода думать, что страсти, которые, собственно, и вызывают войну, в последние годы изменили свой характер. Есть ли свидетельства, показывающие, что стремление человека к насилию сейчас больше, чем в прошлом? Изменились возможности осуществить это стремление, как и технические средства, которые могут быть использованы в процессе. Но подобные расширения не обязательно сопровождаются увеличением моральной ответственности за стремление к насилию. В каком смысле «хуже» убить две сотни людей из пулемета, чем задушить одного человека руками? Если мы сейчас считаем, что это хуже, то не потому ли, что большая проницательность и опыт изменили наше понимание «морали»?

Наши взгляды на мораль, и особенно на мораль действий государства, находятся под влиянием обстоятельств, в которых мы живем, а значит, подвержены изменениям. Осознание последствий, которые могут наступить в современном мире из-за требования неограниченного суверенитета отдельными государствами, заставили нас пересмотреть роль морали в международных делах. С одной стороны, Первая мировая война показала болезненно остро, как никогда раньше, проблему взаимоотношений между человеческим чувством долга перед государством или национальным сообществом, и чувством долга людей перед человечеством. До тех пор, пока люди смотрели за пределы своей страны, они считали совпадение этих двух обязанностей чем-то само собой разумеющимся. Такое предположение должно поощряться суверенным государством, институтом, жаждущим преданности. Ведь успех его лидеров настолько зависит от степени готовности к сотрудничеству граждан, что они попросту не могут поддерживать идею о наличии конфликтных интересов с претензией на верность граждан. Подозрение, что цели некоего национального сообщества могут отличаться от блага всего человечества, может вызвать негодование среднего индивида, а также боль и обиду индивида чувствительного. В результате возникает непреодолимое искушение допустить, что две цели совпадают, и, служа своей стране наилучшим образом, человек одновременно служит человечеству. Если англосаксам удалось и укрепить и распространить эту веру, то их противники весьма успешно противостояли искушению. Такой прямой и честный христианин, как Науманн, заявил, что «наша вера в национализм и наша вера в человечество – для нас две стороны одного вопроса». О немецких историках 1900-х годов говорили: они думают, что Германия «представляет великий идеал правосудия для всех наций – идеал, который цивилизация должна развивать только через многообразие свободных наций во всем мире». Но это многообразие сможет развиваться свободно, только когда господство Британии будет сломлено и баланс сил в Европе расширен до мирового масштаба. «Только тогда, – писал Мейнеке в 1916 году, – каждая нация будет иметь место под солнцем, которое ей необходимо». Таким образом, Германия, пытаясь сломить господство Великобритании, утверждала, что выполняет наднациональный долг перед человечеством. Одним из самых любопытных и патетических аспектов войны было искреннее убеждение честных людей обеих сторон, что Бог, которого все считали всеобщим, благосклоннее к ним, чем к их противникам.

«История, – писал Айра Кроу, – должна оправдывать действия государств по общим результатам, без особого внимания на этический характер используемых средств». Насколько можно отойти от общинных суждений и сказать, что существуют абсолютные стандарты морали, по которым можно судить о человеческом поведении в коллективных действиях, так же как и в личных? Честный ответ на этот вопрос должен принять во внимание то, что является, вероятно, основополагающим фактором, обусловливающим наши взгляды на международную мораль. Речь идет о разнице между стандартами развивающейся страны и развитой страны.

Современный немецкий историк Дюдвиг Дехийо сказал, что «молодому и более честолюбивому государству свойственно иногда инстинктивно, иногда намеренно пытаться отвоевать территорию у beati possidentes[76]» (тем самым он поднял важный вопрос, почему экспансия всегда связывается с территорией). Но развитые государства-собственники, естественно, склонны считать любую попытку нарушить существующий порядок бесчестной; то, что есть, они считают правильным. Немногие люди могут достичь непредубежденности Уинстона Черчилля, который в 1914 году писал: «Мы получили все, что хотели, в части территории, и наше стремление без помех и в безопасности наслаждаться обширными прекрасными владениями, в основном приобретенными насильственным путем и, по большей части, сохраняемыми силой, часто кажется другим менее обоснованным, чем нам».

Преимущество получения морального негодования на одной стороне хорошо объясняет эмоциональный подтекст, который стал ассоциироваться со словом «агрессор». Характер современной войны сделал более естественным, чем раньше, для тех, кто подвергся нападению, считать сторону-зачинщицу «злой». Для Фафнира[77] Зигфрид был определенно виновен в возмутительном акте неспровоцированной агрессии.

Для многих важнейший шаг к установлению международного порядка – обеспечить принятие власти закона. Обоснование обвинения Вильгельма в «преступлении против международной морали» заключалось в том, что вторжение в Бельгию стало нарушением международного договора, который Германия обещала (более чем пятьюдесятью годами ранее) соблюдать. Ведь отношения между государствами становятся невозможными, если обещаниям правительств нельзя доверять. Установление власти закона само по себе недостаточно, поскольку нам известно по опыту, что внутри государств закон не сможет устоять, если он не сможет адаптироваться к изменяющимся условиям и руководствоваться чувством справедливости. Договора поддерживают статус-кво и могут меняться только с согласия всех заинтересованных сторон, чего едва ли можно ожидать от тех, кто понесет потери из-за перемен. Развивающиеся нации должны требовать, чтобы суверенное государство не считалось ограниченным властью закона, а война не рассматривалась как преступление, если в то же время не будет найдено мирное решение проблемы перемен. Соблюдающее закон общество не должно быть закоснелым. Необходимо пространство для роста.

Имела ли Германия права вторгнуться в Бельгию?

Ответ должен заключаться в следующем: по правилам игры, существовавшим до того времени, не было особой разницы между ее действиями и действиями ее многочисленных предшественников. Как могла Германия расширяться, если не воевать? Британия едва ли могла ожидать, что карта мира навсегда останется такой, как в момент ее апогея. Если бы Германия выиграла войну, после этого о ее преступлениях вряд ли кто-то говорил. Негодование против нее являлось в основном бездумной реакцией на нечто неудобное, непривычное и даже отталкивающее, а вовсе не продуманным историческим вердиктом. Тем не менее люди вроде Эдварда Грея, Роберта Сесила и Вудро Вильсона протестовали против ее действий, как аморальных, должно быть, проникли в суть проблемы человеческих взаимоотношений дальше, чем кто-либо другой на их стороне. Уместным является высказывание Теодора Рузвельта: «Германия имела самонадеянность очень большой силы, до сей поры почти не тронутой слабым стремлением к международной справедливости, которое одна или две другие сильные нации, в первую очередь Англия и Америка, по крайней мере, начали чувствовать».

Правда, для англичан и американцев, граждан развитых стран, было проще достичь такого понимания и, насколько позволяла их картина мира, допустить существование неадекватного механизма перемен. Однако они упускали важнейший аспект проблемы (хотя колониальные соглашения 1914 года могут считаться шагом в этом направлении). А люди с другой стороны, такие как Густав Штреземан и Макс Вебер, не сумели выйти за грань мировоззрения девятнадцатого века, в котором суверенное национальное государство в мире таких же государств все еще представляло собой вполне адекватное решение проблемы человеческой организации. Взгляды кайзера и элиты на эту проблему всесторонне освещены в этой книге, особенно если говорить об их подходе к Гаагской мирной конференции. Бисмарк мог считать Германию 1870 года развитым государством, но следующее поколение было еще слишком глубоко вовлечено в попытки установить место в мире своего собственного национального государства, чтобы осознавать возражения против принятия таких государств, как истины в последней инстанции. Они не внесли никакого вклада в крайне сложный процесс развития чего-то в природе мирового общественного мнения, что может быть использовано и для поддержки закона, и для обеспечения его изменений. Вместо этого они отмахнулись от проблемы целиком. При этом они, в общем, не были злыми или безнравственными. Им не хватало дальновидности, которую заслоняла окружающая действительность.

Определенно, безразличие германских лидеров к последствиям своего настояния на неограниченной свободе национального государства рикошетом ударила по ним самим. Вторжение в Бельгию обеспечило противников Германии мощной притягательностью для эмоций общественности и в своих странах, и в нейтральных. Это был повод, который надел на совестливых людей англосаксонского мира военную форму. Зверства немецких войск в Бельгии – их отрицать невозможно – и в других местах (хотя, безусловно, необходимо сделать поправку на преувеличение слухами) имели то же влияние и перевесили военные преимущества. Если бы война была развязана Германией, вмешавшейся на востоке, чтобы помочь Австро-Венгрии противостоять нападению русских, пыл британцев был бы меньше, а шансы возникновения прогерманских симпатий среди неприсоеди-нившихся государств выше. Это могло повлиять и на исход сражений. Но утверждение, что германское «преступление» было в любом случае ошибкой, подразумевает сдвиг позиции. Тогда вторжение в Бельгию больше не осуждается как неправильное, а лишь критикуется как неблагоразумное. И если ярлык зла не может быть бесспорно навешен на лидеров Германии времен правления Вильгельма, как насчет обвинения в некомпетентности?

Можно бесконечно спорить о разных аспектах истоков войны, безусловно одно: Германия ее проиграла. Почему? Из-за того, что хорошие шансы на победу не были использованы неграмотными генералами? Или германские лидеры, политические и военные, втянули страну в войну, которую у нее не было шансов выиграть?

Три основных поворотных момента в войне – это битва при Марне, подводная война 1917 года и Брест-Литовский мир, оказавший влияние на наступления 1918 года на западе. О первом профессор Риттер сказал: «Великий план Шлиффена никогда не был надежной формулой победы. Это была смелая, пожалуй, даже отчаянная азартная игра, успех которой зависел от везения. Формула победы нуждается в избытке разумных шансов на успех – чтобы внушить уверенность. Этот избыток, как правило, быстро ликвидируется «трениями» повседневного ведения войны. Ничего подобного в плане Шлиффена не было. По его собственным словам, это было «предприятие, для которого мы слишком слабы».

Аналогично атака на британский флот, задуманная Тирпицем, которая теоретически могла быстро выиграть войну, являлась рисковой авантюрой, в которой шансы на победу были мизерными, зато последствия, в случае проигрыша, были бы весьма тяжелыми. В любом случае, судя по опыту 1940 года, представляется весьма сомнительным, что германская победа во Франции в 1914 или в 1918 году могла положить конец войне. Для Германии оставление России неоккупированной в более поздние годы могло, конечно, высвободить больше дивизий для запада, но подразумевало риск голода.

Бесспорно, более разумное расположение ресурсов и большая умеренность в правильные моменты могли дать более благоприятные для Германии результаты. Но довольно трудно понять, каким образом какое бы то ни было достижение, за исключением покорения Британии вторжением или голодом (а некоторые добавляют к этому еще и покорение Америки), могло принести Германии полную победу. Результатом, скорее всего, стала бы патовая ситуация, и, хотя компромиссный мир, будь он длительным, имел бы более благоприятные последствия, чем полная победа любой стороны, такой мир, вероятно, превратился бы во временное перемирие, через несколько тяжелых лет нарушенное для возобновления военных действий – серию Пунических войн, которую на одном этапе предвидел кайзер. Как бы то ни было, выше было показано, что ни одна из сторон не могла принять компромиссный мир без серьезных внутренних проблем. Отношения, которые привели Германию к войне, поставили ее перед выбором между победой и социальным взрывом. Корни этих отношений уходят так глубоко, что, когда начинаешь предполагать, что германская элита была способна на компромисс, также поневоле думаешь, что она способна и на другие действия, которые помогли бы избежать войны вообще. Германия проиграла войну не из-за невезения и не случайно.

В те времена много говорили, что Германия позволила своему честолюбию обогнать возможности. Последовавшие социальные и материальные разрушения были такими же огромными, как потери в живой силе. Также нельзя не упомянуть об отвлечении ресурсов, которые в противном случае могли быть использованы для более конструктивных целей. В результате оказалась ослабленной не только Германия, но и вся Центральная и Западная Европа. Когда Гитлер завершил работу, начатую Вильгельмом, баланс сил в Европе был разрушен, но результатом, по крайней мере непосредственным, стало возникновение вакуума власти. Хотя Британия была в числе победителей, ее положение господствующей нации было существенно ослаблено, и началось ослабление европейского влияния на других континентах. Господству Америки и Китая, которое предвидел Вильгельм, в немалой степени способствовали действия его собственного правительства. Даже если исключить моральный аспект, это тяжелое обвинение. Что же увело Германию в сторону?

Первое, что приходит в голову, – германские лидеры переоценили свои ресурсы и недооценили ресурсы других народов. Бетман-Гольвег в 1916 году сказал в рейхстаге: «После начала войны мы так и не избавились от ошибки недооценивать силы наших врагов. Потрясающее развитие нашей страны в течение последних двадцати лет привело к тому, что большие группы населения не устояли перед искушением переоценивать наши, безусловно, огромные ресурсы в сравнении с ресурсами остального мира».

Но ошибка также была связана с невниманием к практическому влиянию моральных факторов, о котором уже говорилось. Это невнимание, в свою очередь, связано с возвеличиванием силы, характерным для германского, и особенно прусского, общества. Разочарования и другие факторы, вызвавшие его, уходят корнями глубоко в историю и не требуют дальнейшего анализа.

Еще один фактор – плохая организация – может, на первый взгляд, вызвать удивление. Определенно, это последнее, в чем можно обвинить Германию и немцев. Разве Чемберлен, говоря Вильгельму, что политическая свобода для масс оказалась неудачей, не указывал на хорошую организацию как на достоинство, с помощью которого Германия может добиться всего, абсолютно всего? Только истина заключается в том, что, хотя все второстепенные аспекты жизни были изучены с большим прилежанием и организованы в высшей степени продуманно, пусть даже недостаточно гибко, положение наверху оставалось неорганизованным и бессистемным. Так случилось из-за излишнего уважения к устаревшим взглядам на монархию и того факта, что конституционные установления Германской империи были созданы спорным гением для собственного удобства. Следствием стала полная неадекватность процедур идентификации и анализа проблем, обеспечения их обсуждения в свете всех соответствующих фактов и своевременного принятия четкого решения. Меры по вовлечению военных в политику были особенно неудовлетворительными, поскольку искажались преувеличенным почитанием касты военных.

Кроме того, германская элита показала выраженное отсутствие эмпатии, полную неспособность оценить и предвидеть реакцию других людей. Не то чтобы элита не считала общественное мнение важным. Официальный механизм манипулирования прессой, к примеру, был, возможно, даже более развит, чем в Британии. Но общественное мнение было и оставалось тем, чем можно было манипулировать, а не желательной критической силой. Правящие классы были заняты своими интересами и не обладали ни богатым воображением, ни симпатией. Эмоции, такие как жалость, сострадание и милосердие, считались способными сделать сильного человека слабым. Это относится как к внутренним делам, так и к международным. Когда однажды стражник застрелил пьяного рабочего, берлинский депутат сказал: «Люди, которые составляют правила, судя по всему, совершенно незнакомы с теорией практического христианства». Правители Германии были не в состоянии проникнуть в умы людей, которыми они правили, понять их мотивы и интересы. Они не знали, на что эти люди были готовы пойти, не думали о пределах и верности и самоконтроля. Элита была настолько поглощена внушением низшим классам, что они должны думать, так негодовала, если появлялись свидетельства инакомыслия, что она незаметно и постепенно стала основывать свои действия на теориях, а не на фактах. Догмы уцелели, потому что они соответствовали предрассудкам и выполняли желания их авторов, а не потому, что они воплощали реальность.

Тесно связанным с этим было упорное стремление имущих классов любой ценой удержать устаревшие привилегии, не понимая, что позиции можно удержать, только постоянно адаптируясь к изменениям. По существу, имела место путаница, не ограниченная одной только Германией, между «демократией» и социальными последствиями индустриализации. Слишком много людей желало наслаждаться одновременно личными отношениями феодализма и материальными благами промышленного века. Они думали, что, если смогут предотвратить внедрение политических форм, связанных с количественным производством, всей социальной регулировки удастся избежать. Конечный результат этого нежелания отказаться от позиции, которая не была в долгосрочной перспективе пригодной для обороны, – искажение внутреннего развития Германии и подливание масла в огонь классовой войны. Одновременно стимулировались внешние авантюры, как средство отвлечения внимания и создания убедительной причины, почему Германия не может себе позволить политические реформы.

Все эти слабости добавляются к обвинению в отсутствии политической мудрости и искажении системы ценностей. Какая-либо одна причина не может объяснить сложившуюся ситуацию. С одной стороны, самое вероятное место, где можно найти политическую мудрость, – это среди политиков; привлечение в министры чиновников не только приводит к власти людей, выделяющихся другими качествами, но и не позволяет партийным лидерам набраться опыта для претворения их политических линий на практике. Опять-таки, три института, которые во многих странах генерируют здоровую критику официальной политики, не действовали должным образом в Германии: пресса находилась в финансовой зависимости от правительства, лютеранская церковь традиционно держалась в стороне от политики, а профессора конкурировали в восхвалении достоинств существующего порядка. Но все это разные аспекты неспособности германских средних классов, достигнув экономической и политической зрелости, захватить политическую власть и взять свою судьбу и судьбу своей страны в свои руки. Вместо этого они столкнулись с несгибаемой кастой правителей, были зачарованы успехом антилиберальных сил в объединении нации, заворожены гением Бисмарка и одержимы тревогой относительно пролетариата. В итоге были приняты готовые идеалы прусской аристократии, когда эти идеалы уже начали утрачивать прочную экономическую базу. Средние классы позволили себе ассимилироваться с существующей культурой, вместо того чтобы навязать новую культуру и внедрить в нее реалистичные ценности. Прусские идеалы предъявляли суровые требования к человеческой натуре, и страх, что люди не смогут им соответствовать, привел к их преувеличению. А преувеличение есть то же самое искажение, только названное другим словом.

Суть заключается в том, что экономические перемены, вызванные технологическим прорывом, поставили каждую страну, которая с ними столкнулась, перед колоссальными проблемами внутреннего социального регулирования, и одновременно страны вместе столкнулись с проблемами международных отношений. Естественно, эти проблемы влияли друг на друга. Их успешное решение требует развитого воображения и широты взглядов: «Там, где нет дальновидности и проницательности, народ гибнет». Дело усложняется тем, что скорость изменений весьма велика, и картина мира, которую люди видят в молодости, полностью устаревает, когда они достигают пятидесятилетнего возраста. В то же время результативность любого общества в основном зависит от степени соответствия его интеллектуальных инструментов реальности. Это налагает на членов современных сообществ, и в первую очередь на элиту, обязанность оставаться доступными для новых идей. Также эти люди должны обладать способностью видеть современную картину мира, не искаженную эмоциями, своекорыстием и страхом. Предпочтение тому, что хорошо знакомо, легко может заслонить от нас тот факт, что невозможно эффективное сопротивление силам, которые сметают любимое окружение и детали, выгодные для нас (мы легче признаем необходимость перемен, которые приносят нам выгоду). Многие элиты не сумели показать качества ума, необходимые для адаптации без потрясений. Самые выдающиеся из них – правящие династии Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов. Разные причины их неудач имеют глубокие исторические корни, и не тем, чья история сложилась иначе, их осуждать. Последствия, однако, составляют часть нашей современной жизни.

Последний вопрос: насколько следует винить Вильгельма за ошибки, совершенные при его правлении?

Общеизвестная картина, которую он сам всячески поощрял, в основном неверна. Обсуждение главных эпизодов в начале этой книги показало, что Вильгельм играл меньшую роль в формировании политики, чем позволяла конституция или предполагала общественность. Уход Бисмарка – безусловно, дело его рук, но кайзер только на несколько лет предвосхитил естественные причины. Что же касается невозобновления Договора перестраховки, марокканского кризиса 1905–1906 годов и Агадира, Вильгельм был неохотным соучастником действий других людей. Возможно, это же можно сказать о телеграмме Крюгеру. В переговорах относительно англо-германского союза, Боснийском кризисе 1908–1909 годов, шагах, приведших к войне, решении начать неограниченную подводную войну и заключить Брест-Литовский мир его сотрудничество было намного более охотным, однако ответственность за принятие политики все же лежит на других людях. Единственный главный аспект германской политики, ответственность за который должна быть возложена целиком на кайзера, – это создание флота. Это тяжелое обвинение. Но даже если так, некоторое движение в этом направлении было заложено в развитии Германии. Чтобы стать великой державой, Германия должна была освободиться от зависимости от отношения других.

Ее основная слабость – уязвимость перед морскими блокадами, и самый очевидный способ избавиться от этого – создать сильный флот. Построив флот, Вильгельм всего лишь довел до логического завершения устремления многих своих подданных. И он, и они не сумели адекватно оценить, насколько одна страна может быть независимой от других, не господствуя над ними, насколько гарантированно любая попытка такого доминирования спровоцирует сопротивление и есть ли у них, соответственно, шансы реализовать свои цели. Их желания обогнали чувство реальности.

Эта главная ошибка указывает на основной вердикт, который история должна вынести Вильгельму II. Он являлся скорее отвлекающим, чем укрепляющим и стабилизирующим влиянием, которое, вместо того чтобы помогать министрам правильно идентифицировать и выполнять задачи, имеющие основополагающее значение, препятствовало хладнокровному и объективному изучению проблем Германии. Своим примером и влиянием Вильгельм II внес весьма существенный вклад в ложную оценку ценностей и необоснованность суждений, которую мы назвали основной слабостью Германии. Занимая положение, которое позволяло ему сделать многое для противодействия тенденциям, существовавшим вокруг него, он вместо этого придал им дополнительный акцент. Утверждая, что он является безусловным лидером, Вильгельм на самом деле следовал за другими, позволяя окружающей среде формировать себя, вместо того чтобы силой своей личности наложить отпечаток на нее. По сути, он являлся буржуазным монархом, как это понимала германская буржуазия, хотя ни за что не согласился бы с этим утверждением. Он воплощал все недостатки среднего класса Германии, слепо переняв все традиции прусских землевладельцев и стараясь применить их в ситуации, которой они больше не соответствовали. Опасаясь, что не сможет достичь стандартов, которые от него ожидали, он прибегал к излишней настойчивости.

История кайзера Вильгельма II ясно показывает, что хороших намерений и интеллекта недостаточно для правителя. Энергия, не сопровождаемая твердостью и постоянством, является скорее угрозой, чем благом. Влияние обаяния чаще всего обманчиво, поскольку не является долговечным. Государственному деятелю, помимо этого, необходимо умение отличать вещи, действительно имеющие значение, от тех, которые лишь кажутся важными, и способность проводить устойчивый курс, не отвлекаясь на преходящие эмоции. Государственному деятелю нужен холодный здравый смысл, который, с приобретением опыта, люди называют мудростью. Только все это признаки цельной личности, чего не было, как нам известно, у Вильгельма. Извечная нервозность и импульсивность делали его человеком легковесным, постоянно подталкиваемым в разные стороны силами, среди которых он находился. Простая истина относительно кайзера заключается в том, что, при всех его достоинствах, он не соответствовал грандиозной работе, которую судьба ему предназначила, – попросту не дотягивал до нее. Фея Карабос[78] посетила его при крещении, но не явилась фея Сирени, чтобы внести ясность.

И все же насколько он виноват? Он был, как однажды сказал эльзасский депутат, продуктом своего окружения, а характер этого окружения был сформирован всем ходом истории Германии. Чем больше рассуждаешь о наследии и окружении, тем больше хочется воскликнуть вместе с Амонасро: «О! Non sei colpevole, era voler del fato!»[79]

Разумно ли ожидать, что Вильгельм окажется другим? Не стоит ли вместо этого обвинить систему, в которой столь почетный пост оказался у того, кто почти не имел шансов ему соответствовать?

Читатель этой книги, вероятно, заметил присутствие в ней двух тем. Одна – это глубинный характер сил, которые определяли коллективные действия германского народа и его правителей. Есть некоторые вещи, которые невозможно себе представить случившимися иначе, если только не предположить так много других изменений в мире, что осуществление превратится в обычную спекуляцию. Но в других случаях внимание намеренно акцентируется на изменившихся обстоятельствах, которые могли последовать в результате незначительных перемен в поведении. Сосредоточиться на одном аспекте, отбросив другой, – значит неправильно понять историю.

Сегодня никто не станет отрицать влияние наследственности и окружающей среды, и недавние научные исследования выявили те аспекты их влияния, которые ранее оставались незамеченными. Но если считать эти две силы решающими, что станется с нашим осознанием возможности выбора и всеми идеями относительно моральной ответственности? Как можно хвалить человека или ругать за то, что он сделал, если все его действия определены генами и культурными паттернами? Наши гены и культурные паттерны сами по себе являются аккумулированным результатом бесчисленных прошлых выборов и решений наших предков, наших пастырей и наших хозяев и тех, кто имел власть над нами сейчас и в прошлом. Мы не можем избежать последствий всех этих выборов и решений; как говорится, что сделано, того не переделаешь. Наша свобода выбора существенно ограничена этим фактом. Но признать, что многое уже решено за нас, вовсе не значит, что у нас нет свободы выбора вообще. Бисмарк называл себя «беспомощное дитя времени», но при этом добавлял, что «по этой самой причине мы должны честно выполнять свой долг в том качестве, которым Богу было угодно нас наделить». Мы всегда должны помнить, что наши выборы и решения впоследствии ограничат выбор следующих поколений. По отдельности они могут показаться тривиальными, но все вместе, совместно с выборами и решениями других людей, они формируют судьбу. Тот факт, что мы можем понять, почему некто выбрал тот или иной путь, не делает его выбор мудрым и не доказывает, что у него не было альтернативы. Будучи разумными людьми, мы можем подумать, что сами справились бы лучше, однако сочувствие, свойственное гуманизму, должно заставить нас воздержаться от вынесения обвинительных приговоров, поскольку только так мы можем получить пользу от опыта.

Поэтому, размышляя о том, насколько мы можем обвинить кайзера Вильгельма, учитывая все влияния, сформировавшие его как личность, полагаю, резонно оставить последнее слово за русским придворным на перроне Берлинского вокзала: «Qa explique mais да n’excuse pas» («Это объясняет, но не извиняет»).

Примечания

1

Scrape the bottom (англ.) – очистить подводную часть судна, поскрести дно, зад. (Здесь и далее, если не указано иного, примеч. пер.)

2

Титул принца Альберта – Альберт Саксен-Кобург-Готский.

3

Гороховым супом называют густой желтый лондонский туман.

4

Дж. Смит утверждает, что предложение было сделано Вильгельму графиней фон Вальдерзее в 1880 году или около того, после визита Вильгельма к ним в Ганновер, когда принцу только что исполнилось двадцать один год. Только здесь не все ясно. Во-первых, об этом больше нигде не упоминается. Во-вторых, супруги Вальдерзее были склонны к преувеличениям, поэтому к их свидетельству следует относиться с осторожностью. Кроме того, такое утверждение противоречит Понсонби. И наконец, генерал Вальдерзее в своих дневниках не упоминает о визите принца в Ганновер, а, наоборот, 6.12.1882 пишет так, словно только что познакомился с принцем.

5

Смит тем не менее утверждает, что многочисленные истории о любовной связи между принцем и графиней Вальдерзее имели под собой основание. Убедительные свидетельства этого, разумеется, получить трудно. Однако утверждение мистера Смита было бы более приемлемым, если бы он хотя бы упомянул, на чем оно основано. Поскольку все другие свидетельства указывают на обратное, его можно считать недоказанным. (Примеч. авт.)

6

В 1894 году Вильгельм сделал суровый выговор принцу Людвигу Баварскому за то, что он посмел отрицать вассальную зависимость германских принцев от императора. В 1896 году он сказал фон Штумм-Гальбергу, что политический священник – это уродство, а христианский социализм – чепуха. Таким образом, за десять лет противостояния с Бисмарком он существенно изменил свои взгляды. (Примеч. авт.)

7

Компания (фр.).

8

Предыдущей осенью дневники императрицы за 1870–1871 годы были аналогичным образом переправлены из Сан-Ремо в Виндзор. Кайзер настаивал, чтобы бабушка разрешила вернуть некоторые документы отца в Берлин для изучения, а в конце жизни императрица потребовала, чтобы ее крестный сын сэр Фредерик Понсонби тайно вывез в Англию ее личную переписку с матерью. (Примеч. авт.)

9

Шутка непереводима. Вильгельм I был седой, то есть старый, кайзер, Фридрих был мудрый кайзер, а Вильгельм – путешествующий кайзер. (Примеч. авт.)

10

Имперский гимн на самом деле начинается с Heil dir in Siegerkranz – «Салют тебе в короне завоевателя». Sonderzug – специальный поезд. (Примеч. авт.)

11

Примерный перевод с французского – плут плутом губится.

12

Тюремная комиссия была органом правительства Великобритании, созданным в 1877 году и отвечавшим за надзор за деятельностью тюрем.

13

Рост кайзера был 175 см, а вес – около 70 кг.

14

Неаполитанская песня, написанная итальянским журналистом Пеппино Турко и положенная на музыку композитором Луиджи Денца в 1880 году.

15

Скат – карточная игра.

16

Не сознающий, не отдающий себе отчет в том, что делает.

17

Предмет особой ненависти (фр.).

18

Прочная крепость есть наш Господь (нем.).

19

Сим победиши (лат.). Старославянский перевод латинской фразы, которую, по преданию, будущий римский император Константин Великий увидел в небе рядом с крестом перед победоносной битвой с Максенцием.

20

Капитан Вентворт – персонаж романа Джейн Остин «Убеждение».

21

«Сарданапал» – единственная сохранившаяся опера немецкого композитора и либреттиста Бомберга.

22

«Песнь о земле» – симфония в песнях Густава Малера.

23

«Прощание» – шестая песнь симфонии.

24

Музыкальная драма Р. Вагнера.

25

Чрезмерное богатство выбора (фр.).

26

Режим ученика чародея (фр.).

27

Я согрешил (лат.).

28

Телеграмма Крюгеру упоминается у многих авторов и в мемуарах исторических деятелей. Особенно важной представляется запись от 5 января 1896 года в дневнике баронессы Шпитцемберг: «Кайзер был побужден отправить телеграмму, хотя и не без трудностей из-за его английских симпатий». Дело в том, что баронесса обычно была очень хорошо информирована, а на этот раз постаралась изо всех сил. Она заявила, что ее утверждения взяты из компетентных кругов и она может поручиться за их достоверность. В пользу достоверности говорит и то, что она писала через два дня после события и, как правило, была в высшей степени критична к Вильгельму. (Примеч. авт.).

29

Открытым текстом (фр.).

30

Наиболее уместное значение: «Все считали его способным стать императором, пока он им не стал».

31

Челтнемская Средняя школа Пэйта основана в 1574 году, колледж – в 1841 году, женский колледж – в 1853 году.

32

«Норддойче Ллойд» – немецкая судоходная компания.

33

«Кунард» – британская судоходная компания, регулярно завоевывавшая этот приз.

34

Карфаген должен быть разрушен (лат.).

35

Согласно Дж. Смиту, «Вильгельм ехал верхом из Иерусалима в Дамаск… но сел на поезд из Дамаска в Иерусалим. Поскольку нет и не было железной дороги между Иерусалимом и Дамаском и в 1898 году не была построена восточнее Иордана даже Хиджазская дорога, непонятно, как ему это удалось. На поезде он определенно ехал из Дамаска в Бейрут.

36

Мировой судья (лат.).

37

В германских архивах нет ни следа такого ответа. В любом случае Солсбери был дезинформирован. В группе Самоа три острова, из которых самый маленький, Паго-Паго, имеет самую хорошую гавань. (Примеч. авт.).

38

Краткие изречения, афоризмы (нем.).

39

Состояние боевой готовности (фр.).

40

Нежные отношения (нем.).

41

В тот раз король передал кайзеру конфиденциальное письмо для обсуждения. В нем железная дорога на Кувейт была названа «транскаспийской», а не «анатолийской», что вызвало едкий сарказм императора относительно безграмотности британского министерства иностранных дел в географии. (Примеч. авт.)

42

Счастье, которое проходит (фр.).

43

Мировой судья (лат.).

44

Островерхая германская каска (нем.).

45

Сэр Томас Липтон, яхта которого «Шемрок» часто участвовала в Каусской неделе. (Примеч. авт.)

46

Трудный (фр.).

47

Вездесущий проныра (фр.).

48

Разные политические школы.

49

Будущее (нем.).

50

1 Оскорбление величества (фр.).

51

Величина абсолютно ничтожная (фр.).

52

Очевидно, кайзер еще считал, что лорд Эшер занимает должность в управлении работами, от которой он отказался еще в 1902 году. Судя по письму, Вильгельм понятия не имел, насколько важным человеком стал лорд Эшер.

53

Словно ничего не случилось (фр.).

54

Остальное правда (фр.).

55

Сразу же (лат.).

56

С самого начала (лат.).

57

Сольный балетный номер (фр.).

58

Во время кризиса разные германские принцы должны были встретиться в Лейпциге и обсудить, что делать. Министр-президент Вюртемберга сказал своему слабому королю, что им следует заставить кайзера устраниться от повседневной работы правительства. Король пребывал в сомнениях. С целью не допустить отвлекающего влияния министр лично сопроводил короля на вокзал и посадил в поезд. Когда поезд тронулся, король открыл окно и сказал, что не может поступить, как хочет министр. На вопрос почему он ответил: «Потому что тогда Бавария станет слишком сильной». (Примеч. авт.)

59

Патологическая лживость (лат.).

60

Этот лозунг британской оппозиции – «Мы хотим восемь [дредноутов], и мы не будем ждать» – означал, что вместо четырех кораблей, предусмотренных программой, должно было быть заложено восемь.

61

В этом случае ни одна из сторон не выдержала сроки, предусмотренные программами, и к 1912 году у Британии было только пятнадцать кораблей, а у Германии девять. Но строительство восьми кораблей в 1909–1910 годах означало, что к 1915 году Большой флот, отправив эскадры в другие места, располагал девятнадцатью кораблями против шестнадцати германских. (Примеч. авт.)

62

Король забавляется! (фр.)

63

Вильгельм Робкий (фр.).

64

Распутство.

65

Коротко, вкратце (лат.).

66

Ш е й л о к – венецианский еврей-ростовщик из пьесы Шекспира «Венецианский купец».

67

Некоторые авторы считали, что Британии следовало остаться нейтральной в 1914 году и вмешаться в роли арбитра только после первых столкновений. Между тем это, по-видимому, предполагает, что столкновения не должны быть решающими. (Примеч. авт.)

68

Ситуация, когда в силу вступают обязательства по союзному договору (лат.).

69

Великие умы сходятся (фр.).

70

Увеличение 1913 года было связано с дополнительными вложениями, как капитальными, так и текущими. Чтобы справиться с капвложениями, был введен специальный налог на нужды обороны. Его форма была обусловлена особым характером германских финансов. Он вовсе не обязательно подразумевал, как считают некоторые авторы, намерение начать войну. (Примеч. авт.)

71

Главным подстрекателем убийства почти наверняка был серб – руководитель военной разведки, он же глава тайного общества «Черная рука». Русский военный атташе в Белграде также определенно был в курсе дела. Также знал о планах террористов сербский премьер-министр Пашич. Он, конечно, боялся войны в Сербии, но еще больше боялся «Черной руки». Он отправил предостережение в Вену, но, пройдя несколько инстанций, оно стало таким невнятным, что на него никто не обратил внимания. (Примеч. авт.)

72

Говорят, что Пуанкаре, которого 29 июля спросили, можно ли избежать войны, ответил: «Будет очень жаль. Таких хороших условий больше не будет». Анекдот, если это правда, иллюстрирует принцип: войны обычно начинаются, когда две стороны придерживаются разных оценок своих шансов. (Примеч. авт.)

73

На самом деле имя Михаэлиса первым пришло в голову барону фон Брауну, секретарю Еельфериха. Пятнадцатью годами позже фон Браун стал министром снабжения в кабинете фон Папена.

74

Все потеряно, кроме чести (фр.) (слова, приписываемые Франциску I, взятому в плен императором Карлом V в битве при Павии в 1525 году).

75

Предмет особой ненависти или отвращения (фр.).

76

Счастливы обладающие (лат.).

77

Фафнир – персонаж скандинавской мифологии, впоследствии принявший облик дракона и убитый Зигфридом.

78

Карабос – персонаж европейских сказок, фея. Нередко упоминается анонимно и называется злая фея, злая колдунья.

79

Не ты, но судьба виновата (um.).

Content

Майкл Бальфур
Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне

Предисловие

Глава 1 Исторический фон: 400 год до н. э. – 1880 год

Глава 2 Подоплека англо-германских отношений: торговля и колонии

Глава 3 Семья

Глава 4 Ранние годы

Глава 5 Приход к власти

Глава 6 Новый хозяин

Глава 7 Новый курс

Глава 8 Переломный момент

Глава 9 Кошмар становится реальностью

Глава 10 тени сгущаются

Глава 11 Расплата

Глава 12 На отдых

Глава 13 Границы морали

Примечания