Сеймур Беккер

Россия в Центральной Азии. Бухарский эмират и Хивинское ханство при власти императоров и большевиков. 1865—1924

Seymour Becker

RUSSIA’S

PROTECTORATES IN CENTRAL ASIA

BUKHARA AND KHIVA

1865–1924

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Введение

С конца XV века человечество переживает беспрецедентный период в истории. Начиная с путешествий Колумба и Васко де Гамы Запад установил контакты со всеми как цивилизованными, так и примитивными обществами на земном шаре, и его влияние стало жизненно важной силой, меняющей жизнь и особенности незападных обществ. Этот феномен радикального изменения незападных обществ, когда-то названный «вестернизацией» и заведомо считающийся признаком неизбежного прогресса человечества, за прошедшее десятилетие все больше привлекал к себе внимание ученых социологов и историков под маркой «модернизации». Модернизацию нельзя просто приравнять к вестернизации, поскольку тот способ, которым модернизируется конкретное общество, всегда существенно зависит от исторического опыта этого общества, взглядов и институтов, унаследованных им от прошлого. Однако концепция модернизации предполагает генеральную линию развития, базовые черты которой впервые проявились на Западе после Реформации и стали известны незападным обществам в результате европейской экспансии. В отношении модернизации самой значимой фазой западной экспансии стал период нового империализма последней трети XIX века, когда ведущие страны Запада сами вступили в период модерна в своем экономическом, социальном и политическом развитии. Кроме того, в этот период западный человек завершил процесс установления постоянных связей со всеми своими соседями по земному шару, включая обитателей самых потаенных уголков Азии, Африки и Америки.

Роль России в этой общемировой драме была уникальной, как роль ее протагониста и одновременно антагониста. Став объектом западной экспансии в XVI и XVII веках, Московская Русь отреагировала на это, позаимствовав у домодер-нистского Запада технические, военные и административные знания, которые ее правители, в особенности Петр Великий, считали необходимыми для обеспечения безопасности от своих западных соседей. Наследники Петра продолжали эту политику, пока в XIX веке самодержавие, значительная часть дворянства и бюрократии не сформировали в российском обществе абсолютно западную элиту. Однако идея всеобъемлющего радикального преобразования российского общества по образцу, намеченному французской революцией и промышленными революциями на Западе, привлекала лишь незначительную по численности и слабую в политическом отношении интеллигенцию. Но даже она до конца XIX века в целом отвергала индустриализацию. Российская власть до 1917 года так и не создала программы модернизации. Жизненно важные шаги в сторону модернизации, предпринятые после 1855 года, такие как освобождение крепостных и строительство железных дорог, были сделаны по необходимости робкими и ограничены уступками старого режима, который до самого конца больше всего боялся социальных и политических изменений.

Несмотря на исключительно традиционный и незападный характер русского общества, русское государство в XIX веке было значительно вестернизировано, чтобы противостоять если не экономическим, то политическим и военным угрозам со стороны нового империализма. Россия фактически сформировала на Дальнем и Ближнем Востоке и в Центральной Азии империю, равную западным державам. В отношении своих сухопутных соседей Россия была тем же, чем Запад был для своих заморских соседей – державой, технологическое и организационное превосходство которой делало их беззащитными перед ее экспансионистскими устремлениями. В допетровский период Московия по отношению к туркам и китайцам могла считаться в лучшем случае равной, но к XIX веку планы вестернизированного Российского государства в отношении Османской и Маньчжурской империй ограничивало скорее ревностное отношение западных соперников, чем оборонительные возможности обоих этих государств. В Центральной Азии к XIX веку мощь России тоже была практически непреодолимой. Начиная с 1820-х годов движение русских войск на юг от зоны сибирских лесов через засушливую казахскую степь в поисках безопасных границ и надежных соседей не прекращалось до тех пор, пока граница России не утвердилась в оазисах Центральной Азии. Одним из результатов этой экспансии стало подчинение Бухарского и Хивинского ханств их могучему северному соседу.

Бухара и Хива были единственными владениями последних трех русских царей, сохранившими местных правителей и существенную степень политической автономии. Высокое культурное развитие этих двух ханств (результат традиции, восходящей к VIII в. до н. э.) и их относительная политическая и социальная стабильность давали им преимущество в глазах Петербурга перед примитивными и анархическими племенными группами казахской степи и пустыни Каракум, которые были переведены под прямое управление России. В то же время Бухара и Хива не имели ни контактов с Западом, ни основы для национальных движений, которые могли бы угрожать доминированию России и, таким образом, как в случае с Польшей и Финляндией в конце XIX века, привести к лишению их политической автономии. Короче говоря, с точки зрения имперского правления Бухара и Хива были почти идеальными колониями, предоставлявшими все политические и военные преимущества для контроля и не требовавшими больших затрат как людских, так и финансовых для управления ими.

Вследствие того, что Петербург устраивало иметь сателлитов, а не подданных, Бухара и Хива гораздо меньше подвергались модернизационным влияниям (технологическому, индустриальному и интеллектуальному) нового империализма, чем другие российские колонии, которые, в свою очередь, сильно отставали в этом отношении от владений Британии и Франции. Фактически, чтобы защитить свои интересы в этих ханствах, власти Российской империи сознательно минимизировали эти разрушительные влияния, так что традиционная культура Бухары и Хивы в значительной степени сохранялась.

Падение старого режима в России в 1917 году кардинально изменило картину. Ориентированная на Запад интеллигенция взяла власть в свои руки и высказалась за радикальную модернизацию, затронувшую все народы прежней империи, хотя в жизненно важных вопросах конкретного характера и шагов этой трансформации согласия между либералами, сторонниками аграрного социализма и марксистами не было. Программа модернизации, спешно разработанная в первое десятилетие правления большевиков, была после 1928 года безжалостно реализована в Бухаре и Хиве, как и в других частях бывшей империи, и принесла с собой все преимущества и проблемы общества модерна в его коммунистической советской форме. Несмотря на то, что по сравнению с СССР в целом советская Средняя Азия была отсталой, в 1960-х годах она оказалась на десятилетия впереди своих соседей Ирана и Афганистана, сменив безопасность старых семейных традиций на захватывающие вызовы и возможности современности.

Предметом данного исследования являются шесть десятилетий, предшествовавших началу этой трансформации Бухары и Хивы. В нем рассматриваются мотивы и методы расширения русского контроля над ханствами, политика имперских властей, проводимая в отношении этих двух протекторатов после их завоевания, причины этой политики, трудности, с которыми она сталкивалась, и судьба Бухары и Хивы, оказавшаяся в руках революционных преемников царей. Цель состоит в том, чтобы добиться более точного понимания того, какой путь эти два традиционных общества прошли под влиянием западного модерна при посредничестве вестернизированного русского государства Романовых и большевиков.

Замечания в отношении указания дат

Все даты до января 1918 года за исключением тех случаев, когда это указано специально, приведены согласно юлианскому календарю, то есть по старому стилю, который отставал от грегорианского календаря, или нового стиля, на 12 дней в XIX веке и на 13 дней в XX веке. В случаях, когда используются оба стиля, они даны с разделением с помощью косой черты. Большевистская календарная реформа вступила в силу 1 февраля 1918 года, и, начиная с этой даты, используется только грегорианский календарь.

Часть первая

Русское завоевание

Глава 1

Ситуация в Центральной Азии

Центральная Азия до завоевания Россией

Если природа, по словам историка XIX века Соловьева, была для России мачехой, то она едва ли была более великодушна к Центральной Азии. Центрально-Азиатская равнина, эта неприветливая пустыня, разбавленная лишь плодородными, но редкими оазисами, лежащими вдоль рек, которые питают тающие снега величественных гор, простиралась на восток и юго-восток от Каспийского моря. Тем не менее, несмотря на скупость природы, в прошедшие века Центральная Азия обладала одним огромным преимуществом, которым было ее географическое положение. Расположенная на северо-восточном краю той части Старого Света, где человек впервые изобрел технику обработки земли, одомашнил животных, научился работать с металлом и создал первые городские, знакомые с грамотой общества, Центральная Азия рано стала участницей этих революционных изменений. После того как цивилизация распространилась на запад и на восток, самые удобные сухопутные маршруты, соединившие мир Средиземноморья, Индию и Китай, пролегли через Центральную Азию. До тех пор, пока эти маршруты оставались главными артериями для торговли и общения между тремя основными центрами цивилизованной жизни, Центральной Азии была гарантирована лидирующая роль в мировой истории. Со II века до н. э. и до XV века н. э. обитатели оазисов Центральной Азии извлекали выгоду из своего местоположения на перекрестке Евразии и дважды поднимались до культурного лидерства: в X, а затем еще в XV веке. Однако даже географическое положение этого региона было палкой о двух концах. Расположенная между Иранским нагорьем на юго-западе – местом, которое с VII века до н. э. населяли цивилизованные общества, – и евразийской степью на севере – местом, где до первой половины XIX века обитали свирепые кочевники, – Центральная Азия надолго стала полем борьбы цивилизации и кочевничества, являясь поочередно то местом наступления на северо-восток для первой, то вожделенной добычей для второго.

В начале XVI века произошли три важных события, навсегда изменившие ход истории Центральной Азии. Самым значимым стало открытие португальцами прямого морского пути из Западной Европы в Индию и Китай, которое лишило Центральную Азию ее стратегического и коммерческого значения. Одновременно с этим территория Центральной Азии подверглась нападению последних кочевников-завоевателей – узбеков, нашествие которых привело к упадку материального благосостояния и культурной деятельности. Финальным ударом стало обращение Ирана в шиитскую ересь, благодаря чему Центральная Азия оказалась отрезана от прямых контактов с миром ортодоксального ислама Ближнего Востока. С начала XVI и до середины XVIII века Центральная Азия переживала неуклонный спад в политике, экономике и культуре.

Узбеки представляли собой группу кочевых мусульманских племен, говоривших на тюркском языке и имевших смешанное тюркско-монгольско-иранское происхождение. В XIV и XV веках они обитали в той части евразийской степи, которая расположена между рекой Урал и низовьями Сырдарьи, и находились в некоторой зависимости от правителей из династии внука Чингисхана Шейбана. В первой декаде XVI века один из этих правителей, Мухаммад Шей-банихан, завоевал всю Центральную Азию от Иранского нагорья и Гиндукуша. После гибели Шейбанихана в битве с персами в 1511 году его преемники основали на руинах его завоеваний два ханства: Бухару и Хорезм. После того, как в XVII веке столица Хорезма была перенесена из Ургенча в Хиву, он стал известен как Хива. Когда династия Шейбанидов подошла к концу – в Бухаре в 1598 году, в Хиве в 1687-м, – к экономическому и культурному упадку добавилась политическая дезинтеграция. Внешние области обоих ханств откололись, сформировав независимые княжества, в то время как в центре власть захватила племенная узбекская аристократия. Различные узбекские племена воевали между собой за контроль в обоих государствах, в то время как реальной властью обладали придворные сановники (аталык – в Бухаре, инак – в Хиве), а династические правители правили лишь номинально. В Бухаре один из отпрысков низложенной династии астраханских султанов основал слабую династию Аштарханидов, а в Хиве быстро меняющихся ханов выбирали среди многочисленных казахских султанов Чингизидов. В 1740-х годах история злоключений Центральной Азии завершилась вторжением Персии и временной персидской оккупацией.

Век, предшествовавший российскому завоеванию, был отмечен политической консолидацией и экономическим оживлением под властью новых династий в двух наиболее старых государствах, а также появлением третьего узбекского ханства. В Бухаре члены племени мангытов, с 1747 года служившие аталыками, стали в 1785 году преемниками последнего из Аштраханидов на троне, получив титул эмиров. В Хиве члены племени кунгратов правили ханством с 1763 года как инаки, а с 1804-го как ханы. И мангытская, и кунгратская династии правили своими ханствами вплоть до 1920 года. В Ферганской долине, традиционно являвшейся частью Бухарского ханства, столетие углублявшейся автономии закончились в конце XVIII века появлением независимого Кокандского ханства. (Здесь явно ошибка, поскольку независимое государство, позднее получившее название Кокандского ханства, было создано в 1710 г. – Пер.)

И в Бухаре, и в Хиве в первой половине XIX века наблюдалось усиление ханской власти в ущерб узбекской племенной аристократии. В Хиве хан Мухаммад Рахим I (1806–1825) конфисковал земли знати и раздал их своим верным сторонникам. Эмир Насрулла (1826–1860) подорвал власть бухарской аристократии, создав постоянную профессионалы ную армию и назначив на высокие государственные должности рабов персов и туркмен.

Централизация достигалась не только внутри каждого государства, но и за счет мелких княжеств, которые возникли в период упадка центральной власти. Тем не менее многие независимые и полунезависимые княжества продолжали существовать и во второй половине XIX века. Бухара, которой правили мангиты, постоянно подвергалась грабительским набегам со стороны Шахрисабза, государства, которое не только сумело отстоять свою независимость, но пыталось захватить бухарские территории и предоставляло убежище оппозиционным элементам этого ханства. Расположенные к востоку от Шахрисабза Гиссар и Куляб были подданными Бухары только номинально, тогда как Каратегин и Дарваз находились в таком же положении по отношению к Коканду.

Другие территории служили предметами спора меду самыми крупными государствами. Бухара и Хива предъявляли права на Мерв и на левый берег низовий Сырдарьи. Самым серьезным было соперничество Бухары и Коканда. Предметом спора были не только районы Джизак, Ура-Тюбе, Ходжент, Ташкент и Туркестан, но и сама независимость Коканда. В 1839–1842 годах, а затем в 1863-м Бухара вторгалась в Ферганскую долину, оккупировала ее и низвела Коканд до положения вассала. Военные столкновения между этими двумя государствами продолжались до тех пор, пока их физически не развели наступающие русские войска. Постоянная вражда между центральноазиатскими ханствами не позволила им сформировать единый фонт против русских захватчиков, а вмешательство Бухары во внутренние дела Коканда сразу стало причиной конфликта Бухары с Россией.

Восстановление внутриполитической стабильности в Бухаре и Хиве сопровождалось экономическим оживлением. Снова расцвела городская жизнь, были отремонтированы и расширены оросительные системы, и в целом экономическое благосостояние Центральной Азии в XIX веке существенно превзошло его уровень в предшествующие века. Однако по сравнению с Центральной Азией XV века и даже с ее мусульманскими современницами, Турцией и Персией, Центральная Азия середины XIX века продолжала оставаться на крайне низком уровне как экономически, так и культурно.

Краткое описание Бухары и Хивы

Бухара и Хива XIX века были очень похожими и в то же время совершенно разными. Оба были автократическими мусульманскими государствами, состоявшими из различных этнических, а в случае Бухары и религиозных групп. В каждом из них большинство составляли узбеки-сунниты, из них же состояла политическая и социальная элита. Однако Бухара была больше и по размеру, и по численности населения, богаче и более урбанизирована. Ведущую роль в ее экономике играла промышленность и торговля. Эти два государства имели заметные географические различия и различную внутреннюю структуру управления.

Бухара, которая в конце XIX века имела площадь, превышавшую площадь Великобритании и Северной Ирландии, географически не была единой территорией. Западная часть ханства представляла собой плоскую равнину, где располагались три оазиса, разделенные пустыней. Эти три оазиса являлись демографическим, экономическим и политическим сердцем страны. Центральная часть Бухары состояла из плодородных долин, расположенных по берегам нескольких крупных притоков Амударьи и в близлежащих горах. В восточной части находились одни из самых высоких горных хребтов мира, разделенные лишь глубокими ущельями, быстрыми горными потоками и отдельными небольшими долинами.

Точная численность населения Бухары оставалась неизвестной до конца 1920-х годов, поскольку правительство эмира не испытывало нужды в этих данных и жители с подозрением относились к любым попыткам сбора статистической информации. Поэтому любые цифры могут рассматриваться только как грубые предположения. Обычно население Бухары к концу XIX века оценивается в 2,5 миллиона человек, из которых две трети жили в западных оазисах. 65 % от общей численности составляло оседлое население, 20 % – полукочевое и 15 % – кочевники. От 10 до 14 % населения проживало в городах. Самым большим городом, безусловно, была столица с населением 70 000–100 000 человек. Следующим по размеру был город Карши с 60 000— 70 000 жителей, за ним шли Шахрисабз и Чарджоу с 30 000, за ними еще дюжина городов с населением от 4000 до 20 000 человек.

Если географически Бухара не представляла собой единое целое, то этнически она была еще менее однородной. Самыми ранними из известных обитателей Центральной Азии были иранцы, которые выжили, трансформировавшись в говорящих на иранском языке таджиков. Две другие крупные этнические группы образовали потомки тюркских завоевателей из евразийской степи. Туркмены появились здесь в X веке, но по-прежнему сохраняли свою этническую и культурную идентичность и кочевой образ жизни. Самыми недавними пришельцами были являвшиеся правящей группой узбеки. Под протекторатом России узбеки составляли большинство – 50–60 %, таджики – самое крупное меньшинство, порядка 30 %. Туркмен насчитывалось всего 5—10 %. Узбеки в основном проживали в оазисах Заравшан и Кашкадарья, а также в долинах рек центральной части Бухары. Таджики составляли большинство в горах центральной Бухары и были единственными обитателями гор восточного района. Туркмены составляли большинство по берегам Амударьи вверх по течению до самого Келифа. На востоке Каратегина проживало несколько тысяч киргизов – кочевого тюркского народа. Кроме того, во всех крупных городах имелись персы, евреи и индийцы.

Население Бухары было почти сплошь мусульманским, единственное исключение составляли численно незначительные, но коммерчески важные евреи и индийцы. Среди мусульман подавляющим большинством являлись ортодоксальные сунниты, но среди таджиков из центральной части Бухары было много шиитов-исмаилитов, а на востоке все население было исмаилитским.

Бухара была автократическим государством, управляемым наследственным монархом в соответствии с религиозным мусульманским правом и обычаями. Чтобы справиться с проблемой управления достаточно большой и населенной страной, в которой обитаемые районы были отделены друг от друга пустынями и горами, а связи между ними были затруднены особенно в центральной и восточной частях, в Бухаре была сформирована хорошо организованная центральная администрация, и вместе с тем существовала большая степень провинциальной автономии. На вершине административной системы стоял кушбеги (высший сановник), которому во второй половине XIX века было вверено в значительной степени реальное управление государством. Он руководил религиозной и гражданской ветвями центрального правительства, надзирал за провинциальными правителями и управлял столичным районом. Подчиненными кушбеги были диванбеги (министр финансов, казначей), которому, в свою очередь, подчинялся закятчи-калан (главный сборщик закята — налога на движимое имущество). Другими важными чиновниками центрального правительства, не зависевшими от кушбеги, были кази-калан (верховный судья), который вел все религиозные дела, решал вопросы права и образования, его подчиненный ишан-раис (главный полицейский и блюститель морали) и топчибаши (военный министр и командующий армией). Каждый из этих чиновников от диванбеги до топчибаши действовал в столичном районе лично и опосредованно через сеть подчиненных в провинциях. Все перечисленные выше чиновники назначались эмиром и отвечали непосредственно перед ним. Их полномочия не были четко определенными, что позволяло эмиру сохранять уверенный контроль над правительством. Даже кушбеги, обладавший большой властью, не мог ничего сделать без ведома эмира, независимо от важности вопроса.

Бухара делилась на столичный район и переменное число беглыков (ниже будет употребляться принятое в русском языке название «бекство». – Пер.) (провинций). Каждое бекство управлялось бегом (ниже будет употребляться принятая в русском языке транслитерация «бек». – Пер.) (на Востоке, где говорили на таджикском, он назвался «мир»), которому эмир фактически делегировал всю полноту власти над местными жителями, за исключением права решать вопрос жизни и смерти. Беков назначал эмир, который выбирал их из своих родственников и фаворитов. В наиболее важных бекствах беками, как правило, назначались сыновья эмира. Беки правили как мелкие князья, имели свой двор и свои войска. Часто для более надежного контроля какого-то удаленного бекства в центральной или восточной части Бухары эмир именовал назначенного бека наместником, наделяя его властью над другими беками на этой территории и правом выносить смертные приговоры. В каждом бекстве имелись свои закятчи, казн и раис, подчинявшиеся соответствующим столичным чиновникам. Эти многочисленные провинциальные чиновники со своими вертикалями ответственности должны были следить за злоупотреблениями других, но чаще система работала противоположным образом, и казн, раис и закятчи, вступив в сговор с беком, действовали в своих общих интересах.

Бекства, в свою очередь, делились на налоговые округа (по-русски амлакдарства), количество которых колебалось от двух (Бурдалык) до двадцати (Гиссар), в зависимости от размера бекства. Каждый округ управлялся амлакдаром, назначенным беком из его родственников и фаворитов, и его администрация повторяла в миниатюре структуру администрации бекства со своими закятчи, казн и раисами. Однако амлакадар был всего лишь сборщиком налогов, не обладавшим никакими другими функциями бека. На нижнем уровне управления каждый кишлак (деревня) выбирал своего аксакала (старейшину), который имел минимум обязанностей и являлся нижним элементом административной иерархии.

Ни один из наиболее важных членов этой огромной бюрократической машины не получал жалованья. Сановники центрального правительства зависели от милостей эмира в форме земельных угодий и других подарков, а также от сборов и штрафов, которые их ведомствам удавалось собирать с населения. Провинциальные чиновники жили за счет земли по образу, напоминавшему существовавшую в древней Московии систему «кормления»: каждый бек оставлял себе определенную долю собранных налогов, которую считал необходимой для содержания себя и своего двора, а разницу передавал эмиру.

Вся административная иерархия заполнялась почти исключительно узбеками. Поразительное исключение являла должность кушбеги, на которую, начиная с конца XIX века до 1910 года, неизменно назначались персы-рабы или их потомки. Таким образом уменьшалась политическая власть узбекской аристократии и обеспечивалась полная зависимость кушбеги от его хозяина-эмира.

Помимо светской и гражданской иерархии существовала полуофициальная религиозная иерархия во главе с кази-каланом. Он назначал муфтиев — знатоков шариата (мусульманского права), которых часто приглашали для рассмотрения судебных дел. Муфтии обычно выполняли функции мударрисов (преподавателей) в медресе (семинариях или школах). Кази, муфтии и улемы (ученые теологи) почти всегда были выходцами из социальных групп сайидов (реальных или воображаемых потомков дочери пророка) и ходжи (потомком трех первых халифов). Эти религиозные деятели вместе с наследственными социальными группами, из которых они происходили, и муллами (учеными людьми, не обязательно занимавшими религиозные должности) составляли влиятельный класс, заинтересованный в защите традиций и религиозной ортодоксии.

Хива, в отличие от своего более крупного соседа, обладала географической целостностью и компактностью. Хивинское ханство состояло из одного оазиса и той части окружающих его пустынь, которую могли контролировать его правители. Экономическим и политическим центром страны была южная часть оазиса, наиболее густонаселенная и интенсивно культивируемая. На дальнем севере находилась дельта Амударьи, покрытая почти непроходимыми зарослями кустарника и тростника и изрезанная бесчисленными устьями великой реки. Население Хивы в конце XIX века, вероятно, приближалось к 700 000–800 000 человек, из которых 72 % были оседлыми, 22 % – полукочевниками и 6 % – кочевниками, что примерно соответствует тем же пропорциям в Бухаре. Около 60 % населения жили в южной части оазиса. Только 5 % – в городах, почти вполовину меньше, чем в Бухаре, а сами города были гораздо меньше, чем в Бухаре. Значительное количество постоянных жителей имелось только в столице (19 000 человек) и торговом центре Ургенч (всего 6000).

Несмотря на свою географическую цельность, этнически Хива была гомогенной не больше, чем Бухара. Большинство, близкое к 65 %, составляли в Хиве узбеки, а полукочевники-туркмены были крупным меньшинством в 27 %, что грубо соответствует размеру таджикского меньшинства в Бухаре. Узбеки доминировали в важной нижней части оазиса, тогда как полукочевники-туркмены занимали южные и западные окраины. На севере концентрировались две другие тюркские группы: в дельте реки жили полукочевники-каракалпаки, составлявшие 4 % населения, значительно меньшая группа кочевников-казахов обитала на северо-западной окраине оазиса. По своему вероисповеданию Хива была почти полностью суннитской, шиитские и немусульманские меньшинства практически отсутствовали.

Хивинский хан обладал такой же единоличной властью, как эмир Бухары. Однако административная структура, в основе своей схожая с бухарской, имела важные отличия, отражавшие географические отличия между двумя государствами. Благодаря тому, что Хива была маленьким компактным государством, ее центральное правительство могло обеспечивать себе реальную монополию власти, делегируя провинциальной администрации минимум полномочий. Однако формальная организация и разграничение функций были проработаны слабо. Хивинский диванбеги был примерно эквивалентен бухарскому кушбеги, но обычно он исполнял еще обязанности командующего армией и сборщика закята. Южной и северной половиной страны управляли соответственно мехтер и кушбеги, чья власть ограничивалась сбором налогов. В целом власть любого сановника зависела больше от его личных взаимоотношений с ханом, чем от конкретного поста, который он занимал. В Хиве также существовали кази-каланы и религиозная иерархия, но они обладали меньшим влиянием, чем их коллеги в Бухаре.

Хива делилась на столичный район и двадцать бекств. Бекства управлялись хакимами, власть которых была более ограниченной, чем власть бухарских беков. В отличие от Бухары национальные меньшинства в Хиве имели систему автономных местных правительств. В каждом бекстве туркмены, каракалпаки и казахи управлялись своими собственными племенными старейшинами, которые подчинялись непосредственно хану, а не местному узбекскому хакиму.

Накануне российского завоевания и Бухара, и Хива были классическими примерами традиционных доиндустриаль-ных обществ: экономическая, социальная и политическая системы, технологии и интеллектуальные установки их правителей не демонстрировали существенных изменений с X века. Даже печатное дело не было им знакомо до российского завоевания. Контакты Центральной Азии с внешним миром, не считая России, ограничивались редкими дипломатическими обменами с Константинополем и еще реже с Персией и Китаем. История контактов Центральной Азии с Россией была давней, но они всегда носили ограниченный характер и не сопровождались существенным культурным взаимообменом.

Россия и Центральная Азия к 1853 г

Центральная Азия и территория, составляющая Европейскую Россию, поддерживали контакты с древнейших времен. Регулярный обмен товарами, которые доставляли караваны, ходившие через разделявшую их степь, датируется, по меньшей мере, VIII веком н. э. Наибольшего расцвета он достигал в периоды, когда в степи правил Хазарский каганат и Золотая Орда (с VIII по X и XIII–XIVвека соответственно). В последний период связь была как экономической, так и политической, поскольку Россия представляла собой северо-западную оконечность движения Золотой Орды, а Хорезм – юго-восточную. После того как в конце XIV века Золотая Орда пришла в упадок, торговля продолжилась в меньшем масштабе. Бухарские и хорезмские купцы привозили свои товары в Казань и Астрахань для продажи и транспортировки в Московию, а иногда даже в Нижний Новгород.

Завоевание русскими Казанского и Астраханского ханств в 1552 и 1556 годах расчистило путь для контактов непосредственно через казахскую степь. После завоевания Астрахани и Бухара, и Хорезм в тот же год отправили посольства к Ивану IV (1530–1584), чтобы получить дозволение свободно торговать на Руси. В 1558 году английский купец-авантюрист Энтони Дженкинсон посетил Центральную Азию в качестве первого официального английского посла в этом регионе. На следующий год он вернулся в Россию в сопровождении посланников Бухары, Хорезма и Балха (Балх – древний город в Афганистане, культурный и торговый центр. – Пер.). После этого дипломатические отношения поддерживались нерегулярно, но достаточно часто.

Основным предметом, интересовавшим посольства из Центральной Азии в XVII веке, была коммерция. Бухарские и хивинские купцы вели активную торговлю, доставляя свои товары в Астрахань, Самару, Казань, Нижний Новгород, Ярославль и в саму Москву. В то же время русские купцы в Центральной Азии практически не торговали. Бухара и Хива относились к иностранцам, в особенности к немусульманам, очень подозрительно, а центральноазиатские купцы ревностно блюли свою прибыльную монополию на торговлю с Россией. Московские посольства этого периода преследовали две основные цели: освобождение русских рабов (в основном рыбаков и торговцев, захваченных во время казахских и туркменских набегов на земли, прилегающие к Каспийскому морю, и проданных в рабство в Хиве и Бухаре), а во второй половине этого столетия – сбор информации о торговых путях в Индию. В обоих направлениях русские усилия были одинаково безуспешны.

Царствование Петра I (1682–1725) было отмечено изменением характера отношений России и Центральной Азии. Петр надеялся извлечь выгоду из «трудных времен» в Бухаре и Хиве, поставив эти государства в зависимость от России с конечной целью открыть русской торговле путь через Центральную Азию в Индию. В течение первых десяти лет XVIII века хивинский хан дважды просил и получал номинальное дозволение перейти под власть русского царя, используя это как тактический ход в своем соперничестве с Бухарой. Подобный жест был формальным, он не имел реального значения и не остановил Петра от отправки против Хивы в 1717 году военной экспедиции с целью заставить хана признать русское владычество и разрешить пребывание русского военного гарнизона в его столице и за его собственный счет. Попытка не удалась, и вся экспедиция была перерезана хивинцами.

После Петра русская власть отказалась от политики прямого проникновения в Центральную Азию в пользу более традиционных целей: улучшение торговых отношений, освобождение русских рабов и открытие торгового пути в Индию. Несмотря на рост торговли, России не удавалось добиться прогресса по двум другим пунктам. Среди русских рабов, оказавшихся в Центральной Азии, были колонисты, захваченные казахами на недавно учрежденной границе в районе Оренбурга. В течение XVIII века внимание России было сосредоточено на усмирении казахских кочевников, которые номинально являлись ее вассалами, но продолжали совершать набеги на русскую границу и торговые караваны, ходившие между Россией и Центральной Азией.

С 1824 по 1854 год русские войска успешно оккупировали казахскую степь, впервые в истории поставив всю степь под власть оседлого общества. Наступление России сильно усугубило русско-хивинские трения, создав для этих держав конфликт за власть над казахами, обитавшими между Каспийским морем и низовьями Сырдарьи. К старым проблемам добавилась проблема практиковавшейся в Хиве жесткой правовой дискриминации русских купцов, которые только что начали проникать в Центральную Азию. В попытке решить эту проблему силой Россия в 1839–1840 годах отправила вторую экспедицию против Хивы. Попытка оказалась еще менее успешной, чем предыдущая, поскольку из-за сложного ландшафта и плохой погоды экспедиции не удалось даже добраться до Хивы. Очевидно опасаясь очередных российских нападений, хивинский хан в 1840 году передал часть русских рабов и запретил своим подданным устраивать набеги на русскую территорию и покупать русских пленных. В 1842 году хан согласился на бумаге на требования, врученные ему в 1841 и 1842 годах русскими миссиями, но свои обещания он так и не выполнил.

В 1840-х и 1850-х годах цели России в Центральной Азии носили как экономический, так и политический характер. Бухару и Хиву следовало убедить отказаться от любых враждебных действий против России, включая владение русскими рабами и предоставление убежища казахским подданным России, бежавшим от русского правосудия. Хива, в частности, должна была прекратить плести интриги среди казахских подданных России, нападать на караваны, ходившие вдоль Сырдарьи, и уничтожить укрепления, построенные на реке для поддержания этих атак. В коммерческой сфере русским купцам должны были разрешить свободно торговать в Бухаре и Хиве наравне с местными торговцами. Ханства должны были гарантировать безопасность русских купцов и их имущества, освободить их от лишних поборов (в 1841 году Россия потребовала, чтобы ввозные пошлины на русские товары не превышали 5 %, в 1858-м потребовала их снижения до 2,5 %), разрешить беспрепятственный проход караванов и провоз товаров через Центральную Азию в соседние государства (такие как Афганистан и Кашгар) и допустить пребывание в Бухаре и Хиве русских торговых представителей. В конце 1850-х годов Россия добавила к этому свободное прохождение русских судов по Амударье. Ни одно из этих требований не было выполнено, пока и Бухара, и Хива не потерпели военного поражения и не были вынуждены признать протекторат России.

Не претендовавшая на власть над степными казахами и, кроме того, служившая главным торговым партнером России в Центральной Азии, Бухара сохраняла достаточно хорошие отношения с Россией, но до тех пор, пока последняя ограничивала свои действия степью. Однако отношения России с Хивой и Кокандом были неразрывно связаны с ее стремлением обезопасить себя от кочевников с южных окраин степи, о своей юрисдикции над которыми заявляли и Хива, и Коканд. Строительство русского укрепления в устье Сырдарьи в 1847 году впервые привело Россию к прямому физическому контакту с Хивой и Кокандом, за чем быстро последовало расширение русской территории за счет центральноазиатских ханств. В 1853 году была захвачена кокандская крепость Ак-Мечеть в низовье Сырдарьи.

Теперь русские войска стояли на пороге Центральной Азии. До тех пор, пока граница России пролегала по региону, где обитали хищные кочевые казахи, остановка дальнейшего русского наступления и установление стабильной безопасной границы выглядело крайне маловероятно. Задача окончательного усмирения грабителей-кочевников, которые могли свободно пересекать границу и находить приют в части пустыни, контролируемой другими государствами, была бы слишком сложной при любых обстоятельствах. А тот факт, что эти государства – Коканд и Хива – религиозно, этнически, культурно и политически были ближе к кочевникам, чем к России, делало задачу поистине неразрешимой. В результате дальнейшее наступление России было неизбежным.

В преддверии завоевания, 1853–1864 гг

С 1853 по 1864 год Россия заложила фундамент для завоевания Центральной Азии. Большую часть этого времени важнейшей проблемой России являлась защита границы. Система укрепленных пограничных постов, созданная в первой половине XVIII века и тянувшаяся непрерывной дугой от устья реки Урал до верховий Иртыша, в середине XIX века была заменена новой, пока еще не завершенной границей на противоположном краю казахской степи. На западе вновь установленная граница по Сырдарье протянулась только от устья этой реки до Ак-Мечети, переименованной в Перовск. На востоке новая сибирская граница протянулась вниз от Иртыша до реки Или. Между Перовском и Или оставалась брешь длиной почти 600 миль. От Аральского моря до реки Урал границы не было вообще, только отдельные русские форты.

Вопрос о закрытии бреши между Перовском и Или и установлении единой непрерывной линии укреплений от Аральского моря до Иртыша впервые был поднят в 1853 году генерал-губернатором Западной Сибири генералом Г.Х. Гасфордом. Петербург, который переживал глубокий кризис, предшествовавший началу Крымской войны, санкционировал продление новой сибирской линии только через реку Или. В результате в 1854 году как конечная точка этой линии был основан город Верный. В 1858 году генерал-губернатор Оренбурга А.А. Катенин снова поднял этот вопрос. Он заявил министру иностранных дел, что status quo неприемлем и что унификация пограничных линий и оккупация Туркестана и Ташкента – необходимые условия стабильности русских границ в Центральной Азии. Позже Катенин предположил, что после завоевания Ташкента следует отправить военную экспедиция в Бухару, чтобы урегулировать отношения с этим ханством. Новый император Александр II (1855–1881) и его министр иностранных дел А.М. Горчаков, оба очень осторожные в международных делах, отвергли предложение Катенина. Несомненно, важную роль в решении отложить наступление в Центральной Азии сыграла царившая в первые годы нового царствования обеспокоенность вопросом освобождения крепостных крестьян, а также желание избежать обострения отношений с Великобританией после ужасной Крымской войны.

Во время этой войны проблема Центральной Азии приобрела новое измерение в дополнение к защите границы. Новой опасностью представлялось конкурирующее английское влияние в этом регионе. Обеспокоенность тем, что Англия вытеснит Россию из Центральной Азии, возникла в 1830-х годах, когда в Бухаре и Хиве впервые появились английские представители. Однако в 1842 году Англия отозвала их после поражения в первой англо-афганской войне, а также после того, как двое английских агентов были подвергнуты пыткам и казнены эмиром Бухары. В 1854 году страхи Петербурга снова воскресли из-за действий турецких посланцев, которые пытались склонить центральноазиатские ханства к союзу с Портой (и косвенно Великобританией, покровительствовавшей султану) против России. Турецким планам помешала древняя вражда между местными державами. Но два года спустя Россию снова взбудоражили сообщения об английских агентах в Коканде, Хиве и среди туркмен. В 1850-х годах не менее тревожным фактом стало завоевание эмиром Кабула Дост Мухамадом, который с 1855 года был британским союзником, областей в Северном Афганистане, ранее подконтрольных Бухаре. В год, последовавший за окончанием Крымской войны, русские позиции еще больше ослабели из-за давления Британии на русского протеже Персию, которая была вынуждена оставить независимое государство Герат и предоставить коммерческие привилегии британским торговцам.

Храбрый молодой офицер полковник Н.П. Игнатьев, служивший русским военным атташе в Лондоне, в ответ на эти события предложил усилить русский политический контроль на Амударье. Он подчеркивал дипломатические и экономические преимущества таких действий: только в Азии у России была надежда успешно бороться с Англией, и только в Азии русская промышленность и торговля успешно конкурировали с промышленностью и торговлей других европейских государств. В 1858 году Игнатьева отправили в Хиву и Бухару, чтобы попытаться урегулировать разногласия с этими странами и усилить русское влияние в ущерб британскому. Одновременно с этим знаменитый ориенталист Н.В. Ханыков был послан в Афганистан, чтобы убедить афганских князей, что Россия «желает не ослаблять ханства, а по возможности усилить их. Мы хотим доказать им, что наши собственные интересы требуют создания бастиона, противостоящего британскому стремлению к завоеваниям». Но ни одна из этих дипломатических миссий не смогла решить проблему соперничества России и Британии в Центральной Азии. В январе 1860 года Петербург снова получил донесения об усилении британского влияния и англо-афганского давления на Бухару.

Два сделанных в 1861 году персональных назначения подготовили почву для возобновления российского продвижения в сторону оазисов Центральной Азии. Д.А. Милютин был назначен военным министром, а Игнатьев, который к тому времени стал генералом, получил должность директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Оба были ярыми сторонниками военных завоеваний в Центральной Азии. Решение возобновить наступление было принято неожиданным образом. В конце 1861 года новый генерал-губернатор Оренбурга А.П. Безак предложил незамедлительно объединить Сырдарьинскую и Новосибирскую пограничные линии и оккупировать Туркестан и Ташкент. План Безака обсуждался в марте 1862 года и еще раз в феврале 1863-го специальным комитетом, куда входили министр финансов М.Х. Рейтерн, Горчаков, Милютин, Безак, Игнатьев и бывший директор Азиатского департамента Ковалевский. В результате возражений Рейтерна, с которыми был согласен Горчаков, предложение Безака положили под сукно, несмотря на мягкую защиту Милютина. Чтобы убедить консервативного императора и правительство, требовалось нечто более сильное, чем слова. Комитет смог санкционировать только разведывательные экспедиции для изучения региона между конечными точками двух пограничных линий.

В июне 1863 года полковник М.Г. Черняев, командир одной из исследовательских миссий и начальник штаба генерала Безака, в нарушение его приказа захватил крепость Сузак и объявил, что этот населенный пункт находится под защитой России. Дерзкий поступок Черняева оказался тем самым, что требовалось Петербургу. Вместо того чтобы осудить Черняева за нарушение приказов, Милютин 7 июля 1863 года оправдал взятие Сузака перед Горчаковым, назвав его шагом в направлении соединения пограничных линий. Военный министр заявил, что единая непрерывная граница более экономична в содержании, а обладание Центральной Азией станет существенным дипломатическим преимуществом в отношениях с Англией: «На случай войны в Европе нам следует особенно ценить обладание этим регионом, который даст нам выход к северным границам Индии и облегчит доступ в эту страну. Управляя Кокандом, мы сможем постоянно угрожать владениям Англии в Ост-Индии. Это особенно важно, поскольку только в этом месте мы можем представлять опасность для этого нашего врага». Министра иностранных дел убедило то, что он назвал «успешные действия полковника Черняева, не требовавшие специальных расходов». В своем ответе Милютину 16 июля Горчаков поддержал соединение границы. В дальнейшем политика, проводимая военной партией (Милютин, Безак, Игнатьев), возобладала над консервативным подходом министров финансов и иностранных дел. 20 декабря 1863 года император приказал Милютину в следующем году продолжить действия по объединению Сырдарьинской и Новосибирской пограничных линий.

Приказ императора был исполнен за девять месяцев. Один отряд наступал из Перовска и взял Туркестан, другой, под командованием Черняева, вышел из Верного и захватил город Аулие-Ата. 22 сентября 1864 года под совместным напором обоих отрядов пал Чимкент. Давняя цель России была достигнута: единая граница, расположенная в плодородном регионе, заменила две несвязанные линии аванпостов в засушливой степи. Черняев получил звание генерал-майора и стал командующим новой Кокандской линией, находившейся в ведении генерал-губернатора Оренбурга.

Несмотря на то что удалось создать безопасную границу, традиционные причины недовольства России центральноазиатскими ханствами, как и угроза английского влияния, не были устранены. Тем не менее на время Петербург остался доволен достигнутыми успехами. И только упрямого Черняева не остановили ограничения, которые хотело бы установить осторожное правительство. Всего через пять дней после падения Чимкента Черняев без разрешения своего начальства пошел на Ташкент – самый большой город и экономический центр Кокандского ханства. Взятие Ташкента – хотя за него выступал Катенин в 1858 году, Безак в 1861-м и Игнатьев в 1858-м и 1863-м – не было необходимым для создания единой непрерывной границы и потому не было одобрено Петербургом. После того как пришли сообщения, что атака Черняева не принесла успеха и его войска отступили, Горчаков 31 октября 1864 года попросил императора издать приказ о запрете любых дальнейших изменений на русской границе и об отказе от идеи дальнейших завоеваний в Центральной Азии.

21 ноября Горчаков дал ясное объяснение мотивов, которые привели Россию к расширению ее границ до окраин оседлых территорий Центральной Азии. В циркуляре, разосланном российским дипломатическим представительствам за рубежом, он заявлял: «Положение России в Средней Азии одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими, бродячими, без твердой общественной организации. В подобном случае интересы безопасности границ и торговых сношений всегда требуют, чтобы более образованное государство имело известную власть над соседями, которых дикие и буйные нравы делают весьма неудобными. Оно начинает, прежде всего, с обуздания набегов и грабительств. Дабы положить им предел, оно бывает вынуждено привести соседние народцы к более или менее близкому подчинению. По достижении этого результата эти последние приобретают более спокойные привычки, но, в свою очередь, они подвергаются нападениям более отдаленных племен». Таким образом, цивилизованное государство вынуждено создавать укрепленные посты, все больше углубляясь в территорию кочевников. При этом «азиатские народы, по преимуществу, уважают только видимую и осязательную силу». «Такова была участь всех государств, поставленных в те же условия.

Соединенные Штаты в Америке, Франция в Африке, Голландия в своих колониях, Англия в Ост-Индии – все неизбежно увлекались на путь движения вперед, в котором менее честолюбия, чем крайней необходимости».

Затем русский министр иностранных дел перечислил три вещи, которых Россия хотела бы избежать: 1) «продолжения состояния беспрестанных беспорядков»; 2) необходимости периодических дорогостоящих карательных экспедиций, не дающих продолжительного результата; 3) покорения одного за другим беспокойных мелких независимых государств, что означало бы «неопределенный характер завоеваний и аннексии, подобный тому, которым Англия получила империю в Индии». Цель России состояла скорее в создании фиксированной непрерывной укрепленной границы, расположенной в достаточно плодородных землях, которые смогли бы обеспечить продовольствием колонистов, необходимых для стабильности и процветания оккупированной территории.

Горчаков противопоставлял кочевые и оседлые народы как соседей и возражал против завоевания последних: «Кочевые племена, которые невозможно ни захватить, ни наказать, ни заставить поддерживать порядок, являются для нас самыми неудобными соседями. С другой стороны, население, занятое сельским хозяйством и торговлей, привязанное к земле и обладающее более развитой общественной организацией, дало бы нам шанс получить соседей, с которыми можно вступить в определенные отношения. Следовательно, наша пограничная линия должна поглотить первых и остановиться, не затрагивая последних… Любое расширение этого правила на случай встречи уже не с кочевыми племенами, а с государствами, имеющими более упорядоченную структуру, потребовало бы существенных усилий и вело бы нас от аннексии к аннексии с непредсказуемыми последствиями». В заключение министр иностранных дел выразил надежду, что Россия окажет благотворное влияние на цивилизационную отсталость и политическую нестабильность государств, которые стали ее новыми соседями. Он также пообещал, что хотя Россия жестко наказывает злодеяния своих соседей, она проявляет умеренность и безусловное уважение к их независимости.

Было бы неверно отвергать как лицемерное обоснование, данное Горчаковым новой русской границе 1864 года, и его заявление, что Россия достигла предела своей экспансии в Центральной Азии. Политические директивы и действия императора и министра иностранных дел как до, так и после ноября 1864 года указывают, что циркуляр Горчакова был точным отражением официальных мотивов и намерений Петербурга. Лорд Август Лофтус, британский посол в России в 1872 году, определил эти намерения следующим образом: «Я считаю, что император и императорское правительство стремится избежать расширения российской территории в Центральной Азии и в то же время желает получить полный контроль над мелкими государствами, из которых она состоит… Насколько я могу понять, цель русского правительства заключается в том, чтобы, избежав проблем, добиться всеобъемлющего влияния в Туркестане, мирно договорившись с некоторыми из нынешних правителей этих государств». Таким образом, политика Петербурга состояла в установлении контроля и влияния через местных правителей, а не с помощью прямой аннексии.

Однако было бы неверно полагать, что Александр II и князь Горчаков являлись принципиальными противниками того, что последний обозначил как «неопределенный характер завоеваний и аннексии, подобный тому, которым Англия получила империю в Индии». Скорее их сдерживали «специальные расходы», «существенные усилия» и «непредсказуемые последствия», к которым привела бы эта политика для страны, ослабленной десятилетием военных и дипломатических поражений и внутренних преобразований. Несмотря на то что они с энтузиазмом аплодировали, когда какой-нибудь способный командир вроде Черняева шел на риск и добивался успехов имеющимися у него силами, они упорно не давали разрешения на военное наступление или политические шаги, сопряженные с большим риском или большими затратами.

События следующего десятилетия, когда Бухара и Хива были частично аннексированы и приведены в состояние зависимости от России, а Коканд был по частям включен в состав Российской империи, не противоречат этим утверждениям. Горчаков был виновен не в лицемерии, а в непонимании того, как трудно сделать из центральноазиатских ханств добрых соседей. Кроме того, он не сознавал невозможности удержать амбициозных командиров действующей армии, находящихся за две тысячи миль от столицы и вне доступа к телеграфу и железной дороге, которые не утруждали себя умеренностью и уважением к независимости ханств. На протяжении периода завоеваний русское правительство настаивало на соблюдении принципов горчаковского циркуляра, хотя на практике Петербург часто с готовностью оправдывал faits accomplish (свершившиеся факты. – Пер.) отступления от этих принципов. Конечным результатом был компромисс между осторожностью, ограничением целей императора и его министра иностранных дел и дорогостоящими планами военных.

Экономические причины завоевания

Несмотря на неоднократные опровержения, теория, что империализм XIX века был продиктован экономическими мотивами, продолжает находить поддержку не только у советских историков, принимающих сочинения Ленина на эту тему как Евангелие. Из-за того, что почти все последние историки, изучавшие русское завоевание Центральной Азии, были советскими учеными, этот эпизод империалистических действий неизменно подается как следствие экономических соображений. «Интерес правящих кругов к Средней Азии, – утверждают они, – усилился в 50-х и 60-х годах, когда Россия вступила в капиталистический период своей истории». Россия превращалась в «буржуазную монархию», где на политику правительства внутри страны и за рубежом все сильнее влияли интересы капиталистов. Русские капиталисты хотели получить Центральную Азию в качестве колонии, поскольку этот регион уже стал ценным дополнением к ограниченному внутреннему рынку России для продукции русской легкой промышленности и был важным источником поставок хлопка-сырца. Таким образом, «экономический контроль» над Центральной Азией «стал исторической необходимостью для русского капитализма». Иными словами, «аннексия Центральной Азии отвечала потребностям роста русского капитализма „в ширину“». Независимо от того, примет ли советская историография в будущем менее догматический взгляд на этот предмет, западные историки должны рассматривать вопрос экономической мотивации более сбалансированно.

Самым важным экономическим элементом, связывавшим Россию и центральноазиатские ханства накануне завоевания, был хлопок. К 1850-м годам русская текстильная промышленность достигла такого уровня развития, что производила собственное волокно и, как следствие, зависела от импорта хлопка-сырца, поэтому хлопок-сырец из Центральной Азии получил в России готовый рынок сбыта. К 1860-м годам хлопок-сырец составлял 31 % от общей стоимости русского импорта из центральноазиатских ханств. В то же время русская текстильная промышленность быстро развивалась не только как потребитель хлопка-сырца, но и как производитель изделий из хлопка на экспорт, из которых 95 % продавалось в Азии. В 1860 году готовые изделия из хлопка составляли 53 % общей стоимости российского экспорта в центральноазиатские ханства.

До Гражданской войны в США крупнейшим единоличным поставщиком хлопка-сырца в Россию являлись Соединенные Штаты. Во время войны, когда северяне заблокировали порты конфедератов, сорвав экспорт хлопка, важность Центральной Азии как альтернативного источника поставок многократно возросла. В 1862 году, когда влияние войны в Америке впервые стало ощущаться в полной мере, цена на центральноазиатский хлопок на русском рынке утроилась по сравнению с 1860 годом. К 1864 году она выросла еще вдвое. Производители из Центральной Азии увеличили площади, отведенные под хлопок, и стоимость хлопкового экспорта ханств в Россию выросла с 713 000 рублей в 1860 году до 6 521 000 рублей в 1864-м. Хлопок-сырец в 1864 году составил 85 % от всей стоимости центральноазиатского экспорта. Однако с учетом постоянного роста цен на хлопок более показательными являются количественные показатели российского импорта хлопка-сырца из Центральной Азии. Этот импорт вырос с 174 059 пудов в 1860 году до 459 000 пудов в 1864-м. Он составлял всего 6 % от общего импорта хлопка из всех источников в 1860 году, и вырос до рекордных 40 % в 1862-м (в то время как импорт из других источников снизился на 80 %), и продолжил составлять существенные 28 % в 1864 году. Даже после окончания Гражданской войны в Америке российский хлопковый импорт из Центральной Азии продолжил расти в абсолютных величинах, хотя после возобновления импорта из Америки его относительная значимость снизилась. Русский экспорт в центральноазиатские ханства тоже пережил резкий взлет после того, как граница сдвинулась вперед. С 1863 по 1867 год годовая стоимость русского экспорта в Центральную Азию выросла больше чем втрое, а доля русского экспорта во все страны Азии возросла с 22 до 42 %.

После 1862 года растущая зависимость России от центральноазиатского хлопка и преимущества, полученные русской экспортной торговлей, благодаря продвижению русских войск, являются неопровержимыми фактами. Ясно также, что, по меньшей мере, некоторые группы русского промышленного и коммерческого сообщества стремились добиться правительственного акта, закрепляющего их привилегии в Центральной Азии. Дискриминация русских купцов со стороны ханств долгое время являлась камнем преткновения и была устранена только после завоевания. В конце 1850-х годов русские производители и торговцы начали постоянно жаловаться в Министерство иностранных дел на дискриминационные пошлины в ханствах, с помощью которых вся торговля оставалась в руках местных купцов. В 1862 году, когда хлопок из ханств приобрел особую значимость для русской промышленности, за прямое государственное вмешательство в Центральной Азии стал мягко выступать даже такой влиятельный журнал, как «Русский вестник» М.Н. Каткова. В начале того же года пятнадцать крупнейших купцов подали прошение в Министерство финансов с просьбой открыть в Бухаре консульство для защиты интересов русских подданных. Несмотря на скептицизм министра иностранных дел по поводу получения от эмира гарантий нормального функционирования консульства в соответствии с международным правом, две специальные комиссии изучили этот вопрос и дали положительный ответ. В конце 1864 года дальнейшее обсуждение было отложено по просьбе Азиатского департамента, ожидавшего урегулирования отношений России и Бухары.

Хотя накануне завоевания значение центральноазиатского хлопка для России существенно возросло и заметно усилились настроения в пользу продвижения вглубь Центральной Азии для защиты и продвижения интересов русских промышленников и торговцев, влияние этих факторов на формирование политики было минимальным. История обсуждений, которые привели к завоеванию, и самого завоевания указывает, что ни для столицы, ни для военного командования экономические соображения не имели большого значения. Примером может служить М.А. Хлудов, владелец одной из крупнейших в России хлопкопрядильной фабрики и главный российский экспортер в Центральную Азию, приехавший в Бухару в 1863 году и в 1867-м сообщивший правительству об условиях, в которых находилась торговля в период непрочного перемирия с Бухарой. Хлудов отметил, что Центральная Азия представляет собой исключительно прибыльный рынок для русских товаров, но торговля за пределами областей, подконтрольных русской администрации, представляет опасность для русских купцов. Его заключение сводилось к тому, что «нам будет очень трудно конкурировать [с англичанами] даже под защитой наших властей, и совершенно невозможно без нее». Не согласившись с выводами Хлудова, П.Н. Стремоухов, занимавший с 1864 года пост директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел, отмечал, что русские получили бы несомненное преимущество, если бы стали «полновластными хозяевами Центральной Азии, но для рационального решения этого вопроса коммерческие соображения могут считаться только одним из условий, важным, но не первостепенным». За пять лет до этого Министерство иностранных дел отказало в подобном прошении о государственной поддержке торговли в Центральной Азии, поданным одним из знатоков русского хлопкового производства, безоговорочно заявив, что «правительство может принимать во внимание только интересы государства». Короче говоря, существовал целый комплекс причин, подталкивавших Россию в направлении Центральной Азии: создание безопасной границы, провокации со стороны нестабильных соседей, страх оказаться вытесненной с этой территории Англией и соблазн обрести новые дипломатические рычаги, экономическую выгоду и военную славу.

Глава 2

Покорение Бухары

Проблема Ташкента

До конца 1864 года территориальные приобретения России в Центральной Азии делались исключительно за счет Коканда. Однако интересы Бухары были тесным образом связаны со всем, что касалось ее соседа и традиционного соперника, особенно с тех пор, как в 1864 году хан Коканда Худояр стал эмиром бухарского вассала и его шурином. В 1865 году эмир Музаффар ад-Дин (1860–1886) решил извлечь пользу из того, что его вассал охвачен гражданской войной и иностранной интервенцией, и захватить районы, которые долгое время являлись предметом спора между Бухарой и Кокандом. Ташкент – единственный город в Центральной Азии, способный соперничать с Бухарой по размеру и коммерческой важности, – быстро оказался в фокусе противоречивших друг другу амбиций русских и бухарцев. Так начались три трудных года русско-бухарской враждебности и вооруженного конфликта.

В начале 1865 года Петербург придерживался в Центральной Азии политики, публично заявленной министром иностранных дел Горчаковым прошлой осенью. В отношении непосредственно Коканда или Ферганской долины Горчаков интерпретировал эту политику как строгое невмешательство. Россия должна была избегать «любого вмешательства во внутренние дела этого ханства», поскольку такая линия привела бы к нежелательному вовлечению в его внутренние проблемы, длительной войне и нежелательным завоеваниям. Только нарушение границ России или ее торговых интересов могло оправдать вооруженную интервенцию в Коканд, но «даже тогда военные действия не должны вести к приобретению новой территории». Невмешательство во внутренние дела ханств до тех пор, пока они ведут себя мирно и послушно, оставалось основополагающим принципом политики России вплоть до 1917 года.

Однако в отношении Ташкента Горчаков применял свою политику довольно странным образом. Поскольку Россия и Коканд по-прежнему находились в состоянии войны, так и не достигнув договоренности о границе, Горчаков не вполне противоречил себе, поддерживая отделение Ташкента от Коканда. Независимый Ташкент, чье подчинение России гарантировала «близость наших вооруженных сил», стал бы в случае необходимости удобной базой для дальнейших действий против как Коканда, так и Бухары. Он мог бы служить буфером против неожиданных нападений любых других ханств и принес бы пользу русской торговле. Горчаков предложил, чтобы Россия добивалась «независимости» Ташкента, сначала подталкивая жителей к восстанию против Коканда, а затем, бросив туда русские войска, чтобы обеспечить восставшим быструю победу. Однако Россия должна была избежать оккупации Ташкента в соответствии с решением Петербурга о недопустимости дальнейших завоеваний. Цель Горчакова получить номинально независимый Ташкент под русским влиянием стала образцом будущих отношений с тремя созданными ханствами. Но сначала этим государствам следовало продемонстрировать эффективность русского оружия как инструмента контроля.

Схема русской политики, предложенная министром иностранных дел, должна была стать руководством для генерал-майора М.Г. Черняева. Черняев получил назначение на пост военного губернатора Ташкентской области, сформированной 12 февраля 1865 года из территорий, которые были завоеваны, начиная с 1853 года, и подчинявшейся недавно назначенному генерал-губернатору Оренбурга генералу Н.А. Крыжановскому. Сгорая от нетерпения, Черняев рвался возобновить атаку на Ташкент, потерпевшую неудачу в октябре прошлого года. 22 января 1865 года Черняев писал из Чимкента своему близкому другу полковнику В.А. Полторацкому, служившему в Генеральном штабе: «Когда ты приедешь сюда, то сам увидишь, что атака на Ташкент не настолько немыслима, как пытаются представить мои друзья в Петербурге. Если бы не данные мне предписания, я уже сейчас выгнал бы кокандцев из этого маленького городка… Здесь нам кажется неправильным оставлять в Ташкенте кокандский гарнизон, и мы убеждены, что нам в Чимкенте было бы спокойней, если бы этот город стал автономным или принадлежал нам, хотя, конечно, им в Петербурге виднее». Когда Крыжановский передал Черняеву горчаковские инструкции вместе с собственным наставлением «оказывать моральную поддержку» сепаратистской партии в Ташкенте и «направлять свои усилия на формирование в Ташкенте государства независимого от Коканда и Бухары, но находящегося в вассальной зависимости от России», Черняев получил все разрешения, которые ему требовались. 24 апреля он выступил на Ташкент, утверждая, что концентрация бухарских войск в Самарканде и Ура-Тюбе представляет непосредственную угрозу Ташкенту. Обнаружив, что за прорусской партией слишком плотно следит кокандский гарнизон, чтобы она могла служить эффективным инструментом русской политики, Черняев 7 мая осадил Ташкент.

Через несколько дней Черняев под свою ответственность начал переговоры с Бухарой, стремясь «отвлечь эмира от попытки вмешательства в дела Ташкента и повернуть его действия в другом направлении, более соответствующем нашим интересам». В своем письме эмиру Черняев заявил, что Александр II велел ему не переходить Сырдарью, но хотел, чтобы для обеспечения спокойствия и порядка эмир оттеснил Коканд к югу от реки. Далее русский командующий обещал, если Музаффар пожелает, испросить разрешения императора на отправку русских войск в помощь этой операции, и оставил на усмотрение эмира вопрос, следует ли Худояру продолжать сидеть на троне Коканда.

13 мая Черняев написал Крыжановскому, предлагая, чтобы Россия использовала Сырдарью как свою естественную границу и согласилась с оккупацией Бухарой Южного Коканда, чего, по его утверждению, Россия все равно не могла избежать на данный момент. Он также просил разрешения начать переговоры с эмиром по этому вопросу. Просьба Черняева санкционировать его действия была всего лишь формальностью, поскольку он уже написал Музаффару и в любом случае не мог бы ждать два месяца, необходимых для получения ответа из Петербурга. Ответ правительства, представлявший чисто академический интерес к тому времени, когда он в конце июня – начале июля дошел до Черняева, состоял в том, что оккупация эмиром остатков Кокандского ханства рассматривалась бы как враждебный акт в отношении России и привела бы к приостановке торговли Бухары с Россией. Несмотря на то что сама Россия не стремилась к дальнейшим территориальным приобретениям, она, по-видимому, ничего не имела против усиления одного из своих соседей за счет другого. Петербург воспользовался этой возможностью, чтобы подчеркнуть, что и Ташкент, и Коканд должны остаться незатронутыми русской оккупацией. Их нужно сохранить как независимые государства под русским влиянием, чтобы, таким образом, гарантировать спокойствие русских границ и безопасность своей торговли. Оказавшись перед лицом правительственного неодобрения, Черняев в своем рапорте от 6 августа преуменьшил значимость предложения, которое он сделал эмиру, утверждая, что Россия в любом случае не смогла бы предотвратить захват Бухарой Южного Коканда, а русское обещание военной поддержки Россию ни к чему не обязывает. Отправленное в мае письмо Черняева эмиру по какой-то необъяснимой причине дошло к нему с большим опозданием. Тем временем пробухарская партия добилась контроля в Ташкенте и вступила в контакт с Музаффаром. Встревоженный намерениями русских, эмир пошел на Ходжент и захватил город. Но 17 июня Ташкент сдался Черняеву, и в нарушение приказов там разместился русский гарнизон. По словам Черняева, это было сделано, чтобы не допустить междоусобиц и защитить город от Коканда и Бухары.

Тем временем Петербург обдумывал свою будущую политику в отношении Бухары. В течение мая Министерство иностранных дел совместно с генералом Крыжановским подготовило проект требований, в котором настоятельно просило Бухару вести себя как добрый сосед и обеспечить русским купцам «полную безопасность и сохранность их собственности; право свободно торговать во всех городах Бухарского ханства; такие же таможенные пошлины, как у подданных Бухары, и равные с ними права в бухарских судах». Россия по-прежнему требовала от Бухары не больше, чем в прошлые десятилетия.

Разрыв с Бухарой

Прямо перед падением Ташкента, но после того, как Музаффар захватил столицу Коканда и восстановил Худояра на троне, он отправил посольство к Александру II с просьбой установить границу между Россией и Бухарой. В ожидании ответа Бухара потребовала от Черняева, чтобы он отошел как минимум в Чимкент. В ответ на попытку эмира решить дело непосредственно с Петербургом Черняев приказал арестовать всех подданных Бухары и конфисковать все бухарские караваны в Ташкентской области. Затем он попросил свое начальство распространить эти меры на всю Российскую империю. Крыжановского сильно обеспокоило положение, в котором он оказался из-за действий Черняева. Опасаясь недовольства Петербурга, он тем не менее предпочел распространить аресты на Оренбургское генерал-губернаторство, чем отменить приказ Черняева, заставив его потерять лицо в глазах местных жителей и открыв им отсутствие единства среди русских. В результате в генерал-губернаторстве было арестовано 138 бухарских торговцев. Еще до того, как Музаффар узнал об их аресте, он наконец получил первое письмо Черняева и выразил свое удовлетворение, послав русскому командующему подарки с единственной просьбой, чтобы русские не переходили реку Чирчик, которая могла бы служить временной границей, пока бухарское посольство не получит ответ из Петербурга. Черняев не дал положительного ответа, возможно, потому, что Ташкент зависел от поставок зерна из района, расположенного к югу от Чирчика. Когда эмир узнал об аресте своих подданных, его пыл заметно охладел, и он немедленно отправил посыльных с требованием освободить их.

Петербург был недоволен, что Черняев предпринял такой важный шаг, даже не объяснив причин, но в то же время исполнился решимости не уступать Музаффар ад-Дину ни дюйма. 23 июля Горчаков пожаловался на действия Черняева военному министру Милютину, хотя подтвердил: «Мы не можем сейчас отступить. Склониться перед эмиром было бы немыслимо». Министерство иностранных дел чувствовало, что ситуация стремительно ускользает из рук гражданских властей, переходя в руки военных, но его беспокоило только, чтобы армия была уверена в своих силах, когда дело дойдет до столкновения с Бухарой. Несмотря на то что приказы Черняева и Крыжановского получили подтверждение, в ожидании поступления дальнейших указаний их действие ограничили Оренбургским генерал-губернаторством. Уведомляя об этом Крыжановского, Милютин добавил, что «необходимо любой ценой обеспечить наше влияние и сохранить наше достоинство». 29 июля военный министр разъяснил политику правительства в отношении Бухары на длительную перспективу: «Честь империи и интересы России не позволяют нам даже рассматривать возможность отступления или уступок высокомерным требованиям эмира Бухары. Наше будущее во всей Центральной Азии зависит от той позиции, которую мы займем в отношении Бухары, и Его Величество Император надеется, что ваше превосходительство не преминет приложить все усилия для поддержания чести России и нашего влияния в Центральной Азии». Там же Милютин передал Крыжановскому предостережение Горчакова использовать силу только в крайнем случае и избегать любых военных поражений, которые могут ударить по престижу России.

В конце июля посланцы эмира, направлявшиеся в Петербург, добрались до Казалинска, расположенного в низовьях Сырдарьи, где были задержаны по приказу генерала Крыжановского, который объяснил им, что Музаффар должен договариваться с ним, а не с императором. В то же время Крыжановский предложил, чтобы Петербург разрешил ему вести дела с эмиром по вопросу Ташкента, который должен остаться независимым государством под гарантии России.

Оккупация Ташкента и арест бухарских торговцев, которые были произведены по инициативе Черняева, стали непосредственной причиной усиления враждебности между Россией и Бухарой. Петербург был встревожен. В сентябре директор Азиатского департамента Министерства иностранных дел Стремоухов в ответ на предложение Черняева захватить Ташкент и часть Коканда, расположенную севернее Сырдарьи, предупреждал против любого дальнейшего продвижения в Центральной Азии. 19 октября в попытке вернуть правительству контроль над событиями Кабинет министров приказал Крыжановскому как можно скорее отменить репрессивные меры в отношении бухарских торговцев, и в будущем не предпринимать никаких экстраординарных мер без санкции правительства.

Тем временем дело шло к войне. В сентябре Черняев приказал своим войскам усмирить район за рекой Чирчик, тем самым отказывая Музаффару в его июльской просьбе считать Чирчик временной границей Бухары. В середине октября Черняев отправил к эмиру посольство во главе с надворным советником К.В. Струве из Военного министерства, чтобы договориться о восстановлении дружеских отношений и торговли. В Бухаре русские обнаружили посланцев из Коканда, Хивы, Шахрисабза и Афганистана. Судя по всему, в ближайшем будущем следовало ожидать формирования антирусской коалиции. В ноябре Музаффар арестовал не только миссию Струве, но и всех остальных русских в Бухаре. 7 декабря Черняев потребовал у эмира объяснений по поводу этих арестов. Эмир ответил, что русская миссия была задержана в отместку за арест бухарского посольства (в ноябре переведенного в Оренбург) и будет освобождена после того, как посланцы Бухары получат положительный ответ от самого императора.

Думая напугать эмира, Черняев 12 января 1866 года послал небольшой отряд на другую сторону Сырдарьи в Чиназ, но в результате Музаффар начал собирать войска и вступил в переговоры с Хивой и туркменскими племенами. Тогда 31 января в нарушение предписаний своего начальства в Оренбурге и Военном министерстве, Черняев форсировал ледяную Сырдарью и двинулся на Джизак, самую мощную крепость на бухарской границе. Губернатор Туркестанской области был награжден за взятие Ташкента и не сомневался, что, несмотря на нарушение предписаний, получит аналогичную награду за предполагаемую кампанию против Бухары. Черняев сообщил Музаффару, что перешел Сырдарью не чтобы что-то завоевать, а чтобы освободить захваченных русских послов. Эмир попытался остановить дальнейшее наступление, пообещав освободить миссию Струве, но Черняев повторил, что продолжит наступление по Голодной степи, пока не дойдет до первого места водопоя, где и будет ждать своих соотечественников. Русские остановились примерно в пяти милях от Джизака, бек которого отказался продать им дрова и сено и открыл огонь по русскому отряду, посланному раздобыть их. Вскоре стало ясно, что Музаффар остановился и не собирается отпускать пленных. Черняев решил не пытаться взять Джизак и 11 февраля начал отходить на левый берег Сырдарьи. Еще до того, как началось отступление от Джизака, Черняев, который уже давно был в ссоре с Крыжановским, был снят со своего поста и отозван домой для объяснения своего поведения.

Первая бухарская кампания, 1866 г

Преемником Черняева на посту военного губернатора Туркестанской области стал генерал-майор Д.И. Романовский. Он получил совместное предписание от Военного министерства и Министерства иностранных дел, которое фактически давало ему полную свободу действий. Эти предписания приказывали ему «всячески стремиться не расширять наши владения в Центральной Азии, однако не отказываться ради достижения этой цели от таких действий, которые могут быть нам необходимы, и в целом, прежде всего, иметь в виду истинные интересы России». Петербург выражал сожаление, что недавние события сделали эмира Бухары нашим врагом, и настаивал на скорейшем восстановлении дружеских коммерческих отношений. Однако никакие специальные действия в этом направлении не были рекомендованы. Напротив, предписание напоминало, что «азиаты уважают только военную силу, что малейшие колебания и нерешительность, а особенно уступки в ответ на какие-нибудь неподобающие заявления с их стороны будут восприняты как слабость и не только не достигнут своей цели, но могут иметь тяжелые последствия, как для недавно присоединенных нами регионов, так и для степей, расположенных у наших бывших границ». Главной задачей Романовского в отношении Бухары было «заставить эмира понять, что мы не хотим ничего завоевывать и не угрожаем целостности его владений, но мы не позволим ему расширить свои владения в направлении наших границ».

Более однозначное доказательство намерений России в то время содержалось в проекте договора с Бухарой, составленном в конце 1865 года Крыжановским. Проект договора содержал следующее: размещение в Бухаре русского торгового представительства, равные права для русских торговцев в Бухаре, снижение экспортных и импортных пошлин, признание Бухарой независимости Ташкента, свободное плавание по Сырдарье для русских кораблей и возможная поддержка требований Бухары к Коканду со стороны России. Только после того, как эмир подписал этот договор, его послу позволили продолжить свой путь в Петербург. 4 января 1866 года Милютин, действовавший от имени императора и правительства, одобрил проект Крыжановского, но добавил к нему ответное предоставление торговых привилегий бухарцам в России и исключил вмешательство бухарцев в Коканде.

Политика самого Романовского, утвержденная в сентябре 1867 года, состояла в том, чтобы, насколько возможно, улучшить позиции России в Центральной Азии за счет ослабления влияния Бухары, оккупируя только стратегические пункты, и в том, чтобы убедить соседей России в ее мирных намерениях. Одним из первых действий Романовского, направленных на ослабление влияния Бухары, стало обращение к эмиру «ваше высокостепенство», а не «высочество», как всегда обращался к нему Черняев. К эмирам больше не обращались как к царям. Так продолжалось до самого конца XIX века, но к тому времени они уже передали реальную власть своим русским патронам.

В марте 1866 года Романовский прибыл в русский лагерь под Чиназом и принял командование. Перестрелки с бухарскими войсками случались постоянно, кроме того, поступали донесения, что Музаффар просил помощи у Хивы. 19 апреля Романовский принял бухарское посольство, доставившее письмо от эмира, который настаивал, чтобы русские немедленно отошли за Сырдарью, однако ничего не сообщал об освобождении миссии Струве. 7 мая русские разбили лагерь под Ирджаром и на следующий день нанесли поражение бухарской армии в крупном сражении. Сам Музаффар бежал с поля боя.

Вместо того чтобы использовать эту победу для освобождения русских заложников и затем отойти с бухарских земель в соответствии с духом своих предписаний, Романовский по своей инициативе пошел вперед и осадил город Ходжент – ключ к Ферганской долине, в то время находившийся в руках Коканда, и 24 мая взял его. Свой поступок он оправдывал следующими соображениями стратегии: обладание Ходжентом необходимо для защиты района, расположенного по ту сторону Чирчика, он отделяет Коканд от Бухары и обеспечивает самый удобный доступ к обоим ханствам. Как Ташкент до этого был необходим для защиты Чимкента, а район за Чирчиком – для защиты Ташкента, так же теперь Ходжент был необходим для защиты района, расположенного за Чирчиком. Такого рода аргументация всегда была близка сердцам военных.

Бой под Ирджаром и падение Ходжента сильно повлияли на эмира. В начале июня он освободил миссию Струве и отправил к Романовскому посольство, чтобы потребовать от генерала обещание, что он не будет предпринимать никаких дальнейших действий по захвату бухарских территорий. Романовский ответил, что для обсуждения условий мира в Ташкент прибудет его начальник, генерал-губернатор Оренбурга. А пока Романовский выдвинул четыре условия заключения мира. Бухара должна: признать все последние завоевания России и согласиться, что русско-бухарская граница проходит по Голодной степи и пустыне Кызылкум; снизить пошлины на русские товары до уровня пошлин на бухарские товары в России; предоставить полную свободу и безопасность всем русским подданным в Бухаре; выплатить контрибуцию, чтобы покрыть расходы по проведению последней кампании. Пункт о возмещении Романовский включил, чтобы в дальнейшем его можно было заменить другими, более необходимыми нуждами. Как условие для немедленного прекращения военных действий, Романовский потребовал освобождения всех русских торговцев и их товаров и пообещал ходатайствовать об освобождении бухарцев, арестованных в Оренбурге. Впоследствии Музаффар освободил русских торговцев в Бухаре и вернул им их товары.

Лето 1866 года не принесло значительных событий. Падение Ходжента положило конец военным столкновениям с Кокандом, владения которого теперь сократились до одной лишь Ферганской долины, хотя формальный договор о мире был заключен только в конце 1868 года. Мир с Бухарой сохранялся. Однако из России поступали грозные сигналы. В июле генерал Крыжановский, только что вернувшийся из Петербурга, написал Романовскому, выражая свое недовольство, как Романовский повел себя с эмиром, в особенности его прошением об освобождении бухарских торговцев, находившихся в Оренбурге. Крыжановсий советовал Романовскому «бить эмира, как вы делали это раньше, и предъявлять ему требования, ничего не уступая взамен».

Интересным побочным результатом миссии Струве стал меморандум, врученный генералу Романовскому 23 июля одним из членов миссии, подполковником А.И. Глуховским. Глуховской утверждал, что для того, чтобы сохранить Бухару и весь бассейн Амударьи недосягаемым для Англии и сделать последний надежным источником хлопка-сырца, необходимо поставить его под влияние России, причем добиваться этого он рекомендовал «самыми простыми и дешевыми средствами». Прямая аннексия и даже приведение Бухары к статусу вассального государства потребовали бы огромных затрат. Вместо этого Глуховской предлагал, чтобы Россия сделала Бухару своим «независимым союзником», лояльность которого можно гарантировать следующим способом. Россия оккупирует Джизак – ключ к долине Заравшан, обладание которым как опорным пунктом позволит ей оказывать непреодолимое влияние на Бухару; эмиру придаются четыре-пять отрядов русских солдат для защиты его от внутренних врагов; центральноазиатские ханства, расположенные до Амударьи, объединяются с Россией в рамках таможенного союза. Предложение Глуховского возложить на Бухару роль независимого, но подконтрольного союзника отражали тогдашние взгляды правительственных кругов, но их реализация оказалась далеко не такой простой и дешевой, как он предполагал.

В августе 1866 года генерал Крыжановский прибыл в Ташкент и объявил о присоединении к Российской империи этого города, а также района, расположенного на другой стороне Чирчика, и Ходжента. Война с Бухарой заставила Петербург отказаться от идеи независимого Ташкента. В конце месяца Романовский написал Музаффару, что Крыжановский ждет его в Ташкенте, имея все полномочия для заключения мира. Если эмир немедленно не отправит посланца для обсуждения условий мирного договора, Романовский угрожал возобновить военные действия. В соответствии с этим Музаффар в начале сентября отправил посольство в Ходжент с заявлением о своей полной готовности идти навстречу требованиям русских.

Условия мира, представленные бухарскому посланцу Крыжановским, были похожи на те, которые в начале года обсуждались Омском и Петербургом. Для защиты интересов русских торговцев в Бухаре должен находиться русский торговый представитель; российские подданные должны иметь право устраивать караван-сараи в любом городе ханства; русские торговцы должны платить те же пошлины, что и бухарцы; эмир должен навсегда отказаться от вмешательства в дела Коканда и выплатить контрибуцию в размере 100 000 тилл (примерно 400 000 рублей).

Несмотря на возражение бухарского посла, что у него нет полномочий соглашаться на контрибуцию, Крыжановский, верный собственному совету, который он дал в июле Романовскому, остался непреклонным. В мае Музаффар ничем не подкрепил своего согласия с предварительными условиями Романовского, а Крыжановский был лично оскорблен скудными подарками, присланными ему эмиром, и решил заставить Музаффара принять условия, захватив Ура-Тюбе и Джизак. 5 сентября он написал Милютину, что возобновляет военные действия против Бухары. Восемь дней спустя бухарскому послу сказали, что у эмира есть всего десять дней, чтобы заплатить контрибуцию, или он окажется перед лицом военных действий. Крыжановский знал, что за десять дней невозможно добраться из Ходжента до Бухары (более 300 миль), собрать такую большую сумму и вернуться назад. 20 сентября русские войска выступили из Ходжента, чтобы к тому моменту, когда 23-го истечет срок ультиматума, быть на бухарской границе.

В октябре русские войска взяли один за другим Ура-Тюбе, Джизак и Яны-Курган. В преддверии окончания сезона кампанию решили завершить, и генералы Крыжановский и Романовский вернулись в Ташкент. От Музаффара вестей не было, но вскоре после падения Джизака 18 октября беки из Шахрисабза попросили русских продолжить наступление на Бухару и заявили о своем желании сотрудничать.

1866 год принес русским новые значительные завоевания, но не принес в Центральную Азию мира и стабильности. Александр II и Горчаков не преминули выразить недовольство. В ноябре Милютин напомнил Крыжановскому, что «император не хотел новых завоеваний» и ждет возобновления мирных переговоров с Бухарой, «поскольку в нынешних условиях умиротворение на этой территории и возобновление торговли с нашими азиатскими соседями важнее, чем самые блестящие военные успехи, особенно если они требуют усиления наших войск и новых расходов из государственной казны». В следующем месяце события 1866 года получили критическую оценку в меморандуме Министерства иностранных дел: «Какими бы блестящими ни были успехи нашего оружия, с точки зрения политики они не достигли положительных результатов».

Проект договора 1867 г

В январе 1867 года Индия ответила отказом на призыв Музаффара помочь ему против России, поэтому в мае эмир отправил в Оренбург другого посла для возобновления мирных переговоров. Очевидно, его целью было добиться возвращения Ура-Тюбе и Джизака и признания границей левого берега Сырдарьи, а если это не получится, то, по крайней мере, выиграть время, чтобы подготовиться к возобновлению военных действий.

Пока в Оренбурге шли переговоры, Туркестанская область получила статус генерал-губернаторства, а Романовского сменил генерал К.П. Кауфман. Императорский указ от 17 июля давал Кауфману всю полноту власти «решать любые политические, пограничные и коммерческие вопросы, отправлять на сопредельные территории доверенных лиц для ведения переговоров и подписания соглашений, условий и административных положений, затрагивающих подданных обеих сторон». Император заранее брал на себя обязательство «одобрять все, что будет заключено и подписано на основании указанных выше полномочий». Назначение пришлось фон Кауфману по вкусу. Тщеславный и жаждавший личной славы новый генерал-губернатор наслаждался и сущностью, и преимуществами власти. Церемонное поведение и строгое соблюдение этикета, которым он себя окружил в Ташкенте, так поразило жителей Центральной Азии, что они прозвали его ярым-падишах (полуимператор).

Расхождение во мнениях между центральным правительством и командующими на местах никуда не делись. Генерал Мантейфель, принявший на себя обязанности правителя Туркестанской области после отзыва Романовского, убеждал продолжить наступление, но на этот раз на Самарканд. Стремоухов 29 июля ответил начальнику Генерального штаба графу Ф.Л. Гейдену возмущенным письмом: «Нам постоянно говорили, что различные пункты в Центральной Азии необходимы, чтобы укрепить нашу позицию и служить оплотом и бастионом для наших владений. Такими пунктами поочередно назывались Чимкент, Ташкент, Ходжент и Джизак, и теперь нам указывают на Самарканд… Постоянно говорилось, что ради славы России, ради поднятия ее престижа необходимо взять ту или иную твердыню или разгромить азиатские орды на поле боя. Твердыни были взяты одна за другой, орды наконец разгромлены, подходящие границы установлены, но потом неизбежно выяснялось, что не хватает еще одной твердыни, что нужна еще одна победа, что по-настоящему правильная граница проходит где-то дальше, что прошлые успехи подняли наш престиж недостаточно высоко. Вы, ваше сиятельство, справедливо согласитесь, что такому образу действий нужно наконец положить конец, поскольку он не согласуется ни с достоинством, ни с истинными интересами правительства». Этими словами, отвергая хорошо знакомые аргументы военных о стратегической необходимости, Стремоухов обращался к Горчакову и к императору.

Заняв свой пост, генерал Кауфман обратился к задаче заключения мира с Бухарой. Крыжановский доработал свои прежние сентябрьские мирные условия, превратив их в проект договора из десяти пунктов, получивший одобрение императора. Кауфман предложил несколько поправок, включая положение, что эмир должен поддерживать отношения с императором только через генерал-губернатора, находящегося в Ташкенте, и что Яны-Курган будет возвращен Бухаре. Крыжановский принял поправки и 14 сентября 1867 года подписал проект договора и передал его бухарскому послу, который с мая оставался в Оренбурге.

Согласно проекту договора, русско-бухарская граница устанавливалась между Джизаком и Яны-Курганом и оттуда шла на север к устью Сырдарьи. И Россия, и Бухара были обязаны поддерживать мир на границе, пресекая набеги на территорию соседа. Семь из двенадцати статей договора были направлены на то, чтобы открыть Бухару для русских торговцев, которые получали право торговать, размещать караван-сараи и держать торговых представителей на всей территории ханства, а также иметь и приобретать там недвижимое имущество, что подлежало согласованию с генерал-губернатором в Ташкенте. Русские должны были платить такие же торговые пошлины, как и бухарцы. Бухара была обязана защищать русские караваны от грабителей и предоставить генерал-губернатору исключительное право уголовной юрисдикции в отношении всех русских, находящихся на территории ханства. Несмотря на специально оговоренный запрет эмиру иметь дело непосредственно с правительством Российской империи, договор никоим образом не ущемлял бухарский суверенитет. Кауфман изложил свое мнение на этот счет в письме к Стремоухову, когда проект договора был передан бухарскому послу: «Некоторых пунктов мы вообще не касались. Например, я счел несвоевременным и излишним оговаривать, что эмир не должен без нашего согласия брать на себя никаких политических обязательств в отношении соседних ханств или других стран в целом. Это несвоевременно, поскольку выдало бы наши опасения по поводу любых центральноазиатских альянсов или даже вмешательства англичан; мы не должны, как мне кажется, обозначать свои, даже воображаемые, слабые места. Это было бы излишним, поскольку мы в любом случае будем не в состоянии воспользоваться этой статьей договора. Пусть эмир сам придет к заключению, что интересы его страны требуют тесного союза с Россией и что любое злонамеренное влияние извне на наши взаимоотношения непременно плохо отразится прежде всего на нем самом». Короче говоря, этот договор соответствовал линии Петербурга по защите интересов России в Бухаре без установления прямого русского контроля над ней. Посол эмира в Оренбурге подписал договор, и он был направлен для ратификации Музаффару.

Тем временем русско-бухарские отношения ухудшались. Эмир возобновил свои попытки создать коалицию, включающую Коканд, Хиву, Кашгар и Афганистан, за которой стояли бы Турция и Великобритания, но его предложения повсеместно были отвергнуты. Еще больше Бухара настроила Россию против себя, когда в начале сентября лейтенант Служенко и еще трое военных были захвачены между Чиназом и Джизаком бандой грабителей, которую сколотил приграничный бухарский бек. Служенко пытали, угрожали убить и в конце концов вынудили принять ислам и поступить на службу к эмиру в качестве военного инструктора. В ноябре набеги приграничных беков участились, а ответа от Музаффара на проект договора по-прежнему не было. В декабре в Ташкент наконец прибыл бухарский посол. Он не привез подписанного экземпляра договора, однако не привез и новых требований и соглашался со всем, что ему говорили. Очевидно, эмир снова тянул время. 19 декабря Кауфман написал Музаффару, призывая его ратифицировать договор и требуя немедленного освобождения Служенко и его товарищей. Готовясь окончательно рассчитаться с Бухарой, Кауфман прикрыл свои тылы, заключив мир с Кокандом. Торговое соглашение, которое он подписал 29 января 1868 года, было 13 февраля ратифицировано ханом Худояром.

Вторая бухарская кампания, 1868 г

Музаффар ад-Дин еще не оставил надежду сопротивляться русским и зимой 1867–1868 года ввел чрезвычайные военные налоги на торговцев и мулл. Однако страх перед повторением поражений 1866 года заставлял его медлить с началом военных действий. Его положение внутри страны тоже было не слишком надежным. В интересах большей централизации государства Музаффар, продолжая политику своего отца по ограничению активности узбекской аристократии, в результате оттолкнул ее от себя. Дополнительную ненависть вызывала его неспособность остановить волну наступления неверных. В начале 1868 года мусульманское духовенство потребовало начать войну, утверждая, что, если эмир взимает военный налог, он обязан драться. К началу марта многие беки и богатые купцы присоединили свои гол оса к призывам начать войну в защиту страны и веры. Музаффар по-прежнему колебался. 2 марта Кауфман получил письмо от бухарского кушбеги, содержащее информацию, что Служенко и его товарищи освобождены, но ничего не сообщавшее о положительном ответе по поводу проекта договора, отправленного в сентябре прошлого года. Кауфман, в свою очередь, освободил бухарского посла, который с декабря оставался в Ташкенте, в надежде, что договор вскоре будет ратифицирован. В конце марта бухарская партия войны, возглавляемая духовенством, воспользовалась отсутствием эмира в столице и объявила священную войну против России. В Самарканде муллы оказались настолько буйными, что командир гарнизона, беглый сибирский казак Осман, был вынужден призвать войска для наведения порядка. Когда Музаффар вернулся в столицу, он встретился с такой враждебностью, что ему пришлось ретироваться в Кермине и оттуда, уступив партии войны, объявить священную войну. Ташкент узнал об этих событиях 8 апреля.

Кауфман выехал на фронт и 1 мая нанес поражение бухарской армии. В тот же день он получил ответ эмира на проект договора. Ответ оказался неприемлемым. Адресованный лично императору договор был переписан так, что создавал видимость, будто Музаффар добровольно предоставляет русским желаемые уступки. 2 мая Кауфман занял Самарканд. Надеясь, что теперь эмир будет более сговорчив, Кауфман остановился там и 11 мая предложил следующие условия заключения мира: торговое соглашение из шести пунктов, практически идентичное заключенному в феврале с Кокандом и включавшее основные статьи из проекта договора 1867 года; передача русским самаркандского бекства; уплата возмещения военных расходов и признание права собственности России на все завоеванное ею в Бухарском ханстве, начиная с 1865 года. Таким образом, мирные условия 1868 года существенно отличались от проекта договора предыдущего года. Не упоминалось о праве русских подданных иметь и приобретать недвижимость в Бухаре, а также право экстерриториальной уголовной юстиции в отношении русских на территории ханства. Несмотря на то что Кауфман выбросил статью, предписывавшую эмиру вести все дела с Россией только через генерал-губернатора, она подразумевала широкие полномочия, которые Кауфман получил при назначении, и фактически применялась с 1865 года, когда Черняев сорвал попытку эмира отправить посольство в Петербург. Но самое важное изменение касалось русско-бухарской границы. Захватив Самарканд, Россия получила контроль над водами реки Заравшан, от которой зависела жизнь Бухары и таким образом обеспечила себе решающее влияние на политику ханства.

Вероятно, воодушевленный тем, что русское наступление остановилось, Музаффар не ответил на предложение Кауфмана. Вместо этого он обезглавил одного из двух персов, которые привезли это предложение, а другого бросил в колодец. 16 мая, когда истекал срок ультиматума о принятии условий мира, Кауфман продолжил наступление и захватил Каттакурган. Бухарским послам, прибывшим туда для встречи с ним, он сказал, что Бухара может либо заплатить контрибуцию в размере 1 150 000 тилл (4 600 000 рублей) за восемь лет, после чего Россия вернет Бухаре все, что было завоевано русскими от Яны-Кургана до Каттакургана, либо заплатить 125 000 тилл и признать все русские завоевания с 1865 года. 23 мая послы согласились на второй вариант, и их отпустили до 2 июня, когда они должны были вернуться и привезти первую часть возмещения в размере 10 000 тилл. Тем не менее бухарцы еще не были готовы прекратить борьбу. Они использовали перемирие, чтобы собрать свои силы, и 2 июня напали на русских в Зирабулаке, расположенном к западу от Каттакургана. Армия Музаффара была разгромлена, а одновременное подавление мятежа в Самарканде лишило Бухару последних надежд.

Договор 1868 г

Когда вести о поражении бухарцев достигли столицы ханства, вспыхнуло новое восстание, и эмир бежал в пустыню Кызылкум. Через три дня после того, как русские отошли в Самарканд, чтобы подавить мятеж, и в его владениях был восстановлен порядок, Музаффар явился в Кермине и решил прекратить борьбу. 10 июня его послы прибыли в Самарканд с приказом заключить мир. Спустя два дня из Кермине прибыл посланец, который привез от эмира документ о безусловной сдаче и его отречении, а также прошение, чтобы его принял Александр II, после чего он отправится паломником в Мекку.

Оккупация «благородной Бухары», религиозной столицы Центральной Азии, могла бы многократно повысить престиж России среди ее мусульманских подданных и соседей. Однако Кауфман оказался перед лицом не раз высказанного Петербургом возражения против новых территориальных завоеваний. Дополнительный вес этим возражениям придавало отсутствие достаточного количества войск для оккупации столицы ханства и в то же время адекватной защиты левого фланга русских, которую представлял Шахрисабз, где собрались все беки, недовольные эмиром и желавшие продолжать войну против России. С учетом антирусских настроений в Бухаре и неспокойного внутреннего положения в этой стране оккупацию оставшейся части ханства, вероятно, можно было осуществить только огромной ценой и большой кровью. Даже с помощью русских Музаффару потребовалось два года, чтобы восстановить контроль. При таких обстоятельствах он был, вероятно, самым надежным из возможных правителей Бухары, поскольку на нем лежала вина за поражения последних трех лет, и сохранение за ним шаткого трона полностью зависело от России. Продолжение его правления избавило бы Россию от бремени дополнительных финансовых и людских затрат, против которых были так твердо настроены император и Министерства финансов и иностранных дел. Желание избежать дипломатических проблем с Англией и одновременно, несомненно, содействовать осторожной политике правительства, вероятно, сыграло первостепенную роль в решении Кауфмана.

12 июня он ответил эмиру следующим образом: «Я никогда не имел намерений и не хотел уничтожать Бухарское ханство. Повторю то, что говорил раньше: цель моей работы – даже если эта работа война – это мир и спокойствие соседей России. Когда я могу обеспечить мир, я прекращаю военные действия». Кауфман отговорил эмира от безусловной сдачи его войск, напоминая, что они еще пригодятся для усмирения мятежных беков и враждебно настроенных членов его собственной семьи. Генерал-губернатор настаивал только на выполнении тех требований, которые он предъявил накануне сражения 2 июня. Он также не стал унижать эмира, вынуждая его лично явиться к завоевателю, как впоследствии был вынужден сделать хан Хивы. 18 июля в Карши Музаффар подписал условия мира, переданные ему в мае, и между Россией и Бухарой был установлен мир.

Вопреки уверениям советских историков, договор с Бухарой 1868 года никоим образом не ограничивал ее суверенитет. Сам договор был просто торговым соглашением и обеспечивал всего лишь доступ русских торговцев в Бухару на равных основаниях с местными купцами. Дополнительные условия мира определяли русско-бухарскую границу и возлагали на Бухару возмещение военных расходов русских. Единственным пунктом, вызывавшим некоторые сомнения по поводу суверенности Бухары, была первая статья секретного дополнения к договору, где значилось, что эмир платит контрибуцию «в знак искреннего желания жить в дружбе с Российской империей и получает протекцию от Его Величества Императора Всероссийского». Российская «протекция» не упоминалась как в самом договоре, так и где-либо еще.

Однако на практике Бухара, как и Коканд, во многом утратила независимость действий. Хотя ничто в их торговых соглашениях с Россией не ограничивало их независимость, на самом деле оба государства оказались во власти России. Бухару лишили средней и верхней части долины Заравшан, а Коканд оттеснили в Ферганскую долину. После десятилетий сопротивления Россия продемонстрировала, что может выдвигать этим государствам любые требования по своему желанию, и оба были насильственно открыты для русской торговли. Так в Бухаре зависимость эмира от России как единственного надежного источника поддержки против мятежных беков и враждебно настроенного духовенства сочеталась с русским контролем над водами реки Заравшан, что делало антирусскую политику чрезвычайно рискованной. Таким образом, Бухара вышла из войны 1865–1868 годов формально полностью суверенным государством, но теперь де-факто она зависела от Российской империи.

Глава 3

Укрепление позиций России в Бухаре

Русско-бухарские противоречия, 1868–1870 гг

Главный интерес России в ханствах Центральной Азии после 1868 года, как и до него, состоял в том, чтобы обеспечить дружеское расположение их правительств, облегчить поддержание закона и порядка на русской границе и предотвратить проникновение британского влияния на соседние с этой границей территории. В первые годы после 1868-го политика России в отношении новых зависимых стран была достаточно индифферентной, за исключением их поведения в отношении России и их способности поддерживать у себя политическую стабильность. Русские не извлекали никаких выгод из экономических уступок, на которые вынудили согласиться Бухару и Коканд. Торговое соглашение с Бухарой в течение нескольких лет не применялось, и эмир по-прежнему продолжал облагать русских купцов дискриминационными поборами (позднее незаконный доход, полученный таким образом, был возвращен им по требованию Кауфмана). Русская торговля с ханствами росла не слишком быстро. Никакие русские представители – ни политические, ни торговые – в ханствах так не появились, хотя хан Коканда несколько раз просил прислать ему ко двору русского представителя и сам держал своего в Ташкенте. Россия поддерживала отношения с зависимыми ханствами способом столетней давности, а именно – изредка обмениваясь посольствами. В получении информации об этих ханствах она полагалась на доклады этих посольств, пограничных военных комендантов, а также случайных купцов и путешественников.

Поначалу Коканд не доставлял России никаких проблем. Хан Худояр с тех пор, как в 1866 году потерпел поражение, оставался верным союзником даже во время войны русских против Бухары. В течение какого-то времени летом 1868 года Петербург даже рассматривал возможность посадить его на трон Бухары. Коканд оставался фаворитом России, пока в 1875–1876 годах там не вспыхнула междоусобица. В отличие от него Бухара продолжала оставаться источником беспокойства для Ташкента и Петербурга еще в течение нескольких лет после заключения договора 1868 года, поскольку преданность эмира России по-прежнему вызывала сомнения. В то время как к Худояру с 1872 года стали обращаться «ваша светлость», Музаффару до самой смерти приходилось довольствоваться обращением «ваше высокостепенство».

Первоначальной реакцией императора и Горчакова на известия о кампании 1868 года против Бухары стало беспокойство о сохранении независимости ханства и решительное неприятие аннексии с сопутствующими ей затратами людских и материальных ресурсов, а также дипломатическими сложностями в отношениях с Великобританией. 4 июня 1868 года Александр II через Азиатский департамент Министерства иностранных дел приказал Кауфману остановить наступление и как можно скорее вывести свои войска из Бухары. Несмотря на то что Кауфман не собирался аннексировать саму Бухару, окончательное размещение войск в Самарканде и Каттакургане (которые вместе с окружающими территориями составили Заравшанский округ) оставалось под вопросом. Кауфман с самого начала стремился удержать Самарканд как ключ к водоснабжению Бухарского оазиса, и Милютин отстаивал эту позицию в Петербурге в противовес точке зрения Министерства иностранных дел и Министерства финансов. В конце концов, как часто бывало в отношении Центральной Азии в предыдущее десятилетие, Кауфман и Милютин взяли верх, и в 1873 году этот район был официально аннексирован Россией.

Уважение России к целостности Бухары подверглось испытанию уже очень скоро после победы 1868 года. В конце лета того года старший сын эмира Абдул-Малик, катта-тюра (кронпринц), и бек Карши взбунтовались. В то время как Музаффар, уже имевший разногласия с аристократией и духовенством, добавил к своей непопулярности сдачу русским, катта-тюра, наоборот, был популярен благодаря своей непримиримой ненависти к ним. Он нашел приют в Шахрисабзе, где собрал все недовольные силы ханства и стал представлять серьезную угрозу для своего отца. Чтобы не допустить прихода к власти антироссийской партии и возобновления военных действий, а также чтобы продемонстрировать Музаффару ощутимые преимущества дружбы с русскими, генерал фон Кауфман решил поддержать эмира.

Чтобы припугнуть правителей Шахрисабза, генерал-губернатор приказал начальнику Заравшанского округа генерал-майору А.К. Абрамову усилить войска в Джаме, на границе между Самаркандом и Шахрисабзом, однако воздерживаться от активных военных действий.

Тем временем Абдул-Малик, подняв знамя мятежа в Бухаре, нашел союзников среди туркменских и казахских племен и даже в Хиве. В разное время мятежники удерживали Нурату, Чиракчи и Карши. В конце лета русская разведывательная экспедиция, направлявшаяся в сторону Китаба, вынудила беков Шахрисабза отозвать свои войска из Бухары и остановила наступление кронпринца. И все же угроза, что популярный, энергичный и враждебно настроенный Абдул-Малик может сместить своего непопулярного и уступчивого отца, оставалась. Поэтому, когда Музаффар позвал на помощь Абрамова, русский генерал двинулся на Карши, 21 октября разбил катта-тюру и через два дня занял Карши. После недолгой оккупации Абрамов 27 октября передал Карши эмиру. Музаффар был так благодарен за это своим русским избавителям, что попросил их захватить для него Шахрисабз и Яккабаг. Он даже предложил им оплатить военные расходы. Однако к тому времени Шахрисабз был так напуган демонстрацией русской силы, что его беки сами пообещали вернуть Яккабаг эмиру. Проблема Шахрисабза была временно устранена. Абдул-Малик с небольшим отрядом верных ему людей после еще нескольких попыток поднять мятежи в Шахрисабзе, Гиссаре, Карши и Кермине бежал в Нурату, а затем в конце декабря в Хиву. Остаток жизни он провел изгнанником в Хиве, Афганистане, Кашгаре и в конце концов в Индии, где и умер в 1909 году в Пешаваре.

Петербург плохо отнесся к экспедиции генерала Абрамова против Карши. 28 декабря Стремоухов предостерег Кауфмана в отношении нежелательности «военного вмешательства» в «политические дела соседнего ханства» и вновь настаивал на необходимости «как можно скорее уйти из Самарканда и всего Заравшанского округа» и «возвращении на восточную сторону» водораздела между бассейнами Амударьи и Сырдарьи.

Из-за разрушений, вызванных мятежом Абдул-Малика, Бухара просрочила выплату контрибуции России. В начале 1869 года русский промышленник и купец М.А. Хлудов предложил ссудить эмиру 276 000 рублей, которые тот был должен, если русское правительство выступит гарантом займа. Кауфман приветствовал предложение Хлудова как способ поставить Бухару в зависимость от русского капитала и таким образом укрепить политическое влияние русской столицы и ее экономические связи с Бухарой. Вероятно, чтобы избежать такого расширения активности русских в Бухаре, которое угрожало бы политике невмешательства, Петербург предложил Хлудову довольствоваться гарантиями займа от коммерческого сообщества Бухары. Тем не менее эмир согласился возложить это бремя на своих купцов, чтобы получить необходимые средства, и последняя часть контрибуции была выплачена спустя семь месяцев, в апреле 1870 года. Задержка отчасти объяснялась ходившими в Бухаре слухами, что Кауфман, который тогда находился в Петербурге, вот-вот будет заменен другим генерал-губернатором с последующим изменением русской политики.

Уверенность, что условия, предписанные ему в 1868 году, должны быть смягчены, не покидала эмира Бухары. Сразу же после заключения мирного договора в июне 1868-го Музаффар попросил дозволения, чтобы его четвертый и любимый сын Абдулфаттах-хан учился в Петербурге. Несмотря на то что император и Кауфман дали согласие, мятеж Абдул-Малика не позволил этому плану осуществиться. В июле 1869 года эмир решил послать своего любимца в Петербург в качестве номинального главы миссии, чтобы ходатайствовать перед императором о возвращении Бухаре территорий, завоеванных русскими. Хотя до покорения ханств правителям Центральной Азии было отказано в прямых сношениях с императорским правительством, после заключения договора 1868 года такие сношения допускались в качестве особой любезности. Коканд отправил в Петербург посольство вскоре после подписания своего договора в феврале 1868 года. Однако возможности таких посольств были ограничены чисто церемониальными функциями. В Петербурге в октябре 1869 года слова Кауфмана, что он обладает всеми правами решать вопросы на месте, были повторены бухарским послам еще раз. Александр II и его министры не только отказали эмиру в его просьбе, но и подтвердили, что отношения с соседними ханствами – это прерогатива генерал-губернатора Ташкента и Петербург не станет принимать непосредственного участия в этих делах. На обратном пути домой в марте 1870 года юный принц и сопровождавший его посол сделали в Ташкенте последнюю попытку добиться возвращения Самарканда, но она также не имела успеха.

Несмотря на то что возвращение Самарканда Бухаре неоднократно обсуждалось в России зимой 1869/70 года, на тот момент оно было невозможным шагом для Петербурга ввиду неопределенного будущего русско-бухарских взаимоотношений. Первоначальной причиной того, что дружба эмира дрогнула, мог стать отказ России в его просьбе помочь ему подчинить Шахрисабз осенью 1868 года. Другим фактором, способствовавшим усилению напряженности в отношениях с Россией, стали действия эмира на востоке ханства в 1869–1870 годах. После шести-семимесячной кампании в 1869 году войска Музаффара захватили Гиссар и Куляб, беки которых никогда не признавали власти эмира и поддержали мятеж Абдул-Малика. В начале 1870 года войска Бухары подошли к Каратегину. Вплоть до лета предыдущего года Каратегин де факто был независимым, хотя формально подчинялся Коканду. В то время как войска Бухары устанавливали ее власть в Гиссаре и Кулябе, кокандские войска вошли в Каратегин и, захватив в плен его правителя Музаффар-шаха, отправили его в Коканд и посадили на его место Шир-Али. После покорения Куляба Бухара обвинила Шир-Али, что он поддерживал бывшего бека Куляба Сари-хана. Бухарские войска вошли в Каратегин и помогли племяннику Музаффар-шаха Рахиму изгнать Шир-Али. Хан Коканда пожаловался в Ташкент, что Бухара вторглась в его владения. Генералу фон Кауфману как представителю державы, от которой зависели оба ханства, важно было не допустить столкновения между ними, поскольку проигравший затаил бы обиду на Россию. Решив, что письмо, согласно которому Шир-Али участвовал в борьбе Сари-хана с Бухарой, было фальшивкой, Кауфман посоветовал эмиру вернуть Каратегин Коканду и убедить Худояра отложить задуманную им экспедицию для возвращения этой провинции. Однако в это время Шир-Али был схвачен бухарцами при попытке отвоевать Каратегин. Тогда Кауфман предложил компромисс. Эмир должен был освободить Шир-Али, а Худояр – Музаффар-шаха и снова сделать его правителем Каратегина. Бухара и Коканд согласились на план Кауфмана, но Мухаммад Рахим успешно отбил попытку Коканда вернуть правление в руки его дяди и продолжил править Каратегином как независимым государством еще шесть лет. Несмотря на то что посредничество России в споре за Каратегин, возможно, усилило ее влияние, оно мало чем помогло снизить напряженность между Ташкентом и Бухарой. Кауфмана, безусловно, задела попытка эмира вступить в переговоры с Петербургом через его голову. Кроме того, как считал Милютин, его также рассердило, что Музаффар предпринял экспедицию в Гиссар и Куляб без его ведома и согласия. Музаффар, со своей стороны, был разочарован неудачей миссии своего сына в России и, возможно, тоже чувствовал себя задетым восстановлением власти Коканда над Каратегином. Несмотря на заключенное в конце 1869 года соглашение между Кауфманом и эмиром, позволявшее каждому из государств преследовать грабителей на территории другого и ставшее необходимым из-за распространения на границе беспорядков, которые сопутствовали вспыхнувшей в восточной части Бухары междоусобице, к весне 1870 года Ташкент смотрел на Бухару с большим подозрением.

В начале 1869 года Кауфман доложил Милютину, что в Бухаре растут антирусские настроения и что Музаффар колеблется между страхом перед Россией и страхом перед эмиром Кабула и британским протеже Шир-Али. Вопреки уверениям Стремоухова, что центральноазиатская коалиция против России является «несбыточной фантазией», Кауфман в январе и феврале 1870 года по-прежнему предупреждал о планах Шир-Али усилить свою позицию на Амударье и втянуть Бухару, Шахрисабз и Хиву в антирусский альянс. В марте и апреле Кауфман сообщал Милютину о своих подозрениях, что Бухара ведет переговоры с Турцией, а также с Хивой и Афганистаном.

Более того, в феврале 1870 года эмир так и не заплатил причитающийся остаток контрибуции. Эта и другие причины, как, например, то, что уход русских из Самарканда может быть воспринят населением Центральной Азии как слабость, были приведены британскому послу в Петербурге сэру Эндрю Бьюкенену в качестве оправдания продолжающейся оккупации Самарканда русскими. Предложение, сделанное Кауфманом в январе или в начале февраля, что он вернет Самарканд эмиру, если тот прибудет в этот город и примет его лично из рук Кауфмана, было сделано либо с целью публично унизить Музаффар ад-Дина, либо с пониманием, что протокол и собственная гордость не позволят эмиру принять его. В любом случае предложение было отклонено, и русская администрация по-прежнему твердо держала город в своих руках.

Русско-бухарское урегулирование, 1870–1872 гг

Чтобы прояснить намерения Бухары, Кауфман в середине мая 1870 года отправил туда посольство под началом коменданта Джизакского уезда полковника С.И. Носовича. В то же время генерал Абрамов в Самарканде сделал примирительный жест, приурочив к прибытию Носовича пропуск большого количества воды из Заравшана в Бухару. После крайне сухой зимы ханство страдало от острой нехватки воды. В Бухаре Носович обнаружил конкурирующее посольство от Шир-Али и подтвердил, что Музаффар ведет переговоры с Хивой и с Турцией. После некоторого колебания, вызванного угрозами со стороны афганцев, эмир в начале июня решил остаться верен России, возможно, из опасения, что в антирусском альянсе ему придется нести все тяготы борьбы в одиночку. Он тепло принял Носовича и попросил русских о помощи в защите Бухары от Афганистана. В особенности ему хотелось получить в дар четыре тысячи винтовок, а также техническую и военную помощь от русских мастеров по изготовлению пушек, оружейников и офицеров, способных обучить его армию. Носович не стал обнадеживать эмира, а просто посоветовал изложить свою просьбу в письме к генерал-губернатору. На русского посланца произвело впечатление, что Музаффар посчитал дружбу Кауфмана более надежной, чем дружба всех его мусульманских соседей.

Поскольку Россия уже более года обсуждала с Англией создание в Центральной Азии нейтральной зоны, или пояса буферных государств, Кауфман отказал эмиру в его просьбе о военной помощи. Более того, он предостерег Музаффара от открытого разрыва с Афганистаном и посоветовал ограничиться удержанием правого берега Амударьи. Тем не менее миссия Носовича на время улучшила атмосферу во взаимоотношениях двух стран. Кауфман с оптимизмом сообщил Горчакову об успехах Носовича: «Эмир твердо решил придерживаться своего альянса с Россией. Он отверг всякую связь с планами Кабула и Шахрисабза… Он видит свое спасение только в дружбе со своим могучим соседом, в отношении которого готов действовать как подвластный, почти как вассал».

Музаффару не пришлось долго ждать выгод от своего обещания лояльности по отношению к России. В конце июня 1870 года отряд казаков, действовавших в окрестностях Самарканда, подвергся нападению неизвестных налетчиков. В то же самое время участились набеги на приграничные области Заравшанского округа, территория которого только что удвоилась за счет покорения Абрамовым мелких княжеств Кохистана и верхнего Заравшана. Ташкент подозревал в этом беков Шахрисабза Джурабека и Бабабека и, главное, обвинял их в укрывательстве Хайдарбека, главаря грабителей, которого считали виновным в нападении на казаков. В результате Кауфман приказал Абрамову захватить города-близнецы Шахр и Китаб, которые вместе и составляли Шахрисабз, и передать их Музаффару. Почти годом раньше вторая просьба эмира к русским о помощи в завоевании Шахрисабза была отвергнута, поскольку в то время Джурабек и Бабабек старательно пытались усыпить бдительность России, соглашаясь на все ее требования и передав ей беглецов из русского Туркестана. Однако теперь Кауфман посчитал, что Шахрисабз устроил провокацию или просто сделал вид, что верит в это, чтобы укрепить свою возобновленную дружбу с Музаффаром. 14 августа после трехдневной осады Абрамов взял города-близнецы и 16 августа официально передал их бухарским властям. Джурабек и Бабабек бежали в Коканд, хан которого выдал их русским. Имея в виду, как можно использовать пленных беков в будущем против непокорной Бухары, Ташкент обошелся с ними хорошо и даже пожаловал им звания в армии Туркестана. Джурабек вышел в отставку в чине генерал-майора, Бабабек – в чине полковника. Хайдарбека схватили, судили в Самарканде за нападение на казаков, но оправдали.

Весной 1871 года цикл русско-бухарских взаимоотношений стал повторяться. Из-за неурожая предыдущей осенью в Бухаре начался голод. Многие бухарцы считали причиной неурожая нехватку воды для орошения и обвиняли русских из Самарканда, что они не воспользовались дамбой и не обеспечили Бухаре достаточно воды. Более того, из-за высоких цен на зерно в русском Туркестане Кауфман запретил любой экспорт зерна. Попытки Музаффара добиться снятия запрета, чтобы уменьшить проблему голода, закончились неудачей. Самое большее, что мог сделать Кауфман, – это отправить в качестве подарка 54 тонны зерна. Бухару наводнили слухи о заговоре против эмира и возобновлении переговоров эмира с соседними правителями против России. Несмотря на все уверения Музаффара в дружбе с Россией, генерал-губернатор был обеспокоен этими слухами. По этой причине весной 1871 года он отправил в Бухару К.В. Струве, чтобы тот собрал информацию о положении дел там, заверил эмира в поддержке России и узнал мнение того насчет предполагавшейся русской кампании против Хивы. Струве, профессиональный дипломат, возглавлявший злополучное посольство 1865–1866 годов, с 1868 по 1873 год был прикомандирован к Кауфману в качестве дипломатического доверенного лица и связующего звена с Министерством иностранных дел. На этот раз Струве удалось прояснить обстановку. Он пришел к заключению, что эмир настроен к России благожелательно. Музаффар заявил, что готов разрешить русским войскам пройти по его территории в направлении Хивы и обеспечить эти войска необходимым продовольствием. Говоря словами британского посла в России, отношения Ташкента с Бухарой снова стали «полностью удовлетворительными».

В июне Кауфман в очередной раз продемонстрировал доказательства добрых намерений России в отношении эмира Бухары. Один из вновь назначенных беков Шахрисабза посетил генерал-губернатора в Самарканде и выказал ему уважение, которое полагалось выказывать только одному эмиру. За такое нарушение этикета Музаффар сместил бека, и тот бежал в Самарканд. При отсутствии какого-либо договора об экстрадиции и с учетом неподчинения эмира требованию русских о выдаче дезертиров Кауфман вполне мог предоставить беку убежище. Вместо этого, чтобы доказать намерение России поддерживать власть эмира над его подданными, генерал фон Кауфман передал ему беглеца, который по совету генерала получил прощение Музаффара.

Зимой 1871/72 года вопрос об использовании воды из реки Заравшан был наконец решен. В Самарканде собрался комитет, состоявший из трех русских и трех бухарцев, под председательством генерал-майора Абрамова, который принял решение заменить старые водораспределительные сооружения, которые приходилось каждый год ремонтировать, на новые, построенные за счет русского правительства. Раньше использовавшие воду для орошения крестьяне, большая часть которых проживала с бухарской стороны границы, платили ежегодный налог, чтобы покрыть расходы на ремонт. Теперь эти средства должны были идти на оплату расходов, потраченных Россией в ходе строительства новых сооружений. Кроме того, было решено, что два раза в год, если Бухара сообщит о нехватке воды, каналы на самаркандском участке будут закрыты, чтобы повысить уровень воды в реке на территории ханства.

В этот же период решился и другой вопрос, стоявший перед русской оккупационной администрацией в Самарканде. Раньше бухарское духовенство получало доход от большого количества вакуфных земель (участков, принадлежащих мусульманским религиозным и благотворительным институтам), которые теперь оказались под управлением русских в Заравшанском округе. Точно также самаркандское духовенство владело многими участками на территории, по-прежнему остававшейся под управлением эмира. Поскольку доходы от участков на территории ханства были больше, чем доходы от участков в Заравшанском округе, Музаффар конфисковал первые и разрешил Кауфману конфисковать вторые.

Услужливое поведение Кауфмана в случае с беглым беком из Шахрисабза и урегулирование вопросов с водой Заравшана и вакуфными землями помогли примирить Музаффара с его новым статусом клиента России. Но еще более действенной в этом отношении стала неудача его последнего отчаянного обращения к Британии и Турции за помощью против России. Посольства, отправленные летом 1871 года в Калькутту и Константинополь, вернулись на следующий год, не привезя с собой даже обещания поддержки. Тем временем опасения Бухары в отношении грядущего нападения русских развеялись весной 1872 года, когда эмир по предложению Кауфмана отправил посольство в Ташкент, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо военных приготовлений со стороны России. На обратном пути в Бухару в конце апреля посольство сопровождал чиновник Министерства финансов Н.Ф. Петровский, чьей основной задачей было выяснить состояние русской торговли с Бухарой.

Несмотря на радикальное изменение отношения Бухары к России за прошедшие шесть с половиной лет, Петровского, как и Глуховского в 1865 году, поразила развитая система шпионажа, крайняя подозрительность бухарских властей и ограничения, наложенные на передвижение официальных представителей дружественной державы. К Петровскому относились со всем внешним уважением, полагающемся представителю фактического протектора Бухары, однако выполнение задачи по сбору информации о торговле в ханстве на каждом шагу сталкивалось с препонами, чинимыми официальными сопровождающими, которые запрещали ему общаться с людьми, разгуливать по городам и даже посещать некоторые из них (Чарджоу и Керки) и постоянно следили за ним. Кроме того, Петровский получил сообщения, что Музаффар возобновил общение со своими мусульманскими соседями. Предположительно, посланцы из Афганистана и Хивы отбыли из Бухары непосредственно перед его приездом.

Петровский предложил установить прямое почтовое сообщение между столицей ханства и Каттакурганом на русской границе. Бухарское правительство отказалось, заявив, что в этом нет необходимости. И следующие полтора десятилетия письма продолжали отправлять со случайными путешественниками. Бухара могла позволить себе отказаться от предложения Петровского, поскольку оно не сопровождалось никаким официальным давлением. Вся политика Петербурга в отношении Бухары состояла в поддержании дружеских отношений, власти эмира в его стране и законных прав русских купцов. В результате равнодушия России ко всему, что выходило за пределы этих аспектов, Бухара в значительной степени оставалась предоставленной самой себе.

Миссия Петровского в очередной раз проиллюстрировала трудности, с которыми сталкивалась Россия в получении надежной информации о зависимых от нее центральноазиатских странах. В отсутствие каких-либо постоянных представителей в ханствах Ташкенту приходилось полагаться на миссии, отправляемые с разными целями в среднем раз в год. Успех таких миссий зависел от умения тех, на кого они возлагались, обходить препятствия, которые неизменно ставили перед ними бухарские власти. Будучи в столице, миссия Носовича 1870 года находилась фактически под домашним арестом, если не считать приглашений от знатных бухарцев. Кушбеги заявил, что правительство эмира не может взять на себя ответственность за безопасность русских на столичных улицах, если у них не будет сопровождения. Музаффар пошел еще дальше. Он отказал миссии в праве свободно передвигаться по городу, аргументируя это тем, что иностранцам нельзя ездить по улицам верхом, а пешком русские ходить не захотят.

Практика получения русскими миссиями личных подарков от эмира и правителей провинций соответствовала традициям Центральной Азии, но, несомненно, ограничивала их эффективность в поддержании отношений и сборе информации. Члены миссии Носовича получили в подарок халаты и лошадей. То же самое было и со Струве. Носович получил в подарок 400 рублей, а Струве – 600, хотя генерал фон Кауфман запретил русским представителям брать деньги. Полковник Колзаков, который в 1871 году выразил эмиру соболезнования от России в связи со смертью одного из его сыновей, также получил различные подарки, хотя отказался надеть халат поверх русского мундира. Петровский получил от бека Кермине халаты, лошадей и тоже деньги.

Неэффективность такого способа сбора информации лучше всего можно продемонстрировать на примере торговли невольниками. Несмотря на то что договор 1868 года не упоминал работорговлю, Россия не делала секрета из своего неодобрительного отношения к этой практике, повсеместно осуждаемой на Западе. Надеясь убедить Россию вернуть Самарканд, бухарский посол, который сопровождал сына эмира в Петербурге в 1869 году, заявил, что Музаффар запретил торговлю невольниками в Бухаре, чтобы угодить императору. Один из участников миссии Носовича Л.Ф. Костенко подтвердил, что невольничий рынок в столице был закрыт с 1868 года, однако он не имел возможности удостовериться в этом лично. В 1871 году Струве не нашел доказательств существования работорговли, но его свобода также была ограничена властями. В следующем году Петровский сообщил, что работорговля по-прежнему ведется по всему ханству и что он лично побывал на крупнейшем невольничьем рынке в караван-сарае на базаре в центре столицы. Секретарь американского представительства в Петербурге Евгений Шуйлер, который посетил Бухару в 1873 году, подтвердил доклад Петровского и даже купил невольника и в качестве доказательства привез его в Россию.

В 1872 году было наложено первое ограничение на суверенное право эмира поддерживать отношения с другими государствами, кроме России. Мирный договор 1868 года никак не ограничивал этого права. Музаффар продолжал обмениваться посланиями с Хивой, Афганистаном и Османской империей. Но когда весной 1872 года бухарский посол явился в Константинополь в поисках турецкой и британской помощи против России, Ташкент возмутился. Впоследствии Музаффар согласился отказаться от своего права напрямую контактировать с Портой без предварительного уведомления генерал-губернатора Туркестана. Но на этом проблемы, видимо, не закончились, поскольку в январе 1873 года посол России в Константинополе жаловался по поводу действий другого посланца из Бухары.

Вопрос о заключении нового договора

Результаты первых четырех с половиной лет зависимости Бухары от России оказались для генерала фон Кауфмана несколько разочаровывающими. Между Бухарой и Ташкентом то и дело возникали трения. Музаффар заигрывал с антирусскими правителями Афганистана, Хивы и Турции; его правительство пыталось скрыть продолжающуюся работорговлю; поддержание взаимоотношений с помощью спорадических миссий оказалось неудовлетворительным; русская торговля в Бухаре расширялась недостаточно активно.

Короче говоря, из-за российской политики невмешательства во внутренние дела ханств и крайнего нежелания возлагать на империю дополнительное бремя, политическое и экономическое господство России над Бухарой оказалось далеко не полным.

Уже в 1871 году Кауфман предлагал дополнить несовершенные договоренности 1868 года новым, куда более обязывающим договором. Предложение генерал-губернатора должно было: 1) сделать более определенной существующую русско-бухарскую границу, оставляя Заравшанский округ за русскими; 2) разместить в Бухаре русского торгового представителя, а в Ташкенте – постоянного представителя эмира; 3) отрегулировать выдачу коммерческих виз и паспортов; 4) обеспечить русским подданным в Бухаре право заключать разнообразные сделки и использовать природные ресурсы страны; 5) сделать обязательным выдачу беглых преступников; 6) установить регламент ведения судебных процессов между русскими и бухарцами. Кроме того, Кауфман предложил секретное дополнение к новому договору, которое обязывало эмира: 7) следовать предписаниям русского правительства при ведении дел с другими соседями ханства; 8) следовать советам генерал-губернатора Туркестана при назначении кушбеги и беков в провинциях, граничащих с Россией; 9) не предоставлять судам Афганистана и других иностранных держав права прохода по Амударье; 10) дать России право иметь пароходные пристани на бухарских берегах Амударьи. Со своей стороны, оно обязывало генерал-губернатора: 11) помогать эмиру в борьбе с внутренними и внешними врагами в случаях, если сама Бухара не является агрессором; 12) гарантировать владениям эмира существующие границы; 13) ходатайствовать перед императором о признании наследником эмира того из его сыновей, кого назначит Музаффар, и о гарантиях того, что к нему перейдут владения его отца (беглый Абдул-Малик был бы навсегда лишен права наследования). Наконец, 14) оно обязывало Музаффара в качестве любезности императору запретить работорговлю и принять шаги к постепенному запрету рабства как такового. Предложенное Кауфманом секретное соглашение резко ограничивало суверенитет эмира Бухары и делало его де-юре вассалом Российской империи. Его лишили бы контроля над международными делами Бухары, права делать важные назначения, распоряжаться собственной территорией, а Россия получила бы право голоса при назначении его преемника.

Предложения генерал-губернатора абсолютно не пришлись по вкусу Петербургу. На заседании правительства, прошедшем в столице 4 ноября 1872 года, наиболее радикальные статьи были отвергнуты, а остальные приняты, но только в смягченном виде. Кауфману велели: 1) установить в Заравшанском округе такую же систему управления и налогообложения, как в остальной части русского Туркестана (до сих пор в Самарканде сохранялась старая бухарская административная система), но не делать публичных заявлений об аннексии Заравшанского округа; 2) дать ясно понять эмиру, что Россия намеревается действовать как добрый сосед и не собирается аннексировать или подчинять его страну, хотя русское влияние в ханстве продолжит превалировать; 3) при благоприятных обстоятельствах заключить с эмиром новый договор, включающий в себя размещение в бухарских городах русских торговых агентов и постоянного представителя Бухары в Ташкенте, а также подготовку подробных правил ведения торговли, занятия ремеслами, заключения сделок, выдачу паспортов и передачу беглых преступников; 4) отказаться от идеи заключения секретного соглашения. Если эмир согласен, то в новый договор можно будет включить обязательство прекратить работорговлю. Советы, касающиеся международных дел эмира и назначений на важные должности людей, выгодных России, могут передаваться эмиру неофициально генерал-губернатором. А если бы эмир сам обратился с соответствующей просьбой, Петербург не будет против признания наследником одного из его сыновей.

Петербург, как всегда, заботился о том, чтобы не зайти в Центральной Азии слишком далеко и слишком быстро, опасаясь перенапрячь финансовые или военные возможности России или спровоцировать Британию на открытое противостояние. В то время позиция Британии была особенно важна, поскольку продолжавшиеся более трех с половиной лет переговоры между Британией и Россией, преследовавшие цель разрядки отношений в Центральной Азии, приближались к успешному завершению. Кроме того, Россия стояла на пороге отправки новой экспедиции против враждебно настроенного Хивинского ханства, для успеха которой имел существенное значение нейтралитет Британии. В результате заключение нового договора с Бухарой пришлось отложить до решения вопроса с Хивой.

Англо-русские переговоры, 1869–1873 гг

До 1869 года британский Кабинет министров не проявлял большой озабоченности продвижением русских войск и русского влияния в Центральной Азии. После неудачной попытки Британии в 1836–1841 годах навязать Афганистану вассальную зависимость Лондон перешел к политике невмешательства на территориях, расположенных за пределами долины Инда. Сэр Джон Лоуренс, вице-король Индии с 1864 года и ярый сторонник политики невмешательства, за время с 1864 по 1867 год несколько раз отказывал Худо-яру и Музаффару в их просьбах о помощи в борьбе против русских. Политика Лондона и Калькутты основывалась на том, что Афганистан должен оставаться независимым буферным государством, дружественным по отношению к Британии и удерживающим Россию на безопасном расстоянии от границ Индии. Однако после смерти в 1863 году эмира Дост Мухаммада его сыновья яростно стали бороться за наследство, что вскоре стало угрожать целостности Афганистана и вызвало вероятность русского вмешательства. В результате нараставшего паралича афганской государственной власти и продвижения России в направлении Амударьи в Лондоне завязалась борьба между сторонниками политики, проводимой Лоуренсом и министром по делам Индии сэром Стаффордом Норткотом, и сторонниками «перспективной политики» во главе с сэром Генри Роулинсоном и другими выдающимися ветеранами службы в Индии. В своей нашумевшей статье в «Квортерли ревью» за октябрь 1865 года Роулинсон утверждал, что, если возникнет необходимость защиты Индии от приближения русских, Британия должна иметь полную свободу действий для наступления на Кандагар и Герат в Афганистане. После восстановления в 1868 году Совета государственного секретаря по Индии, не собиравшегося в течение девяти лет, Роулинсон пошел дальше. В своем официальном меморандуме он открыто потребовал отказа от традиционной политики «мастерского бездействия» и установления над Афганистаном британского «квазипротектората».

Отчасти чтобы защитить политику правительства, Лоуренс в сентябре 1867 года предложил разделить Центральную Азию на английскую и русскую сферы влияния. Таким образом, Британия могла бы без опасений относиться к расширению влияния России в Бухаре и Коканде и даже приветствовать «цивилизационный эффект» такого влияния. Несмотря на то что Норткот отверг предложение Лоуренса, как бесполезное, а премьер-министр лорд Дерби сомневался, можно ли полагаться на какое-либо взаимопонимание с Россией, вице-король вернулся к своему предложению в ноябре 1868 года, после окончательной победы России над Бухарой и получения агрессивного меморандума Роулинсона, который Норткот переслал в Калькутту. 4 января 1869 года правительство Индии официально отвергло предложения Роулинсона, предпочтя им «некоторое ясное взаимопонимание» с Россией, с помощью которого последней «можно было дать понять в твердой, но вежливой форме, что ей не разрешат вмешиваться в дела Афганистана или какого-либо другого государства, граничащего с нами». Гладстон, первый министерский срок которого начался в декабре 1868 года, поддержал Лоуренса авторитетом британского правительства и утвердил его политику. Однако вместо того, чтобы настаивать на разделении Центральной Азии на сферы влияния, министр иностранных дел в правительстве Гладстона граф Кларендон в феврале 1869 года предложил русскому послу в Лондоне барону Ф.И. Бруннову определить «нейтральную территорию» между владениями России и Британии. Князь Горчаков поддержал эту идею (которая впервые была предложена британцам в 1844 году его предшественником графом Нессельроде) и предложил на роль такой «независимой зоны» Афганистан, заявив, что Россия рассматривает эту страну «как находящуюся полностью за пределами сферы, внутри которой России может потребоваться распространить свое влияние». Именно так Горчакову представлялась нейтральная зона за пределами русской сферы влияния.

Лондон, конечно, не мог согласиться на нейтральный статус Афганистана. В апреле 1869 года под давлением индийского правительства (здесь и далее под «индийским правительством» автор подразумевает англо-индийскую администрацию. – Пер.) Кларендон отверг предложение Горчакова и предложил, «чтобы верхний Оксус (Амударья), находящийся южнее Бухары, стал пограничной линией, которую не могли бы пересекать военные силы ни одной из двух держав». Это выглядело как возвращение к первоначальному предложению Лоуренса о разграничении сфер влияния, но Кларендон все еще мыслил в терминах нейтральной зоны. Он указал, что эта линия по верхней Амударье «предположительно пройдет по большому участку пустынной земли, ранее отмеченному на карте как владение хана Хивы, находящемуся между Афганистаном и территорией, которой уже овладела Россия». России разрешалось бы переходить Амударью в случае необходимости проведения карательной экспедиции против Хивы, но только при условии, что после этого она снова отойдет на правый берег реки. Таким образом, две разные концепции – концепция нейтральной зоны и концепция демаркации сфер влияния – оказались смешаны друг с другом. Кларендон думал о нейтральной зоне между Гиндукушем, который он считал северной границей Афганистана, и Амударьей, но в то же время предполагал, что эта река будет «пограничной линией» между британской и русской сферами влияния. Министры иностранных дел встретились 2 сентября в Гейдельберге, но не добились прогресса. Когда Кларендон повторил свое предложение, указывая, что Амударья – это «наиболее предпочтительная демаркационная линия для обозначения нейтральной территории между русскими и британскими владениями», Горчаков возразил, снова предложив нейтральный статус всего Афганистана.

Тем временем граф Мэйо, который в 1869 году стал преемником Лоуренса, продолжал из Калькутты настаивать на разделении Центральной Азии на зоны влияния. 3 июня он предложил, чтобы вместо нейтральной зоны между Индией и Россией был обозначен «широкий пояс независимых государств». Афганистан, Кашгар и Калат вошли бы в британскую сферу влияния; Хива, Бухара и Коканд стали бы такой же сферой для России. Две великие державы были бы связаны между собой «взаимными обязательствами невмешательства» в сферы влияния друг друга. Чтобы подтолкнуть переговоры к соглашению на этой основе, Мэйо отправил Т. Дугласа Форсайта через Лондон в Петербург, куда Форсайт прибыл в октябре.

Форсайт успешно направил переговоры на обсуждение британской и российской ответственности за поддержание мира на двух сторонах от Амударьи в соответствии с их сферами влияния. Еще 2 июня Горчаков просил Британию использовать свое влияние на Кабул для предотвращения его возможного нападения на Бухару, на что Лондон впоследствии согласился. 1 ноября Милютин и Стремоухов приняли контрпредложение Форсайта, что «Россия должна употребить все свое влияние, чтобы удержать Бухару от нападения на афганские территории», тогда как Британия использует свое влияние, чтобы не допустить нападения Афганистана на Бухару. Чтобы установить границы российской власти внутри ее сферы влияния, Милютин и Стремоухов поинтересовались, будет ли оккупация Бухары русскими, если таковая потребуется, «рассматриваться как нарушение взаимных договоренностей между Россией и Англией». Форсайт выразил свое личное мнение, что «до тех пор, пока будет сохраняться целостность Афганистана, не будет возникать никаких возражений против наказания, или даже – если это, действительно, потребуется – оккупации этой страны в целом или ее части». Таким образом, Россия, а также, очевидно, и Британия будут иметь полную свободу действий внутри своей сферы влияния. Лондон не стал опровергать интерпретацию Форсайта, а Мэйо выразил глубокое удовлетворение работой своего заместителя. 5 ноября император согласился с Форсайтом, что Россия и Британия, которых Милютин и Стремоухов именовали «патронами», или «протекторами», Бухары и Афганистана соответственно, должны удерживать своих клиентов от агрессии. Однако Александр II закрепил путаницу, сообщив Форсайту, что одобряет концепцию «нейтральной зоны».

На самом деле концепции нейтральной зоны и сфер влияния были бы совместимы при наличии нейтральной зоны между сферами влияния. Однако в ноябре 1869 года Лондон и Калькутта исключили возможность создания нейтральной зоны. Убедившись, что эмир Шир-Али уверенно контролирует афганский Туркестан до самой Амударьи, они отказались от первоначальной идеи Кларендона и объявили Амударью северной границей Афганистана, как это было в последние годы правления Дост Мухаммада. В феврале 1870 года британский посол в Петербурге сэр Эндрю Бьюкенен предложил Горчакову и Стремоухову, чтобы Россия последовала политике, похожей на политику Калькутты, по созданию на русской границе «ряда находящихся под ее влиянием, но не подчиненных, или нейтральных, государств». Когда в ноябре 1872 года русский товарищ министра иностранных дел Вестман снова вернулся к идее нейтральной зоны, преемник Бьюкенена лорд Август Лофтус ответил: «Термин „нейтральная зона“… относится только к независимым государствам, расположенным между [южной] границей Афганистана и границей России, и этой роли отлично соответствует Бухара на севере и даже, пожалуй, Афганистан к югу от Оксуса». Поскольку лорд Гранвиль, который после смерти Кларендона в 1870 году занял пост министра иностранных дел, однозначно подтвердил слова Лофтуса, они могли считаться официальной точкой зрения Британии по этому вопросу. По мнению Лондона, нейтральная зона в действительности не являлась нейтральной, а состояла из британской и русской сфер влияния по обе стороны Амударьи.

Россия, со своей стороны, в течение трех лет отказывалась признавать Амударью северной границей Афганистана, настаивая, что Бадахшан, расположенный к югу от верховий этой реки, вместе с зависимым от него Ваханом является независимым государством, более того, государством, сохранение которого в качестве буфера жизненно важно для безопасности Бухары, Коканда и Кашгара. Бадахшан, подобно клинку, врезался в земли на правом берегу реки. Принадлежность этого стратегического клина к Афганистану создала бы особую опасность Бухаре, недавно получившей контроль над Кулябом, бежавший бек которого жил при дворе афганского эмира. Отказываясь признавать Амударью по всей длине границей Афганистана, Петербург фактически добивался создания нейтральной зоны, пусть даже ограниченной горным регионом, удаленным от основных дорог, соединявших Афганистан и Бухару. Настойчивость России в отношении этого, казалось бы, мелкого пункта была, без сомнения, тактическим ходом с целью избежать обязывающего урегулирования в Центральной Азии, пока Россия не решит своих проблем с Хивой. Подписание соглашения с Британией, пока Хива остается враждебной, могло ограничить свободу России в ее действиях в отношении хивинского хана. В апреле 1869 года Кларендон посчитал, что договоренность запрещает России иметь любой постоянный плацдарм на левобережных землях Амударьи, принадлежащих Хиве. Предложение Мэйо от июня 1869 года, согласно которому Хива отходила к сфере влияния России, что в большей степени соответствовало интересам русских, так никогда и не было передано Петербургу в качестве официального. Таким образом, если бы договоренность по Центральной Азии была достигнута, пока не решен вопрос с Хивой, Россия могла многое потерять и ничего не получить, кроме признания Британией уже полученных русскими территориальных приобретений.

Британия, которая инициировала эти переговоры из-за беспокойства о приближении русских к Индии, в конце концов довела их до успешного завершения. В сентябре 1872 года лорд Гранвиль справедливо предположил, что Петербург был бы готов заручиться благожелательным отношением Британии во время предстоящей кампании против Хивы, согласившись определить афганскую границу на условиях Лондона. Несмотря на то что поначалу Горчаков снова представил свои возражения в отношении признания афганского суверенитета над Бадахшаном и Ваханом и снова предложил считать нейтральной зоной весь Афганстан, он довольно быстро уступил после того, как Россия приняла решение атаковать Хиву. 31 января 1873 года Горчаков признал афганскую границу в соответствии с заявлением Великобритании и пониманием, что Британия «употребит все свое влияние», чтобы убедить Кабул поддерживать мир и воздерживаться от дальнейших завоеваний. В действительности возможность создания нейтральной зоны была отвергнута в пользу граничащих друг с другом сфер влияния, хотя в течение следующих нескольких лет Россия заявляла, что договоренность 1873 года создала в Афганистане промежуточную нейтральную зону. Только в феврале 1876 года, когда Петербург стал опасаться реакции Британии на его действия против Коканда, он наконец согласился с мнением Лондона, что Афганистан – это часть британской зоны влияния, как Бухара – российской.

Англо-русские переговоры 1869–1873 годов завершились соглашением о границе между Бухарой и Афганистаном и договоренностью, что обе державы употребят свое влияние – Россия на Бухару, Британия на Афганистан, – чтобы защитить эту границу от нарушений с обеих сторон. На практике каждая из держав признала, что сфера влияния другой начинается от противоположного берега Амударьи. Таким образом, Британия получила от России обещание не переходить афганскую границу, в то время как Россия обеспечила признание своего влияния в Бухаре и косвенно в Коканде от единственной империалистической державы, имевшей свои интересы в Центральной Азии.

Глава 4

Покорение Хивы и договоры 1873 года

Установление отношения с Хивой, 1867–1872 гг

Хива традиционно являлась самым проблемным соседом России в Центральной Азии. Как только удалось подчинить Бухару и Коканд, стало ясно, что неотвратимо выяснение отношений с Хивой. Постоянные сложности были неизбежны хотя бы из-за полного отсутствия каких-либо признанных обеими сторонами границ между Хивой и Российской империей. Еще одной причиной проблем была сильная оборонительная позиция Хивы, превращавшая ее в неприступный остров в океане пустынь, и две предыдущие неудачи в попытке подчинить ее, несомненно, укрепили хана Мухаммада Рахима II (1864–1910) в его упрямом отказе подчиняться требованиям русских.

Непосредственным результатом продвижения России вверх по Сырдарье и последующих военных столкновений с Кокандом и Бухарой стало временное улучшение русско-хивинских отношений. Хива отстранилась от раздоров ее соседей с Россией, в то время как ее купцы выиграли от приостановки прямой торговли между Бухарой и Россией. Когда русский экспорт в Бухару упал в стоимостном выражении с 4 655 000 рублей в 1864 году до 877 000 рублей в 1866-м, ее экспорт в Хиву за тот же период вырос с 11 000 до 1 565 000 рублей. Однако в 1867 году после возобновления торговли между Россией и Бухарой российский экспорт в Бухару вернулся к прежнему уровню, в то время как экспорт в Хиву упал больше чем на две трети. Тогда Хива возобновила свою традиционную практику набегов на русскую границу, ограбления караванов, участвующих в торговле с русскими, и разжигания проблем России с ее казахскими подданными.

19 ноября 1867 года генерал фон Кауфман в своем первом письме хану Хивы объявил, что русские войска были посланы в низовья Сырдарьи, чтобы наказать грабителей, нападающих на русские караваны. В феврале следующего года кушбеги, правивший северной половиной ханства, выразил протест в связи с тем, что русские перешли Сырдарью, которую он объявил российско-хивинской границей. Вопрос остался нерешенным, поскольку Россия была не готова переключить свое внимание на Хиву, пока Бухара продолжала проявлять открытую враждебность.

1869 год стал годом подготовки. Отношения с Бухарой еще не были полностью улажены так, как хотела Россия, и это практически не оставляло возможностей для развертывания нового военного конфликта. Внимание России было сосредоточено на Красноводском заливе у восточного побережья Каспийского моря, где правительство империи еще в начале 1859 года одобрило создание укрепленного торгового форпоста. В январе 1865 года специальный правительственный комитет снова рекомендовал строительство такого форпоста, чтобы положить конец туркменским грабежам на суше и на море и организовать торговлю с Центральной Азией по новому, более короткому маршруту через Волгу, Каспийское море и Красноводский залив. В то время как путешествие из Оренбурга в Хиву караваном занимало 65 дней, через Красноводский залив оно продлилось бы всего 25. Решение вопроса пришлось отложить, пока шла война с Бухарой, но в мае 1869 года Общество для содействия развитию русской промышленности и торговли подало правительству прошение об открытии торгового пути из Каспия в Амударью. Общество утверждало, что только сокращение торгового пути и снижение транспортных расходов позволит русским товарам конкурировать в Центральной Азии с товарами из Англии.

Генерал фон Кауфман одобрял красноводский проект по другим причинам. Хива становилась все более и более несговорчивой. Одновременно с этим ее правительство подстрекало обитавшее между Каспийским и Аральским морями казахское племя адаев поднять восстание против России. Кроме того, Хива утверждала, что ее граница проходит по реке Эмба, и временами даже – что по реке Урал. Весной 1869 года Кауфман изложил свое мнение директору Азиатского департамента Министерства иностранных дел П.Н. Стремоухову: «Высадка в Красноводском заливе покажет хивинцам и киргизам (казахам), что Его Величество решил остановить распространение бунта… и что, если Хива будет упрямиться, ее раздавят. Я думаю, хан не станет прислушиваться к моим советам, пока не увидит, что принимаются меры для его наказания». 31 мая Стремоухов возразил против такой интерпретации Кауфманом правительственных планов по Красноводскому заливу, настаивая, что Россия решила всего лишь создать укрепленную факторию – «станцию для нашей эскадры, а главное, для развития нашей торговли». Стремоухов подчеркнул, что никакой войны против Хивы не планируется: «Я уверен, что не возникнет никакой необходимости в иностранных военных экспедициях, смею заметить, что правительство должно как можно скорее предпринять все возможные усилия для подавления беспорядков в степи». Характерно, что Петербург и Ташкент смотрели на красноводский проект по-разному. Министерство иностранных дел, как обычно, хотело верить в перспективу мирного контроля над Хивой, тогда как генерал-губернатор возлагал свои надежды на военную акцию.

12 августа 1869 года Кауфман написал Мухаммаду Рахиму, обвиняя его в подстрекательстве к беспорядкам кочевых подданных России, что он допускал удержание русских в Хиве в качестве пленников и что предоставлял убежище бунтовщикам и грабителям, бежавшим с территории России. Кауфман требовал прекратить эти действия и наказать виновных, предупреждая, что «аналогичные действия имели место со стороны Коканда и Бухары, и их последствия вам хорошо известны». 20 сентября он снова потребовал наказания грабителей и возвращения украденной ими собственности, а также освобождения всех русских и бухарских пленных, удерживаемых в Хиве.

10 октября военный министр Д.А. Милютин ответил Обществу для содействия русской промышленности и торговли, что он полностью поддерживает их проект по открытию торгового пути через Красноводский залив. Как и Кауфман, Милютин был, несомненно, заинтересован в политическом и военном, а не только коммерческом аспекте этого проекта. 14 октября Стремоухов сообщил Кауфману, что Александр II приказал взять Красноводск в течение месяца. В то же время Стремоухов заметил, что создание русского форпоста в Красноводске вызовет «огромные неудобства» в сфере дипломатии. Он считал, что эти действия были бы полезны «только если они послужат развитию нашей торговли и покорению Хивы в той же степени, как Коканда и Бухара, но, упаси Бог, если это станет шагом к новым завоеваниям». Министерство иностранных дел по-прежнему надеялось, что оккупации побережья Красноводского залива будет достаточно, чтобы напугать Хиву и заставить ее согласиться с зависимостью от России. Однако подчинение Хивы обошлось русским не так дешево.

5 ноября отряд, прибывший с Кавказа, ступил на побережье Красноводского залива. Спустя два дня генерал-губернатор Оренбурга Н.А. Крыжановский направил военному министру копии прокламаций Мухаммада Рахима, призывавших адаевских казахов к восстанию. Крыжановский утверждал, что «такого рода действия не должны оставаться безнаказанными». Он предполагал, что, «если это согласуется с другими целями правительства», Россия «может, воспользовавшись этими фактическими доказательствами враждебных действий хивинского хана, взять города Кунграт и Хива и уничтожить Хивинское ханство». В то же время Крыжановский указывал на недостатки такого рода действий, в особенности на финансовое бремя, связанное с управлением этой весьма неплодородной провинции. 13 декабря он отметил, что безопасность предлагаемого торгового пути из Красноводска до Амударьи не может быть гарантирована без завоевания Хивы, и Милютин с этим согласился.

Аргументы в пользу проведения кампании против Хивы множились. Уже в октябре и ноябре 1869 года совместная русско-бухарская пограничная комиссия провела разграничение участка границы по пустыне Кызылкум с востока на запад вдоль линии параллельной, но проходящей южнее дороги из Джизака к Буканским горам, что позволяло России использовать эту дорогу в будущей кампании против Хивы.

Не получив ответа на свои письма, отосланные в августе и сентябре, генерал фон Кауфман снова написал Мухаммаду Рахиму 18 января 1870 года, поясняя, что база в Красноводске должна будет служить складом для товаров и защищать караваны от нападений туркмен. Кауфман предупреждал хана, что Хива должна выбирать между дружбой и враждой с Россией, и настаивал на удовлетворении всех требований русских, включая свободный доступ в ханство для русских торговцев. Генерал-губернатор заканчивал на угрожающей ноте: «Всякое терпение имеет предел, и, если я не получу удовлетворительного ответа, я [приду и] возьму его». В тот же день Кауфман поделился со Стремоуховым, что, если хан согласится на его требования, «мы по-прежнему сможем надеяться сохранить статус-кво еще на какое-то время». Однако Кауфман добавил: «Я совершенно уверен, что рано или поздно мы не сможем избежать столкновения с этим ханством».

Тем временем появление русских в Красноводске, на земле, которую Хива считала своей, вызвало в ханстве большую тревогу. Была проведена подготовка к обороне. Некоторое воодушевление вселило письмо от эмира Бухары, который в неопределенных выражениях обещал, когда придет время, возобновить борьбу против неверных. Ответ Хивы на требования России во многом определялся внутренней ситуацией в ханстве. Мухаммад Рахим был обходительным молодым – около 25 лет – человеком с легким характером. Государственные дела он обычно оставлял решать своим советникам, главным из которых был диванбеги Мухаммад Мурад, настроенный откровенно против России. В феврале 1870 года Мурад ответил на августовское письмо Кауфмана, в то время как кушбеги ответил на его сентябрьское письмо.

Оба ответа были отрицательными, поскольку оба отрицали обвинения русских и утверждали, что границей Хивы является Сырдарья. В марте Кауфман написал диванбеги, сетуя, что хан отказывается вступать с ним в прямые переговоры, и повторил свои требования. В апреле кушбеги ответил на письмо Кауфмана от 18 января, категорически возражая против оккупации Красноводска русскими, и предупредил, что Хива готова оказать сопротивление России. Кауфман отреагировал, предложив Милютину атаковать Хиву одновременно с территории русского Туркестана и с Кавказа.

Теперь Министерство иностранных дел было готово признать необходимость более жестких действий в отношении Хивы, хотя и не считало это проблемой первостепенного значения. В марте Стремоухов согласился, что дипломатия оказалась не способна убедить Мухаммада Рахима: «Конечно, Хива не избежит своей судьбы (надеюсь, не аннексии, а подчинения), но сейчас едва ли было бы своевременно направлять наши войска против этой страны». Стремоухов считал развитие торговли с Центральной Азией, улучшение отношений с туркменами и консолидацию власти в Туркестанском генерал-губернаторстве более неотложными делами, чем Хивинская кампания.

В январе 1871 года военный министр согласился с министром иностранных дел, что, хотя решительные действия против Хивы необходимы, время еще не пришло. Весной план Кауфмана по проведению кампании против Хивы получил принципиальное одобрение императора, но его исполнение было отложено на неопределенное время в связи с обеспокоенностью России по поводу событий в Синьцзяне. С 1863 года эта самая западная провинция Китая являлась сценой крупного мусульманского восстания, в ходе которого бывший кокандский чиновник Якуб-бек отхватил себе царство со столицей в Кашгаре. Якуб-бек, правивший с 1867 по 1877 год, проводил полностью пробританскую политику. В начале 1871 года ситуация дошла до критической точки: Якуб-бек становился все более враждебным по отношению к России, а его северный сосед, султан Кулджи, давал приют бежавшим из России казахам.

Хива тем временем стремилась заключить союз с Бухарой. Эмир, чьи отношения с Россией только что наладились благодаря стараниям миссии Струве, следуя предписаниям из Ташкента, задержал хивинского посла. Поскольку планируемая генералом фон Кауфманом кампания была временно отложена, он принял предложение Музаффара о посредничестве и отправил в Бухару свои условия для урегулирования. Хива должна была передать всех русских пленных, прекратить защищать грабителей и отправить посольство в Ташкент. Эмир переслал эти условия в Хиву со своим собственным посланцем. Мухаммад Рахим, недовольный такими нежданными последствиями его сближения с Бухарой, передал условия русских совету, куда вошли кушбеги и диван-беги. Посланец Бухары два месяца ждал ответа в Хиве, но только один раз был приглашен присутствовать на заседании совета. В конце концов хан отправил его, заявив, что статус-кво будет сохраняться до тех пор, пока Россия не пообещает признать нерушимость хивинской границы.

Несмотря на то что Россия занималась другими делами, ее бездействие на хивинском фронте не было абсолютным. Весной и осенью 1870 года из Красноводска в направлении Хивинского оазиса отправились две разведывательные экспедиции. В сентябре 1871 года рекогносцировка осуществлялась с двух сторон: русские отряды двигались из Красноводска и из Джизака и дошли соответственно до западной границы Хивы на озере Сарыкамыш и до ее восточной границы в Буканских горах. В результате вера Хивы в эффективность ее природных бастионов сильно пошатнулась, и она, чтобы предотвратить надвигающееся нападение, снова обратилась к дипломатии.

Подобно Бухаре в 1865 году, Хива попыталась перешагнуть через голову Ташкента и связаться напрямую с правительством империи. В конце 1871 года хан отправил посольства в Петербург и Тифлис, чтобы пожаловаться на враждебные действия Кауфмана, выразить протест против претензий Ташкента на левый берег низовий Сырдарьи и дать понять, что Хива не станет отдавать пленных, пока не будет урегулирован пограничный спор. По приказу из Петербурга хивинских послов задержали в Оренбурге и на Кавказском побережье Каспия. Им сообщили, что освобождение пленных и отправка посольства в Ташкент являются предварительными условиями любых дальнейших переговоров. В июле 1872 года посол Мухаммада Рахима прибыл в Индию, чтобы просить британского посредничества между Хивой и Россией, но Калькутта посоветовала ему выполнить требования русских и вести себя по-дружески в отношении Ташкента. Преемник Мэйо лорд Нортбрук продолжал придерживаться политики, согласно которой Хива находилась в русской сфере влияния в Центральной Азии.

В середине 1872 года проблему Синьцзяна временно удалось решить. Летом 1871 года Россия заняла Кулджу и долину реки Или. 8 июня 1872 года, не сумев обеспечить себе поддержку Индии, Якуб-бек нехотя подписал торговый договор с Россией, идентичный тем, которые Кауфман заключил четыре года назад с Кокандом и Бухарой. Тем не менее отношения Якуб-бека и России не предполагали такой же зависимости от России, как у его западных соседей. Он не ощутил на себе силу русского оружия, да и британцев Кашгар беспокоил больше, чем Бухара и Коканд. После того как миссия Т.Д. Форсайта побывала в Кашгаре в декабре 1873 года, Якуб-бек снова стал тяготеть к Индии. Сначала он нарушил договор 1872 года, возобновив дискриминационную политику в отношении русской торговли, затем, в феврале 1874-го, русско-кашгарский договор был приостановлен действием англо-кашгарского договора. Поведение Якуб-бека демонстрирует, что русское влияние в Бухаре и Коканде после 1868 года базировалось не только на юридических основаниях, поскольку оба этих государства были связаны с Россией договорами не более тесно, чем Кашгар, но и на политических взаимоотношениях, которые между Россией и Кашгаром не существовали.

Избавившись от проблемы с Синьцзяном, Россия наконец смогла сосредоточиться на Хиве. В октябре 1872 года с Каспия на западную оконечность Хивинского оазиса была организована разведывательная экспедиция, по масштабу превосходящая все предыдущие. 4 декабря Кауфман отправил на специальное совещание под председательством Александра II длинный доклад по Центральной Азии. Генерал-губернатор выразил протест против «неестественного, ненормального и в то же время недопустимого отношения к нам Хивинского ханства». Хиву никогда не удастся образумить, пока штурм ее столицы не станет убедительным доказательством ее слабости и могущества России. Совещание уполномочило Кауфмана предпринять военную экспедицию. В то же время его обязали следить, «чтобы Хива была не аннексирована империей, а как и соседние страны Центральной Азии, подчинена ее влиянию с точки зрения развития наших торговых интересов». Цель экспедиции ограничивалась наказанием Хивы и принуждением к согласию с весьма умеренными требованиями России. Несмотря на то что Горчаков согласился с этими целями, он выступил – хотя и безуспешно – против захвата хивинской столицы. По опыту предыдущих восьми лет он знал, каким бывал результат «временной» оккупации города в Центральной Азии.

12 декабря план кампании получил окончательное одобрение императора, и Кауфману был дан приказ в такой форме: «Его Величество Император в очередной раз снисходительно указывает, что он ни при каких обстоятельствах не станет приветствовать расширение границ империи, и вам предписано при проведении действий против Хивы неукоснительно следовать воле Его Величества как руководящему принципу». Особенно настойчиво Кауфману напомнили, что «после того как Хива будет наказана, наши войска должны сразу оставить ее территорию». Графу П.А. Шувалову, отправленному в Лондон организовывать свадьбу царской дочери и одного из сыновей Виктории, было поручено заверить Англию, что Россия не намерена расширять свои владения за счет Хивы.

Покорение Хивы

Атака на Хиву, в которой участвовали русские войска численностью 12 300 человек, началась со всех сторон света: из Ташкента, из Казалинска, из Оренбурга и из двух пунктов каспийского побережья. Россия не собиралась рисковать повторением 1717 и 1839 годов. Еще до того, как русские войска начали наступление, Мухаммад Рахим попытался избежать надвигающейся катастрофы, освободив 21 русского пленного, которых удерживали в Хиве, и отправив их в Казалинск. Однако Россию нельзя было сбить с цели. 8 мая 1873 года самый важный город в северной части ханства Кунграт сдался русским. 26 мая, когда русские стояли у ворот его столицы, Мухаммад Рахим отправил посланца к Кауфману сказать, что, раз русские пленные уже освобождены, он не понимает, почему Кауфман не отводит свои войска и не ставит условий. Генерал-губернатор ответил, что говорить будет только в столице. Через два дня хан отправил своего двоюродного брата к Кауфману, стоявшему в то время в 13 милях от города, чтобы предложить безоговорочную сдачу и вечное подчинение России, если Кауфман прикажет остановить атаку на столицу, начавшуюся в тот день из Оренбурга. Кауфман потребовал, чтобы хан встретился с ним лично на следующее утро в четырех милях от столицы. Утром 29 мая дядя и брат Мухаммада Рахима явились на встречу, чтобы сообщить, что хан бежал к туркменам и что теперь они являются регентом и ханом. В тот же день Кауфман вошел в столицу. Известие о захвате Хивы отправили в Ташкент, откуда его передали в Петербург. Оно стало первым сообщением, отправленным телеграфом по только что построенной линии из Ташкента в Верный.

Генерал фон Кауфман отказался иметь дело с братом хана Атаджан-тюрой, которого, по-видимому, посадили на трон против его воли. Генерал-губернатор настаивал на личной сдаче Мухаммада Рахима, поскольку в своих прокламациях Кауфман заявлял, что воюет против правителя, а не против народа Хивы. Более того, подписанный Атаджан-тюрой мирный договор не имел бы силы, если бы позднее к власти вернулся Мухаммад Рахим. На следующий день хан приехал в русский лагерь, расположенный рядом с Хивой, и сдался. Победа Кауфмана была полной.

Во время русской оккупации Хивы генерал Кауфман принимал активное участие в управлении ханством. Несмотря на то что 6 июня Мухаммад Рахим снова вошел в свою столицу, он больше не был суверенным правителем. Кауфман создал диван (совет), состоявший из трех русских чиновников, купца из Ташкента и трех знатных хивинцев, включая нового диванбеги. По настоянию Кауфмана хан уволил своих антирусских советников, самым главным из которых был диванбеги Мухаммад Мурад. Русские арестовали Мухаммада Мурада и выслали его в Калугу, расположенную примерно в ста милях от Москвы. Новый диванбеги Мухаммад Нияз принадлежал к партии мира и весьма лояльно относился к интересам России. Диван наделили всей полнотой административных прав, хотя законодательная власть осталась за ханом. Диван стал инструментом, с помощью которого во время русской оккупации ханством правил Кауфман. Четверо из семи членов дивана назначались самим Кауфманом, а назначение троих оставшихся требовало его одобрения. Совещания дивана проходили не в столице, а за ее стенами, близ русского лагеря. Но в итоге это был временный орган, который прекратил свое существование через два с половиной месяца после окончания российской оккупации.

Самым большим достижением дивана стало запрещение рабства в Хиве. После захвата столицы русскими рабы, численность которых в ханстве составляла 30 000 человек – преимущественно персы, – подняли смуту, и были приняты строгие меры на их усмирение. Действуя через диван, Кауфман уговорил хана, и тот 12 июня выпустил прокламацию, запрещающую рабство и предоставляющую бывшим рабам равные права с другими обитателями Хивы. Им разрешалось жить в любом месте ханства или уехать из него. К сентябрю 6300 бывших рабов были репатриированы в Персию.

В середине июля русские в течение двух недель проводили военные операции, но не против хана, а против йомутов – самого многочисленного и сильного племени среди туркменских подданных Мухаммада Рахима. По причинам, которые остались совершенно непонятны его современникам, Кауфман наложил на всех туркмен Хивы штраф в 600 000 рублей и дал йомутам две недели, с 7 по 22 июля, на выплату половины этой суммы, поскольку они составляли половину туркменского населения ханства. 6 июля генерал-губернатор приказал своим войскам зайти на туркменские земли, располагавшиеся к западу от столицы, и убедиться, что йомуты собирают требуемую сумму. Если они этого не делали, что было весьма вероятно с учетом отсутствия денежного обращения среди туркмен, войска должны были уничтожить все племя и конфисковать его собственность. За этим последовала массовая резня казачьими войсками йомутов и их домашнего скота одновременно с уничтожением их урожая и их поселений.

После окончания кампании против йомутов у Кауфмана не осталось денег на походный марш обратно в Ташкент, поэтому 21 июля он приказал собрать с других туркменских племен их часть штрафа в размере 310 500 рублей. Половину суммы им разрешалось отдать верблюдами, а другую половину – деньгами или золотыми и серебряными предметами. К крайнему сроку платежа, 2 августа, туркменам удалось собрать всего 92 000 рублей, но ввиду их явного намерения заплатить Кауфман дал туркменам рассрочку на неопределенный срок, но взял 26 заложников.

Русско-хивинский договор

12 августа 1873 года Кауфман и Мухаммад Рахим поставили свои подписи под договором, который Кауфман подготовил и в начале июня отправил с курьером императору. Хивинский договор отличался от договоров 1868 года с Бухарой и Кокандом как по своим условиям, так и по обстоятельствам, при которых он был заключен. Бухара и Коканд потерпели военное поражение и были вынуждены согласиться с аннексией русскими больших и важных провинций, но только Хива подверглась унижению, когда ее хан лично сдался победоносному наместнику «белого царя», – столица была оккупирована, ханский трон отправили в Москву в качестве трофея, часть ханских архивов переслали в Петербург, а правительство два с половиной месяца напрямую контролировалось русскими. Сам договор был намного более обязывающим, чем предыдущие договоры с Кокандом и Бухарой, благодаря не только обстоятельствам поражения Хивы, но и тому, что предыдущие договоры не смогли стать адекватным доказательством русского доминирования.

В первой статье договора Хива получала юридический статус протектората России. Хан объявлял себя «покорным слугой» русского императора и отрекался от своего права устанавливать международные отношения и направлять свое оружие против другого государства без согласия Ташкента. Таким образом, он лишался одного из самых существенных атрибутов суверенности.

Во второй статье решалась проблема русско-хивинской границы, оставляя русским все плато Усть-Урт на восточном побережье Каспийского моря, и не только левый берег низовий Сырдарьи, но и правый берег низовий Амударьи, а также разделяющую их пустыню Кызылкум. Перемещение русской границы от Сырдарьи к Амударье было вопиющим нарушением инструкций, полученных Кауфманом в 1872 году, и уверений, предоставленных Шуваловым Лондону, но Петербург уступил аргументам Кауфмана. Если бы в будущем потребовалось повторить кампанию против Хивы, логичным результатом стала бы прямая аннексия. Чтобы избежать этого, Кауфман признал необходимым установить русский пост для обеспечения охраны русской границы, держать хана под контролем и при необходимости оказывать ему поддержку против его туркменских подданных. Единственным местом, близким к Хиве и удовлетворяющим всем этим условиям, был плодородный правый берег низовий Амударьи. Сам Мухаммад Рахим говорил Кауфману, что мог бы укрепить свою власть и выполнить обязательства по отношению к России, только если Россия построит поблизости укрепление и разместит там своих солдат. Хан пошел даже дальше и настаивал, чтобы в его столице расквартировали постоянный русский гарнизон. Договор не касался южных и юго-западных границ Хивы, поскольку действия России пока еще не распространялись на пустыню Каракум.

Согласно третьей и четвертой статьям договора, хан соглашался, чтобы Россия без компенсации конфисковала все принадлежавшие ему и его чиновникам земли на правом берегу Амударьи. Исключение сделали только для нового диванбеги Мухаммада Нияза, который сохранил там обширные владения. Все земли на правом берегу, принадлежавшие религиозным институтам левого берега, были конфискованы вместе с доходом от них. Также хан согласился, чтобы часть правого берега Россия передала эмиру Бухары. Статья пятая предоставляла России полный контроль над судоходством по Амударье. Бухарские и кокандские суда могли ходить там только при наличии лицензии от Ташкента. Статьи шесть и семь давали русским подданным право строить вдоль левого берега Амударьи причалы и торговые посты, за безопасность которых отвечали хивинские власти. Статьи с восьмой по одиннадцатую открывали доступ в ханство для русской торговли на условиях, схожих с условиями договоров 1868 года. Разница заключалась в том, что торговля между Россией и Хивой освобождалась обеими сторонами от взимания закята и таможенных пошлин. Статья двенадцать давала русским право владеть в Хиве недвижимым имуществом. Статьи с тринадцатой по пятнадцатую касались рассмотрения гражданских дел с участием хивинцев и русских: русские кредиторы получали преимущество перед хивинскими, а случаи, когда русский был ответчиком, даже если он жил в Хиве, подлежали передаче для рассмотрения русским властям. Статья шестнадцать обязывала Хиву не принимать у себя никаких русских без соответствующего паспорта и выдавать России всех беглых русских для отправления правосудия. В статье семнадцать хан обещал ввести в силу объявленное 12 июня воззвание о запрете рабства. Статья восемнадцать налагала на Хиву контрибуцию в размере 2 200 000 рублей, которую полагалось выплатить за 20 лет.

Таким образом, договор 1873 года давал России исключительные права в Хиве. Помимо ряда существенных торговых привилегий Россия получила контроль над международными делами Хивы и судоходством по Амударье. Русским подданным предоставлялся особый юридический статус, а запрещение рабства стало законодательным обязательством Хивы перед Россией. Многочисленные обязательства Хивы, включая огромную контрибуцию, давали широкие основания для вторжения, если правительство ханства проявит несговорчивость.

Однако сдерживающая рука Петербурга не позволила Кауфману зайти в договоре с Хивой так далеко, как он предлагал в 1871 году в своем секретном соглашении с Бухарой. Россия не получила права контролировать назначение высших хивинских чиновников, как и права санкционировать передачу трона.

В тот же день, когда договор был подписан, русские войска начали уходить. 21 августа на правом берегу Амударьи примерно в 40 милях от столицы ханства русские приступили к строительству укрепления Петро-Александровск. Этот форт должен был стать для них пунктом обороны, наблюдения и поддержки хивинского хана.

Русско-бухарский договор

Во время проведения кампании против Хивы эмир Бухары продолжал вести себя дружественно по отношению к России, вероятно, больше из страха, чем из каких-то более благородных чувств. Дорога Кауфмана из Ташкента проходила через бухарскую часть Кызылкума. Посланцы Бухары встретили его на границе, посол сопровождал его на протяжении всей кампании, а Музаффар мгновенно откликнулся на просьбу генерал-губернатора предоставить ему свежих верблюдов и зерно. 23 апреля Кауфман написал эмиру, благодаря за гостеприимство и называя его «надежным другом и союзником». Еще Музаффар разрешил русским построить на бухарской земле укрепление возле Халата, чтобы защитить багаж, оставленный там до обратного марша. Несмотря на то что эмир действовал, несомненно, в собственных интересах и одновременно с этим, как сообщалось, подталкивал к сопротивлению хивинских туркмен, Кауфман делал вид, что верит в искренность Музаффара, и отблагодарил его, отдав Бухаре небольшую полоску хивинской территории на правом берегу Амударьи.

После ухода из Хивы Кауфман 28 августа отправил из Петро-Александровска К.В. Струве с новым договором, предназначавшимся для подписания эмиром Бухары. Этот новый договор, подписанный 28 сентября, повторял содержание торгового соглашения 1868 года с той единственной разницей, что бухарские караван-сараи допускались только на территории Туркестанского генерал-губернаторства, а не, как раньше, по всей Российской империи. В то же время договор был гораздо более жестким в русле предложений, обсуждавшихся Ташкентом и Петербургом в 1871–1872 годах. Русско-бухарская граница, установленная в 1868 году, признавалась окончательной, что означало конец надеждам эмира на возвращение Заравшанского округа. Амударья была открыта для русских судов; русским подданным разрешалось участвовать в производстве товаров и приобретать недвижимость в Бухаре; правительство ханства было обязано выдавать беглых русских преступников; вопрос об обмене постоянными послами между Ташкентом и Бухарой был решен, работорговля запрещена, хотя о самом рабстве не упоминалось.

Договор с Бухарой оказался во многом проще, чем только что заключенный договор с Хивой, и имел существенные отличия от него, которые опять же отражали различие в обстоятельствах его подписания. Если хивинский договор устанавливал протекторат России над этой страной, лишая хана контроля над международными отношениями Хивы, то бухарский договор сохранял формальный суверенитет государства эмира. Хотя в сопроводительном письме, отправленном вместе с договором, Кауфман упоминал о «мощной защите со стороны Его Величества Императора Всероссийского» в отношении эмира, в том же письме он обещал Музаффару, что до тех пор, пока тот не нарушит своих договорных обязательств в отношении России, будет «как прежде, править своей страной независимо». Сам договор никоим образом не ограничивал суверенитет Бухары. Несмотря на то что с 1868 года Бухара фактически находилась в зависимости от России, юридически ханство оставалась абсолютно суверенным государством даже после 1873 года. Эта правовая формальность не мешала России обращаться с Бухарой, как с зависимым государством, и не мешала Британии признавать вхождение Бухары в сферу влияния России.

Другое различие между хивинским и бухарским договорами можно проследить в основополагающем различии правового статуса двух государств. В Хиве Россия добилась исключительного контроля над судоходством по Амударье. В Бухаре русские и бухарцы пользовались равными правами плавать по этой реке. Право России размещать в Хиве своих торговых представителей было односторонним, в то время как Бухара имела такое же право на территории Туркестанского генерал-губернаторства. Наконец, русские в Бухаре не имели такого особого правового статуса, как подданные императора в Хиве.

Оба договора 1873 года оставались в силе до революции 1917-го. Однако, начиная с 1880-х годов, правовые отличия Бухарского ханства от Хивы постепенно стирались, и процесс шел к тому, что Бухара становилась таким же протекторатом России, как Хива.

Часть вторая

Период небрежения

Глава 5

Стабилизация в Хиве и экспансия Бухары

Хивинская проблема, 1873–1877 гг

К 1873 году максимальные цели Петербурга в отношении центральноазиатских ханств были достигнуты. Удалось обеспечить защищенную границу, более того, границу, которую Россия установила на превосходной стратегической позиции по отношению к Бухаре и Хиве за счет владения Самаркандом на правом берегу нижнего течения Амударьи. Власти Бухары и Хивы находились под действенным российским контролем, так что в дальнейшем никакой враждебности там не наблюдалось. Применение дискриминационных законов в отношении русских торговцев запретили, русских пленников освободили. Петербург был удовлетворен и желал сохранения статус-кво: Бухаре и Хиве безоговорочно позволяли самим разбираться со своими делами, избавив, таким образом, Россию от расходов и проблем прямого управления ими. Однако Ташкент воспринимал такое положение как временное, за которым в ближайшем будущем должна последовать аннексия. Несмотря на то что взгляды Петербурга превалировали над взглядами Ташкента, успех политики имперского правительства зависел от способности местных режимов поддерживать порядок в своих государствах. Политическая нестабильность и внутренние беспорядки в ханствах снова нарушили бы спокойствие русских границ и вызвали бы у Британии искушение вмешаться. Таким образом, первейшей задачей России было восстановление власти местных правителей над их подданными, которую пошатнуло поражение, нанесенное им русскими. Кауфман осознал эту необходимость уже в 1868 году, даже если Петербург этого не сделал, и помог Музаффару победить объединенные силы оппозиции, возглавляемые Абдул-Маликом. Похожая проблема поджидала русских и в Хиве после ее завоевания, где глубоко укорененная природа этой проблемы стала более серьезным вызовом для российской политики невмешательства.

Туркмены, самое крупное национальное меньшинство в Хиве, имели постоянные разногласия с правительством хана и узбекским большинством. Традиционным источником проблем служили вопросы налогообложения и распределения воды для орошения, поскольку узбеки в силу мест их обитания, расположенных восточнее или выше по течению каналов, идущих от Амударьи, первыми получали доступ к воде, от которой зависело земледелие. Еще одной проблемой была врожденная неприязнь между полукочевниками-туркменами, которые гордились своими воинскими доблестями и чистотой крови, и оседлыми узбеками, которые издавна смешивались с древними обитателями оазиса и приобрели более мирные обычаи.

Не успели русские войска уйти из ханства, как туркмены-йомуты разграбили несколько узбекских районов, чтобы компенсировать потери, понесенные ими в июле от рук казаков Кауфмана. Непосредственную ответственность за отношения с туркменами нес подполковник Н.А. Иванов, командующий гарнизоном Петро-Александровска, и начальник Амударьинского отдела, сформированного в 1874 году из территорий, переданных России Хивой. Из-за географической изолированности как Хивы, так и Петро-Александровска от Ташкента у Кауфмана возникла необходимость передать Иванову значительную долю ответственности за ежедневные взаимоотношения с Хивой. Инструкции от 12 сентября 1873 года, составленные Кауфманом для Иванова, определяли его главные задачи как 1) защиту правого берега Амударьи и его жителей, являвшихся теперь подданными России; 2) сбор разведывательной информации о ситуации в Хиве; 3) вмешательство во внутренние дела ханства «в той степени, в которой они затрагивают интересы и спокойствие недавно приобретенного нами населения». Таким образом, Иванову был выдан не четко определенный мандат на вмешательство в дела Хивы. Кауфман советовал использовать в отношении туркмен политику кнута и пряника. 20 сентября он сдержал данное туркменам обещание списать часть контрибуции, которую они оставались должны, и вернуть им заложников, если они пообещают подчиняться хану. За восемь дней до этого Кауфман отправил Иванова разорить территорию двух йомутских кланов за нападение на освобожденных рабов-персов и отказ платить контрибуцию. Генерал-губернатор хотел использовать йомутов как пример для других туркмен. Зимой 1873/74 года Иванов дважды вмешивался в дела Хивы. Он убедил Мухаммада Рахима сместить хакима капчаков, которого подозревали в участии в туркменском набеге, а в январе 1874 года прошел маршем во главе отряда русских войск по территории хивинских туркмен от Ходжейли до Ханки.

Ввиду продолжающихся внутренних проблем в ханстве Иванов осенью 1874 года предложил генералу Г.А. Колпаковскому, исполнявшему обязанности генерал-губернатора в отсутствие Кауфмана, аннексировать Хиву. 29 октября Кауфман ответил Иванову из Петербурга, что передаст его рекомендации соответствующим властям в столице, сопроводив их своим одобрительным письмом. Между тем Кауфман полагал, что повторная демонстрация русской военной мощи в отношении туркмен может сделать аннексию не нужной. К тому времени генерал-губернатор был достаточно хорошо знаком с точкой зрения Петербурга на территориальную экспансию в Центральной Азии, чтобы догадаться, какой будет судьба предложения Иванова. И вскоре министр иностранных дел Горчаков в очередной раз подтвердил эту точку зрения. Он возразил, что ситуация в Хиве не так критична, и процитировал слова императора о необходимости сохранить независимость Хивы, даже если ради этого потребуется использовать русские войска для усмирения туркмен. 10 ноября военный министр Милютин сообщил Кауфману мнение Горчакова и свое согласие с ним. Внутренние беспорядки в Хиве еще не переросли в общее восстание против хана или в гражданскую войну. Они не затрагивали непосредственных интересов России и не нарушали спокойствия в Амударьинском отделе. Таким образом, в жестких мерах не было нужды. Но даже если бы в будущем потребовалось вмешательство русских, ограниченная кампания на левом берегу была бы «не столь обременительна», как постоянная аннексия Хивы. В январе 1875 года русские войска под началом Иванова снова переправились на другой берег Амударьи и в рамках демонстрации силы прошли по территории ханства. На этот раз Иванов посетил Мухаммада Рахима в Хиве и посоветовал ему быть твердым, но справедливым по отношению к его туркменским подданным.

В 1876 году произошла новая вспышка насилия со стороны туркмен в отношении ханских сборщиков налогов. Аннексия Коканда русскими в феврале этого года и соперничество между русскими военными властями Туркестана и Кавказа вновь подняли вопрос об аннексии Хивы. В начале 1876 года в Красноводске возник план проведения экспедиции с целью выяснить, можно ли вернуть Амударью в ее предполагаемое старое русло, идущее в Каспийское море, и построить на хивинской территории вблизи Куня-Ургенч укрепление. Несмотря на адресованные Милютину возражения Кауфмана, утверждавшего, что в случае строительства такого укрепления основное влияние на Хиву перейдет от Ташкента к Тифлису, к маю план окончательно оформился, и на август была назначена отправка экспедиции с побережья Каспия. 18 августа Иванов по просьбе Мухаммада Рахима встретился с ним в Ханки. Хан возражал против экспедиции, против строительства укрепления и против поворота Амударьи, поскольку это привело бы к разрушению северной части ханства. Иванов попытался убедить его, но Мухаммад Рахим не поддавался. Он воспользовался встречей, чтобы обсудить опасности, угрожавшие его трону, а также свою неспособность поддерживать порядок, добиваться подчинения туркмен, жаловался на нехватку войск и денег, чтобы навязывать свою волю. Хан предлагал различные варианты действий: постоянный русский гарнизон в Хиве; субсидию, чтобы он мог нанять войско из местных жителей, и, как крайнюю меру, отстранение его и его семьи от власти и присоединение Хивы к России. Хан дошел до того, что спрашивал, где император позволит ему жить и на какую пенсию он может рассчитывать. Иванов доложил Кауфману, что хан никогда раньше не был таким подавленным и что он, очевидно, очень напуган.

Через девять дней после этой встречи в Петро-Александровск прибыла делегация из двух туркмен, чтобы пожаловаться на хана и его правительство и просить либо разрешить всем туркменам покинуть ханство, либо присоединить его к России. Иванов упрекнул их в том, что они действуют через голову своего законного суверена вместо того, чтобы обратиться к нему со своими жалобами. Вместе с тем он использовал эти два эпизода, чтобы подкрепить перед Кауфманом свою позицию, заключавшуюся в том, что время для аннексии Хивы пришло. 25 сентября Кауфман переслал рекомендации Иванова Милютину, однако он помнил взгляды вышестоящих чинов по поводу аннексии и не стал добавлять Хиву к Коканду в списке территорий, без особого желания приобретенных императором. Генерал-губернатор выразил мнение, что это приобретение может обойтись слишком дорого.

Экспедиция, которая вышла из Красноводска в начале августа, добралась до Куня-Ургенча через месяц, пробыла там пять недель, а затем вернулась назад. Ни план строительства укрепления на западной границе Хивы, ни поворот Амударьи так никогда и не были реализованы. В начале февраля 1877 года Иванов предпринял третий поход по землям туркмен на левом берегу реки, утверждая, что на русском ее берегу появились банды грабителей. На этот раз к нему обратилась еще одна группа туркмен с просьбой, чтобы Россия спасла их от власти хана. Доклад Иванова Кауфману от 15 февраля суммировал все накопившиеся за многие годы аргументы в пользу немедленного присоединения Хивы к России. 23 марта Кауфман передал доклад Иванова Милютину, заметив, что, хотя ситуация в Европе, возможно, препятствует отправке войсковых подкреплений, оккупация Хивы не представляет трудности и может быть предпринята в любое время. Ответом Петербурга стал перевод не в меру настойчивого Иванова на пост, который он занимал до 1873 года, а именно – начальника Заравшанского округа. 19 мая Милютин ответил Кауфману, что преемнику Иванова будет приказано «не допускать никаких действий, способных привести к необходимости оккупации Хивы нашими войсками, поскольку подобные действия идут вразрез с точкой зрения, которой в настоящее время придерживается Его Величество Император».

Таким образом, в 1877 году вопрос об аннексии Хивы был предан забвению. На следующий год малочисленная миграция хивинцев в Амударьинский отдел, начавшаяся в 1875 году, была приостановлена в ответ на жалобу хивинского правительства в связи с уменьшением численности налогоплательщиков. 16 ноября Кауфман отдал приказ, что в будущем для подобной эмиграции необходимо согласие хана. Однако те, кто уже эмигрировал, не подлежали репатриации. Преемники Иванова придерживались в отношениях с ханом гораздо менее властного тона, что помогло поднять его престиж среди придворных и подданных. В дальнейшем хивинский вопрос не поднимался вплоть до конца второго десятилетия XX века.

Русско-бухарские взаимоотношения, 1873–1875 гг

В отличие от Хивы, где командующий Амударьинского отдела исполнял обязанности заместителя генерал-губернатора и пользовался достаточно большой властью, в Бухаре все отношения русских с местным правительством находились под полным контролем генерала фон Кауфмана. Добраться из Бухары до Ташкента было гораздо проще, чем из Хивы, и Музаффар, как суверенный (теоретически) правитель, мог решать дела напрямую с генерал-губернатором. В результате начальник Заравшанского округа – русского района, имевшего такие же географические связи с Бухарой, как Амударьинский отдел с Хивой, ограничивался «обменом любезностями при необходимости» с эмиром и кушбеги да сбором и отправкой в Ташкент разведывательных данных о политической ситуации в Бухаре.

Поскольку находившийся в Петро-Александровске начальник отдела был всего в 40 милях от столицы хана, он мог напрямую общаться с хивинскими властями, не прибегая к посредничеству дипломатии. Однако между Ташкентом и столицей эмира не было такой географической близости. Статьи пятнадцать и шестнадцать русско-бухарского договора 1873 года предполагали присутствие постоянного бухарского посла в Ташкенте и его визави в Бухаре, но эти статьи не применялись. Отношения между Россией и зависимым от нее ханством по-прежнему поддерживались, как раньше, посредством спорадических миссий и посольств. Недовольство таким способом общения, возникавшее в период 1868–1873 годов, никуда не делось и в следующее десятилетие. Участники русских миссий в Бухаре были лишены свободы передвижения, находились под постоянным наблюдением и сталкивались с трудностями в получении правдивой информации о положении дел в ханстве, особенно это касалось работорговли. Один из русских посланцев, татарин по национальности, направленный в ханство в начале 1874 года генералом Абрамовым, чтобы разыскать трех сестер из Самарканда, которые были похищены и проданы в рабство в Бухаре, просидел восемь недель в тюрьме Карши. Его освободили и разрешили вернуться в Россию только благодаря вмешательству Н.П. Стремоухова, находившегося в ханстве с визитом по государственным делам. Проблема с получением подарков от бухарских властей также оставалась нерешенной. В 1880 году Кауфман запретил эту практику, и в декабре 1883 года военный министр увещевал генерал-губернатора Черняева, что это несовместимо с частью России. Тем не менее этот обычай сохранился до революции 1917 года, несомненно, потому, что его одобряла большая часть русского чиновничества в Туркестане. В начале 1880-х один из членов русского посольства в Бухару В.В. Крестовский отмечал, что подобные посольства неизменно получали от бухарских чиновников гораздо больше подарков, чем могли вручить им в ответ.

Тремя проблемами, не решенными договором 1873 года, с которыми Кауфман столкнулся практически сразу, были рабство, юрисдикция над русскими подданными в Бухаре и туркменская угроза на территориях, прилегающих к Амударье. Несмотря на то что договор запретил работорговлю в ханстве, он, в отличие от договора с Хивой, не запретил самого института рабства. Обстоятельства поражения Бухары в 1868 году не дали России такой свободы действий, как в 1873 году в Хиве. В результате она гораздо медленнее двигалась к запрету рабства. То, что институт, повсеместно осужденный в западном мире, продолжит существовать в Бухаре – даже как чисто внутреннее дело ханства, – было немыслимо. Представители цивилизационной миссии западного мира, в которой Россия занимала свое место, стали бы слишком громко возмущаться. В 1873 году вскоре после подписания нового договора Кауфман поздравил эмира, что он запретил работорговлю, и объявил, что это «первый шаг в направлении окончательного запрета рабства». Генерал-губернатор выразил надежду, что Музаффар обеспечит постепенное освобождение всех рабов в Бухаре за период «не более десяти лет».

Однако прекратить работорговлю и запретить рабство оказалось непросто. Хотя публичная продажа рабов была запрещена, торговцы тайно организовывали продажу рабов-персов, привозимых туркменами из пустыни. Даже правительство эмира покупало у этих торговцев рабов для пополнения своих армейских рядов, и хотя юридически эти рабы объявлялись свободными, они были обязаны служить в армии до конца жизни. Н.П. Стремоухов обвинял Музаффара в нарушении договора 1873 года, поскольку он покрывал работорговлю, чтобы обеспечить себе пополнение как армии, так и своего гарема. В июле 1878 года некто Фарат, представитель русского Министерства финансов, стал очевидцем существования невольничьего рынка в столице Бухары. Даже в 1882 году английский путешественник Генри Лансдел слышал рассказы о продолжающейся торговле рабами. В действительности прекращение работорговли произошло лишь после запрещения рабства как такового.

В конце 1873 года Музаффар согласился с предложением Кауфмана о полном освобождении рабов в течение десяти лет, но постановил, что до истечения этого срока все рабы должны оставаться у своих нынешних хозяев. Рабам предоставили практически бессмысленное право покупать свою свободу по ценам, которые определялись в каждом конкретном случае по договоренности между рабом и его хозяином. Беглым рабам угрожала смерть, а непослушным – суровое наказание. Сложная ситуация с бухарскими рабами после указа Музаффара породила длительную переписку между Ташкентом и Бухарой. Часто случались побеги рабов в русский Туркестан, где они подавали начальнику Заравшанского округа прошения добиться освобождения их родственников, остававшихся рабами в ханстве. Кушбеги возражал, что бухарские власти не в состоянии компенсировать хозяевам освобождение рабов и что все рабы должны оставаться в неволе до окончания установленного десятилетнего периода, если не могут быть выкуплены своими семьями. В 1874 году Кауфман отправил эмиру полученную его разведкой информацию о существовании незаконной торговли невольниками и о плохих условиях, в которых живут бухарские рабы. Генерал-губернатор требовал, чтобы Музаффар принял решительные меры по прекращению работорговли и по улучшению моральных и материальных условий жизни рабов в течение установленного периода их освобождения. Эмир отрицал существование работорговли, а сообщения о плохом обращении приписал неподчинению и плохому поведению рабов после того, как они узнали о своем будущем освобождении. В 1876 году Кауфман прекратил обсуждение этой темы, приказав начальнику Заравшанского округа с пониманием отнестись к трудностям, с которыми столкнулись власти Бухары в десятилетний период подготовки к освобождению рабов, и «в большинстве случаев не вмешиваться в дела, касающиеся рабов».

Проблема так и осталась нерешенной, и не только в течение десятилетнего периода, который назвал в своем указе Музаффар, а до самого конца его царствования, до 1885 года. В конце концов, рабство было внутренним делом ханства, не представлявшим жизненно важного интереса для России. Поскольку эмир так или иначе обещал дать рабам свободу, и с учетом его сопротивления дальнейшему нажиму вопрос не стоил того, чтобы рисковать потерей доброго расположения Музаффара. Во второй половине 1870-х годов, в период враждебности в англо-русских отношениях, дружба с Бухарой была особенно нужна России.

Другая проблема, возникшая в первые годы после заключения договора 1873 года, касалась юрисдикции в отношении русских, находившихся в Бухаре. Хивинский договор предполагал, что все гражданские дела, в которых русские выступали ответчиками, должны разбираться «находящимися ближе всего русскими властями», но в договоре с Бухарой аналогичной статьи не было, и до конца 1880-х годов гражданские дела с участием русских оставались в ведении Бухары. Ни в том ни в другом договоре не упоминались уголовные дела с участием российских подданных, но, согласно общему правилу, все империалистические державы XIX века заявляли о праве экстерриториальной юрисдикции в отношении своих граждан в азиатских и африканских странах. В результате вскоре после заключения договора 1873 года статья четырнадцать, которая обязывала Бухару выдавать России всех русских уголовных преступников, получила более широкую интерпретацию. Поскольку в статье не указывалось, что рассматриваемое преступление должно быть совершено на русской территории, был сделан вывод, что российская юрисдикция распространяется не только на русских, совершивших преступление на русской территории, а затем бежавших в Бухару, но и на тех, кто совершил преступление в Бухаре. С 1873 года и Ташкент, и Бухара придерживались этой интерпретации. Дела русских, обвиняемых в совершении преступлений как в России, так и в Бухаре, рассматривали суды русского Туркестана. Показания свидетелей-бухарцев получали, либо вызывая их через кушбеги в суд, рассматривавший данное дело, либо поручая местному беку взять показания на месте и переправить их русским властям. В некоторых случаях в Бухару отправляли специального следователя, чтобы он собрал свидетельства о преступлении, совершенном русским подданным. Однако с учетом того, что до второй половины 1880-х годов очень мало кто из русских посещал Бухару в частном порядке, сомнительно, чтобы Россия часто пользовалась этими экстерриториальными привилегиями. Похоже, ханство было почти раем для тех, кто бежал от правосудия генерал-губернатора. Тайный советник Ф.К. Гире, возглавлявший в 1883 году следствие в русском Туркестане, сообщал, что расследование половины всех убийств, совершенных в Каттакурганском отделе, который граничил с Бухарой, оказывалось невозможным из-за того, что виновники находили убежище в ханстве. Требовались месяцы, чтобы провести запрос на экстрадицию через соответствующие каналы в Самарканде, Ташкенте и Бухаре, и ответ от правительства эмира почти всегда был уклончивым.

Еще одной проблемой, которую затрагивал договор 1873 года, но которая тем не менее оказалась сложной для решения, были нападения туркмен на торговцев и путешественников на берегах Амударьи. Иногда их рейды так далеко заходили на территорию Бухарского ханства, что угрожали дороге между Карши и столицей. Поскольку вторая статья договора обязывала Музаффара обеспечить безопасность передвижения на правом берегу Амударьи по караванному пути, ведущему в Петро-Александровск, а также по всем другим дорогам между Бухарой и русским Туркестаном, генерал фон Кауфман вскоре после заключения договора потребовал, чтобы эмир защитил дорогу, построив укрепления и разместив гарнизоны в Кабакли и других местах на обоих берегах реки. Музаффар не только согласился с требованиями Кауфмана, но и в 1873–1874 годах создал три новых бекства: Кабакли между Чарджоу и хивинской границей, а также Бурдалык и Наразим между Чарджоу и Керки. Но несмотря на эти меры и размещение трети бухарской конницы в Чарджоу, туркмены продолжали грабить и караваны, и суда на Амударье. Использование Кабакли в качестве колонии для бухарских преступников и места, куда отправлялись бухарские солдаты, виновные в правонарушениях, вероятно, тоже не шло на пользу делу. Даже в середине 1880-х путешественники на этой территории подвергались риску грабежа, похищения и смерти от рук туркменских налетчиков. Только после аннексии Мерва, завершившей усмирение русскими пустыни Каракум, туркменская угроза исчезла.

Завоевание Бухарой Каратегина и Дарваза

С 1868 по 1875 год любимцем России среди центральноазиатских ханств был Коканд. В июле 1875 года такое положение дел резко закончилось, когда внутренние распри, десятилетиями раздиравшие Коканд до прихода России в Центральную Азию, вспыхнули снова. Ситуация была гораздо более серьезной, чем хивинская проблема с туркменами, поскольку в Коканде произошло всеобщее восстание, направленное не только против хана Худояра, но и против России. Восставшие даже осадили Ходжент. Худояр бежал в русский Туркестан, а его сын Насреддин был провозглашен ханом. Кауфман пришел в Коканд, разбил повстанцев и в сентябре 1875 года вошел в столицу. Он заключил договор, в котором Насреддина признавали ханом Коканда, а тот, в свою очередь, отдавал России половину ханства, находящуюся на правом берегу Сырдарьи, и обещал выплатить контрибуцию. Таким образом, Кауфман давал Коканду последний шанс сохранить автономию. Однако после ухода русских войск новый хан оказался не способен поддерживать порядок и вскоре вслед за своим отцом бежал в Россию. Генерал-губернатор приказал генерал-майору М.Д. Скобелеву занять оставшуюся часть ханства, и в феврале 1876 года Коканд вошел в состав русского Туркестана под названием Ферганская область. Так первое из трех зависимых от России государств Центральной Азии утратило автономию из-за своей неспособности удовлетворить минимальные требования Петербурга по поддержанию внутренней стабильности.

Во время проведения кокандских операций Бухара демонстрировала такое же внешнее дружелюбие и вместе с тем напряженное ожидание, как и во время кампании в Хиве. И только после поражения Коканда в 1875 году Музаффар передал Кауфману полученное летом от Насреддина письмо, в котором тот просил помощи Бухары в войне против России. Вопреки своей обычной практике, эмир провел зиму 1875/76 года в Шахрисабзе вместе со своей армией, чтобы удобней наблюдать за событиями в Коканде. Возможно, он еще подумывал об отвоевании Самарканда, если русские потерпят поражение в Ферганской долине. Пребывание Музаффара в Шахрисабзе в сочетании с восстанием в Коканде и слухами о предстоящем нападении на русских эмира Каратегина спровоцировало беспорядки в горных районах Верхнего Зарафшана, которые оказались настолько серьезными, что генерал Абрамов из соображений безопасности приостановил караванную торговлю между Самаркандом и Бухарой. В начале 1876 года по просьбе Ташкента Музаффар со своей армией ушел из Шахрисабза в Бухару, и после этого Верхний Зарафшан успокоился.

Аннексия Коканда не только укрепила престиж Музаффара за счет устранения соперничавшего с ним за русские милости Худояра, но и сделала возможным прямое вхождение в Бухару Каратегина и Дарваза. Эти два удаленных горных княжества в течение двух с половиной веков сохраняли фактическую независимость, лавируя между двумя более сильными соседями, Бухарой и Кокандом. Их независимость ненамного пережила падение Коканда. Во время восстания в Коканде эмир Каратегина Мухаммад Рахим предоставил убежище многим беглым повстанцам и, как говорили, готовился вторгнуться в Коканд и Ура-Тюбе. После окончательной аннексии Коканда генерал Скобелев, военный губернатор новой Ферганской области, просил у Кауфмана разрешения войти в Каратегин и покарать Мухаммада Рахима. Кауфман отказал, поскольку теперь он признавал сюзеренитет Бухары как над Каратегином, так и над его южным соседом Дарвазом. После этого Кауфман потребовал, чтобы Музаффар заменил Мухаммада Рахима на того, кто относился бы к России дружелюбно и изгнал из Каратегина всех, кто настроен против русских. Мухаммад Рахим отказался явиться к эмиру на аудиенцию и весной 1876 года попытался достичь согласия с Кауфманом. Кауфман, убежденный в неискренности эмира, 6 июля снова написал Музаффару, повторив свои прежние требования. К началу августа эмиру удалось навязать отдаленной провинции свою волю. Мухаммад Рахим отправился под арест в Бухару, а эмир назначил правителем Каратегина Мухаммадшаха-бия (которого называли также Мухаммад Саид), приказав ему действовать в соответствии с пожеланиями Кауфмана.

На следующий год Музаффар по неизвестной причине послал своего самого способного генерала Худойназара-аталыка арестовать Мухаммада Саида и управлять Каратегином как бухарским бекством. Некоторые члены смещенной правящей семьи Каратегина нашли прибежище в русском Туркестане, где получили пенсион от русских властей, считавших, что они могут оказаться полезны против эмира Бухары, если тот когда-нибудь будет создавать проблемы. Однако до тех пор, пока эмир играл роль доброго соседа и надежного союзника, Ташкент держал этих изгнанников на коротком поводке. В начале 1880-х годов один из них попытался настроить население Каратегина против эмира, но Кауфман предупредил его, что, если он не прекратит свою деятельность, его выдадут эмиру.

После того как Бухара утвердила свою власть над Каратегином, эмир Дарваза и родственник Мухаммада Саида Сераджаддин отказался признать сюзеренитет Бухары над Дарвазом. В декабре 1877 года Ходойназар по приказу Музаффара вторгся в Дарваз. К следующей весне весь Дарваз был оккупирован, а Сераджаддин доставлен в Бухару пленником. Бывший эмир Дарваза оставался в заключении до конца царствования Музаффара, то есть до 1885 года. Потом генерал-губернатор уговорил сына и преемника Музаффара освободить его. Сыновья эмира оказались более удачливы, поскольку им удалось бежать в Фергану, где они, как и другие беженцы из Каратегина, получили пенсионы. Два других родственника Сераджаддина, которые были амлакдарами (управляющими частью бекства) в южном Дарвазе на левом берегу реки Пяндж, бежали в Бадахшан. В 1882 году один из них при помощи Афганистана попытался захватить контроль на левом берегу, но его попытка провалилась, и он был казнен в Бухаре.

В течение десяти лет после того, как он потерпел поражение от России, Музаффар частично компенсировал потерю Самарканда, установив контроль над центральной и восточной частью Бухарского ханства. Не считая случая с Шахри-сабзом, он добился этого без помощи России, хотя Россию, безусловно, порадовало, что эмир занялся таким конструктивным делом, укреплявшим его позицию и, таким образом, снижавшим вероятность внутренних беспорядков в ханстве.

Исследование русскими Хивы и Бухары, 1873–1883 гг

Хива и западная часть Бухары были хорошо известны русским еще до завоевания благодаря различным русским и западным визитерам. Однако в центральную и восточную часть Бухары не ступала нога ни одного европейца, и, следовательно, никакой надежной географической информации о ней практически не существовало. С 1873 года в течение десяти лет архив географических знаний о новых подконтрольных России землях Центральной Азии пополнялся благодаря научным экспедициям, военной разведке, искавшей возможные пути для русской армии, и исследованиям географов и этнографов, которые часто сопровождали русские посольства и военные экспедиции.

С 1874 по 1880 год низовья Амударьи стали предметом изучения как минимум пяти экспедиций, финансируемых Императорским Русским географическим обществом, великим князем Михаилом Николаевичем, великим князем Николаем Константиновичем и Министерством путей сообщения. Эти экспедиции занимались составлением карт местности, нанесением на карты рек, сбором сведений о пригодности рек для коммерческого судоходства и поисками предполагаемого древнего русла Амударьи.

В период с 1875 по 1880 год основную роль в освоении центральной Бухары играли политические и военные соображения. Чтобы восполнить нехватку точной географической информации об этом регионе, который лежал между русским Туркестаном на севере и Афганистаном и Индией на юге, генерал Кауфман снова и снова посылал исследовательские военные отряды для составления карт местности и речных путей. Самой заметной фигурой в этой области был подполковник Н.А. Маев – ботаник и зоолог, совершивший за несколько лет пять путешествий по территории Бухары от Келифа до Куляба. Благодаря экспедиции Маева в Гиссар в 1875 году Запад впервые в истории узнал многое о центральной части Бухарского ханства. В 1878 году военное освоение стало более интенсивным, что совпало с англо-русским кризисом по поводу Балкан и проливов, а затем с началом второй англо-афганской войны. Маев, а позже полковник П.П. Матвеев были отправлены изучать дороги, ведущие из Самарканда на юг в сторону Афганистана и Индии. Музаффар, беспомощный перед лицом этого шквала русских исследований его земель, реагировал на них со смесью уважительной любезности и подозрительности. Обычно он устраивал аудиенцию для исследователей, отправлявшихся в экспедицию, где выражал согласие с их планами, одновременно предупреждая о предстоящих трудностях, и посылал с ними чиновников, которые помогали им в общении с местным населением и в то же время сообщали ему о действиях русских.

В восточную часть Бухары русские путешественники стали проникать только после того, как Музаффар завоевал Каратегин и Дарваз. Поскольку стратегическое значение этого отдаленного горного района было минимальным, большая часть исследований находилась в руках ученых, а не военных. В конце лета 1878 года натуралист В.Ф. Ошанин стал первым европейцем, побывавшим в Каратегине. Ботаник А.Е. Регель, отправленный Императорским Русским географическим обществом, отличился тем же в 1881 году в Дарвазе, а на следующий год в независимом княжестве Шугнан и Рушан.

В течение десяти лет после подписания договора 1873 года Хива и Бухара выдали географические тайны, которые столетиями скрывали от Запада. Поход по всему Бухарскому ханству, предпринятый весной 1882 года начальником Самаркандского уезда капитаном Г.А. Арендаренко, привел его в отдаленные бекства, где всего за семь лет до этого не видели ни одного европейца, но в которых за это время несколько раз побывали русские исследовательские группы. Научное картографирование Бухары и Хивы началось в начале 1880-х годов и продолжалось до 1914-го, когда оба ханства были полностью картографированы. Несмотря на то что в целом иностранцам запрещалось без специального разрешения от Ташкента посещать русскую Центральную Азию, и в частности Бухару и Хиву, в конце 1870-х – начале 1880-х годов в ханствах побывало несколько западноевропейских путешественников: англичане Барнаби и Лансдел, французы Бонвало и Капю и швейцарец Мозер. Но хотя их путешествия позволили получить ценную информацию о ханствах, они не внесли большого вклада в копилку географических знаний, поскольку ограничивались хорошо известной территорией западных областей Бухары и Хивы.

Глава 6

Англо-русские отношения и усмирение туркмен

Афганистан, 1875–1880 гг

В конце 1870-х и начале 1880-х годов Бухара представляла огромный интерес для России как инструмент традиционного англ о-русского соперничества в Центральной Азии. Это соперничество, попытка разрешить которое была сделана в договоренностях 1873 года, снова усилилось, когда в феврале 1874 года кресло премьер-министра после Гладстона занял Дизраэли. Либеральное правительство Гладстона рассматривало независимый Афганистан под британским влиянием как наилучшую гарантию безопасности Индии от России. В результате в начале 1870-х годов Афганистан намного меньше зависел от Британии, чем Бухара и Хива от России. Кроме того, либералы с готовностью приняли кауфмановское решение хивинского вопроса при условии, что Россия будет скрупулезно придерживаться своих обещаний в отношении Афганистана. Дизраэли был гораздо враждебнее настроен к России и гораздо больше склонен к имперской экспансии, чем Гладстон. Покорение и частичная аннексия Хивы были восприняты им как доказательство того, что опасность, которую представляет Россия в Центральной Азии, растет и что Британии необходимо дать на это решительный ответ.

В январе 1875 года государственный секретарь Дизраэли по Индии лорд Сейлсбери принял сторону школы «перспективной политики» и перешел к политике сдерживания России в Центральной Азии. Афганистан, Кашгар и Халат должны были из независимых буферных государств в зоне британского влияния превратиться в «зависимые, добровольно подчиненные государства». Отличительной чертой новой политики должно было стать размещение в Афганистане британского политического представителя или представителей. Эмир Шер-Али, глядя на ущемление прав индийских принцев находящимися в Индии британскими представителями, упорно отказывался принять такого представителя. Дизраэли, Сейлсбери и лорд Литтон, новый вице-король Индии, считая принятие британского резидента жизненно важным для защиты интересов Британии, восприняли отказ Шер-Али как признак, что он поворачивается в сторону России.

После аннексии Коканда русскими в феврале 1876 года Литтон стал более настойчиво требовать, чтобы Шер-Али принял британского представителя. Более того, в сентябре того же года вице-король попросил Лондон надавить на Петербург, чтобы тот приказал прекратить любую переписку между Ташкентом и Кабулом, которую Литтон считал нарушением англо-русских договоренностей 1873 года. В следующем месяце он потребовал, чтобы Шер-Али дал обещание в будущем не вести переписки с Россией. Переписка генерала фон Кауфмана с эмиром Афганистана началась в марте 1870 года и продолжалась в течение шести лет, хотя была нерегулярной. Бухара служила в этой переписке посредником. Послания временами доставлял афганский представитель, которого Шер-Али держал в Бухаре, а временами послы, отправленные самим Музаффаром в Кабул. До Литтона ни один британский чиновник не препятствовал этой переписке. Шер-Али пересылал письма Кауфмана в Калькутту, откуда их переправляли в Лондон. В действительности правительство Гладстона одобряло письма Кауфмана как подтверждение добрых намерений России. Однако Литтон заявил, что, если ситуацию перевернуть и правительство Индии вступит в «такие же дружеские отношения с ханами Хивы и Бухары», Петербург едва ли останется к этому равнодушен. Он, несомненно, был прав, хотя Хива находилась в несколько ином положении, поскольку по договору передала России контроль над своими международными делами.

В 1877 году, когда англо-афганские переговоры затянулись практически без шансов на взаимоприемлемую договоренность, внимание Британии было приковано к балканскому кризису. Разразившаяся в апреле русско-турецкая война обострила опасения Британии по поводу захвата русскими Константинополя и проливов. В январе 1878 года, когда русские войска быстро двигались к Константинополю, стало казаться, что эти опасения вот-вот оправдаются. Лондон отправил флот для охраны турецкой столицы, и война между Россией и Британией уже выглядела неизбежной. На военно-морскую демонстрацию Британии в проливах Россия решила ответить сухопутной демонстрацией в своей Центральной Азии. Использование Центральной Азии, чтобы оказать давление на Британию в Индии и снять давление на Россию на Ближнем Востоке, было планом, за который долгое время выступали русские военные стратеги. Теперь, воодушевленная возникшей холодностью между Афганистаном и Британией, Россия делала шаги по реализации этого плана.

Сначала Петербург предполагал использовать трехтактный план нападения на Индию: из Ферганы через Кашгар, из Самарканда через Кабул и из Петро-Александровска и Красноводска через Мерв и Афганистан. Однако к маю, после того как русские войска были оттеснены из Константинополя, а служившего послом в Турции воинственного Игнатьева заменили другим, напряженность в англо-русских отношениях снизилась. В связи с этим 19 мая Милютин сообщил Кауфману, что теперь военный план в отношении Центральной Азии будет ограничен демонстрацией военной силы на границах Афганистана. От похода ферганского отряда через Кашгар отказались в пользу марша через Каратегин к Амударье, а петроалександровский отряд должен был пройти из Чарджоу в Келиф, а не в Мерв. Маршрут самаркандской группы остался прежним, через Джам в Келиф и Ширабад.

Планируемая Россией демонстрация военной мощи в Центральной Азии затрагивала Бухару, поскольку, чтобы достичь афганских границ, все три отряда должны были пройти через это ханство. В мае Кауфман отправил своего дипломатического атташе А.А. Вейнберга в Карши, чтобы получить от Музаффара разрешение на проход русских войск и запастись провизией для солдат и фуражом для животных. 24 мая Кауфман сообщил Милютину, что Вейнберг получил обещания сотрудничества по всем этим вопросам. Датой пересечения войсками русско-бухарской границы было назначено 1 июля.

Русские войска не успели отойти далеко от границы, когда 9 июля получили от Милютина приказ о завершении марша. Берлинскому конгрессу удалось положить конец балканскому кризису. Возможно, то, что необходимость демонстрации силы отпала, стало удачей, поскольку передвижение войск началось плохо. Ферганский отряд из 2200 человек при переходе через Алайские горы попал в снежную бурю и так и не добрался до Каратегина. Петроалександровский отряд примерно такой же численности был вынужден подниматься вверх по Амударье на медленных местных судах, поскольку пароход, который они ждали, не прибыл вовремя. Эти войска успели покрыть всего 87 миль, когда получили приказ об их отзыве. Основной самаркандский отряд из 15 000 человек так и не вышел из Джама на русско-бухарской границе.

Прерванная русская демонстрация июля 1878 года является всего лишь самым удивительным из многочисленных примеров центральной, хотя и пассивной роли Бухары в центральноазиатских событиях 1878–1880 годов, вызванной ее расположением между русским Туркестаном и Афганистаном. Еще 7 июня, до того, как русские войска пришли в движение, Музаффар принимал у себя в Карши генерал-майора Н.Г. Столетова, которого Ташкент направил в Кабул для заключения договора с Шер-Али. 30 августа, во время возвращения Столетова из Кабула, Музаффар снова принял его в Шахрисабзе. Оборонительно-наступательный альянс против Британии, который Столетов заключил с Афганистаном вслед за отказом Шер-Али принять британское посольство, привел к началу второй англо-афганской войны в ноябре 1878 года. К весне следующего года Британия заменила Шер-Али, который так и не получил поддержки от России, на его мятежного старшего сына и установила над Афганистаном протекторат гораздо более жесткий, чем русские протектораты над Бухарой и Хивой.

Однако триумф лорда Литтона был недолгим, поскольку вскоре злоключения первой англо-афганской войны повторились. Враждебность местного населения привела к падению британского ставленника и вынудила Британию оккупировать главные города Кабул и Кашгар, чтобы удержать контроль. Тогда Петербург достал козырь, который держал в рукаве в течение десяти лет. Племянник Шер-Али и претендент на трон Абдур-Рахман с 1870 года жил в Ташкенте. В декабре 1879 года Россия позволила ему уехать из Ташкента вместе со своей свитой из 250 человек и большим запасом русских винтовок и велела Музаффару предоставить ему свободный проход через Бухару. Эмир подчинился, хотя обошелся с Абдур-Рахманом холодно, точно так же, как десять лет назад, когда претендент бежал из Афганистана. Музаффар не только не принял Абдур-Рахмана, как обычно принимал иностранных гостей, но и не выделил ему официального эскорта для проезда через Шахрисабз и Гиссар. К весне 1880 года Абдур-Рахман стал хозяином афганского Туркестана. В апреле того же года к власти в Англии снова пришел Гладстон и либералы, лорда Литтона сняли с поста вице-короля Индии, и Британия вернулась в Афганистане к политике невмешательства, которую проводила до 1875 года. Абдур-Рахман был признан эмиром Афганистана, британские войска отошли, и все требования Литтона были забыты за исключением обещания Кабула не поддерживать отношений ни с одним иностранным государством, кроме Британии.

Утрата Афганистаном права поддерживать отношения с иностранными государствами означала одновременно конец активных действий Бухары в этом регионе. После 1873 года Бухара сохранила право самостоятельно поддерживать международные отношения при условии, что она будет действовать в рамках дружбы с Россией. На практике это право ограничивалось Афганистаном. Поскольку, согласно договору 1873 года, Хива лишилась права поддерживать отношения с иностранными государствами, а Коканд вскоре был присоединен к России, Афганистан оставался единственным независимым соседом Бухары. В действительности до 1879 года они весьма регулярно обменивались посланниками, после чего у Бухары больше не осталось соседей, с которыми она поддерживала отношения, кроме России. Отношения с Турцией были прерваны по настоянию России с 1873 года. Обмен посланниками с Персией или Китаем означал бы бессмысленные расходы, поскольку у Бухары не было общих интересов с этими странами, а контакт с Индией был бы воспринят русскими как враждебный акт. Таким образом, без каких-либо действий со стороны России по урезанию его прав Музаффар лишился представительства за рубежом в качестве суверенного правителя.

На протяжении всего периода англо-русской напряженности конца 1870-х годов Бухара служила инструментом российской политики. Русские войска, русские посланники, направлявшиеся в Афганистан, афганский претендент, возвращавшийся из России, – все согласовывали беспрепятственный проход через Бухару по просьбе Ташкента. Какими бы ни были личные интересы Музаффара и сомнения в исходе афганских проблем, у него не оставалось иного выбора, как соглашаться с просьбами своих русских повелителей. Бухара оказалась послушным и полезным клиентом и тем самым оправдала надежды тех русских, которые выступали за политику невмешательства в дела ханства.

Мерв, 1881–1884 гг

В 1870-х годах эта область, граничившая с Хивой, Бухарой, Афганистаном, Персией и удерживаемым Россией восточным побережьем Каспия, представляла собой политический вакуум, занятый различными неуправляемыми туркменскими племенами. Носившиеся по пустыне Каракум и обитавшие в оазисах, протянувшихся вдоль ее южной границы, туркмены никогда не могли установить здесь никакого устойчивого политического порядка. Именно в этот регион пришлось в конце концов прийти России в поисках стабильной, безопасной границы.

Если Бухара служила пассивным инструментом русской политики в отношении Афганистана, то Хиве Ташкент определил более активную роль в борьбе за Каракум. Его оппонентом в данном случае выступила не иностранная держава, а соперничающее русское наместничество – Кавказ. Проблема дала о себе знать в 1875 году, когда группа туркмен-текинцев, обитавших на западе Каракума, почувствовав давление со стороны русских из Красноводска, обратилась к хану Хивы с просьбой о защите. Вероятно, они чувствовали, что им легче будет терпеть эту косвенную форму русской опеки, чем прямое правление русских, навязанное путем завоевания. Мухаммад Рахим обратился за советом к начальнику Амударьинского отдела полковнику Иванову, который велел ему послать надежного чиновника, чтобы править этими туркменами от имени Хивы. Хан так и сделал, но его действия вызвали возражения со стороны генерала Ломакина, начальника Закаспийского отдела (Кавказского военного округа. – Пер.), чья юрисдикция распространялась к востоку от неустановленной границы Хивы. В 1875–1876 годах военный министр Милютин, которому были направлены эти возражения, настоятельно рекомендовал Кауфману и начальству Ломакина в Тифлисе избегать вовлечения в дела туркмен и риска настроить против себя Британию, в то время когда все внимание России сосредоточено на балканском кризисе.

Посредничество Милютина не разрешило соперничества между Ташкентом и Тифлисом за контроль над туркменами. Оно обострилось, когда русские с одобрения Петербурга начали большое наступление в Закаспийском регионе вдоль линии южных оазисов Каракума, с целью усмирить непокорных туркмен и противостоять британскому влиянию на этой территории. Летом 1877 года русские взяли Кизыл-Арват. Затем, на следующий год после страшного поражения в 1879 году, они пошли вперед и в начале 1881-го захватили Геок-Тепе и Ашхабад. Во время кампании 1880–1881 годов Хива и Бухара служили дополнительными источниками провизии и корма для верблюдов. Особенно важна была Хива, поскольку она находилась на безопасном маршруте между русским Туркестаном и театром военных действий в Закаспийском регионе. Войска, отправленные Кауфманом в ноябре 1880 года по приказу Петербурга, чтобы присоединиться к атаке на Геок-Тепе, с разрешения хана прошли по территории Хивы, а в марте следующего года на обратном их пути из Геок-Тепе Мухаммад Рахим лично выразил им свои поздравления и на ночь расквартировал на территории своего летнего дворца вблизи столицы. В конце 1880 года Мухаммад Рахим еще раз подтвердил свою верность России, когда туркмены-текинцы прислали к нему гонцов с просьбой помочь против русских. В ответ он посоветовал им подчиниться Белому царю, как называли в Центральной Азии российского императора. В апреле 1881 года исполнявший обязанности генерал-губернатора Туркестана Колпаковский отправил хану благодарственное письмо за такой акт дружбы и, пользуясь этой возможностью, попросил Мухаммада Рахима употребить свое влияние на туркменских старейшин Мерва, самого восточного оазиса пустыни Каракум, чтобы сохранить мир на этой территории. Как и в 1875 году, русские в Туркестане смотрели на Хиву как на инструмент, с помощью которого Ташкент мог осуществлять непрямой контроль хотя бы над частью туркмен и, таким образом, противостоять расширению юрисдикции Тифлиса.

После завоеваний 1881 года единственной неуправляемой туркменской территорией осталась та, центром которой был Мерв, где за власть соперничали различные группы местного населения. Летом 1881 года одна из таких групп попросила Мухаммада Рахима назначить в Мерв хивинского правителя. По совету Петро-Александровска и Ташкента хан Хивы согласился, хотя по опыту общения с туркменами собственного ханства он прекрасно знал обо всех трудностях, связанных с попыткой управлять еще более непокорными туркменами Мерва. Хивинского правителя признала бы только часть населения, и его власть была бы всего лишь номинальной. Поскольку ни один хивинский чиновник не стремился занять пост, сопряженный с таким большим риском и таким маленьким вознаграждением, Мухаммад Рахим назначил туда престарелого Юсуф-бека. На следующий год Юсуф-бек сказал П.М. Лессару, русскому инженеру-исследователю и позднее дипломату, что был выбран благодаря своему преклонному возрасту. Если бы его убили, потеря была бы невелика. В действительности Юсуф-бек умер своей смертью в Мерве в октябре 1882 года.

После смерти Юсуфа прохивинская партия отправила к хану большую делегацию с просьбой прислать нового правителя. Мухаммад Рахим отослал просителей в Петро-Александровск. В конце ноября, действуя, несомненно, по совету Петро-Александровска, хан назначил нового правителя с предписанием запретить хивинским вассалам из Мерва заниматься грабежом, особенно в отношении русских. Кроме того, Мерву запрещалось поддерживать отношения с Британией, Афганистаном и Персией, поскольку они были врагами России. Во время недолгого правления нового наместника, Абдур-Рахмана-бека, Мерв полнился интригами, которые плели различные местные группы. Очевидно, туркмены были убеждены, что какая-то форма внешнего контроля неизбежна, но, похоже, они не могли решить вопрос, какая держава должна осуществлять этот контроль. Сам Абдур-Рахман установил контакт с английскими шпионами, действовавшими среди туркмен-сарыков, обитавшими к югу от Мерва. Генерал-губернатор Туркестана М.Г. Черняев, с которым не посоветовались при назначении Абдур-Рахмана, заставил хана отозвать его и принял непосредственное участие в выборе его преемника. Следующий правитель, Атаджан-бек, 22 апреля 1883 года получил в Петро-Александровске от Черняева письменное подтверждение своего назначения.

В отношении Хивы и Мерва Черняев просто продолжал политику Кауфмана и Колпаковского. На этот раз Ташкент нашел поддержку в Петербурге, где министр иностранных дел Гире в 1883–1884 годах склонялся к осуществлению влияния на Мерв мирным путем через Хиву. Однако волнения среди туркмен Мерва позволили Тифлису решить вопрос иначе. В конце 1883 года русские войска вышли из Ашхабада в Тедженский оазис, находившийся в 75 милях западнее Мерва, откуда они организовали приход к власти в Мерве прорусской группы, а затем добились от нее просьбы об аннексии. В марте 1884 года русские оккупировали Мерв и присоединили его к образованной в 1881 году Закаспийской области. Тремя неделями раньше Атаджан-бек бежал в Хиву.

Попытка Ташкента вернуть Мерв Хиве и, таким образом, сохранить свою юрисдикцию над этим отдаленным оазисом, вопреки посягательствам Тифлиса, закончилась провалом. Прохивинской партии в Мерве никогда не удавалось добиться верховенства, и хивинские правители никогда не были признаны другими местными группами. Они обладали лишь номинальной властью, а последний правитель настроил против себя все население, попытавшись ввести большие налоги. Попытки подчинить Мерв Хиве только ухудшили положение дел, поскольку туркмены явно рассматривали это как уловку, помогающую им избежать любого эффективного внешнего контроля, что никоим образом не соответствовало требованиям России по обеспечению безопасности границы.

Шугнан и Рушан, 1883–1884 гг

Во время наступления русских в Закаспийском регионе его территория оказалась в фокусе англ о-русских отношений в Центральной Азии, даже несмотря на то, что правительство Гладстона не особенно беспокоили успехи русских по усмирению туркмен. Однако непосредственно после аннексии Мерва внимание британцев привлекла область на самом севере у афганской границы. Княжество Шугнан и Рушан в верховьях реки Пяндж веками оставалось де-факто независимым. Его правители, как и свергнутые династии Куляба, Дарваза и Бадахшана, утверждали, что ведут свое происхождение от Александра Македонского. Но в то время как Бадахшан и Дарваз в 1860-х и 1870-х годах пали жертвами афганской и бухарской экспансии и централизации, Шугнан, расположенный в еще более удаленном, чем они, районе среди своих горных крепостей, сохранил независимость ценой уплаты номинальной дани эмиру Бадахшана. В 1882 году шах Шугнана Юсуф Али подверг опасности свое положение, приняв у себя в столице Бар-Пяндж на длительный срок русского исследователя доктора А.Е. Регеля. Афганистан отнесся к пребыванию Регеля с подозрением. Посчитав его знаком официального интереса России к области, которую Афганистан считал своей, эмир Бадахшана в январе 1883 года послал в Бар-Пяндж небольшую военную миссию с требованием, чтобы русский исследователь уехал. В связи с этим Регель в следующем месяце вернулся в Дарваз. По приказу Кабула в Бар-Пяндже был размещен афганский гарнизон, а Юсуф Али взят под стражу и доставлен в Бадахшан, а затем в Кабул.

Когда летом 1883 года русская экспедиция на Памир приблизилась к восточной границе Шугнана, афганцы послали небольшой отряд оккупировать Рушан, которым правил старший сын Юсуфа Али. Не сумев заручиться помощью бека Дарваза, жители Рушана отправили делегацию к памирской экспедиции, чтобы предложить, что Шугнан и Рушан перейдут в подчинение России в обмен на помощь против Афганистана. Начальник экспедиции капитан Путята ответил делегации, что расстояние от их земли до границ России и трудность сообщения по горным маршрутам не дадут России возможности вовремя прислать войска, чтобы противостоять афганской оккупации. Путята посоветовал жителям Рушана подчиниться афганцам, если они не в состоянии сопротивляться захватчикам своими силами.

В конце августа 1883 года Петербург узнал из Ташкента об оккупации Шугнана Афганистаном. Вскоре после этого эмир Бухары обратился к Ташкенту за помощью в восстановлении прежнего статус-кво в верховьях Пянджа. Через некоторое время генерал-губернатор Черняев подтвердил более ранние сообщения, что афганцы вошли в Шугнан, и заявил об угрозе безопасности Бухары. Черняев настаивал, чтобы от эмира Бадахшана потребовали вывести свои войска и в последующем не предпринимать враждебных действий против Бухары. В середине декабря заместитель министра иностранных дел России А.Е. Влангали привлек к этой ситуации внимание британского посла в Петербурге сэра Эдварда Торнтона, обвинив Афганистан в нарушении англо-русских договоренностей 1873 года, согласно которым Шугнан и Рушан находились за пределами афганских границ. Влангали просил британское правительство в соответствии с договоренностями 1873 года «употребить все свое влияние, чтобы убедить эмира Кабула как можно скорее вывести из Шугнана и Рушана афганского лейтенанта и гарнизон, находящийся в настоящее время в этом княжестве, и навсегда отказаться от вмешательства в его дела».

Несмотря на то что в целом претензия Влангали о нарушении договоренностей 1873 года была обоснована, факты оказались сложнее, чем говорилось в его меморандуме. По соглашению 1873 года бухаро-афганская граница устанавливалась по верховьям Амударьи и реке Пяндж. Но ее рисовали дипломаты, которым недоставало точных географических данных о местности, где протекала река Пяндж, и которых больше интересовало, чтобы афганская граница проходила по большой удобной реке, чем следование традиционным границам по гребням не отмеченных на картах горных хребтов. Как следствие, соглашение 1873 года породило ряд проблем, о которых Россия и Британия узнавали постепенно в течение следующих десяти лет: 1) Вахан, по соглашению приписанный к Афганистану, включал существенную территорию на правом берегу Пянджа, то есть по соглашению находящуюся за пределами афганских границ; 2) Дарваз, который в 1877–1878 годах аннексировала Бухара, располагался в основном на правом берегу Пянджа, но включал несколько районов на левом берегу, то есть по соглашению находившихся внутри афганской границы; 3) Шугнан и Рушан, не упоминавшиеся в соглашении, рассматривались Кабулом как княжества, зависимые от Бадахшана, который по соглашению относился к Афганистану. Несмотря на то что в Шугнан входили небольшие полоски территории на левом берегу Пянджа и там же находилась его столица, преимущественно он располагался на правом берегу, то есть за пределами афганской границы, определенной соглашением 1873 года. Таким образом, афганская оккупация Шугнана и Рушана в 1883 году и последовавший за ней протест русских вскрыли проблему северо-восточной границы Афганистана, которая в действительности так и не была решена.

Чтобы ответить на меморандум русских, Лондону потребовалось время, во-первых, чтобы проверить факты, во-вторых, чтобы решить, какую занять позицию. В октябре

1883 года Роулинсон, который изначально в 1869 году предложил провести границу по Пянджу, высказался в пользу того, чтобы отказаться от нее и поддержать претензии Кабула на весь Вахан и Шугнан-Рушан. Другой вариант состоял в том, чтобы заменить верхний Пяндж в качестве афганской границы на реку Мургаб, поскольку исследования 1873–1874 годов убедили британцев, что Мургаб, протекавший через Рушан, является главным притоком Пянджа. При такой замене весь Вахан и Шугнан, а также половина Рушана оказывались в Афганистане. В марте 1884 года вице-король Индии лорд Рипон действительно попросил Абур-Рахмана отвести войска, которые тот послал в Шугнан и Рушан в нарушение соглашений 1873 года. Он предупредил эмира не ждать помощи от британцев в случае его авантюр на территориях, находящихся за Пянджем, поскольку это способно втянуть его в противостояние с Бухарой или Россией. Однако в отношении России Британия продолжала хранить молчание. Тем временем Россия отклонила повторную просьбу о помощи жителей Шугнана и Рушана, которые пытались изгнать афганский гарнизон. В марте 1884 года Британия ответила на аннексию Мерва Россией, предложив делимитировать северо-восточную границу Афганистана. В ходе последовавших переговоров на эту тему вопрос о верховьях Пянджа отошел на задний план, поскольку был гораздо менее важен и для России, и для Британии.

9 июня 1884 года российский министр иностранных дел в конце концов напомнил Торнтону о декабрьском меморандуме и выразил надежду, что правительство Британии не упустило это дело из виду. Через четыре дня британский посол передал министру иностранных дел Гирсу содержание инструкций министра иностранных дел Гранвилла от 17/29 апреля. Раньше эти инструкции не были доведены до сведения русского правительства, вероятно, в надежде, что вопрос о Шугнане будет снят. Запоздалый ответ британцев сводился к тому, что эмир Афганистана считает Шугнан и Рушан частью Бадахшана. Поскольку правительство Индии не располагает достаточной информацией о территории, о которой идет речь, Лондон предлагал, чтобы комиссия из Англии, России и Афганистана изучила вопрос на месте. Гире отверг претензии Кабула. Он процитировал депешу самого лорда Гранвилла от 5/17 октября 1872 года, определявшую, что северная граница Афганистана проходит по реке Пяндж на восток от истока, и указал, что Горчаков согласился с этим. Гире снова потребовал, чтобы Британия оказала давление на Афганистан, заставив его уважать условия соглашения 1873 года. Он заявил, что проконсультируется с генерал-губернатором Туркестана по поводу предлагаемой совместной комиссии, но что сначала должен быть восстановлен прежний статус-кво, а права комиссии должны ограничиваться проведением границы, согласованной в 1872–1873 годах. Британия продолжала настаивать, что совместная комиссия – это лишь способ определить, противоречат ли заявления Афганистана соглашению 1873 года и был ли действительно изменен предыдущий статус-кво.

Британия понимала слабость своей позиции, но в то время ее принципиальная цель в Центральной Азии состояла в том, чтобы привести Афганистан и Россию к согласию в отношении северо-западной афганской границы, где территория Кабула была легкодоступна для наступления русских из Закаспийского региона. В это критическое время Лондон не хотел идти на риск настроить против себя Абур-Рахмана, вынуждая его уйти из отдаленного и не имеющего большого значения княжества. Россию тоже больше интересовало урегулирование границ с Афганистаном к югу и востоку от Мерва, чем далекий Шугнан. Вопрос был отложен почти на десять лет, пока Памир не начал представлять существенный интерес как для России, так и для Британии.

Глава 7

Конец эпохи

Россия и Бухара, 1880–1884 гг

В начале 1880-х годов между Ташкентом и Петербургом возник конфликт по поводу будущего Бухары, похожий на конфликт о будущем Хивы в середине 1870-х. Сторонников аннексии Бухары всегда было предостаточно. В 1874 году Н.П. Стремоухов с одобрением цитировал приписываемое многим бухарцам мнение, что Бухара не сможет долго сохранять свою независимость и рано или поздно будет аннексирована Россией. На следующий год барон А.Г. Жомини, старший советник и заместитель министра иностранных дел, говорил исполняющему обязанности временного поверенного в делах Великобритании Вильяму Дориа, что Россия должна в конце концов аннексировать Бухару и Коканд, как Индия (имеется в виду Британская Индия. – Пер.) в конце концов должна аннексировать Афганистан. Географ М.И. Венюков в 1877 году, как и капитан Путята и швейцарский путешественник Генрих Мозер в 1883-м, считали аннексию Бухары всего лишь вопросом времени.

Кауфман, если исключить его поддержку аннексии Хивы в середине 1870-х годов, в целом относился к автономии Бухары и Хивы достаточно терпимо, поскольку был убежден в их неизбежном падении. Столкнувшись с непреклонным противодействием аннексии со стороны Петербурга, он был готов ждать. Кауфман считал, что пример хорошего управления и материального процветания, подаваемый русским Туркестаном, в долговременной перспективе вызовет напряжения и волнения в этих ханствах, которые те не смогут пережить. К началу 1880-х годов Кауфман мог с удовлетворением доложить, что Бухара и Хива уже распадаются, что впечатление, которое произвел на их жителей пример русских, так велико, что приходится сдерживать их слишком сильное тяготение к России. Генерал-губернатор указывал на иммиграцию бухарцев в русский Туркестан, особенно из Заравшанского округа, где более остро ощущается нехватка воды для орошения земли. Кауфман преувеличивал значимость бухарской иммиграции, поскольку ее численность была сравнительно небольшой, и многие мигранты были сезонными рабочими, которые после сбора урожая возвращались к себе домой. Более того, в Бухару прибывало достаточное количество иммигрантов из афганского Туркестана и Бадахшана, бежавших от неспокойных условий жизни в тех местах. В то время как генерал фон Кауфман мог находить утешение в том, что, по его мнению, Бухара и Хива падут в недалеком будущем, он никогда не смог бы смириться с их существованием неопределенно долгое время. В своем последнем докладе на эту тему он сожалел об «отвратительной организации экономики в ханствах, из-за которой трудящиеся массы пребывают в отчаянной бедности, под постоянным гнетом административных и налоговых злоупотреблений и нарушения прав собственности». Плохое состояние Амударьинского отдела он приписывал «угнетению и разорению трудолюбивого большинства населения под властью Хивы». Наконец, он предлагал, чтобы дорогостоящая «натуральная субсидия», предоставляемая Россией эмиру Бухары в виде воды из Заравшана, была уменьшена с тем, чтобы больше воды оставалось для обеспечения потребностей Заравшанского округа.

М.Г. Черняев, который в 1882 году вернулся на поприще своих прежних подвигов в качестве преемника Кауфмана, открыто выступал за немедленную аннексию Бухары и Хивы. Внутриполитическая ситуация в Бухаре давала новому генерал-губернатору шанс реализовать свои взгляды. Существование серьезной внутренней оппозиции и нелюбимого старшего сына Музаффара в изгнании указывали на вероятность яростной борьбы за престолонаследие после смерти эмира. В Центральной Азии такая борьба была обычным делом, но она была бы весьма неблагоприятна для России. Уже в сентябре 1881 года слухи о том, что 58-летний Музаффар очень болен, привели Ташкент в волнение из-за беспорядков, которые ожидались после его смерти.

24 июня 1882 года, перед тем как ехать в Ташкент, чтобы принять свое новое назначение, Черняев представил свои аргументы в пользу аннексии Бухары на специальном совещании в Петербурге, где присутствовал начальник Генерального штаба, министр финансов и новый начальник Азиатского департамента Министерства иностранных дел И.А. Зиновьев. Черняев сказал: «Мы можем рассчитывать на так называемую русскую партию, состоящую из крестьян и торговцев, видящих в русском правлении надежную гарантию личной безопасности и сохранности собственности. Они давно желают присоединения к России и в случае, если начнутся беспорядки, определенно обратятся к нам с просьбой об установлении в Бухаре русской власти». Отмечая экономические преимущества аннексии, генерал-губернатор в качестве первого шага предлагал «незамедлительно назначить официального представителя России в Бухаре. В его обязанности входило бы наблюдение за ходом политических событий с тем, чтобы в случае возникновения беспорядков мы могли своевременно принять меры, а также постепенно подготовить население Бухары к мирному переходу под управление России». Однако совещание не приняло предложений Черняева, рекомендовав ему «отказаться от любых шагов, которые впоследствии могли бы привести к изменениям в наших отношениях» с Бухарой. Несмотря на наличие нежелательных черт в существовавшем статус-кво, в особенности латентной политической нестабильности, совещание указало как на огромные финансовые затраты, которые повлечет за собой аннексия, – Россия никогда не смогла бы выжать из Бухары такой доход, какой выжимало правительство эмира, – так и на подозрения, которые аннексия может вызвать у Британии. В качестве альтернативы аннексии совещание рекомендовало, чтобы Россия дала официальную санкцию на престолонаследие тому «принцу, которого поддержит большинство населения и который пообещает сохранить такие же отношения с Россией, какие были у его отца».

В начале 1883 года русские, посетившие Бухару, сообщали о недовольстве бухарского населения административными и налоговыми злоупотреблениями правительства эмира, а также о враждебности религиозных фанатиков в отношении прорусской политики Музаффара. Сам Музаффар уже год назад уехал из столицы, спасаясь от ненависти ее жителей, подогреваемой мусульманским духовенством. В то же время, судя по всему, шло формирование единой оппозиции, ядром которой были сторонники старшего сына эмира Абдул-Малика, проживавшего в то время в Индии на содержании британцев. Чтобы разъяснить свои намерения в отношении Бухары, Россия весной 1883 года предложила Музаффару прислать в качестве своего представителя на коронации Александра III того из сыновей, которого он желал бы видеть своим преемником, чтобы император мог утвердить его бесспорным наследником трона. За десять лет до этого Музаффар выбрал своим преемником пятого сына Абдул-Ахада, бека Кермине, который теперь приехал и получил конфирмацию от императора.

Однако этот жест, выражавший заинтересованность России в мирной передаче трона, не решил проблемы. В действительности после поездки Абдул-Ахада в Россию, во время которой он откровенно восхищался увиденным, фанатичное духовенство еще больше склонилось на сторону Абдул-Малика как своей последней надежды. В ноябре 1883 года начальник Самаркандского уезда капитан Арандаренко докладывал, что, по слухам, Абдул-Малик, который по-прежнему надеется получить трон, пристально наблюдает за ситуацией в Бухаре и поддерживает контакты с оппозицией, и прежде всего с духовенством. В начале следующего месяца Ташкент сообщил начальнику Генерального штаба Н.Н. Обручеву о своих опасениях, что антирусская партия Бухары при первой же возможности взбунтуется против Музаффара или назначенного им преемника. Тревога Ташкента еще очевиднее проявилась в докладе Черняева от 12 декабря военному министру, где он писал, что до него дошли слухи, будто Куляб и Балджуан захвачены бывшим беком Куляба при помощи афганцев. Ожидая инструкций из Петербурга, Черняев докладывал: «Я приказал генералу Иванову (начальнику Заравшанского округа), если эти слухи подтвердятся, немедленно отправить два батальона и батарею в Каттакурган, чтобы морально поддержать эмира, которым недовольно население, поскольку в случае дальнейших успехов афганцев в Бухаре может случиться мятеж в пользу английского ставленника катта-тюра». Слухи оказались ложными, но проблема престолонаследия продолжала тревожить Россию, пока Абдул-Ахад не был благополучно посажен на трон своего отца.

В первой половине 1880-х годов борьба между сторонниками аннексии и приверженцами невмешательства разгорелась на другом фронте, когда серьезному рассмотрению подверглась неудовлетворительная система взаимодействия с Бухарой посредством нерегулярных посольств. Ближе к концу своей службы генерал фон Кауфман предложил, чтобы в Бухаре появился постоянный русский торговый представитель, в обязанности которого входил бы сбор разведывательной информации о Бухаре и Афганистане. Министерство иностранных дел выдвинуло встречное предложение об учреждении при дворе эмира специального дипломатического агента, но Кауфман выступил категорически против. Музаффар являлся всего лишь вассалом генерал-губернатора Туркестана, и приставить к нему члена дипломатического корпуса означало бы поощрять его претензии на независимость.

Концепция Черняева об учреждении поста русского представителя как способ подготовить Бухару к аннексии не сильно отличалась от предложения Кауфмана. Генерал Н.О. Розенбах, который в 1884 году стал преемником Черняева, отличался от своих предшественников тем, что одобрял петербургскую политику невмешательства в отношении ханств, но тоже поддерживал учреждение поста коммерческого представителя, подчиненного Ташкенту, а не политического агента, ответственного перед Министерством иностранных дел. Несмотря на несогласие Ташкента, Петербург настоял на своем. В мае 1884 года, вскоре после назначения Розенбаха, министр иностранных дел надавил на нового генерал-губернатора, вынуждая его согласиться с необходимостью присутствия в Бухаре постоянного политического агента для защиты коммерческих интересов России, продвижения русской торговли и выполнения требований договора 1873 года, в частности запрещения незаконных сборов с русской торговли. Через полтора года Министерство иностранных дел наконец добилось своего, как это обычно бывало в вопросах политики, решавшихся в столице.

В начале 1880-х годов атмосфера русско-бухарских отношений постоянно менялась: менялись правители ханства, менялся способ взаимодействия России с подконтрольным ему государством и, наконец, менялся в сторону ускорения способ коммуникации со столицей эмира. В течение предшествующих десяти лет русская телеграфная сеть распространилась на русский Туркестан, дойдя до Ташкента в 1873 году, до Ходжента – в 1875-м, до Самарканда и Коканда – в 1876-м и до Каттакургана и бухарской границы – в 1878 году. В конце 1870-х годов генерал фон Кауфман несколько раз поднимал вопрос о телеграфной связи с Бухарой, но, очевидно, без особой настойчивости и, как следствие, без результата. Однако в начале 1880-х Россия всерьез поставила вопрос, чтобы дотянуть телеграфную линию от Каттакургана до столицы Бухары. Возможно, Россию подтолкнула нестабильная политическая ситуация в ханстве, требовавшая, чтобы Ташкент имел возможность немедленно получать информацию о важных событиях, или дело было в желании консолидировать и развивать свои территории в Центральной Азии после завоевания закаспийских территорий.

Переговоры об установлении телеграфной связи между Каттакурганом и Бухарой начались в январе 1883 года в Шахрисабзе. Генерал-майор Фердинанд фон Витгенштейн в сопровождении подполковника В.В. Крестовского был направлен Черняевым, чтобы добиться согласия Музаффара на строительство телеграфной линии за свой счет. Эмир оказал предложению русских такое же решительное сопротивление, как в свое время в вопросе о рабстве и работорговле. Он утверждал, что Россия может и дальше осуществлять свое влияние на Бухару и оказывать ей поддержку в борьбе с врагами, как делала это раньше без телеграфа. Преимущества, которые давал телеграф, были бы прежде всего коммерческими и принесли бы пользу только торговцам. Но торговцев в Бухаре было незначительное количество, огромное же большинство населения составляли крестьяне, над которыми эмир имел гораздо меньше власти, чем духовная иерархия, а духовенство из религиозных соображений выступало против любых инноваций, таких как телеграф. Зная, что политика России предполагает поддержку его власти и влияние через него на Бухару, Музаффар использовал свои козыри. Если император решит приказать ему в вопросе о телеграфе, у него, конечно, не будет иного выбора, кроме как подчиниться, но его власть в ханстве будет подорвана, поскольку массы пойдут за духовенством. Исходом неизбежно станет полный захват Бухары Россией. Самое большее, что Музаффар мог бы пообещать Витгенштейну, – это попытаться нейтрализовать клерикальную оппозицию.

В октябре 1883 года Витгенштейна снова отправили в Бухару с той же самой миссией. Ему пришлось ждать две с половиной недели, пока Музаффар пытался напрямую связаться с генерал-губернатором Черняевым, находившимся в Самарканде. После того как Черняев отверг его попытки, эмир принял Витгенштейна и 21 октября в конце концов уступил в вопросе о телеграфе. Как он и говорил Витгенштейну в январе, если Россия будет настаивать, Бухаре останется только подчиниться. За лето 1884 года телеграфная линия была построена и 28 августа начала работать. Бухарское правительство заплатило за проведение линии до границы с Россией и обещало платить за ее обслуживание, а также взяло на себя ответственность за охрану линии и телеграфной конторы в столице. Доход от телеграмм, передаваемых по линии в Бухаре, должен был идти эмиру. Договор на обслуживание линии сроком на двенадцать лет заключил русский купец из Оренбурга по фамилии Назаров. Таким образом, Бухара приобрела свое первое современное средство связи с внешним миром. Телеграф стал всего лишь предвестником разрушения изоляции Бухары от мира XIX века.

Надежной почтовой службы между Бухарой и Каттакурганом по-прежнему не существовало. Установление регулярной почтовой связи, впервые предложенной Музаффару Петровским в 1872 году, было повторно отвергнуто эмиром 1874-м. В начале 1881 года русский татарин из Тамбова, некто Бурнашев, с разрешения русского правительства организовал частную почтовую службу между Бухарой и Каттакурганом, но она оказалась неудовлетворительной из-за высокой цены и опасности передвижения по территории ханства. Н.В. Чарыков, дипломатический чиновник при генерал-губернаторе Туркестана, побывавший в Бухаре поздней осенью 1884 года, отметил необходимость регулярной почтовой связи, однако ее пришлось ждать до появления железной дороги.

Отношение местных режимов к России

Музаффара ад-Дина его западные и русские современники оценивали по-разному. Одни, как венгерский ориенталист Вамбери и некий неизвестный русский, который провел несколько месяцев в Бухаре перед самым началом русско-бухарской войны, считали эмира суровым, но справедливым правителем, подававшим своим подданным пример бережливости и набожности. Другие, как Костенко, Шуйлер и Стремоухов, называли Музаффара деспотом, который грабил свой народ и чей слабый характер делал его негодным властителем. Стремоухов был одним из самых жестких критиков эмира, обвинявшим его в том, что он пренебрегает делами государства ради своего гарема и своих бачей (мальчиков от 8 до 15 лет, обученных танцевать в женской одежде и используемых для сексуальных утех). Согласно Стремоухову, ни жены, ни дочери, ни собственность его подданных не были в безопасности из-за алчности Музаффара, который, не колеблясь, мог продать на базаре редкие книги из библиотеки Тамерлана, когда ему нужны были деньги. В целом эмир, по-видимому, был типичным центральноазиатским автократом, относившимся к своей стране как к личной вотчине, вверенной ему Аллахом, который, к счастью, не требовал от него отчета о своем правлении. Никогда не выезжавший за пределы своих владений, если не считать похода в Коканд, Музаффар отличался чрезвычайной узостью взглядов и с подозрением относился к любым переменам. Его дружба с Россией была продиктована скорее выгодой, чем любовью. Сохранить территории и власть он мог, только избегая открытого проявления враждебности к России и не позволяя своим врагам разжигать внутренние распри.

У Стремоухова были серьезные сомнения в надежности Музаффара как союзника. Не имея возможности особо полагаться на лояльность своих подданных, эмиру приходилось постоянно лавировать между своими более могущественными соседями Россией и Афганистаном, чтобы не допустить нападения извне. По мнению Стремоухова, его внешняя политика состояла в том, чтобы примкнуть к тому соседу, который внушает наибольшие опасения. В середине 1870-х годов это означало союз с Россией, но не давало гарантий на будущее. «Было бы большой ошибкой, – уверял Стремоухов, – зависеть от него. Он всегда готов стать как верным союзником, так и заклятым врагом». В 1880 году капитан Арандаренко признал, что Музаффару нельзя полностью доверять и что продолжительность его лояльности зависит от русских войск, стоящих на границах ханства.

Музаффар ревностно защищал и свои прерогативы, и сущность власти, которую сохранял во внутренних делах своей страны. Он всегда пытался добиться от русских послов демонстративного уважения, спешиваясь на максимальном расстоянии от места их встречи с ним. В 1869 году он попытался получить право вести переговоры с Петербургом через голову Кауфмана. В 1883-м пожелал действовать напрямую с Черняевым, минуя Витгенштейна, а в 1884 году снова потребовал разрешения встреч с императором, а не с генерал-губернатором. Однако 12 июня 1884 года министр иностранных дел Гире уполномочил Розенбаха дать понять эмиру, что Ташкент имеет полное право говорить от имени императора. По таким важным вопросам, как рабство, работорговля, почтовая связь, Музаффар успешно сопротивлялся нажиму со стороны русских, а в случае строительства телеграфной линии, чего так добивалась Россия, смог оттянуть решение вопроса на девять месяцев.

Вместе с тем в международных делах, которые интересовали Россию больше всего, эмир доказал свою лояльность и полезность для русской политики в Хиве и в Афганистане. Кроме того, он уделял внимание публичному выражению дружеского отношения к России. 19 февраля 1880 года он отметил серебряный юбилей царствования Александра II, устроив в Карши парад и фейерверк, на котором от лица генерал-губернатора присутствовал капитан Арандаренко. В начале 1880-х годов Музаффар отправил одного из своих младших сыновей, Мансура, учиться в Пажеский корпус Петербурга. В 1883 году Абдул-Ахад привез на коронацию Александра III от эмира много дорогих подарков и 100 000 рублей золотом. Россия была довольна Музаффаром, и в 1883 году инспекционная комиссия под руководством тайного советника Ф.К. Гирса, брата министра иностранных дел, пришла к заключению, что с 1868 года эмир неизменно следовал мирной политике и что между Россией и Бухарой не возникало серьезных проблем и опасных ситуаций. Россия продемонстрировала свое удовлетворение, наградив Музаффара и Абдул-Ахада орденами Святой Анны, Святого Андрея и Святого Станислава.

Ближайшие советники Музаффара разделяли его реалистичный подход к положению Бухары относительно России. Кушбеги Мухаммад-бий и его семья, которая занимала высочайшее положение в бухарской бюрократии, несомненно, заслуживали большого доверия за свою прорусскую ориентацию. Другим членом прорусской партии при дворе Музаффара был Али Мухаммад Каратаев, татарин из Саратова, который жил в Бухаре с 1854 года. Каратаев был придворным часовщиком и, по некоторым сведениям, имел «почти неограниченное» влияние на эмира.

Оценки, данные современниками характеру хивинского хана Мухаммада Рахима II, столь же различны, как и оценки Музаффара ад-Дина. Американский репортер Макгэхан и капитан английской армии Барнаби считали хана легкомысленным молодым человеком, который жил, просто радуя себя в основном большим гаремом и хорошими лошадьми, а государственные дела оставлял советникам. Барнаби писал, что хана вполне устраивал статус вассала России. В то же время французский путешественник Габриель Бонвало называл Мухаммада Рахима лицемерным святошей, набожным на людях, но в частной жизни пьяницей, дебоширом, своевольным деспотом, обиравшим своих подданных под предлогом войны с Россией, а также крайне подозрительным и трусливым человеком. Свидетельства его поведения перед лицом русской угрозы, а в последующие годы – туркменской опасности говорят, что Мухаммаду Рахиму недоставало способностей правителя. Однако то, что его личная жизнь с учетом времени и страны действительно была достойна сурового порицания, вызывает сомнения. Хотя справедливо, что его интересы лежали больше в сфере наслаждения жизнью и написания стихов, чем в сфере управления своим народом.

Из-за недостаточной заинтересованности хана в государственных делах отношение Хивы к России гораздо больше, чем в Бухаре, формировалось советниками правителя, а не им самим. В 1873 году диван-беги и лидер партии войны Мухаммад Мурад был выслан Кауфманом в Россию. Новым диван-беги стал двоюродный брат хана Мухамман Нияз, лидер партии мира и противник Мухаммада Мурада. Он был дружески настроен к России. Однако в 1875 году скончался в Петербурге после перенесенной операции. В 1879-м Мухаммаду Мураду разрешили возвратиться в Хиву. Вскоре он вернул себе благосклонность хана, завоевал доверие Петро-Александровска и был восстановлен на посту диван-беги и главного советника Мухаммада Рахима. После поражения Хивы в 1873 году и шестилетнего изгнания Мухаммад Мурад обрел более реалистичное понимание положения Хивы в отношении России. В отличие от Бухары Хива не была зажата между Россией и другим могущественным соседом и, таким образом, не имела ни возможности, ни необходимости маневрировать. Единственными соседями Хивы, кроме русских, были неуправляемые туркмены из пустыни Каракум. После 1873 года заинтересованность Хивы в поддержании хороших отношений с Россией усилилась пониманием, что только поддержка России позволяет хану сохранять власть над хивинскими родственниками тех самых туркмен. Кроме того, Хива была слишком маленькой, слабой и бедной страной, чтобы всерьез думать о противодействии русским. Понижение статуса Мухаммада Рахима и то, что он мало интересовался государственными делами, сделали для Хивы переход к прорусской политике проще, чем для Бухары. Этому же способствовало отсутствие сильной клерикальной партии. В 1870-х и 1880-х годах хивинское правительство пунктуально выплачивало России ежегодную часть военной контрибуции, и сам диван-беги привозил ежегодный взнос в Петро-Александровск. За свою покорность хан был награжден Россией орденом Святого Станислава.

Влияние Запада в Бухаре и Хиве, 1885 г

До 1868 года проявления западного влияния в Бухаре ограничивались немногими случаями, связанными либо с торговлей, которую бухарские купцы вели с Россией, либо с отдельными русскими, которые тем или иным способом попадали в Бухару. В 1833 году английский агент Бернс обнаружил, что бухарцы готовят чай с помощью русских самоваров. Среди оказавшихся в Бухаре носителей западной культуры был некий доктор из Вильно, который в 1848 году был сослан в Петропавловск по подозрению в революционной деятельности, потом бежал в Бухару и имел там медицинскую практику до 1870 года, а также крестьянин из Симбирска, приехавший в Бухару в 1859 году и живший там в течение пятнадцати лет, занимаясь мелкой торговлей. Представителем Запада, оставившим после себя добрую память, был Джованни Орландо, узник Насруллы, который в конце 1840-х годов сделал для своего тюремщика большие часы. Долгое время часы Орландо висели на видном месте над главными воротами в цитадель лицом к Регистану – центральной площади Бухары.

В Бухаре, как и во многих других незападных обществах до и после нее, самым важным инструментом западного влияния являлась армия. Человеком, ответственным за реорганизацию бухарской армии по западному образцу, был беглый сибирский казак, который в Бухаре взял себе имя Осман. Осман внедрил русский полевой устав и употребление русских устных команд, русскую дисциплину, русскую униформу и даже русскую военную музыку. В 1868 году он был казнен Музаффаром за то, что поддержал мятеж Абдул-Малика. Несмотря на старания Османа, вестернизация бухарских войск осталась исключительно внешней. В этом сходились все русские, посещавшие Бухару в 1870-х ив начале 1880-х годов. Костенко в 1870 году заметил, что бухарские военные не умели ни стрелять, ни маршировать. Их строевую подготовку он называл пародией на русскую. Их экипировка была в еще более плачевном состоянии. Только у одного из пяти пехотинцев имелось ружье, но обычно старое кремниевое, которое во время выстрела лежало на подставке. Из двух сотен полевых орудий действующими были едва ли двадцать. Через четыре года Стремоухов пришел к выводу, что армия эмира совершенно бесполезна из-за недостаточной дисциплины, отсутствия воинских качеств и плохого вооружения. В 1880 году капитан Арандаренко докладывал, что смотр пехоты, свидетелем которого он был, оставил незабываемые воспоминания, как о «военной комедии, чья оригинальность вызвала бы улыбку у самого серьезного наблюдателя». Два года спустя английский миссионер Генри Лансдел отметил большое разнообразие мундиров и оружия. Среди последнего попадались мушкеты начала XIX века. В 1883 году капитан Путята был поражен старинными кремниевыми и даже фитильными ружьями, бывшими на вооружении у пехоты, а также прискорбно неподходящими артиллерийскими снарядами. В 1881 году Музаффар попросил и получил из России военных инструкторов, которые пытались обучать его армию, но без особого успеха. Кроме того, в 1883 году эмир получил 1000 современных берданских винтовок и 100 000 патронов, но до смерти Музаффара их так и не раздали войскам.

Несмотря на очевидные по западным стандартам недостатки, армия Музаффара была более эффективна, чем предполагали его русские современники. В 1869 году она провела успешную кампанию в центральной Бухаре, а в 1877—1878 годах – в Каратегине и Дарвазе и поддерживала порядок внутри страны после мятежа Абдул-Малика. В основном армия состояла из 15-тысячной пехоты, теоретически добровольцев, но на деле часто рабов или крестьян, которым мало платили и заставляли выполнять посторонние работы. Офицерский корпус набирался из узбекской аристократии, родственников и фаворитов эмира, зачастую не обладавших необходимыми навыками. К тому же имелась немногочисленная конница и артиллерия. Большая часть армии исполняла функции охраны эмира. Она располагалась в столице, а летом и осенью сопровождала эмира в его ежегодной поездке в Карши и Шахрисабз. Оставшаяся часть в виде гарнизонов располагалась в Шахрисабзе, Гиссаре, Балджуане, Кулябе и Дарвазе. Кроме того, каждый бек содержал свое небольшое войско.

Если до 1868 года вестернизация бухарской армии оставалась чисто внешней, то к другим сферам бухарской жизни это относилось в еще большей степени. Однако приведение Бухары к состоянию государства, зависимого от России, увеличило и возможности, и стимулы для принятия западных форм жизни светским правящим классом. Частая отправка посольств в Ташкент и Петербург сделала многих бухарских чиновников открытыми для западной цивилизации. В то время как посольство в русскую столицу в 1869 году повлияло на критическое отношение в западной жизни, посольство 1873 года было откровенно восхищено чудесами города Петра. В 1883 году поездка Абдул-Ахада в Москву на коронацию Александра III произвела такой же эффект. После возвращения в Кермине наследник создал личную гвардию по русскому образцу и вооружил ее новейшими винтовками Бердана и Ремингтона. Побывавшие в Бухаре европейцы отмечали и другие свидетельства проникновения западного влияния. В 1879 году бек Шахрисабза угощал доктора Яворского закусками, поданными на европейский манер с использованием столового сервиза, русской скатерти, русских столовых приборов и русского фарфора. Яворский заметил, что присутствующие бухарские чиновники на удивление ловко обходились с вилками и ложками. К началу 1880-х годов некоторые беки приобрели европейские предметы мебели, хотя они по-прежнему были так редки даже в столице, что миссии князя Витгенштейна в начале 1883 года на каждом приеме предлагали воспользоваться одним и тем же набором стульев и кресел. В последние годы царствования сам Музаффар начал проявлять определенную восприимчивость к западным формам жизни. Он изменил традиционный дворцовый церемониал и стал принимать русских послов, сидя на троне, подаренном ему императором, облаченный в русский парадный мундир с золотыми эполетами и увешанный множеством медалей как русских, так и бухарских. Эмир перенял и другой европейский обычай, учредив в 1883 году в честь коронации Александра III орден Восходящей звезды Бухары. Кроме того, он держал карету, которую получил в подарок от русского императора, а с конца 1870-х годов пользовался услугами докторов, присланных ему из Ташкента.

Несмотря на эти немногочисленные и скорее внешние примеры вестернизации, Бухара при Музаффаре в основном оставалась незатронутой западным влиянием. Там по-прежнему открыто имели рабов и тайно торговали ими. Заключенных по-прежнему могли всю жизнь держать в цепях или в кишащих паразитами глубоких ямах. Неверных жен забивали камнями, а других преступников могли сбросить с вершины главного столичного минарета или швырнуть в колодец, дно которого было утыкано острыми копьями. Абсолютное затворничество для женщин, всеобщий комендантский час после захода солнца и унизительные ограничения для евреев продолжали существовать в Бухаре, как и столетия назад. И на базарах, и во дворце эмира излюбленным развлечением оставались соблазнительные танцы бачей. Бухарец по-прежнему подвергался публичной порке и штрафу, если заговоривший с ним на улице раис (духовно-полицейская должность в узбекских ханствах и Туркестанском генерал-губернаторстве. – Пер.) обнаруживал недостаточное знание Корана. Наконец, к приезжим иностранцам, включая официальных русских послов, местное население относилось с большим подозрением, а правительство эмира обращалось с ними почти как с пленниками. Лансдел резюмировал свои впечатления о Бухаре начала 1880-х годов словами, что после пересечения Гиссарских гор между Самаркандом и Шахрисабзом он почувствовал, что покинул XIX век и вошел в какой-то экзотический древний мир – мир, в котором, в отличие от русского Туркестана, население еще не начало получать плюсы от русской цивилизационной миссии.

В Хиве условия были во многом такими же, а возможностей для контакта с западной культурой еще меньше, чем в Бухаре. Хива никогда не имела регулярной армии и во время войны полагалась на временные силы, которые набирали преимущественно из туркмен. После 1873 года, когда Хива утратила право вести войны, набор туркменских рекрутов больше не производился. Таким образом, армия как канал проникновения западного влияния в Хиве не существовала. Кроме того, русская торговля с Хивой была менее развита, чем торговля с Бухарой. Наконец, дипломатические контакты Хивы с Россией ограничивались маленьким уединенным военным гарнизоном в Петро-Александровске, и хивинские чиновники редко посещали Ташкент или Петербург.

Несмотря на эти препятствия, и хан, и диванбеги были страстными почитателями Запада. В 1874 году Мухаммад Рахим завел при дворе типографию, руководить которой поставил некоего Атаджана Адбалова – молодого человека, который учился в русской школе. До 1878 года Адбалов учился технике печатания у одного перса, жившего в Хиве. Затем стал работать самостоятельно и в 1880 году издал первую в Центральной Азии печатную книгу. Однако дворцовая типография не оказала влияния на жизнь в Хиве, поскольку напечатанное не продавалось и не раздавалось людям, а использовалось только при дворе. Основным предметом издания были стихи, значительную часть которых писал сам Мухаммад Рахим. После смерти хана в 1910 году типографию закрыли. Первое явление Мухаммада Рахима западному миру произошло в 1883 году, когда он присутствовал на коронации Александра III в Москве. Находясь в России, хан научился курить сигареты и приобрел в Петербурге телефон, который увез с собой домой. По возвращении в Хиву он уменьшил свой гарем до девяти женщин и велел им носить корсеты и турнюры. Еще до своей поездки в Россию Мухаммад Рахим гордился тем, что имел очки. В декабре 1883 года он говорил швейцарскому путешественнику Генриху Мозеру, что надеется получить от России разрешение на поездку в Западную Европу. Когда Мозер рассказал ему, что князь Витгенштейн получил от Музаффара согласие на строительство телеграфной линии, Мухаммад Рахим тут же изъявил желание иметь телеграфную связь между Хивой и Казалинском. Еще более активным сторонником западных форм жизни был Мухаммад Мурад. Этот диванбеги имел в Хиве дом, построенный и обставленный, как у русских в генерал-губернаторстве, с окнами, обитыми бархатом креслами, диванами, столами и большим роялем, который император прислал хану.

Однако помимо того, что относилось ко двору, западное влияние больше не сказывалось нигде. Даже запрещение рабства в 1873 году не произвело большого влияния на традиционный уклад жизни. Из-за того что в Хиве русских бывало меньше, чем в Бухаре, средний хивинец имел еще меньше контактов с иностранцами, чем средний бухарец. Тем не менее представители Запада, побывавшие в Хиве, отмечали более свободное поведение местных жителей с иностранцами, чем в Бухаре. Здесь не было такой подозрительности и постоянной слежки, как в соседнем ханстве, вероятно, потому, что Хиве, не имевшей политических притязаний, нечего было бояться со стороны России, а также потому, что Хива традиционно отличалась меньшим религиозным фанатизмом, чем Бухара – религиозная столица Центральной Азии. В 1879–1880 годах Хива даже выделила землю довольно значительному числу русских иммигрантов-меннонитов. Немцы по происхождению, меннониты предпочли уехать из России после 100 лет проживания, чем принять ставшую в недавнем времени обязательной воинскую службу. Они обосновались несколькими группами вблизи Хивы, Ташауза и Ходжейли. В Хиве меннониты сохраняли свою традиционную культуру, держались особняком и никак не влияли на население ханства.

Двенадцать лет, прошедшие после заключения договоров в 1873 году, можно назвать периодом небрежения со стороны России в отношении Бухары и Хивы. Петербург продолжал заботиться о безопасности границ, что было его главной целью в период завоевания и требовало наличия дружественных соседей, способных поддерживать внутреннюю стабильность. После того как позиции хивинского хана укрепились, благодаря демонстрации русской поддержки в борьбе против его мятежных туркменских подданных, оба ханства достаточно хорошо справлялись с предписанной им ролью, поэтому русская официальная политика невмешательства в их внутренние дела представлялась вполне оправданной. Сторонникам более агрессивной политики, которые были особенно влиятельны в русском Туркестане, не удалось добиться успеха в Петербурге. Даже в конце этого периода, когда возможные проблемы с престолонаследием грозили нарушить мир в Бухаре, имперское правительство не желало вмешиваться в ее дела больше, чем это было крайне необходимо.

Результатом политики России стала продолжающаяся изоляция Бухары и Хивы. Западные влияния, хотя появились уже в начале XIX века, к 1885 году оставались по-прежнему немногочисленными и слабыми. Даже договоры 1873 года не были полностью выполнены: постоянный русский представитель в Бухаре так и не появился, и почти ничего не было сделано, чтобы реализовать открывавшиеся, благодаря этим договорам, экономические перспективы. В Бухаре было – пусть и временно – позволено существовать рабству и даже тайной работорговле. Короче, новый статус Бухары и Хивы как зависимых от России государств почти никак не затронул их внутренней жизни.

Тем не менее за предвестниками перемен не требовалось ходить далеко. В середине 1870-х годов из-за внутренних проблем распалось третье зависимое от России государство Центральной Азии – Коканд, который был присоединен к русскому Туркестану. В течение следующего десятилетия русские войска усмирили туркмен из пустыни Каракум, и они были приведены под прямое русское управление. В результате этих новых территориальных приобретений к 1884 году Хива оказалась полностью окружена Российской империей, если не считать очень короткого отрезка ее границы с Бухарой. Граница Бухары с того же года сдвинулась на две трети своей длины вместе с границей России. Вопрос о том, смогут ли эти два ханства, ставшие теперь фактическими анклавами внутри российской территории, по-прежнему оставаться в изоляции, как во времена своей бытности просто зависимыми соседями Белого царя, вскоре получил отрицательный ответ. В своих отношениях с Россией и Бухара, и Хива вступили в новый период.

Часть третья

Русское присутствие

Глава 8

Изменение русско-бухарских отношений

Центральноазиатская железная дорога

Новая фаза в отношениях России с зависимыми от нее центральноазиатскими государствами началась с принятого Петербургом в 1885 году решения о строительстве Центральноазиатской железной дороги, как была названа эта железнодорожная линия. Новый период означал конец изоляции Бухары и Хивы и «русское присутствие» в ханствах. В Бухаре было создано политическое представительство России, а также расквартированы русские войска и созданы гражданские поселения. В обоих государствах широко активизировалась русская частная торговля. Впервые состоялся их широкомасштабный контакт с западной цивилизацией. Бухара превратилась в протекторат России, и автономия обоих ханств была урезана в нескольких существенных аспектах, хотя в целом Россия продолжала придерживаться политики невмешательства. Катализатором изменений стала Центральноазиатская железная дорога – самый важный элемент развития в регионе после завоевания его русскими. По словам британского государственного деятеля лорда Керзона, сказанным после посещения Центральной Азии в 1888 году, «последний шанс» Бухары «на свободу» от русского контроля был утрачен, когда территорию ханства пересекли железные рельсы. Он же не без некоторого сожаления описал вероятный эффект, который эта железная дорога могла произвести на Центральную Азию: «Сегодняшний день… это чистый лист между страницами старой и новой жизни… [между] эпохой „Тысяча и одной ночи“… [и] жестоким потрясением и бесчувственным филистерством цивилизации XIX века». То, что столь важное изменение должно было произойти таким бессистемным образом, типично для русской политики в Центральной Азии.

По-настоящему Россия утвердилась в Центральной Азии, только когда возникла проблема обеспечения более быстрой связи между русским Туркестаном и сердцем империи. Ташкент находился в 60 днях караванного пути от Оренбурга, хотя специальный курьер мог проделать этот путь вдвое быстрее. Чтобы превратить новые владения России в экономическое преимущество или хотя бы просто успешно защищать их в случае войны с Афганистаном или Британией, необходима была железная дорога. Идея строительства такой дороги обсуждалась с 1854 года, и к 1880-му Петербургу представили более 40 разных проектов, большинство из которых склонялось к маршруту из Оренбурга в Ташкент вдоль Сырдарьи, хотя некоторые выбирали маршрут через плато Усть-Урт или восточнее Красноводска. В 1873 году Фердинанд Лессепс, руководитель строительства Суэцкого канала, обследовал маршрут Оренбург – Ташкент в качестве возможного варианта для своего проекта железной дороги длиной 7000 миль из Кале в Калькутту. Обладая безграничной верой в способность человека покорять природу с помощью своих грандиозных строительных планов, столь характерной для XIX века, Лессепс собирался продлить железную дорогу от Ташкента по крыше Азии либо через Бухару и Афганистан, либо через Коканд и Кашгар до индийской железнодорожной станции Пешавар. Проект Лессепса столкнулся с противодействием британского правительства, которое не собиралось разрушать природные бастионы, защищавшие Индию, и таким образом предоставлять России легкий доступ в этот субконтинент. В свою очередь, Россия отвергла этот план как экономически нецелесообразный.

В середине 1870-х годов идею строительства железной дороги из Оренбурга в Ташкент поддержал генерал фон Кауфман, но безуспешно. В 1879 году были предложены два других маршрута: из залива Цесаревича на северо-востоке Каспийского моря в Хиву и из Оренбурга до северного побережья Аральского моря. Вопрос оставался нерешенным, когда в 1880 году в связи с кампанией против туркмен-текинцев правительство начало строить короткую железную дорогу от каспийского побережья на восток. Через 11 месяцев после захвата Геок-Тепе в декабре 1881 года эта дорога дошла до Кизыл-Арвата, расположенного на полпути до Геок-Тепе. Столкнувшись с тем, что дорога ведет в никуда, а ее стратегическое значение исчезло, ряд русских чиновников предложили продлить ее либо до Амударьи, либо через Мерв и Герат до Кветты в британском Белуджистане. М.Г. Черняев, недавно назначенный генерал-губернатором Туркестана, опасался, что любое продление Закаспийской железной дороги приведет к возрастанию значения Закаспийской области в ущерб Туркестану. В результате он с большой горячностью поддержал альтернативный план строительства железной дороги из Саратова на Волге до Кунграта на севере Хивы. В 1883 году Черняев лично осмотрел другой, более короткий маршрут из Петро-Александровска до Кунграта, а оттуда через плато Усть-Урт до северо-восточной оконечности Каспийского моря, но этот маршрут оказался неподходящим для железной дороги, поскольку выходил на ту часть Каспия, которая ежегодно замерзала с декабря по март и, следовательно, все это время была недоступна для судоходства.

В конце концов соревнование среди нескольких возможных маршрутов завершилось благодаря совершенно постороннему событию – столкновению русских и афганских войск в марте 1885 года у Пенждеха, в результате которого Россия и Британия оказались на грани войны в Центральной Азии. К маю Петербург принял решение продлить Закаспийскую железную дорогу от Кизыл-Арвата на восток, преследуя при этом двойную цель: усилить русские военные позиции в Центральной Азии и обеспечить долгожданное железнодорожное сообщение между Европейской Россией и русским Туркестаном с использованием пароходного сообщения по Каспийскому морю. В декабре 1885 года Центральноазиатская железная дорога дошла до Ашхабада, а в июле следующего года – до Мерва.

Как только было принято решение о строительстве Центральноазиатской железной дороги, стало ясно, что она должна пройти через Бухару, лежавшую на самом прямом маршруте с юга Закаспийской области до Самарканда и Ташкента. В июне 1885 года, всего через месяц после того, как Александр III приказал начать строительство железной дороги, дипломатический чиновник при генерал-губернаторе Туркестана Н.В. Чарыков был послан в Бухару, чтобы заключить с эмиром железнодорожное соглашение. Главная цель Петербурга состояла в том, чтобы добиться от Музаффара сотрудничества, что обещало стать непростой задачей с учетом его долгого сопротивления строительству телеграфной линии всего два года тому назад. Проблема состояла в том, чтобы убедить эмира в полезности и безобидности железной дороги, а также в неизменности намерений России не вмешиваться во внутренние дела ханства. По возможности Музаффара надо было уговорить заплатить за строительство железной дороги на территории Бухары или, по крайней мере, бесплатно передать общественные земли для прохождения железнодорожного полотна и помочь России в приобретении необходимых для строительства частных земель по разумной цене. Помощь бухарского правительства требовалась и для того, чтобы нанять рабочих и купить строительные материалы, хотя поначалу Министерство иностранных дел считало, что моральная поддержка эмира важнее любой материальной помощи, которую он может оказать. Эту материальную помощь следовало строго ограничить, чтобы она не сказалась на благополучии бухарского населения и, таким образом, не настроила его против России.

Несмотря на сопротивление Музаффара, 22 июня Чарыков успешно выполнил свою миссию, эффективно направив беседу с эмиром на то, что железная дорога позволит России лучше защитить Бухару против Афганистана, если Кабул продолжит вести себя враждебно. Чарыков урегулировал все детали с кушбеги, и 25 июня они подписали протокол, согласно которому Бухара соглашалась на строительство железной дороги, оставляя за Россией выбор маршрута; обещала передать бесплатно все общественные земли, необходимые для прохождения полотна дороги и строительства связанных с ней сооружений; содействовать приобретению частных земель по справедливой цене, а также покупке строительных материалов и найму рабочих. 3 декабря 1885 года протокол получил императорскую ратификацию. По просьбе эмира соглашение не было предано огласке, чтобы избежать нежелательной общественной реакции в Бухаре. Кроме того, Музаффар попросил, чтобы железная дорога прошла как минимум в шести милях от столицы, что тоже должно было развеять опасения его подданных. В ответ на свое сотрудничество эмир попросил, чтобы в случае русско-афганской войны Бухаре было позволено вернуть себе афганский Туркестан, утраченный ею четверть века назад. Чарыков передал просьбы Музаффара в Министерство иностранных дел.

Нерешенной оставалась проблема выбора маршрута железной дороги от Мерва до Самарканда. Южный маршрут через Бурдалык и Карши был самым прямым и имел стратегическое преимущество, поскольку проходил вблизи афганской границы. Однако северный маршрут через Чарджоу и столицу эмира больше соответствовал интересам политики и торговли, поскольку открывал доступ к экономическому и политическому сердцу ханства. И Министерство иностранных дел, и генерал-губернатор Розенбах склонялись к северному маршруту, который в конце концов и был одобрен в октябре 1885 года. Железная дорога дошла до Чарджоу в конце 1886 года. Оттуда она протянулась вдоль Амударьи, пересекла Бухару и в мае 1888 года дошла до Самарканда, где остановилась на десятилетие. До Ташкента ее продлили в 1898 году. Несмотря на то что железная дорога была построена и управлялась Военным министерством для выполнения стратегических нужд, ее экономическая полезность вскоре затмила первоначальные цели.

Воцарение Абдул-Ахада

Соглашение о строительстве железной дороги стало последним важным делом Музаффара, поскольку 31 октября 1885 года случилась его давно ожидаемая смерть в возрасте 62 лет. Эмир, как обычно, уехал на лето в Карши, чтобы избежать крайне неприятной и нездоровой погоды, наступавшей в столице в это время года, но тем не менее именно в Карши его настигла эпидемия, вызванная плохой водой и отсутствием гигиены. Уже будучи смертельно больным, Музаффар вернулся в свою резиденцию рядом со столицей. Вечером 30 октября кушбеги Мухаммад и сводный брат эмира диван-беги Астанакул, предвидя неминуемый конец и опасаясь уличных беспорядков и мятежа, когда новость выйдет наружу, перевезли эмира в его дворец в столичной цитадели, где было более безопасно. Там Музаффар и умер. Мухаммад и Астанакул держали смерть эмира в секрете, а тем временем отправили посыльного к официальному наследнику Абдул-Ахаду, который находился в 40 милях от столицы, в Кермине. Абдул-Ахад немедленно выехал в Бухару вместе со своей свитой. Через 11 миль пути ему посчастливилось нагнать генерал-лейтенанта М.Н. Анненкова, руководившего строительством Центральноазиатской железной дороги, который возвращался из Ташкента в Мерв с последними планами по строительству. Анненков сопроводил Абдул-Ахада в Бухару, продемонстрировав тем самым, что Россия поддерживает наследника. 1 ноября Абдул-Ахад въехал в столицу, и через три дня его короновали.

Известия о смерти Музаффара и коронации Абдул-Ахада дошли до Ташкента из Бухары по телеграфу 1 ноября. Чарыков быстро организовал получение от Министерства иностранных дел приказа, на такой случай заблаговременно утвержденного императором. Приказ предписывал генерал-губернатору немедленно признать Абдул-Ахада и содействовать ему всеми доступными средствами. Губернатору Сырдарьинской области генералу Н.И. Гродекову, исполнявшему обязанности генерал-губернатора на время отсутствия Розенбаха, оставалось только подчиниться, хотя он был одним из тех, кто ратовал за аннексию Бухары. Новому эмиру послали поздравительную телеграмму; войска в Самарканде привели в состояние боеготовности, чтобы при необходимости выступить в Бухару; военные разведчики были отправлены в Гиссар, Шахрисабз и Карши, чтобы сообщить о ситуации; к Абдул-Ахаду направили официальное посольство. Но военные приготовления русских оказались не нужны, поскольку новый эмир с самого начала уверенно взял ситуацию в руки. Он лишил постов двух своих братьев, беков Гиссара и Чарджоу, которых заподозрил в сговоре с Абдул-Маликом, выдал замуж бездетных жен претендента на трон и отправил в тюрьму двух других его жен вместе с их отпрысками.

Благодаря предосторожностям бухарских и русских властей Бухара успешно пережила переход к новому правлению, которое, как давно предсказывали многие наблюдатели, стало прелюдией к ликвидации ханства и аннексии его Россией. Абдул-Ахад спокойно воцарился на троне отца, отчасти благодаря предварительному согласию России и своевременной демонстрации ее поддержки.

Русские политические агентства

Решение Петербурга провести Центральноазиатскую железную дорогу через Бухару в Самарканд в конце концов разрешило разногласия между Министерством иностранных дел и Ташкентом по поводу учреждения поста политического агента при дворе эмира. Огромное количество вопросов, которые неизбежно должны были возникнуть по ходу строительства железной дороги и, как следствие, наплыва в ханство непредсказуемого числа русских подданных, требовало присутствия постоянного представителя для принятия немедленных действий на месте. Таким образом, Министерство иностранных дел добилось своего. На основании статьи 16 договора 1873 года 12 ноября 1885 года в Бухаре было учреждено Российское императорское политическое агентство, подчиненное Министерству иностранных дел. К работе оно приступило 1 января 1886 года. Тем же самым указом с параллельным вычетом 5500 рублей из бюджета генерал-губернатора, последний лишался права обмениваться посольствами с эмиром, а также ликвидировался пост дипломатического чиновника в Ташкенте. Однако в 1894 году этот пост был восстановлен.

Несмотря на победу Министерства иностранных дел, поражение Ташкента не было полным, так как учреждение политического агентства открывало новый официальный канал связи между Россией и Бухарой, не закрывая первоначальный канал. Поскольку политический агент являлся членом российского дипломатического корпуса, кем-то большим, чем консул, но меньшим, чем посол в суверенном государстве, он отвечал перед Министерством иностранных дел. Таким образом, на деле Абдул-Ахад имел прямые отношения с императорским правительством, которых так долго и безуспешно добивался его отец. Вместе с тем право генерал-губернатора Туркестана поддерживать отношения с соседними ханствами никогда не отменялось. Напротив, временное положение 1890 года, которым учреждалась автономия Закаспийской области, специально подтверждало юрисдикцию генерал-губернатора Туркестана над всеми отношениями с эмиром Бухары и ханом Хивы. Однако с 1885 года Ташкент действовал скорее через политическое агентство, чем с помощью чрезвычайных посольств в Бухару. Формирование русских поселений в ханстве в конце 1880-х фактически расширило полномочия генерал-губернатора в Бухаре.

Устанавливая прямые отношения между Министерством иностранных дел и Бухарой без отмены генерал-губернаторской юрисдикции в этой сфере, Россия возлагала на политического агента двойную ответственность и перед Ташкентом, и перед Петербургом. В 1893 году генерал-губернатора даже уполномочили приглашать политического агента для участия в советах, где решались вопросы, касавшиеся Бухары. Такая двойная ответственность делала положение политического агента особенно сложным из-за традиционных различий во взглядах на политику в отношении Бухары между Ташкентом и Министерством иностранных дел. Пользуясь таким пересечением полномочий органов российской власти, Абдул-Ахад получал большую независимость от Ташкента.

По мере того как возрастала активность русских в Бухаре, расширялись и функции политического агента. К его первоначальным дипломатическим и консульским обязанностям добавилась весьма обременительная административная и юридическая работа. Он не только вел дела с бухарскими властями и собирал разведывательную информацию о ситуации в Бухаре и Афганистане, но и внимательно следил за действиями эмира, служил фактическим автором официальной переписки эмира с императорской семьей и правительством и давал эмиру советы по поводу представления русских к бухарским наградам. Он защищал интересы русских подданных как в личном плане, так и в вопросах собственности, договорных прав и торговли, выдавал визы и паспорта и исполнял роль хозяина для иностранных визитеров. Он действовал как верховная власть, начальник полиции и цензор в русских поселениях; как следователь и судья в судебных делах с участием русских и как нотариус при регистрации земельных приобретений русских подданных. Одним из признаков расширения круга задач политического агентства стало увеличение его штата. Поначалу агентство состояло только из политического агента и единственного переводчика. В феврале 1888 года к ним добавился еще один служащий, исполнявший обязанности секретаря и второго переводчика. Третьего сотрудника, просто переводчика, добавили в августе 1892 года. С появлением в 1901 году доктора и два года спустя еще одного переводчика штат вырос до пяти человек, каким и оставался до 1917 года.

Первым политическим агентом стал Н.В. Чарыков, карьерный дипломат, который с октября 1883 года имел опыт работы в Центральной Азии как дипломатический чиновник при генерал-губернаторе Туркестана. Чарыков впервые побывал в Бухаре осенью 1884 года, когда отвозил эмиру рекомендательное письмо генерала Розенбаха. По пути в столицу Музаффара Чарыков посетил Абдул-Ахада в Кермине и передал ему заверения, что Россия поддержит его на троне после смерти отца. Вторая поездка Чарыкова состоялась в июне 1885 года в связи с переговорами о строительстве железной дороги, во время которых он также оказывал давление на кушбеги по поводу запрета рабства и закрытия печально известной подземной тюрьмы в Бухаре. В третий раз Чарыков посетил ханство в ноябре 1885 года как участник посольства, отправленного из Ташкента, чтобы поздравить Абдул-Ахада с наследованием трона и продемонстрировать русскую поддержку нового эмира.

Первая задача Чарыкова на посту политического агента состояла в том, чтобы облегчить строительство Центральноазиатской железной дороги на территории Бухары. Когда он принял свое новое назначение в январе 1886 года, рельсы еще не дошли до Мерва, но к концу года они добрались до Амударьи и Чарджоу. Одной из его наиболее важных функций в том году был надзор и нотариальное оформление отчуждения земель там, где они требовались для прохождения дороги и потому передавались русским властям. Некоторые из этих земель были дарованы эмиром, но большая часть покупалась у частных владельцев, которые отказывались брать бумажные рубли и которым приходилось платить серебром, доставлявшимся для этой цели из Гамбурга. В течение 1886 года русские инженеры и солдаты активно работали в ханстве, осматривая полосу отчуждения и собирая сведения об экономике тех частей страны, через которые должна была пройти железная дорога. Сбор этих сведений вызвал подозрение у местных жителей, опасавшихся, что Россия собирается захватить их земли. В ноябре 1886 года толпы вооруженных крестьян остановили инженеров и не позволили им выполнять свою работу. Генерал-губернатор Розенбах приготовился принять меры для защиты русских прав согласно договоренности о железной дороге. 29 ноября он сообщил военному министру и министру иностранных дел, что предлагает в случае возникновения беспорядков двинуть на ханство три батальона пехоты и пять казачьих эскадронов из Самарканда. Министр иностранных дел по согласованию с императором высказался против плана Розенбаха, как неоправданного. 1 декабря железнодорожная станция Чарджоу была открыта без происшествий. Согласно предписанию И.А. Зиновьева, начальника Азиатского департамента Министерства иностранных дел, Чарыков лично предупредил Абдул-Ахада об опасности, которой может подвергнуться он сам и вся его страна в случае антирусских выступлений, возглавляемых религиозными фанатиками. В дальнейшем проблем не возникало. Железная дорога прошла в восьми милях южнее столицы, несмотря на настроения населения, называвшего локомотив Арба-и Шайтан (повозка Сатаны). Тем не менее в течение года или двух бухарцы изменили свое мнение и стали с большим удовольствием ездить на поездах. К 1898 году Абдул-Ахад счел возможным заплатить полную стоимость (500 000 руб.) за прокладку ветки, соединившей его столицу с железной дорогой. Ветка была построена в 1900–1901 годах, и вся прибыль от ее работы пошла эмиру.

Вопреки статье 16 договора 1873 года, которая постанавливала, что «русский полномочный представитель в Бухаре… будет жить в доме и за счет русского правительства», с 1886 по 1891 год политическое агентство было расквартировано и содержалось за счет эмира. Согласно бухарскому этикету, все иностранцы, находившиеся в ханстве по официальным делам, являлись гостями эмира. Абдул-Ахад выделил агентству большой дом местной постройки с участком, обнесенным забором, и снабдил его штат, включая охрану из 20 уральских казаков, едой, прислугой и лошадьми. Кроме того, эмир приставил к агентству местного чиновника, который должен был жить во дворе дома, где он целый день сидел и следил за всеми, кто входил и выходил из двора, включая самих русских. Только через пять лет агентство смогло избавиться от этих ограничений. В 1891 году оно переехало на новую квартиру в русском поселении Новая Бухара, которое выросло к югу от столицы вокруг железнодорожной станции. Там агентство разместилось на русской земле, а не в гостях у эмира, что больше соответствовало достоинству бухарского сюзерена и защитника, даже несмотря на то, что некий русский визитер сообщал, что Абдул-Ахад внес 100 000 рублей в строительство нового дома для агентства.

Англо-русские трения и граница по Амударье, 1885–1888 гг

Затянувшийся кризис в англо-русских отношениях, который начался в 1885 году, подтолкнув тем самым строительство Центральноазиатской железной дороги и косвенно учреждение политического агентства в Бухаре, продолжал оказывать свое влияние на ханство и во второй половине 1880-х годов. Даже после того, как на трон сел Абдул-Ахад, Ташкент по-прежнему проявлял беспокойство по поводу британского вмешательства в пользу Абдул-Малика. В декабре 1885 года русское пограничное командование сообщало в Самарканд, что в Каратегине ходят слухи о тайном сборе повстанцев Абдул-Малика, Сари-хана (изгнанного в 1869 г. бека Куляба) и других принцев, изгнанных из Кохистана и Коканда и стремившихся вернуть свои утраченные владения. В мае 1886 года губернатор Ферганской области предупредил Ташкент, что в Шугнане концентрируются афганские войска и ходят слухи о военном совете в Калькутте с участием британского вице-короля, эмира Афганистана, Абдул-Малика и Абдул-Карима (претендента на власть в Коканде). Предполагалось, совет принял решение об использовании британской и афганской помощи для приведения к власти в Бухаре Абдул-Малика, а в Коканде – Абдул-Карима. Кроме того, до Ташкента дошли слухи о передвижении британских войск в Бадахшане в направлении верховий Амударьи. Наконец, в июле 1888 года бухарский купец из бекства Гиссар известил чиновника русской пограничной службы, что Абдул-Малик и сын Сари-хана взяли Куляб, о чем было без промедления доложено в Самарканд и Ташкент. Несмотря на то что эти слухи были сильно преувеличены, а часто совершенно необоснованны, Россия не могла себе позволить игнорировать их, поскольку британские интриги в этот период повышенной международной напряженности вызывали большие опасения.

Россия не просто приняла во внимание признаки того, что британцы поддерживают центральноазиатских самозванцев. Во время обострения англ о-русского кризиса, последовавшего за инцидентом в Пенджехе и продлившегося до августа 1885 года, было решено повторить военные демонстрации 1878 года. В рамках подготовки к возможным действиям в Северном Афганистане войска из русского Туркестана двинулись в сторону Амударьи. От Музаффара было получено согласие на строительство моста где-то между Керки и Патта-Гиссар, а из флотилии на Аральском море реквизировали пароход «Ташкент», который перевели в Амударью. Осенью 1885 года напряженность спала. Угроза войны между Россией и Британией уступила место затянувшемуся кризису вокруг Афганистана и Болгарии, который продлился до начала 1888 года. Русские военные отказались от вооруженной демонстрации на границе с Афганистаном и переключились на создание сильной военной позиции на Амударье.

В начале 1886 года Абдул-Ахад написал генерал-губернатору Розенбаху, сетуя, что Бухара под угрозой, поскольку британцы вооружают и обучают афганские войска. Розенбах повторил свое предложение защитить Бухару с помощью размещения постоянного русского гарнизона и по одному батальону в Чарджоу и Керки. Недавно назначенный политическим агентом в Бухаре Чарыков провел переговоры с эмиром, который согласился на предложение Розенбаха, но взамен попросил, чтобы ему прислали в подарок 12 000 винтовок Бердана. В июле 1886 года русские гарнизоны появились в Чарджоу, и эмиру была отправлена 1000 винтовок. Абдул-Ахад, видимо, не был полностью удовлетворен такой сделкой, потому что 18 ноября Чарыков телеграфировал в Ташкент с просьбой прислать еще 1000 винтовок для эмира (получил он их или нет, осталось неизвестным). 28 октября Военное министерство одобрило размещение гарнизона в Чарджоу и Керки, ссылаясь на необходимость укрепления позиций России в Центральной Азии, чтобы противодействовать интригам Британии в Афганистане, защитить Бухару от угрозы нападения со стороны афганского Туркестана, а также нейтрализовать британскую политику в Азии и на Ближнем Востоке. В начале 1887 года силами ссыльных бухарцев была проложена дорога из Чарджоу в Керки вдоль левого берега Амударьи. Русским она не стоила ничего, и в мае 1887 года в Керки разместился русский гарнизон.

В 1886 году исполняющий обязанности генерал-губернатора генерал Анненков отказался от идеи строительства моста в среднем течении Амударьи в пользу создания на реке постоянной флотилии из двух быстроходных пароходов под контролем генерал-губернатора Туркестана. Флотилия была бы гораздо менее уязвима для нападения, чем мост длиной в три четверти мили. Кроме того, пароходы можно было бы использовать для поддержания связи и снабжения будущего гарнизона в Керки. Несмотря на то что по договору 1873 года Россия получила единоличный контроль над судоходством по участку Амударьи, являвшемуся русско-хивинской границей, а также право свободного прохода по бухарскому участку реки, она прекратила дальнейшие изыскания на Амударье и не пыталась организовать там регулярную навигацию. На фоне не спадающей напряженности между Россией и Британией предложения Гродекова и Анненкова были одобрены, и в конце лета 1887 года два парохода, оснащенные боевыми орудиями, прибыли в Чарджоу по железной дороге. К ноябрю 1887 года они были собраны и спущены на воду и следующей весной начали ходить по реке, используя в качестве опорной базы Чарджоу. С этого времени все девять месяцев, которые река была свободна ото льда, Амударьинская флотилия курсировала между Петро-Александровском и Керки, расположенных на расстоянии 375 миль, и служила линией связи и поставок между этими удаленными аванпостами империи и железнодорожной станцией в Чарджоу. Благодаря этой флотилии отпала необходимость в дороге Чарджоу – Керки, она перестала использоваться и пришла в запустение.

Усиление русской военной позиции на Амударье доказало свою полезность летом 1888 года, когда в Афганистане вспыхнуло восстание Исхак-хана, правителя афганского Туркестана и двоюродного брата эмира Абдуррахмана. В ожидании исхода восстания, которое в случае свержения Абдуррахмана могло иметь серьезные последствия для Британии, Россия увеличила свой гарнизон в Керки. Через несколько месяцев восстание было подавлено, Исхак-хан и многие афганские узбеки бежали через Амударью в Бухару, а сам Исхак-хан нашел убежище сначала в Карши, а затем в Самарканде. После окончания восстания русский гарнизон в Керки сократили с четырех до трех батальонов. Гарнизон в Чарджоу в то время состоял из двух батальонов.

С 1885 по 1888 год граница по Амударье была сценой постоянных мелких стычек между Бухарой и Афганистаном. В конце 1885 года некие бухарские туркмены совершили набег на афганскую границу и угнали несколько отар овец. По настоянию британцев Россия убедила власти эмира добиться возвращения украденных овец. Несколько раз афганские войска вторгались в левобережный Дарваз и переходили Амударью в Кулябе. В январе 1887 года из Бухары в русский Туркестан пришло сообщение, что Абдуррахман готовится провести кампанию к северу от реки. Однако мир удалось сохранить, и самым важным результатом затянувшейся англ о-русской напряженности в Центральной Азии после демаркации русско-афганской границы стало усиление русского военного присутствия в Бухаре.

Русские поселения

Вслед за землемерами, предварявшими строительство железной дороги, но еще до его окончания в Бухаре появились частные русские коммерсанты. Производители русского текстиля, искавшие новые источники сырья, сразу оценили полезность железной дороги, позволявшей быстро и дешево доставлять хлопок из Центральной Азии на русский рынок, а также политического агентства, защищавшего их деятельность. Несколько таких фирм выступили с предложением купить неиспользуемые бухарские государственные земли, расположенные в бекстве Чарджоу по берегам Амударьи, чтобы использовать их для выращивания американского хлопка. Хотя статья 12 договора 1873 года давала России право приобретать недвижимость в Бухаре, до сих пор от этого положения не было никакой пользы. Связанное обязательством поддерживать в стране власть эмира, имперское правительство столкнулось с проблемой совмещения частных интересов своих подданных с интересами русского государства. В 1886 году Абдул-Ахад под зорким присмотром и руководством политического агента передал русским фирмам искомые земли на привлекательных условиях в плане налогообложения, но с соблюдением интересов Бухары. Бухара сохраняла неограниченный доступ и использование пешеходных дорог, идущих вдоль берега Амударьи; новые владельцы и арендаторы несли ответственность за любые убытки, понесенные их соседями-бухарцами в результате строительства дамб или изменения направления каналов, идущих от реки; русским землевладельцам запрещалось отчуждать или закладывать свои наделы. Это положение гарантировало, что земля действительно будет использована для выращивания хлопка.

Условия получения таких наделов послужили основой для разработки общих правил приобретения и управления русскими подданными земель в Бухаре. В письме от 12 января 1887 года генерал-губернатору Розенбаху министр иностранных дел Гире настаивал на необходимости широкой огласки правил, которые отвечали бы политической заинтересованности России в сохранении власти эмира и убедили его, что русское правительство, не имея намерений вмешиваться во внутренние дела ханства, желает защитить его права и права его подданных. Отдельно касаясь приобретения русскими земель в бекстве Чарджоу, Гире оговаривал, что роль политического агента в таких делах «ни в коем случае не должна носить характер давления, что полностью противоречило бы отношениям, установленным между нами и Бухарой, а также правам эмира как законного собственника этой территории».

В марте 1887 года Чарыков разработал требуемые правила, и они были одобрены генерал-губернатором. Правила оставляли договоренности о передаче земли на волю личной инициативы русских подданных, но политический агент обязан был надзирать за всеми договорами, чтобы обеспечить их соответствие заинтересованности России в поддержании статус-кво в ханстве. Политическому агенту следовало быть особенно осторожным при одобрении покупок уже орошаемой и культивируемой земли, чтобы избежать увеличения числа безземельных крестьян, что могло бы иметь нежелательные последствия для политической и экономической стабильности страны. Согласно Чарыкову, «русские подданные могут найти достаточно способов применения своих капиталов и навыков в культивации ныне неиспользуемых земель». Другой особенностью русской политики в отношении покупки земли было то, что преимущество отдавалось приобретению ограниченного числа больших участков, а не большого числа маленьких. Мелкие владения было труднее держать под надзором и контролем, и в то же время их владельцы, имея меньше денег, считались менее надежными в плане гарантий постоянства и успешности и имели больше шансов порождать мелкие проблемы с соседним местным населением.

Еще более важным, чем появление русских предпринимателей от сельского хозяйства, было возникновение первого русского городского поселения в окрестностях железнодорожной станции Чарджоу. Сама станция, а также временные жилища для бригад строителей и постоянные казармы для русского гарнизона были построены в 1886 году. В течение следующего года после обнародования правил приобретения земли началось строительство складов и других коммерческих и промышленных сооружений и частных домов.

В 1887 году генерал Анненков и Чарыков выбрали место для железнодорожной станции Бухара в восьми милях южнее столицы, где вскоре возникло другое русское поселение, названное Новая Бухара из-за близости к политическому и экономическому сердцу страны.

Русское правительство быстро увидело необходимость подчинить русские поселения в Чарджоу и Новой Бухаре правилам, контролирующим их рост и управление, чтобы избежать неприятных трений с Бухарой, которые могли распространиться неконтролируемым образом, а также гарантировать, что интересы самой России – железная дорога, расквартирование гарнизона и флотилия – не пострадают от бесконтрольных действий частных лиц. Задача России состояла в том, чтобы обеспечить контроль над нарождающимися поселениями без видимого ослабления власти эмира над своей территорией. В начале 1888 года Петербург решил последовать примеру соглашений по поводу телеграфной линии и железной дороги и заключить с Абдул-Ахадом новое соглашение о русских поселениях. Министерство иностранных дел подготовило соответствующие статьи, генерал-губернатору было поручено провести переговоры с бухарскими властями, и в июне 1888 года Чарыкова обязали добиться одобрения эмира.

Получение согласия эмира на подписание нового соглашения оказалось не простой формальностью. Интересы Абул-Ахада на переговорах с Чарыковым представлял Астанакул-инак, который только что стал закятчи-каланом и, кроме того, был внуком кушбеги. Он прямо заявил: «Заключение нового соглашения очень расстраивает эмира. Разговоры о строительстве телеграфа в Бухаре продолжались три года, и в конце концов покойный отец Его Высокостепенство был вынужден, почти насильно, принять предложенное ему соглашение по этому вопросу, которому настойчиво сопротивлялись его подданные. Покойный эмир заключил также соглашение относительно строительства железной дороги, проходящей по территории Бухары. Но этот вопрос решился благополучно, к всеобщему удовлетворению… Эмир надеялся, что после этого никаких новых требований к нему не возникнет. Но теперь возник тяжелый и сложный вопрос о поселениях. Более того, не последуют ли за этим новые соглашения? Если люди узнают, что эмир заключил очередное соглашение, его власть в глазах подданных в конце концов пошатнется, а его сговорчивость, проистекающая из дружеского расположения к русским, будет интерпретироваться его народом как доказательство его беспомощности и полного подчинения». Чарыков холодно ответил, что предлагаемое соглашение просто развивает определенные положения договора 1873 года и соглашения о железной дороге 1885-го. Он настаивал, что для России единственная цель подписания этого соглашения состоит в том, чтобы, действуя в дружеском согласии с эмиром и его правительством, избежать возможных проблем в будущем. Ответ Абдул-Ахада показал, что новый эмир ничем не отличается от своего покойного отца в стремлении извлечь выгоду из желания России поддержать его власть над подданными. Он повторил Чарыкову все аргументы, которые перед этим использовал Астанакул, и добавил: «У меня есть друзья, но много и врагов. Здесь есть муллы и другие люди, которые не расположены ко мне. Мои подданные не поймут моего согласия. Они истолкуют его во вред моей власти. Я один. Что мне делать?»

Чарыкова не тронула эта мольба, он повторил уверения, которые за день до этого давал Астанакулу, и напомнил эмиру, что тот уже получил доказательства симпатии и дружеских намерений императора и генерал-губернатора. Столкнувшись с настойчивостью России, Бухаре снова не оставалось ничего, кроме как капитулировать. 23 июня Чарыков и Астанакул-инак поставили свои подписи под протоколом, в котором значился дословный текст из проекта Министерства иностранных дел. Как и в случае соглашения о железной дороге, Абдул-Ахад попросил не предавать соглашение гласности, чтобы избежать проблем с подданными. 30 июня в политическом агентстве многие русские, включая достаточно большое число крупных фирм, получили наделы на территории поселений в Чарджоу и Новой Бухаре.

Протокол, который был ратифицирован Александром III 28 августа 1888 года, предполагал, что два существующих русских поселения, равно как и любые другие, которые могут потребоваться в будущем, должны иметь четкие границы и быть поделены на участки по соглашению между генерал-губернатором и эмиром. Помимо этого генерал-губернатор и эмир должны разработать подробные правила по поводу планировки улиц, строительных норм, снабжения водой, полиции, гигиены и налогов на недвижимость, необходимые для оплаты муниципальных услуг. Для приобретения земли в этих поселениях как русскими, так и бухарцами требовалось одобрение политического агента и бухарских властей. Были установлены ограничения по размеру для индивидуальных владений, а выдача разрешений на строительство входила в обязанности политического агента.

Поскольку проект детальных правил, требуемых по протоколу, уже был разработан в Ташкенте и приложен к соглашению в виде дополнения, согласие эмира являлось простой формальностью. В целом эти правила сводились к фактическому контролю России над русскими поселениями в Бухаре, а власть эмира сводилась к символическому представительству. Поселения подчинялись генерал-губернатору Туркестана, в роли заместителя которого выступал политический агент, и на них распространялись законы и административные правила русского Туркестана. Во многих аспектах русские поселения в Бухаре походили на уезды в генерал-губернаторстве, а все вместе представляли собой административную единицу, напоминающую область с политическим агентом в роли губернатора, отвечавшего перед генерал-губернатором. Местная администрация Новой Бухары находилась в руках гражданского чиновника, назначаемого генерал-губернатором и консультативным советом. Совет состоял из местного русского жителя, выбранного губернатором, политического агента, муниципального архитектора и представителя бухарских властей. В Чарджоу роль главы муниципальной администрации исполнял начальник гарнизона, которому помогал консультативный совет, как и в Новой Бухаре, но без муниципального архитектора, которого в Чарджоу не было. Муниципальная администрация отвечала за частное строительство, общественные работы, гигиену, общественное здоровье, налоги на содержание общественных служб и полиции. В Новой Бухаре генерал-губернатор отдельно назначал начальника полиции, в то же время в Чарджоу этот пост тоже занимал начальник гарнизона.

Русские поселения быстро росли. Чарджоу, как место размещения рабочих и железнодорожных мастерских, база Амударьинской флотилии и перекресток дорог с севера на юг вдоль реки и с востока на запад вдоль железной дороги, было самым крупным поселением. Его численность выросла с 2500 в 1893 году до 8000 в 1910-м и до 15 000 накануне Первой мировой войны. Хотя с коммерческой точки зрения Новая Бухара была важнее Чарджоу, промышленно и политически она росла медленней, достигнув по численности населения 1000 человек в 1891 году, 3000 – в 1910-м и 12 000 – в 1917-м. В третьем поселении, появившемся в конце 1880-х годов в окрестностях железнодорожной станции Керки, в 1891 году жили всего 137 гражданских людей, но к 1910 году общая численность населения достигла 5000 человек, включая гарнизон. В 1897 году русский гарнизон был размещен в Термезе в 130 милях выше Керки по течению, где через три года на 38 квадратных милях земли, переданных эмиром по запросу России, были построены русская крепость и поселение. В годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне, общая численность поселения в Термезе составляла от 6000 до 7000 человек, из которых более трети составляли гражданские. В Керки и Термезе, как и в Чарджоу, муниципальное управление возглавляли начальники гарнизона. Новая Бухара была единственным поселением с гражданским главой местной администрации.

Политика обеспечения привилегий для русских в Бухаре, одновременно с этим регулирующая их деятельность, с тем чтобы минимизировать трения с местной властью и, таким образом, защитить жизненно важные интересы Петербурга, подразумевала также регулирование торговли спиртными напитками. В Бухаре, как и во всех мусульманских странах, производство, продажа и употребление крепких напитков было строго запрещено. Однако русский военный и гражданский персонал, который селился в ханстве с 1886 года, привозил с собой и сильную жажду, и способы утолить ее. Чтобы решить проблему, Чарыков разработал и отправил в Министерство иностранных дел свод правил, 25 июня 1889 года получивший одобрение императора. Продажа алкогольных напитков разрешалась только в русских поселениях, на железнодорожных станциях, в вагонах-ресторанах и среди подразделений русских войск в Бухаре. Заниматься этой торговлей могли только русские, имеющие разрешительные документы согласно законам генерал-губернаторства. В этой торговле запрещалось участвовать мусульманам и центральноазиатским евреям, которым также было запрещено продавать или передавать крепкие напитки. Законы ханства запрещали иметь винокурни, а управлять виноградниками российским подданным позволялось только с одобрения как русских, так и бухарских властей.

Русская юрисдикция и экстерриториальность

Беспрецедентный наплыв русских в Бухару с началом строительства железной дороги ставил перед властями империи не только административные, но и юридические проблемы. Из-за огромного всплеска активности русских частных лиц практика, принятая с 1873 года, согласно которой русские, обвиненные в уголовных преступлениях, совершенных в Бухаре, подлежали экстрадиции, а гражданские дела передавались в бухарские суды, стала нецелесообразной. Для уголовных дел требовался более быстрый, чем экстрадиция, способ ведения, а в случае гражданских дел русские не могли рассчитывать на справедливое – в их понимании – решение в судах, подвергавших немусульман дискриминации и совершенно чуждых духу и практике судов в России и на Западе.

Как официальный представитель России в Бухаре политический агент являлся очевидным инструментом юридической власти над своими соотечественниками. 20 мая 1886 года в течение пяти месяцев после открытия политического агентства министр иностранных дел Гире с одобрения императора наделил политического агента полным правом вести уголовные дела русских в Бухаре по образцу российской консульской юрисдикции в Персии и Турции. Однако, поскольку в статьях российского Уголовного кодекса не значилось, что его юрисдикция распространяется на Бухару, положение политического агента оставалось двойственным. Министры иностранных дел и юстиции решили эту проблему с помощью предложения, вступившего в законную силу 27 мая 1887 года. До окончательного определения юридических обязанностей политического агента ему предоставлялась юрисдикция над всеми преступлениями и правонарушениями, совершенными русскими в Бухаре. Он должен был действовать как мировой судья, судья и прокурор на основании власти, данной законом мировым судьям, судьям и прокурорам в уездах русского Туркестана и Самаркандской области.

В начале следующего года Чарыков поднял вопрос о гражданском судопроизводстве, утверждая, что «нужда русских подданных в таком судопроизводстве постоянно растет, а ее отсутствие порождает безнаказанность и бесчинства». Как следствие, 11 мая 1888 года гражданские дела между русскими, проживавшими в Бухаре, были отнесены к юрисдикции политического агента, который при рассмотрении таких дел должен был руководствоваться правилами, установленными для мировых судей генерал-губернаторства. Его решения могли быть оспорены в суде Самаркандской области. Также политический агент должен был исполнять функции мирового судьи в делах о завещании и опеке.

Через несколько месяцев Чарыков понял, что обязанности прокурора и судьи в сочетании с другими его функциями, такими как дипломатический представитель, нотариус, главный управляющий русскими поселениями, выходят за пределы его возможностей. Торжественное открытие движения по Центральноазиатской железной дороге до Самарканда в мае 1888 года тоже вызвало рост судебных процессов с участием русских. Чарыков начал настаивать, чтобы генерал-губернатор Розенбах назначил кого-нибудь из своего юридического департамента для временного исполнения юридических функций политического агента, утверждая, что из-за обилия юридической работы застопорилось исполнение всех остальных его обязанностей. Розенбах ответил, что не в силах помочь, поскольку его юридический департамент подчиняется Министерству юстиции. В конце концов Чарыков предложил Ташкенту учредить должность мирового судьи в Чарджоу и передать ему юридические функции политического агента за исключением дел, касающихся бухарских властей, которые должны остаться в ведении политического агента. В октябре Розенбах переслал предложение Чарыкова министру юстиции.

Результатом усилий Чарыкова стал закон от 9 мая 1889 года, учреждавший должность мирового судьи в русском поселении в Чарджоу. В юрисдикцию этого судьи, подчинявшемуся суду Самаркандской области, входили «все уголовные преступления и правонарушения, совершенные русскими подданными в ханстве Бухара, и все гражданские дела между русскими подданными, живущими в этом ханстве». В его обязанности входило расследование преступлений, жертвами которых были русские, а личность виновной стороны оставалась неизвестной. Если в ходе расследования выяснялось, что виновным являлся местный житель, дело передавалось политическому агенту для разбирательства в бухарских судах. Дела о завещаниях и опеке тоже отходили к мировому судье. Новый закон передавал ему все юридические функции политического агента без расширения сферы русской юрисдикции в Бухаре. Таким образом, уголовные преступления, совершенные бухарцами в отношении русских, оставались в юрисдикции бухарских судов.

Вопрос оставался нерешенным почти четыре года, пока закон от 15 марта 1893 года не расширил юрисдикцию мирового судьи и вновь не наделил политического агента юридическими функциями. Гражданские дела между русскими и бухарцами были впервые выведены из юрисдикции Бухары. Те дела, где русские как отдельно, так и вместе с местными жителями выступали ответчиками, передавались мировому судье. Те, где ответчиками выступали местные жители, передавались политическому агенту. Политический агент получал право выступать в роли арбитра в гражданских делах между русскими и бухарцами, если обе стороны желали этого и соглашались подчиниться его решению. Преступления и правонарушения, совершенные бухарцами против русских, тоже были выведены из юрисдикции бухарских судов, и политического агента уполномочили вести расследование и судопроизводство по этим делам, хотя делать это полагалось по местным законам и в соответствии с местными обычаями. Наконец, новый закон предоставлял нерусским христианам, проживавшим в Бухаре, те же законные права и обязанности, как русским подданным, в то время как со всеми иностранцами-нехристианами обходились как с подданными Бухары. Закон 1893 года ознаменовал кульминацию уверенного и быстрого процесса расширения русской юрисдикции в Бухаре. Теперь все юридические действия с участием русских любого достоинства проводились, согласно законам России, русским судьей, которым почти во всех случаях был мировой судья. Только те уголовные и гражданские дела, где потерпевшим или истцом был русский, а ответчиком – бухарец, оставались в ведении политического агента, поскольку такие дела потенциально влияли на русско-бухарские отношения и, таким образом, имели политическое значение. После 1893 года в отношении русской юрисдикции были сделаны лишь небольшие дополнения, как те, что вступили в силу 30 мая 1894 года, когда гражданские дела между недавно открывшимся бухарским отделением государственного банка и частными лицами были переданы мировому судье.

Расширенная юрисдикция России и растущее число русских в ханстве привели к быстрому развитию русской судебной системы в Бухаре. 29 ноября 1893 года Петербург приказал перевести мирового судью из Чарджоу в Новую Бухару – центр русской коммерческой и промышленной деятельности. 15 января 1896 года в юрисдикцию мирового судьи передали преступления и правонарушения, совершенные в Бухаре в отношении собственности и доходов российского казначейства. Кроме того, ему были приданы два помощника, чтобы помочь ему справляться с растущим количеством судебных разбирательств. По мере роста потребностей русских поселений создавались дополнительные судейские должности. К 1907 году имелось двое судей в Новой Бухаре и один в Чарджоу. Четвертая судейская должность появилась в 1909 году в Керки, чтобы обслуживать этот город и Термез. В этот период суд Самаркандского округа два раза в год проводил сессии в Новой Бухаре и Чарджоу и один раз в Керки и Термезе. Каждая сессия длилась по меньшей мере три недели.

В соответствии с политикой правительства русские суды в Бухаре усердно защищали интересы местных жителей. Перед тем как в ханстве была учреждена первая должность мирового судьи, на Чарыкова поступали жалобы от русских за его излишнюю беспристрастность. Через десять лет два англичанина, посетившие Бухару, сообщали, что русские суды так популярны у бухарцев, что они часто проделывают долгий путь, чтобы их дела рассматривались русским судом, а не их собственными казнями.

Другой стороной проблемы русской юрисдикции в Бухаре был юридический статус бухарцев в русском Туркестане. В 1883 году комиссия Тирса обнаружила отсутствие единообразия в этом вопросе в практике уездных судов генерал-губернаторства. Некоторые судьи считали, что бухарцев и хивинцев следует судить местными судами, учрежденными для мусульман, но большинство считало, что бухарцев и хивинцев должны судить обычные русские суды. Такая точка зрения порождала проблему, поскольку некоторые преступления, подлежащие наказанию по мусульманским законам, не признавались таковыми согласно русскому Уголовному кодексу. Тирс советовал, чтобы с бухарскими, хивинскими и афганскими подданными обходились как с русскими мусульманами и оставляли в юрисдикции местных судов. В 1886 году это предложение включили в статью 211 «Положения об управлении Туркестанским краем», которая гласила: «Правила юрисдикции над оседлыми местными жителями применяются также к жителям соседних ханств, находящимся в Туркестанском крае (на момент совершения преступления. – Пер.)». Через два года было сделано исключение для бухарцев и хивинцев, находящихся на территории кочевых племен, поскольку у кочевников есть собственные суды, традиционные законы которых отличаются от законов шариата. Закон от 17 мая 1888 года постановлял, что на территориях русского Туркестана, где нет оседлого местного населения и, следовательно, не существует местных судов, бухарцы и хивинцы находились в юрисдикции русских мировых судей и областных судов.

Генерал-губернатор обладал общей юрисдикцией над бухарцами и хивинцами, как и над другими инородцами, чье присутствие в русском Туркестане он считал вредным или просто нежелательным. 24 марта 1892 года он получил право выдворять таких людей с русской территории. Более того, 16 сентября 1900 года в директиве областным губернаторам генерал-губернатор уполномочил начальников уездов, их помощников и уездную полицию арестовывать и штрафовать бухарцев и хивинцев за гражданское неповиновение, драки в общественных местах, нарушение спокойствия, неуважение к лицам, облеченным властью, и неподчинение родителям.

К концу пребывания Чарыкова на посту политического агента в марте 1890 года русское присутствие в Бухаре прочно утвердилось. По территории ханства прошла железная дорога, которая оставалась в ведении русского Военного министерства. В столице эмира появилось политическое агентство. В городах Чарджоу и Керки разместились русские гарнизоны в дополнение к войскам, которые управляли железной дорогой и охраняли железнодорожную зону, русская флотилия контролировала Амударью до самого Керки. Русские фирмы и частные лица приезжали в Бухару в поисках коммерческой выгоды, покупали землю и заложили основу трех из четырех поселений, которым предстояло вырасти в русские анклавы на бухарской земле. Наконец русские согласовали начало широкомасштабной экстерриториальности, которая к 1893 году вылилась в то, что все судебные дела с участием русских были выведены из юрисдикции бухарских судов. В Чарджоу уже появился мировой судья, осуществлявший эту экстерриториальную юрисдикцию. За пять лет был достигнут впечатляющий результат, означавший настоящую революцию в отношениях России с Бухарой.

Однако эта революция не означала, что правительство империи отказалось от принципов своей традиционной политики в отношении Бухары – невмешательство во внутреннюю жизнь ханства и поддержка власти эмира. Важные изменения 1885–1890 годов стали внеплановым результатом русской приверженности политике, которая только косвенно касалась Бухары, – соперничество с Великобританией, необходимость иметь средство связи между русским Туркестаном и Европейской Россией и желание укрепить пограничную линию по Амударье от афганских и британских происков. Преследуя эти цели, Россия попутно открыла Бухару для частных русских предпринимателей. Не являясь отступлением от традиционной политики Петербурга, формирование русских анклавов и установление экстерриториальных прав русских подданных скорее ограничивало роль русских во внутренней жизни Бухары. Если бы русских, находившихся в ханстве, оставили под административным и юридическим контролем местных властей, продолжающиеся трения и требования осуществить интервенцию неизбежно привели бы к подрыву местного режима. Единственно возможным альтернативным курсом стал бы запрет деятельности для русских частных лиц в Бухаре, что означало бы отказ от экономических преимуществ, приобретенных после десятилетий неудач в результате заключения договоров 1868 и 1873 годов. Ни одна империалистическая держава конца XIX века не могла бы открыто отказать своим подданным в получении экономических преимуществ, которые так часто служили оправданием империалистической экспансии. Вместо этого Россия выбрала курс лишения эмира власти над небольшими частями своей территории и над всеми русскими и христианами в его владении ради сохранения его власти над большей частью страны и над своими подданными. Если русские поселения и зона железной дороги являлись привилегированными анклавами, где не действовали приказы эмира, то остальная часть ханства за редким исключением была фактически закрыта для частной русской инициативы.

Глава 9

Окончательное оформление протектората: Россия и Бухара

Амударьинская граница и русско-бухарские отношения, 1890–1895 гг

Растущее с 1885 года число контактов русских с бухарцами и хивинцами, а также изменение русско-бухарских отношений, пусть и предусматривавшее максимально возможное сохранение бухарской автономии, неизбежно вели к дальнейшему ограничению этой автономии и, в конечном счете, к аннексии. Такие давние приверженцы аннексии, как генерал Л.Ф. Костенко из туркестанского Генерального штаба, главный поборник цивилизационной миссии России в Азии, высказывались все более смело. В 1887 году Костенко заявлял: «Мы искусственно затягиваем существование государственных организмов, которые уже завершили цикл своего развития. Раньше или позже события, подобные тем, что произошли в бывшем ханстве Коканд, заставят нас сделать тот же шаг [присоединение] в отношении Бухары и Хивы». К критике Министерства иностранных дел с его политикой невмешательства присоединялись и новые голоса, такие как голос подполковника И.Т. Пославского, военного инженера, с 1885 по 1888 год служившего в Бухаре на строительстве железной дороги. Пославский предсказывал, что рано или поздно Бухара должна быть присоединена к России, и утверждал, что после 1868 года было бы большой ошибкой позволять ханству сохранять независимость во внутренних делах. В мирное время Бухара создавала России проблемы морального свойства, во время войны – стратегические трудности. Несмотря на то что Пославский довольно подробно описал правильную, по его мнению, стратегию захвата столицы эмира, его вывод был следующим: «Политическое насекомое, до сих пор именующееся Бухарским ханством, мирно скончается на конце железной иглы, которой его проткнет генерал Анненков».

П.М. Лессар, ставший 27 мая 1890 года преемником Ча-рыкова на посту политического агента, занимал промежуточную позицию между Министерством иностранных дел и сторонниками аннексии. Он подписался под политикой Министерства иностранных дел на том основании, что России было бы невыгодно брать на себя проблемы и затраты по прямому управлению ханством. Но, как и многие из его соотечественников, Лессар считал бухарские власти, занимавшиеся исключительно соблюдением законов, поддержанием порядка, сохранением религиозной чистоты и сбором огромного количества налогов, приносивших пользу только правящему классу, препятствием для прогресса бухарского народа и русской коммерции, а также пятном на репутации Российской империи. Действия Лессара на своем посту были направлены на то, чтобы у Абдул-Ахада не оставалось никаких сомнений, что он русский вассал, а не независимый правитель.

Вопросом, который в начале 1890-х годов вновь стал причиной серьезной дискуссии об отношениях Бухары с Россией в будущем, стала унификация таможни. В 1881 году по границам русского Туркестана с Бухарой и Хивой были установлены русские таможенные посты. Бухарские и хивинские товары разрешалось провозить без пошлины, но импорт из других стран, прежде всего из Индии и Англии, был запрещен. Исключение составляли зеленый чай, индиго и муслин, облагавшиеся большой пошлиной. После появления Центральноазиатской железной дороги русские товары, доставлявшиеся по ней в генерал-губернаторство, должны были дважды пересекать границу: при въезде на территорию Бухары и при выезде с нее. Но более важной проблемой стало то, что преграды, установленные в 1881 году на пути английского импорта, действовали только в русском Туркестане, но не в ханствах, поскольку ханства оставались за пределами русских таможенных границ. Несмотря на то что железная дорога давала русским промышленникам и торговцам большое преимущество перед их английскими конкурентами, для того чтобы обеспечить России бухарский рынок, нужны были ограничения импорта и заградительные пошлины.

В 1887 году министр финансов И.А. Вышеградский предложил включить Бухару в российскую таможенную границу, но Министерство иностранных дел, как всегда обеспокоенное сохранением бухарской автономии, успешно отклонило эту идею. В феврале 1891 года Вышеградский повторил свое предложение. Лессар поддержал министра финансов, но в то же время заметил, что Россия должна найти способ избежать возражений как со стороны правительства эмира, так и со стороны его людей. Политический агент был уверен, что Абдул-Ахад «окажет упорное сопротивление такому существенному вмешательству в дела ханства, как включение его в русскую таможенную границу». Даже если эмира вынудят уступить, «убедив его в непреклонности воли имперского правительства», Лессар полагал, что Россия не добьется от бухарских властей «искреннего сотрудничества, необходимого для успешной работы таможенного контроля». Лессар предсказывал, что бухарский народ тоже отнесется враждебно к вхождению ханства в таможенную границу России, поскольку это повлечет за собой существенное повышение цен на ряд товаров первой необходимости. Так, цена на чай, который в отсутствие алкоголя являлся более важным элементом бухарской жизни, чем в России, поднялась бы на 30–50 %.

Свое решение вопроса Лессар представил 7 апреля 1891 года в Петербурге на совещании членов Министерства финансов и Министерства иностранных дел под председательством Вышеградского. Политический агент предложил передвинуть таможенную границу до Амударьи, невзирая на возражения эмира и его подданных, но при этом Россия должна была компенсировать населению Бухары соответствующее повышение стоимости жизни. Лессар предлагал, чтобы компенсация осуществлялась за счет контроля политического агентства за сбором налога на урожай (хараджа), который вместе с частью таможенных пошлин, собираемых на Амударье, был бы потрачен на общественные работы в ханстве, такие как орошение и коммуникации. Он также предлагал облегчить для бухарцев налоговое бремя путем уменьшения размера армии и чиновничества. Идеи Лессара получили поддержку совещания, которое согласилось потратить часть таможенных сборов на общественные работы в Бухаре, а также уполномочило политического агента осуществлять надзор за составлением государственного бюджета ханства. 7 августа 1892 года Александр III одобрил рекомендации совещания.

Независимо от того, что будет использовано, первоначальные предложения Лессара или более умеренные рекомендации совещания 1891 года, Россия получала беспрецедентную власть над доходами и расходами правительства эмира, тем самым подрывая фискальную основу бухарской автономии. Однако то ли из-за последующих возражений со стороны Министерства иностранных дел, то ли из-за недостаточной заинтересованности со стороны Министерства финансов при детальной проработке таможенной унификации, проходившей в 1893–1894 годах, от предложенной компенсации бухарскому населению отказались. В 1895 году преемник Лессара В.И. Игнатьев снова поднял вопрос о российском контроле над бухарскими финансами, но успеха не добился.

Способ включения Бухары в таможенную границу России стал важным фактором в споре, какую политику проводить в отношении эмира. Военное министерство хотело, чтобы унификация была полностью завершена, а затем генерал-губернатор объявил бы об этом Абдул-Ахаду, но второе совещание, прошедшее под председательством Вышеградского 15 июня 1892 года, с этим не согласилось. Вместо этого в январе 1893 года правительство воспользовалось первым визитом правящего эмира Бухары в Россию, чтобы проинформировать Абдул-Ахада о своих планах. 15 января эмир посетил петербургский монетный двор, и новый министр финансов С.Ю. Витте сообщил ему о предложении перенести российскую таможенную границу к Амударье и о том, что часть таможенных сборов будет тратиться на общественные работы в ханстве. Абдул-Ахад, вероятно, будучи предупрежден о намерениях русских, принял новости спокойно и лишь выразил озабоченность, как повлияет на его беднейших подданных российская пошлина на индийский чай. Витте пообещал, что пошлина на чай низкого качества будет весьма умеренной. В этом визите в Россию эмира сопровождал закятчи-калан. Лессар, который встречал бухарцев в Москве и сопровождал их в Петербург, позднее представил Астанакулу предварительные пояснения по поводу таможенной унификации.

6 июня 1894 года проект в его окончательной форме был одобрен, и бухарское правительство проинформировали об условиях. То, что Россия осуществила перенос таможенной границы в одностороннем порядке, а не путем заключения очередного российско-бухарского соглашения, произошло благодаря Лессару, который, несомненно, хотел не только избежать пререканий, неизбежно сопровождавших переговоры с Бухарой, но и внушить эмиру его подчиненное положение. Абдул-Ахаду ничего не оставалось, как принять свершившийся факт, и 24 июля кушбеги официально известил Лессара о согласии эмира.

Включение Бухары в таможенную границу России, вступившее в силу 1 января 1895 года, не означало объединения таможен двух государств. Бухара продолжила собирать традиционный закят с импорта из России, и вместо общей пошлины на бухарско-афганской границе действовали два сбора: бухарский закят и российская пошлина. Вместе с тем с помощью переноса таможенной границы к Амударье Россия добилась фактической монополии на бухарском рынке.

Однако наибольшая значимость новой таможенной границы была скорее военной и политической, чем экономической, поскольку охранялась русскими войсками и таможенными чиновниками. В сентябре 1894 года Ташкент выслал пароход «Царь» вверх по Амударье из Чарджоу в точку чуть ниже Сарая, чтобы изучить переправы через реку, и на следующий год вдоль правого берега реки от Керки до западной границы Дарваза появились русские таможенные и пограничные посты.

Тесная связь между таможенной границей и защитой Бухары стала очевидна уже в начале апреля 1891 года на совещании в Петербурге, где Лессар предложил сократить численность бухарской армии. Армия являлась не более чем обузой для народа Бухары, поскольку для обороны Бухары войска эмира имели второстепенное значение, а установление русского контроля над границей по Амударье снизило бы их значение еще больше. По словам Лессара, «эмир не может… положиться на свою армию в случае восстания его подданных или вторжения афганцев. Он понимает, что при таких обстоятельствах все будет зависеть не от храбрости и преданности его солдат, а от поведения русского правительства». Представитель Военного министерства на совещании, проходившем в июне 1892 года, заметил, что перенос русской таможенной границы к Амударье был бы существенным вкладом в обороноспособность Бухары и русского Туркестана.

Рекомендации Лессара стали предметом серьезного рассмотрения. Одно из предложений состояло в том, чтобы сократить армию до 5900 человек с годовым бюджетом 559 000 рублей. В 1894 году военный министр поручил казачьему капитану П.П. Шубинскому подготовить отчет о состоянии бухарской армии, чтобы использовать его при обсуждении вопроса о ее сокращении. Несмотря на то что в 1889 году Абдул-Ахад дополнил полученное ранее в подарок от России вооружение покупкой в России еще 2000 винтовок для своей охраны и огнестрельного оружия для конницы, до этого вооруженной преимущественно саблями, бухарская армия фактически не изменилась с 1870-х годов. Пославский описал ее как «еще больший анахронизм, чем городская стена Бухары». В докладе Шубинского от 2 июня 1894 года был сделан вывод, что армия эмира, по сей день вооруженная в значительной степени устаревшими винтовками в плохом состоянии, снабженная бесполезной артиллерией и ничего не знающая о правилах ведения огня, представляет собой «не что иное, как неорганизованную массу, совершенно неподготовленную к требованиям войны и по своим боевым качествам мало чем отличающуюся от вооруженной толпы случайно набранных людей». Действуя на основании выводов Шубинского, барон А.Б. Вревский, ставший в 1889 году преемником Розенбаха, утверждал в своем ежегодном докладе за 1894 год, что, поскольку бухарскую армию невозможно улучшить качественно, ее необходимо сократить количественно. Никакого существенного улучшения нельзя было добиться без сокращения срока службы и увеличения численности обученного резерва путем введения обязательной военной службы, но такой шаг противоречил всем традициям и вызвал бы неприятие населения. Никаких явных попыток принудить эмира к сокращению армии предпринято не было. Однако после переноса российской таможенной границы к Амударье Абдул-Ахад, вероятно, под неофициальным нажимом со стороны русских сократил численность своих войск с пятнадцати до десяти с небольшим тысяч человек.

В 1873 году Бухара отличалась от Хивы тем, что имела ряд юридических и политических прав, которые утратило второе ханство, превратившееся в стопроцентный российский протекторат. Самые важные из этих прав состояли в том, что эмир мог иметь самостоятельные международные отношения и руководить обороной своей страны. Однако к 1880 году Бухара потеряла возможность – хотя и не право – иметь международные отношения. Ав 1886–1887 годах Россия начала брать на себя реальную военную ответственность за защиту Бухары, разместив гарнизоны в Чарджоу и Керки. В других аспектах статус Бухары по отношению к России стал больше походить на статус Хивы, когда расширение русской экстерриториальной юрисдикции к 1893 году зашло даже дальше, чем в Хиве. А после того, как в 1895 году Россия взяла на себя контроль и защиту бухарско-афганской границы, Бухару де-факто можно было считать российским протекторатом.

Дальнейшее развитие русско-бухарских отношений в период 1890–1902 годов завершило их коренное изменение, начавшееся во второй половине 1880-х годов. После появления Центральноазиатской железной дороги, ознаменовавшего конец изоляции Бухары, туда хлынули русские частные предприниматели, и судьба ханства стала еще тесней связана с судьбой России. Насущной необходимостью стало улучшение средств связи и монетарный контроль. Эти важные изменения, как и те, которые мы уже обсудили, не были частью какого-то долговременного плана по ликвидации бухарской автономии. Они происходили скорее в ответ на возникавшие практические проблемы в контексте традиционной русской политики невмешательства.

В 1895 году Министерство иностранных дел продемонстрировало свою непоколебимую верность политике поддержания автономии Бухары во время обсуждения кандидатуры преемника П.М. Лессара, который отбыл в Лондон в качестве советника посольства. Генерал-губернатор Вревский, в 1891 году заявлявший, что сейчас самое время «признать, что Бухарское ханство утратило свою политическую независимость, и не рассматривать его как иностранное государство», воспользовался этой возможностью, чтобы более подробно изложить свои идеи. «Положение эмира Бухары и его отношения с Россией точно такие же, как у хана Хивы. Оба они находятся в полной и безусловной зависимости от России и наделены только правом внутреннего управления своим ханством. Несмотря на то что в границах своих владений они полностью сохраняют престиж независимых правителей, фактически же утратили свою независимость. Таким образом, я не могу рассматривать эти два ханства иначе, как части Российской империи, [которые] просто временно находятся в исключительном положении в отношении своей внутренней ситуации». Вревский предлагал ликвидировать политическое агентство, которое, как полагал он и три его предшественника, только напрасно поддерживает у эмира иллюзию независимости. Вревский предлагал заменить политического агента русским резидентом, который непосредственно отвечал бы перед генерал-губернатором и выполнял обязанности губернатора области, а при необходимости оказывал бы давление на бухарские власти для реформирования внутреннего управления страной. Короче, эмир был бы обязан выполнять приказы русского резидента.

Взгляды Вревского разделял военный министр, но они столкнулись с решительной оппозицией со стороны Министерства иностранных дел, которое отказалось передать отношения с Бухарой в руки Ташкента и отойти от политики невмешательства. С точки зрения Министерства иностранных дел открытое вмешательство во внутренние дела Бухары было особенно нежелательно в 1895 году, поскольку оно могло подвергнуть риску недавно заключенное с Британией соглашение о границе на Памире. Министерство иностранных дел снова добилось своего, и преемником Лессара был назначен чиновник Азиатского департамента и бывший дипломатический чиновник при губернаторе Закаспийской области В.И. Игнатьев.

Соглашение о границе на Памире

В конце 1870-х годов британцы узнали, что между Афганистаном на западе и Кашгаром на востоке лежала ничейная земля, протянувшаяся до самого Гиндукуша, природного северного бастиона Индии. К концу 1880-х годов Калькутта была озабочена попыткой, которую мог предпринять Кабул или Пекин, установить реальный контроль над этим политическим вакуумом, состоящим из изолированных и малонаселенных альпийских долин и горных хребтов под названием Памир. Тем временем Россия тоже начала проявлять интерес к этому наиболее удаленному уголку Центральной Азии, последнему региону, где ее границы оставались неопределенными, поскольку соглашение 1873 года с Британией о сферах влияния не охватывало земли к востоку от озера Сарыколь (Виктория). Несмотря на то что первый контакт на Памире осенью 1889 года между Россией в лице ученого Б.Л. Громбчевского и Британией, представленной капитаном Френсисом Янгхазбентом, прошел достаточно мирно, политическое соперничество двух держав в этом регионе не являлось секретом. Узнав о попытках Янгхазбента убедить китайские власти в Кашгаре подтвердить свои притязания на Памир, Ташкент с одобрения Военного министерства отправил полковника Иванова аннексировать Памир до Сарыкольских гор на востоке и Гиндукуша на юге. Иванов встретился с Янгхазбентом в августе 1891 года в верховьях Вахандарьи, расположенных непосредственно к северу от Гиндукуша, сообщил ему о притязаниях России на эту территорию и вынудил уйти.

Британия отреагировала на русское наступление, оккупировав зимой 1891/92 года Хунзу, маленькое княжество на южных склонах Гиндукуша, усилив контроль над западным соседом Хунзы Читралом, в который уже проник один из разведывательных отрядов Иванова, и предложив Петербургу провести демаркацию границы «на крыше мира». Переговоры на эту тему начались в марте 1893 года, после того как победа, одержанная в долгой борьбе Министерством иностранных дел над Военным министерством, расчистила дорогу для участия России в переговорах. Делимитация границ, естественно, повлекла за собой очередное рассмотрение проблемы Шугнан-Рушана, отправленной под сукно в 1884 году, поскольку эта провинция находилась в Западном Памире. Еще в октябре 1891 года Россия фактически подняла точно такой же вопрос, когда ответила на протесты Лондона против русского наступления на Памире, обвинив Британию в неспособности обеспечить соблюдение Кабулом соглашения 1873 года. Теперь Россия настаивала на жестком принуждении к выполнению этого соглашения: Афганистан должен уйти из всех правобережных районов Шугнана, Рушана и Вахана, а Бухара – уйти из левобережного Дарваза. Одновременно с этим Петербург предложил перенести англо-русскую демаркационную линию с реки Памир на ее южный приток Вахандарью. Желая удержать границу России как можно дальше к северу от Гиндукуша, Лондон нехотя согласился на требования русских в отношении Шугнан-Рушана, взамен получив от Петербурга в конце 1893 года согласие не только сохранить демаркационную линию по реке Памир, но и продлить ее в восточном направлении до самой китайской границы (гор Сарыколь). Узкий коридор между границей России и Гиндукушем был приписан к Афганистану в качестве демилитаризованной зоны.

Осенью 1893 года правительство Индии, предложив Аб-дуррахману увеличение британской субсидии и уступив ему землю вдоль афгано-индийской границы, убедило его согласиться обменять правобережные Рушан, Шугнан и Вахан на левобережный Дарваз и Восточный Вахан. По соглашению с Россией Британия обязалась выполнить этот территориальный обмен. Чтобы получить согласие Бухары, Лессар обратился к Абдул-Ахаду. В марте 1895 года Астанакул – диван-беги и закятчи-калан сообщил генерал-губернатору Вревскому, что эмир с удовольствием обменяет южный Дарваз – маленький, бедный, малонаселенный район, не приносивший большого дохода, – на Рушан, Шугнан и Северный Вахан, которые, по сравнению с ним, были большими, густонаселенными и имели хорошо культивированные земли. В то же время бухарское правительство предоставляло России право на строительство укреплений, размещение войск и расширение таможенной границы на новые территории.

27 февраля/11 марта 1895 года, после того как Афганистан и Бухара дали свое согласие, Британия и Россия подписали в Лондоне соглашение, определяющее «сферы влияния двух стран в регионе Памира», которое формализовало взаимопонимание, достигнутое в конце 1893 года. В марте 1896 года Петербург ратифицировал результат работы англо-русской пограничной комиссии. В октябре того же года Шугнан, Рушан и Северный Вахан, оккупированные русскими войсками весной 1895-го, были переданы Бухаре под названием Шугнан-Рушанского бекства, а Южный Дарваз отошел к Афганистану. В 1895 году Британия поспешила оккупировать Читрал, находившийся сразу после пересечения Гиндукуша от большого южного изгиба Пянджа. Россия получила прямой контроль над восточными Памирами, и, хотя формально власть над западными Памирами была передана Бухаре, в 1897–1898 годах русские гарнизоны появились в шугнанском Хороге и еще в двух местах на правом берегу Пянджа в Вахане. Наконец русский контроль над границами Бухары стал полным.

Непредвиденным следствием договоренности 1895 года стала значительная эмиграция из Афганистана. В 1897 году бек Дарваза сообщил, что более 700 семей покинули свои дома в левобережном Дарвазе после тщетных попыток сопротивляться захвату власти афганцами. Сто из этих семей обосновались в бухарском Дарвазе, остальные – в Кулябе и Каратегине. В июле 1898 года Игнатьев сообщил в Ташкент, что общее число беженцев из Южного Дарваза достигло 1164 семьи. В 1895 году начали появляться беженцы из Бадахшана и афганского Вахана, которые переправлялись через Пяндж в Шугнан и бухарский Вахан. Некоторые шли дальше через Рушан в Фергану. В 1897 году афганские власти предупредили, что, если беглецы не вернутся в Афганистан, все их родственники с левого берега будут высланы на другой берег Пянджа. Вслед за этим 103 человека были перевезены на один из островов посередине реки, где их и оставили, поскольку бухарские власти в Шугнане отказались разрешить им высадиться на правом берегу. В конце концов начальник русского поста в Хороге вступился за них, и бек Шугнана позволил изгнанникам въехать в Бухару.

Монетарный контроль

Начиная с конца 1880-х годов тесные экономические связи Бухары и Хивы с Россией стали требовать устойчивой взаимосвязи русской валюты с валютами ее протекторатов, но в первой половине 1890-х годов резкое падение мировых цен на серебро подорвало эту взаимосвязь. Бухарский и хивинский монетные дворы традиционно чеканили свои танъга за комиссию, причем все серебро им привозили частные лица. Бухарский таньга содержал 2,88 грамма серебра и в 1880-х годах стоил 20 русских копеек. Но к 1894 году из-за падения цен на серебро стал стоить всего 10 копеек. Поскольку курс обмена бухарских таньга обычно был около 20 копеек, спекулянты в начале 1890-х могли купить в России серебряный слиток, отчеканить из него таньга в Бухаре, а затем обменять их в России на рубли, получив неплохую прибыль. Такая спекуляция к 1894 году сбила обменный курс таньга до 16 копеек, но разница между обменным курсом таньга и стоимостью содержащегося в них серебра по-прежнему провоцировала спекуляцию. С хивинским таньга ситуация была аналогичной, хотя и в меньшем масштабе.

Россия пробовала применять разные санкции. В попытке препятствовать спекуляции Министерство финансов в 1890 году объявило, что с 1 мая 1895 года бухарские и хивинские деньги больше не принимаются в Туркестанском генерал-губернаторстве в оплату таможенных пошлин и налогов. В 1893 году Лессар уговорил Абдул-Ахада прекратить чеканку таньга из серебра, принадлежащего частным владельцам. В поисках более радикального решения Россия какое-то время рассматривала возможность разрешить эмиру чеканить 20-копеечные монеты со своим именем на них и надписями на русском и персидском языках. Эти монеты допускались бы к хождению и в России, и в Бухаре. В конечном счете от этой идеи отказались на том основании, что имя эмира на русских монетах снижало бы престиж России в Бухаре. Наконец, в июле 1893 года в рамках более масштабных усилий по стабилизации русской валюты императорский монетный двор снизил цену покупки серебра у частных лиц в любой форме для чеканки новых денег. 16 июля ввоз иностранных серебряных монет, за исключением китайских, был запрещен. Однако 29 октября было сделано исключение, разрешавшее ввоз серебряных монет из Хивы в Туркестанское генерал-губернаторство, поскольку Хива в 1881 году получила разрешение выплачивать контрибуцию как русскими бумажными деньгами, так и местной валютой. Последнюю часть контрибуции Хива выплатила в 1900 году.

В феврале и марте 1894 года комиссия, созданная в Министерстве финансов под руководством Д.Ф. Кобеко для изучения проблем русской торговли в Бухаре и Хиве, рекомендовала унифицировать денежную систему протекторатов с русской. Однако единственное, что было предпринято, – это издание приказов Бухаре и Хиве прекратить чеканку новых таньга за исключением тех случаев, когда это разрешал генерал-губернатор. Начиная с 1895 года Новобухарское отделение Государственного банка пыталось стабилизировать обменный курс, покупая свободные таньга по 12 копеек. Но так как обменный курс был 14,5 копейки и выше, клиентов у банка нашлось немного. В 1899 году Государственный банк поднял цену покупки до 15 копеек, тогда как обменный курс составлял 15,4 копейки. Эти полумеры не решили проблему, и Россия постепенно вернулась к точке зрения комиссии Кобеко, что единственное подходящее решение – это унификация. Сложность заключалась в том, что чеканка денег считалась в Центральной Азии важнейшим признаком суверенности. Лишение эмира этого права плохо сочеталось с российской политикой сохранения его власти во внутренних делах.

В результате в начале апреля 1901 года И.А. Вышеградский, по-прежнему являвшийся важной фигурой в Министерстве финансов, был отправлен в Кермине, чтобы при содействии Игнатьева получить согласие эмира на постепенную монетарную унификацию. Меморандум, который Вышеградский 8 апреля представил Абдул-Ахаду, предполагал следующее: 1) фиксированный курс таньга 15 копеек, примерно равнявшийся текущему курсу; 2) передача Новобухарскому отделению Государственного банка его монетарных резервов (20 000 000 таньга), а также части его доходов, необходимой для предоставления России достаточного количества таньга, чтобы поддерживать фиксированный обменный курс, взамен эмир получает русские золотые или бумажные деньги по официальному курсу; 3) взаимный свободный прием бухарских денег императорским казначейством и отделениями Государственного банка в ханстве и Самаркандской области и русских денег казначейством эмира и взаимозаменяемое использование русских и бухарских денег бухарским правительством; 4) постоянное уменьшение чеканки новых таньга. Цель России на ближайшее будущее состояла в обеспечении стабильного обменного курса и в конечном счете в полной замене бухарских денег русской валютой.

Абдул-Ахад сопротивлялся с еще большим упорством, чем в 1888 году против создания русских поселений, в очередной раз полагаясь на желание России поддержать его власть. На аудиенции, которой он удостоил Вышеградского, эмир возразил: «Всем хорошо известно, что по законам и обычаям нашей страны главными атрибутами власти эмиров является право чеканить собственные деньги и поминание их имен в молитвах в мечетях. Лишить эмира права чеканить собственные деньги – это все равно что лишить его власти. Когда люди об этом узнают, они перестанут признавать эмира своим правителем и откажутся исполнять его приказы… В связи с этим я считаю решительно невозможным отказаться от права чеканить деньги». Позднее Абдул-Ахад пригласил Игнатьева для приватной беседы и в отчаянии обратился к нему: «Если меня вынудят подчиниться всем требованиям, представленным Вышеградским, в особенности требованию навсегда отказаться чеканить деньги, то мне не останется ничего иного, как подать Его Величеству Императору прошение разрешить мне в течение года или двух отправиться в Мекку и остаться там до конца жизни». Игнатьев ответил обычными уверениями, что Россия заботится только о поддержании власти эмира и благополучии его страны и ее обитателей. Потом, подобно какому-нибудь из своих подданных, торгующихся на базаре, Абдул-Ахад сменил тон отчаянной ярости на мягкую рассудительность. В качестве последней цены своего согласия он просил разрешить ему выпустить определенное количество новых таньга и сохранить за ним формальное право чеканить деньги в будущем с условием понимания, что воспользоваться этим правом в каждом конкретном случае он сможет только с одобрения русского правительства.

В конце концов компромисс, приемлемый и для эмира, и для министра финансов Витте, был найден. Абдул-Ахад соглашался на все первоначальные требования Вышеградского, но получал разрешение отчеканить до 25 000 000 таньга из имевшихся у него в запасе серебряных слитков, после чего вновь отчеканенные деньги поступали на депозит в Государственном банке. В будущем эмир мог чеканить таньга только с разрешения России и из русского серебра, причем бухарский монетный двор не получал с этого прибыль, а только компенсацию затрат на чеканку. 23 апреля 1901 года Астанакул-кушбеги вручил Игнатьеву и Вышеградскому официальное письменное согласие эмира на русские требования.

С 1901 года курс таньга стабилизировался, как результат покупки и продажи Россией бухарской валюты по фиксированной цене, а русские деньги получили свободное хождение в ханстве. Однако долгосрочная цель России по вытеснению бухарской валюты русскими деньгами так никогда и не была достигнута. Несмотря на то что таньга, полученные русскими банками и казначейством, отправлялись в Петербург для замены их русскими деньгами, эмир продолжал ежегодно чеканить новые таньга. Население Бухары предпочитало свои деньги отчасти по привычке, отчасти потому, что таньга содержал серебра на 11 копеек, а русские 15 копеек содержали серебра всего на 6–7 копеек.

В Хиве цель, поставленная Кобеко, оказалась достигнута с еще меньшим успехом. Несмотря на то что с 1892 года хану было запрещено чеканить новые таньга и на свое прошение разрешить ему делать это он в июле 1908 года получил от генерал-губернатора отказ, его таньга по-прежнему пользовались большим спросом в Хиве, и, как следствие, их стоимость оставалась высокой. После 1903 года казначейство в Петро-Александровске принимало хивинские таньга по курсу 15 копеек, но текущий свободный курс составлял от 19 до 20,5 копейки. А в 1906 году, а затем в 1908-м под давлением из Петро-Александровска Мухаммад Рахим издал указ о свободном хождении русских бумажных денег, но его подданные отказывались их брать. Чтобы не допустить нехватки денег в Хиве, Государственный банк в Ташкенте дважды – в 1904 и 1908 годах – отправлял в ханство по 2 500 000 серебряных рублей. Сенатор граф К.К. Пален, который в 1908 году провел тщательную ревизию деятельности Туркестанского генерал-губернаторства, рекомендовал казначейству в Петро-Александровске принимать хивинские таньга по курсу 20 копеек, постепенно изымать хивинскую валюту из обращения и заменять ее русскими деньгами. Но хотя в 1914 году генерал-губернатор вернулся к его рекомендациям, они так никогда и не были исполнены.

Коммуникации и общественные работы

Взяв на себя контроль над границей по Амударье, Россия обнаружила, что нуждается в хороших дорогах, по которым до ее пограничных постов могут идти войска и снабжение. Если не считать западной Бухары, дорог для колесного транспорта не существовало. В 1899 году Россия тщетно пыталась убедить Абдул-Ахада заплатить 170 000 рублей за строительство почтовой дороги от русской границы, расположенной к югу от Самарканда, через Шахрисабз, Гиссар и Ширабад в Термез, где за два года до этого был размещен русский гарнизон. В конце концов в 1900–1901 годах дорога была построена за счет России по цене в два раза большей, чем по предварительным подсчетам. Открытая для транспорта 1 января 1902 года, она стала самой современной дорогой в Бухаре. Местами дорога была покрыта щебнем, и через равные интервалы на ней располагались почтовые отделения. Другая дорога, строившаяся с 1900 года и содержавшаяся за счет подневольного труда местных жителей, прошла вдоль правого берега Амударьи и наконец соединила все русские пограничные посты от Керки до Чубека, где поворачивала на север от реки и заканчивалась в Кулябе. В начале XX века доступ русских во внутренние районы Восточной Бухары облегчился за счет строительства дорог из Самарканда в Каратаг, из Ферганы в Гарм и из Ферганы в Калаихум.

Появление в 1880-х годах железной дороги привело к расширению русской почтовой системы до Бухары, и вскоре почтовые отделения открылись в Новой Бухаре, Старой Бухаре, Чарджоу и Керки. Еще одним результатом строительства железной дороги стало удлинение до Чарджоу телеграфной линии, которая первоначально была построена в 1884 году и связывала Каттакурган и Бухару. В 1896 году была проложена новая телеграфная линии из Чарджоу до Керки и Келифа, а в 1902-м появилась еще одна, протянувшаяся вдоль почтовой дороги из Самарканда в Термез. К 1914 году телеграфные провода протянулись по берегам Амударьи от бухарского Термеза в хивинский Ургенч и Петро-Александровск. В 1896 году по истечении 12-летнего договора между эмиром Музаффаром и Назаровым первоначальная телеграфная линия, которая проходила вдоль дороги, находившейся в плохом состоянии, местами на восемь миль отходившей от железной дороги и, таким образом, остававшаяся вне контролируемой русскими железнодорожной зоны и потому почти недоступная для ремонтных бригад, была перенесена за счет Бухары на железнодорожные телеграфные столбы. Кроме того, правительство эмира построило линию, связавшую Старую Бухару с железнодорожным телеграфом в Новой Бухаре.

В 1902 году была наконец урегулирована многолетняя проблема распределения используемой для орошения воды реки Заравшан между Самаркандской областью и Бухарой. Время от времени разные генерал-губернаторы назначали специальные комиссии для регулирования распределения воды. В 1902 году генерал-губернатор Н.А. Иванов учредил новую комиссию, состоявшую из губернатора Самаркандской области, еще нескольких русских, включая переводчика из политического агентства в Бухаре, и представителей правительства эмира, чтобы она пересмотрела протокол распределения воды, разработанный предыдущей комиссией в 1895 году. Столкнувшись с нехваткой точных данных, какая площадь пахотной земли в ханстве зависит от орошения из Заравшана, комиссия остановилась на распределении воды между Самаркандской областью и Бухарой в соотношении два к одному. Затраты на работу и материалы, необходимые для регулирования потока, делились между этими двумя территориями поровну. Это правило, установленное в 1902 году, просуществовало до революции 1917 года, хотя Бухара была постоянно не удовлетворена предоставленной ей долей, особенно в те годы, когда уровень воды в реке был низким.

Во время своего срока пребывания на посту политического агента П.М. Лессар предлагал ввести должность инженера, ответственного за работы по орошению, который был бы прикреплен к политическому агентству, но оплачивался эмиром, поскольку его работа приносила бы пользу Бухаре. Он должен был руководить управлением местной оросительной системой, планировать ее улучшения и обеспечивать выделение правительством эмира необходимых средств. Предложение Лессара ушло в Ташкент, а оттуда в Военное министерство. После почти десяти лет бюрократических проволочек оно вернулось в измененном виде. Законом от 11 декабря 1902 года в Бухаре учреждалась должность технического помощника генерал-губернатора Туркестана. Его обязанности заключались в том, чтобы надзирать за оросительной системой, всеми разведывательными и строительными работами, проводимыми русскими в ханстве, а также исполнять функции городского архитектора в русских поселениях. Бухара должна была оплачивать примерно треть его расходов. В отношении первоначальной цели Лессара, состоявшей в том, чтобы заставить эмира проводить общественные работы в интересах своих подданных и русской торговли с ханством, деятельность технического помощника оказалась совершенно неэффективной.

Бухарские евреи

Проблемой, по поводу которой русское и бухарское правительства сходились во мнениях, хотя она касалась ограничения прав значительного числа подданных эмира, было отношение к бухарским евреям. Являвшиеся ветвью ближневосточного и персидского еврейства, бухарские, или центральноазиатские, евреи обосновались в долине Заравшана, вероятно, со времен империи Ахеменидов, то есть в VI веке до н. э. С тех пор их количество увеличилось за счет нескольких волн иммиграции из Персии и Месопотамии. Численность бухарских евреев составляла 8000–9000 человек, большая часть которых проживала в столице. Будучи торговцами и ремесленниками, они играли важную роль в экономической жизни ханства, однако на них было наложено множество жестких ограничений. Бухарские евреи являлись субъектами мусульманского права, хотя не могли свидетельствовать против мусульман. Их облагали произвольным налогом на право жить и работать в городах ханства. Им требовалось разрешение эмира, чтобы купить дом у мусульманина. Кроме того, им запрещалось ездить верхом, даже на ослах, а внутри городских стен они должны были одеваться особенным образом: носить черную шапочку и халат темного цвета, подпоясанный не ремнем, а куском веревки. Неудивительно, что бухарские евреи с радостью встретили русских завоевателей Центральной Азии как своих освободителей от мусульманской тирании.

Россия традиционно относилась к центральноазиатским евреям гораздо более благосклонно, чем к их европейским собратьям. В 1833 году для центральноазиатских евреев было сделано специальное исключение из закона, запрещавшего евреям в целом заниматься бизнесом в России за пределами черты оседлости. Через девять лет евреи из Центральной Азии получили равные с бухарскими и хивинскими мусульманами права торговать в Оренбургском генерал-губернаторстве. Наконец, в 1896 году для центральноазиатских евреев также было сделано исключение из общего правила, запрещавшего иностранным евреям селиться в России или становиться русскими подданными.

Достаточно большое количество бухарских евреев воспользовалось этими привилегиями и исключениями, а также данными всем бухарским подданным по договорам 1868 и 1873 годов правами вести бизнес и иметь собственность в русском Туркестане. В 1870-х годах и в начале 1880-х многие евреи эмигрировали в генерал-губернаторство, где жить было гораздо проще, чем в ханстве. Генерал фон Кауфман считал присутствие бухарских евреев выгодным для русского Туркестана и полезным для оказания влияния на Бухару. Не удовлетворившись своей деятельностью в Туркестане, богатая колония бухарских евреев вскоре выросла в самой Москве.

Однако во времена царствования Александра III в рамках государственной политики русификации, включавшей в себя усиление ограничений в отношении евреев в России, бухарские евреи начали терять свое привилегированное положение. Петербург особенно беспокоила привлекательность русского Туркестана в глазах евреев из ханства. И дело не только в том, что Россия получала все больше и больше этих нежелательных иммигрантов, но и в том, что тот факт, что притесняемые еврейские подданные эмира находили пристанище в России, мог нежелательным образом сказаться на престиже эмира в Бухаре. Первый удар был нанесен по праву бухарских евреев владеть недвижимым имуществом в генерал-губернаторстве – праву, которое было закреплено за всеми бухарцами согласно статье 12 договора 1873 года и статье 262 «Положения об управлении Туркестанским краем». В нарушение предыдущих договоренностей законом от 23 мая 1889 года бухарские евреи были отделены от бухарских мусульман и лишены права владеть недвижимостью в русском Туркестане. Абдул-Ахад по понятным причинам не возражал против такого ограничения прав своих еврейских подданных, поскольку это соответствовало его собственным интересам.

В 1892 году Россия еще более решительно стала принимать меры для прекращения иммиграции бухарских евреев. 10 января генерал-губернатор Вревский издал приказ, что бухарские евреи, желающие приехать в русский Туркестан, должны сначала получить паспорта от правительства эмира. Эти паспорта имели срок годности не более одного года и должны быть одобрены политическим агентом, который мог отказывать в одобрении тем евреям, чье присутствие в России считал нежелательным по какой-либо причине. В то же время губернаторов областей обязали следить, чтобы все бухарские евреи на вверенных им территориях имели действующие паспорта и находились там не более года. Кроме того, они должны были сообщать политическому агенту обо всех бухарских евреях, которых считали нежелательными визитерами. Эти правила давали русским властям в ханстве и в русском Туркестане широкие права для ограничения наплыва бухарских евреев в Россию. Закон от 24 марта 1892 года, уполномочивший генерал-губернатора высылать из Туркестана любых уроженцев соседних ханств, сделал более ранние предписания Вревского еще действеннее. Правительство эмира с готовностью согласилось соблюдать новые правила и лимитировать выдачу паспортов своим еврейским подданным. В 1893 году деятельность бухарских евреев в России была резко ограничена. Если раньше им разрешалось свободно въезжать из Туркестана в другие части империи, то в 1893 году Министерство внутренних дел объявило, что для такой поездки необходимо специальное разрешение.

В 1897 году по еврейской эмиграции из Бухары нанесли финальный удар: правительство эмира и Игнатьев пришли к соглашению, что бухарские евреи в целом не должны получать гражданства России, поскольку это подрывает престиж и власть эмира, снижает его доходы от налогов и ставит Россию в неловкое положение, заставляя ее защищать интересы евреев, которые раньше были гражданами Бухары, в ущерб эмиру и его подданным мусульманам. Предоставленная евреям в 1866 году привилегия в получении русского гражданства так и не была отозвана, и фактически до 1905 года право таких натурализованных евреев на приобретение недвижимости в городах, где их регистрировали, было подтверждено Сенатом. Однако на практике генерал-губернатор предписывал губернаторам областей проявлять большую осторожность при натурализации бухарских евреев, консультироваться с политическим агентом насчет возможных возражений и тщательно проверять моральные качества каждого просителя. В действительности все такие прошения отклонялись под тем или иным предлогом. В конце концов в 1904 году военный министр выпустил циркуляр, официально ограничивающий натурализацию исключительными случаями.

Эффективно ограничив поток еврейской эмиграции из Бухары, Россия вернулась к проблеме бухарских евреев, обосновавшихся в Туркестане с начала 1870-х годов, каковых насчитывалось свыше 300 семей. По русско-бухарскому договору 1873 года эти евреи имели право селиться в любом месте генерал-губернаторства, в то время как русские евреи были ограничены несколькими приграничными городами. В 1900 году было решено, что после 1 января 1906 года всем «центральноазиатским евреям с иностранным гражданством» будет разрешено жить и заниматься бизнесом только в определенных приграничных городах русского Туркестана, а именно в черте оседлости, уже определенной для русских евреев. Насильственное выселение бухарских евреев дважды откладывалось, сначала до 1 января 1909 года, затем до 1 января 1910 года, но в конце концов оно было реализовано. На самом деле неясно, было ли бухарским евреям разрешено жить в черте оседлости, или всех их выслали из русского Туркестана. Несмотря на то что они определенно имели право жить в означенных городах, вероятно, местные русские власти отказали многим из них в получении соответствующего разрешения. Изначально черта оседлости включала только маленькие приграничные города Ош, Каттакурган и Петро-Александровск, но в 1910 году по просьбе верховного раввина, одобренной Советом министров, она была расширена и включала Самарканд, Коканд и Маргелан. Либеральные русские промышленники, газеты и даже консервативный министр финансов В.Н. Коковцев утверждали, что государственное преследование бухарских евреев наносит вред русской экономике, поскольку они играют важную роль в русской торговле с Центральной Азией, но их протесты ни к чему не привели.

К 1910 году проблему бухарских евреев решили путем применения к ним тех же ограничений, которые давно были установлены для русских евреев. Этот процесс подразумевал нарушение договорных прав бухарских евреев как подданных эмира, но бухарское правительство его одобряло. Ликвидация возможности бежать в Россию позволяла эмиру крепче держать в руках своих еврейских подданных. Россия перестала играть нежелательную для себя роль, предоставляя убежище тем, кого притесняла Бухара, и подрывая тем самым власть эмира в ханстве.

Глава 10

Экономическое развитие

Традиционная экономика протекторатов

Экономическое влияние как отличительная черта экономических мотивов империализма XIX века является неопровержимым фактом. Все земли, затронутые европейской экспансией в последнее время, оказались до некоторой степени вовлечены в общемировую систему экономических отношений, центром которой был промышленно развитый Запад. Бухара и Хива не стали исключением из этого правила, несмотря на то что великая держава, представлявшая для них Запад, сама едва начала неуверенно идти по пути индустриализации. Экономическое развитие – понятие относительное, а уровень развития России и ее центральноазиатских протекторатов не шел ни в какое сравнение.

До завоевания Россией Бухара и Хива были всецело сельскохозяйственными странами, в значительной степени состоявшими из самодостаточных экономических районов, где имелись кое-какие виды домашних ремесленных производств и шла бойкая торговля. Эти базовые черты они сохранили, даже несмотря на важные изменения, последовавшие за появлением железной дороги. В Бухаре самой значимой культурой была пшеница, использовавшаяся для домашнего употребления, за которой шли хлопок, рис, ячмень и люцерна. Западная Бухара – самая богатая сельскохозяйственная область – полностью зависела от орошения. Долина Заравшана являлась центром выращивания хлопка и производства шелка, в то время как долина Кашкадарьи (Карши и Шахрисабз) производила товарное зерно, которое отправляли по реке в столицу. Западная Бухара была также знаменита своими фруктами, в особенности абрикосами, виноградом и дынями. В Шахрисабзе процветало скотоводство, в рамках которого наиболее крупных масштабов достигло разведение овец каракульской породы.

Центральная Бухара с ее достаточным количеством осадков, особенно на возвышенностях, отличалась прекрасными сельскохозяйственными землями и пастбищами. Отсюда пшеница, ячмень и скот в больших количествах отправлялись в столицу ханства, а Гиссар служил главным скотным рынком. Вспомогательной культурой был лен. Хлопок выращивался на орошаемых землях южных районов, расположенных вдоль Амударьи, в основном в бекстве Ширабад. Гористый восток представлял собой бедный район. Если Каратегин был относительно самодостаточным, то Дарвазу приходилось завозить зерно из Каратегина, Куляба и Бал-джуана. Там было недостаточно пахотной земли и пастбищ, чтобы прокормить население, поэтому в зимний период многие обитатели Каратегина и Дарваза искали работу в Центральной и Западной Бухаре, а также в соседней Ферганской долине.

Самая большая коммерческая активность наблюдалась в Западной Бухаре. Главным центром внутренней торговли и единственным важным рынком для внешней торговли являлась столица. Карши тоже играл существенную роль во внутренней торговле. К востоку ханства коммерческая деятельность быстро шла на убыль. Большая часть дорог даже в западных бекствах были плохими, и торговцы по большей части использовали караваны верблюдов. Так, к востоку от Гиссара не существовало дорог, пригодных для колесного транспорта, пока в начале XX века их не построили русские. В отдаленных горных районах, таких как Каратегин, Дарваз и Шугнан-Рушан, коммерческие контакты с остальной частью страны были минимальны и сводились к незначительной бартерной торговле; деньги здесь использовались мало. Единственными важными промышленными центрами были Бухара и Карши, производившие в основном хлопковые и шелковые ткани, керамику, изделия из металла, льняное масло и кожи.

В Хиве земледелие полностью зависело от орошения. Главными культурами были пшеница, хлопок, люцерна, рис и ячмень, и обычно страна производила зерна с избытком. Выращивание фруктов тоже играло важную роль; шелководство – гораздо меньшую. Скотоводством занимались почти исключительно кочевые обитатели ханства. Коммерция была развита значительно меньше, чем в Бухаре: если Бухара до завоевания Россией была торговой столицей всей Центральной Азии, то Хиву венгерский путешественник Вамбери в 1863 году описывал как убогий городок с несколькими базарами, в котором торговли было меньше, чем в самом маленьком провинциальном торговом городе Персии. Скудная торговля и промышленность страны была сосредоточена в Ургенче.

Русско-бухарская торговля

Еще задолго до завоевания Центральной Азии Россия вела с Бухарой достаточно активную торговлю. Наиболее важными товарами, которые ханство экспортировало в Россию, были (в порядке старшинства): хлопок-сырец, шкуры каракульских овец (которые очень высоко ценились и в России, и на Западе), шерсть, шелк, кожи, сухофрукты и ковры. В свою очередь, Бухара импортировала из России недорогие ткани, металл и готовые изделия, сахар, керосин и фарфор. Приведение Бухары в зависимость от России не оказало серьезного влияния на объем русско-бухарской торговли, поскольку в 1870-х годах русские торговцы сосредоточили внимание на русском Туркестане, и Ташкент быстро превзошел Бухару в качестве торговой столицы Центральной Азии. Объем торговли Бухары с Россией с 1868 года до середины 1880-х не превышал ежегодного уровня чуть больше 10 000 000 рублей, которых он достиг в 1860-х годах.

Строительство Центральноазиатской железной дороги тут же оказало влияние на русско-бухарскую торговлю, сделав ханство гораздо более доступным для европейской России и как источник поставок сырья, и как рынок сбыта готовой продукции. Старый караванный маршрут через Казалинск в Оренбург быстро потеснил новый железнодорожно-водный маршрут через Красноводск в Астрахань. Стоимость фрахта упала с 3 рублей за пуд до 70 копеек. За шесть лет после открытия железной дороги ежегодный объем торговли Бухары с Россией удвоился и достиг в стоимостном выражении 23 000 000 рублей, а в начале 1890-х годов почти утроился и к началу Первой мировой войны достиг 67 000 000 рублей в год.

До завоевания русско-бухарская торговля полностью находилась в руках бухарских купцов, и эта ситуация тоже почти не менялась до появления железной дороги. Русские, приезжавшие в Бухару в 1870-х годах и в начале 1880-х, обнаруживали в столице эмира всего двух-трех русских торговых представителей, и единственной русской компанией, имевшей в ханстве постоянное представительство, была компания по перевозке грузов, открывшая свою контору в 1880 году. Однако к 1887 году в Бухаре находилось уже двадцать крупных русских купцов, девять больших фирм и пять транспортных компаний. С появлением железной дороги в Бухару прибыли не только русские, но и американские, французские и еврейские торговцы. Несмотря на то что в 1905 году правительство эмира с разрешения политического агентства ввело добавочный налог на каракуль, покупаемый иностранцами (в основном французами), чтобы защитить русских и бухарских торговцев, через пять лет Бухара по-прежнему привлекала покупателей каракуля из Лондона, Парижа, Берлина и Константинополя, как и из Москвы.

Вопреки переменам, которые принесла с собой железная дорога, объем русско-бухарской торговли в абсолютных величинах оставался небольшим. Подавляющее большинство бухарцев имели низкую покупательную способность и мало нужды в иностранных товарах. Единственными заметными исключениями были дешевые хлопковые ткани, изделия из металла, чай, сахар и керосин. Аналогично то, что производилось в Бухаре, за исключением хлопка и каракуля, предназначалось прежде всего для использования в домашнем хозяйстве. Центральная и Восточная Бухара были все так же далеки друг от друга и почти так же изолированы экономически, как прежде. Отсутствие дорог и внутренние таможенные сборы, взимаемые провинциальными властями, служили действенными преградами для торговли. Из-за транспортных расходов и таможенных сборов русские хлопковые ткани продавались почти на 100 % больше в Каратегине и Дарвазе, чем в столице.

Другим сдерживающим фактором, который, возможно, был менее важен, но который определенно проще было бы изменить и потому привлекал в то время больше внимания, являлась ограничительная политика бухарских властей и русская позиция невмешательства в отношении русских торговцев. В 1875 году русские торговцы в Бухаре жаловались, что местные власти облагают русские товары не только 2 %-ным закятом, разрешенным договором 1873 года, но еще и другими незаконными комиссиями, благодаря которым общий размер поборов достигает 10 %. В начале 1880-х годов к русским торговцам в Бухаре относились с подозрением, и власти пристально следили за каждым их шагом. Однако в период с 1873 по 1885 год ни Петербург, ни Ташкент не предприняли попытки проконтролировать соблюдение статей закона 1873 года. Более активные меры для продвижения русской торговли в Бухаре правительством империи даже не рассматривались. В декабре 1884 года Н.В. Чарыков писал, что русской торговле в ханстве пойдет на пользу, если от Каттакургана до бухарской столицы будет проложена почтовая дорога, если между Бухарой и русским Туркестаном будет установлено регулярное почтовое сообщение и если в ханстве будет учреждена должность русского агента для защиты законных прав и интересов русских торговцев. Вскоре такие шаги были сделаны, но в первую очередь вовсе не в интересах русских торговцев. Несмотря на то что радикальное улучшение в сфере коммуникаций благодаря железной дороге, Амударьинской флотилии и построенным позже новым дорогам принесло огромную пользу русской торговле в Бухаре, этот результат был совершенно случайным и не связанным со стратегическими соображениями, которыми Россия руководствовалась в каждом конкретном случае.

Точно так же учреждение политического агентства, хотя и имело огромную ценность для русской торговли, стало результатом длительной неудовлетворенности прежним способом общения с эмиром, которая в конце концов вылилась в решение о строительстве железной дороги. Формирование русских поселений и расширение экстерриториальной юрисдикции действительно стали ответом Петербурга на проблемы, возникшие в связи с проникновением в Бухару русской частной инициативы, но в не меньшей степени, чем в продвижении бизнес-интересов русских подданных, его намерение состояло в защите бухарской автономии. Политическое агентство и мировые суды заботились об интересах коренных жителей, а русские поселения служили для географического ограничения активности русских, поскольку правительство определенно не поддерживало распространение русской торговли на бухарскую глубинку. Свою роль в переносе таможенной границы на Амударью сыграли как экономические, так и военные соображения. И только учреждение монетарного контроля было направлено исключительно на защиту интересов русской торговли.

Ближе к концу первого десятилетия XX века пренебрежение России интересами своих торговцев в Бухаре наряду со многими другими аспектами ситуации в своих центрально-азиатских протекторатах подверглось серьезным нападкам. Полковник Д.Н. Логофет, один из наиболее настойчивых и громогласных критиков ситуации в Бухаре и проводимой там политики России, убеждал, что Россия должна содействовать своей торговле с помощью дальнейшего улучшения коммуникаций в ханстве: организации новых телеграфных линий на его территории и строительства железной дороги из столицы в Карши, Керки и Термез. Логофет возмущался, что в нарушение договора 1873 года русским не разрешают покупать землю за пределами четырех русских поселений и таможенного поста в Сарае, а также создавать предприятия за пределами этих территорий и железнодорожной зоны.

В 1908 году граф К.К. Пален обнаружил, что русская торговля в Бухаре по-прежнему подвергается местными властями произвольному и незаконному налогообложению, хотя уже 35 лет назад 6-я статья договора 1873 года должна была положить конец подобной практике. По словам Палена, русские товары облагались несколькими закятами, а также налогами на покупку и продажу на базарах, на содержание лавок и торговых мест там и на обязательное пользование принадлежащими базару весами. Например, в русском поселении в Термезе бухарские власти собирали не только законный закят, но и аминану (налог на оптовую покупку товара у производителя) и налог на использование базарных весов. В 1906 году генерал-губернатор Д.И. Субботич обязал политического агента надавить на правительство Бухары, чтобы прекратить эти незаконные поборы в Термезе, а также убрать и сам закят, который Субботич предложил заменить обычными для России налогами на бизнес. В дело вмешался Петербург, выступивший в защиту права Бухары брать закят, и в декабре 1906 года военный министр приказал новому генерал-губернатору Н.И. Гродекову отменить все уже принятые меры по односторонней отмене закята в Термезе и начать переговоры с эмиром по поводу этой отмены, если она будет признана необходимой. После того как и политический агент, и дипломатический чиновник при генерал-губернаторе согласились с тем, что продолжающийся сбор закята в Термезе санкционирован договором 1873 года, военный министр в марте 1909 года приказал генерал-губернатору А. В. Самсонову не настаивать на отмене закята в Термезе, а потребовать от бухарских властей, чтобы они прекратили брать с русских другие торговые налоги. Однако три года спустя, когда Самсонов стал настаивать на отмене аминаны на товары, приобретенные русскими оптовиками, военный министр Сазонов, решив, что это не так важно, чтобы создавать из этого проблему, уступил возражениям эмира и предписал политическому агенту оставить это дело.

По сообщениям Палена, мало того, что коммерческая деятельность русских подданных в ханстве повсеместно облагалась бухарским закятом, а иногда и другими незаконными налогами, оказалось, что с любой коммерческой и производственной деятельности в четырех русских поселениях и в железнодорожной зоне администрация этих поселений брала налоги в соответствии с законами Российской империи. «Сенатор-ревизор» утверждал, что такое двойное налогообложение в местах наибольшей русской активности препятствует развитию торговли. Он также сообщил о жалобах русских торговцев, что оценка стоимости их товаров бухарскими властями в целях взимания закята носит произвольный и несправедливый характер и что они постоянно вынуждены давать взятки бухарским властям, чтобы добиться более благожелательной оценки. Пален заявлял, что закят устарел. Когда он был легализован договорами 1868 и 1873 годов, похожий сбор с бухарских товаров существовал и в русском Туркестане, но в 1895 году, после того как в 1875-м в генерал-губернаторстве подобные сборы отменили, а Бухара вошла в таможенную границу России, сбор закята в Бухаре стал неоправдан. Вслед за Субботичем Пален предлагал отменить закят и все остальные местные налоги на русскую торговлю и ввести повсеместно в ханстве русские налоги на деловую активность русских подданных. Но, как и другие рекомендации сенатора в отношении центральноазиатских протекторатов, это предложение было положено под сукно и забыто. Русская торговля в Бухаре по-прежнему заботила правительство меньше всего. Бухарские власти продолжали брать закят – и не один, а по нескольку раз за один и тот же товар, когда он менял владельца, – и в конце 1915 года Министерство иностранных дел продемонстрировало свое обычное нежелание использовать давление в защиту того, что в конце концов являлось всего лишь интересами частных лиц. В 1916 году политическое агентство проявило аналогичную безучастность в отношении петиции русских торговцев, просивших отменить закят, взимавшийся в нарушение статьи 7 договора 1873 года с русских товаров, перевозимых транзитом в Афганистан.

Торговля Бухары с другими странами

Если Россия не проявляла большого интереса к продвижению своей торговли с Бухарой, то торговле Бухары с другими странами, прежде всего с Индией, она наносила ощутимый вред. Задолго до завоевания Россия стала ведущим торговым партнером центральноазиатских ханств, и на рынках Бухары и Хивы русские производители оставляли далеко позади английские и другие иностранные товары. После того как Бухара стала зависимой от России, эта ситуация в целом сохранялась. Однако Россия, безусловно, монополизировала центральноазиатский рынок, поскольку в период с 1873 по 1885 год ее доля в общем объеме бухарской международной торговли составляла около одной трети. Но кроме этого, Бухара вела оживленную торговлю с Индией, Афганистаном и Персией. В 1870-х годах английский муслин, набивной ситец, бязь и парча, а также индийский чай и рис широко расходились в Бухаре и в меньшей степени в Хиве.

В 1881 году Россия сделала первый шаг в сторону закрытия центральноазиатского рынка для Англии. Импорт иностранных товаров в русский Туркестан в целом был запрещен, а исключения – чай, муслин и красители, импортируемые из Индии, – облагались высокими пошлинами. Бухара как традиционный посредник в распределении англо-индийских товаров по Центральной Азии страдала от снижения этого прибыльного вида торговли, которая за период с 1881 по 1884 год упала на 50 % и практически исчезла после появления железной дороги, которая давала русским товарам в Туркестане решающее преимущество перед английскими. Однако для внутреннего потребления Бухара продолжала импортировать существенное количество индийских товаров, в особенности зеленого чая, который обитатели ханства предпочитали черному русскому или китайскому, поскольку они оставались за пределами русской таможенной границы и, следовательно, до 1881 года попадали под ограничения. В 1882 году Бухара импортировала примерно 80 000 пудов индийского чая на сумму 6,7 миллиона рублей, а в 1887-м – 70 000 пудов.

Строительство Центральноазиатской железной дороги, которое привело к быстрому абсолютному росту русско-бухарской торговли, впервые дало России подавляющую долю в общем объеме внешней торговли Бухары. В 1887 году – первом году работы железной дороги в ханстве – 83 % бухарского экспорта ушло в Россию и 63 % ее импорта пришло из того же источника. Заметная разница между цифрами экспорта и импорта показывает, какую роль продолжал играть бухарский импорт из Индии. Только перенос русской таможенной границы к Амударье наконец смог сократить этот импорт, который за десять лет, с 1895 по 1905 год, упал на 75–80 %. К 1913 году общий объем импорта Бухары из Индии оценивался в 800 000 рублей по сравнению с 5 500 000 рублей в 1887-м. После 1895 года китайский чай, привозимый через Суэцкий канал и проливы в Батум, а оттуда по воде или по железной дороге через Баку и Красноводск в Бухару, начал конкурировать с индийским. Этот процесс ускорился в начале 1900-х годов, когда пошлины на индийский чай низкого качества удвоились и сравнялись с пошлинами на китайский. Действие барьеров на пути бухарского импорта из Индии тут же отразилось на торговой статистике после 1895 года. На рубеже веков на долю России приходилось 86 % бухарского экспорта и 72 % ее импорта. К 1913 году соответствующие цифры достигли 88 и 89 % соответственно.

Русско-хивинская торговля

Торговля Хивы с Россией во многом представляла собой такую же картину, как бухарская, за исключением того, что ее объем в стоимостном выражении составлял всего треть от торговли Бухары. Хива экспортировала хлопок-сырец и пшеницу для русских аванпостов на восточном побережье Каспия, а с низовий Сырдарьи везли халаты, шкуры, кожи, сухофрукты и рыбу из Аральского моря. Из России Хива импортировала промышленные товары, в основном текстиль и изделия из металла, чай, сахар и керосин. Как и в случае Бухары, торговля Хивы с Россией в период с 1873 по 1885 год демонстрировала лишь небольшой рост сверх тех 3 000 000 рублей, которых она достигла в начале 1870-х.

Несмотря на то что Центральноазиатская железная дорога проходила в 230 милях от столицы ханства, она стала большим благом для русско-хивинской торговли, которая к 1898 году почти утроилась, достигнув 11 800 000 рублей в год. Старые караванные пути в Казалинск, Красноводск и залив Цесаревича в северо-восточной части Каспийского моря уступили место новым дорогам, связавшим Хиву с железной дорогой в Чарджоу, Мерве и Ашхабаде. Тем не менее отсутствие современных средств прямого сообщения с Россией оставалось для Хивы главной проблемой. В 1890 году две трети ее хлопка – самой важной статьи экспорта – по-прежнему шли караванами через Казалинск в Оренбург. Открытие в 1905 году железной дороги Оренбург – Ташкент принесло хивинской торговле дополнительную пользу, поскольку она дала ханству непрерывное железнодорожное сообщение с Россией, хотя караванный путь до железной дороги в Казалинске был длиннее, чем до Чарджоу, Мерва или Ашхабада. Отчасти благодаря новой железной дороге, русско-хивинская торговля за период с 1898 по 1908 год выросла более чем на 50 % и составила 18 миллионов рублей в год.

Плохая доступность оставалась главным препятствием для дальнейшего роста русско-хивинской торговли. Первой прямой и современной транспортной линией, связавшей ханство с внешним миром, стала Амударьинская флотилия. В 1894 году Министерство финансов предложило установить регулярную коммерческую навигацию по Амударье, но вместо этого Петербург решил совместить экономические интересы со стратегическими. С 1895 по 1901 год размер флотилии вырос с двух пароходов до шести (плюс 13 барж и других мелких судов). Флотилия получила разрешение перевозить частные грузы, и с марта до конца октября действовало регулярное расписание рейсов между Петро-Александровском и Чарджоу и дальше до Керки, а в дальнейшем до Термеза. Несмотря на то что к 1908 году флотилия ежегодно перевозила в два с половиной раза больше частных грузов, чем государственных, основная часть которых шла из Хивы или в Хиву, служба работала с серьезными убытками. Местные суда и караваны, шедшие вдоль берега, продолжали перевозить большинство коммерческих грузов между ханством и железнодорожной станцией в Чарджоу. Вторая попытка установить современную транспортную артерию между Хивой и Россией была сделана частной русской акционерной компанией, которая примерно в 1910 году наладила регулярное пароходное сообщение на Аральском море и в низовьях Амударьи, между Аральской станцией Оренбургско-Ташкентской железной дороги и Чарджоу. Однако даже в течение восьми месяцев в году, когда этот путь не был скован льдом, мелководье в восточной половине Аральского моря и в устье Амударьи усложняло судоходство и не позволяло этому предприятию считаться безусловным успехом.

Русско-хивинской торговле мешали не только географические, но и политические препятствия. Хотя до появления железной дороги русские торговцы были в Хиве столь же редки, как в Бухаре, те, кто все же занимался торговлей в ханстве, подвергались притеснениям со стороны местных властей. Статья 9 договора 1873 года освобождала русских купцов от закята и других коммерческих сборов, но в первые годы после заключения договора правительство хана брало с русских даллъяли — налог на продажу товаров оптовиками мелким продавцам. На протесты русских торговцев хивинское правительство отвечало, что далльяли – это частный комиссионный сбор. Этот аргумент убедил начальника Аму-дарьинского отдела полковника Н.А. Иванова, который, в свою очередь, убедил генерал-губернатора фон Кауфмана, и в июле 1875 года он согласился с настойчивым требованием Иванова, чтобы русские торговцы в Хиве платили далльяли наравне с их хивинскими конкурентами. В 1884 году правительство хана пошло дальше, когда стало брать закят 10 % с зеленого чая, импортируемого русскими купцами из Персии через Закаспийскую область, на том основании, что на момент подписания договора 1873 года такой статьи импорта из России не существовало. В ноябре 1884 года генерал-губернатор Розенбах сообщил об этом министру иностранных дел и приказал начальнику Амударьинского отдела на данный момент не вмешиваться в сбор этого налога. На запрос Розенбаха о том, что делать, Министерство иностранных дел так и не ответило, и на протяжении следующих одиннадцати лет налог продолжал взиматься.

Центральноазиатская железная дорога привела к быстрому росту числа русских купцов в Хиве, и вскоре в Ургенче возникла довольно большая торговая колония. При таких обстоятельствах незаконные хивинские налоги вызывали растущее недовольство. В 1895 году правительство хана превзошло само себя, когда обратилось к Ташкенту с просьбой разрешить брать с русских купцов различные другие налоги, существовавшие в ханстве, такие как налог на использование базарных весов и налог на лавки и торговые места на базарах. Действующий генерал-губернатор граф Ростовцев отклонил просьбу Хивы, сославшись на статью 9 договора 1873 года. Он также запретил брать далльяли, которым русские облагались в течение двадцати лет, и в октябре 1895 года предписал начальнику Амударьинского отдела провести переговоры с Хивой об отмене закята на чай.

Вопреки усилиям Ростовцева, хивинские власти продолжали облагать налогами русскую торговлю, часто прибегая к таким уловкам, как взимание закята с хивинских покупателей товаров у русских, вместо обложения самих русских продавцов. В ноябре 1896 года постоянные жалобы русских купцов привели к созданию в Петро-Александровске смешанной русско-хивинской комиссии под председательством начальника Амударьинского отдела полковника А.С. Галкина для изучения этой проблемы. На основании результатов работы комиссии генерал-губернатор Вревский заключил, что претензии Хивы на налоги с русских купцов безосновательны, и в марте следующего года распорядился, чтобы Галкин соответствующим образом защитил интересы русской торговли в Хиве. В качестве руководства для русских и хивинских властей Галкин выпустил брошюру под названием «Права и обязанности русских подданных, проживающих в Хивинском ханстве». В этом буклете были определены коммерческие права русских на основе статьи 9 договора 1873 года и разъяснялось, что и русские, и хивинские представители русских фирм освобождаются от хивинских коммерческих налогов. Мухаммад Рахим нехотя согласился с условиями, приведенными в брошюре Галкина.

Хотя предпринятые в 1896–1897 годах шаги действительно решили проблему, через шесть лет она возникла вновь, когда начальник Амударьинского отдела барон Рооп решил, что выражение «русские купцы» в статье 9 относится только к членам русских купеческих гильдий. 1 августа 1903 года Рооп отдал приказ, что все русские торговцы, не относящиеся к этой узкой группе, должны платить закят и другие хивинские налоги. Приказ Роопа действовал в течение трех лет, пока в августе 1906 года не был отменен генерал-губернатором Д.И. Субботичем после того, как министры финансов и иностранных дел сочли его необоснованным. Но даже тогда права России, согласно договору 1873 года, не были обеспечены полностью, поскольку накануне Первой мировой войны русские товары в Хиве облагались закятом в 2,5 % и аминаной в 1,5 %, причем иногда по нескольку раз на одно наименование.

Хивинская торговля с другими странами была практически несущественной по сравнению с ее торговлей с Россией, особенно после похода русских против туркмен в 1881–1884 годах, когда ханство оказалось фактически окруженным территорией России. Ее торговля с Бухарой была незначительной, поскольку экономики двух стран были скорее похожими, чем взаимодополняющими. В начале 1880-х годов после введения пошлин и ограничений на иностранную торговлю в русском Туркестане и до присоединения Мерва Хива на короткое время стала центром контрабанды. Караваны, везущие индийский чай и другие облагавшиеся большими пошлинами или запрещенные товары из Индии и Афганистана через Мерв или Бухару, шли по левому берегу Амударьи в Хиву, а оттуда тайком переправлялись в Амударьинский отдел в обход русских таможенных постов русско-бухарской границы на правом берегу.

Роль хлопка в сельском хозяйстве и торговле

Единственная группа населения Бухары и Хивы, на которой неблагоприятно сказался рост торговли с Россией, были местные ремесленники, не способные конкурировать с дешевым русским текстилем и изделиями из металла, хотя масштабы этого влияния трудно оценить. Для большинства бухарских и хивинских потребителей торговля с Россией мало что значила за исключением случайных покупок ткани или изделий из металла, а в Восточной Бухаре даже это было редкостью. В то же время две категории получили большую выгоду от торговли с Россией – это купцы и производители хлопка. Несмотря на то что они потеряли ту часть прибыли, которую захватили русские фирмы, появившиеся в ханстве, особенно в Бухаре, после 1886 года, купцы быстро приспособились к новой ситуации. Им удалось удержаться на рынке и фактически монополизировать роль посредников между местными производителями хлопка и каракуля и русскими покупателями этих товаров. Для производителей хлопка, которые в своем большинстве были мелкими крестьянскими хозяйствами, выращивавшими хлопок как дополнительную товарную культуру, торговля с русскими являлась ценным источником дохода.

Хлопок стал самым главным товаром Бухары и Хивы, составлявшим около трех четвертей общей стоимости экспорта каждой из этих стран в Россию. Даже до завоевания почти весь хлопок-сырец уходил в Россию. Что касается общего объема торговли, то количество экспортируемого в Россию хлопка в 1870-х годах составляло в начале 1880-х незначительный рост, оставаясь в районе 400 000 пудов ежегодно из Бухары и 50 000 пудов из Хивы. В те годы, чтобы обеспечить растущую текстильную промышленность, Россия полностью полагалась на иностранный хлопок, прежде всего из Соединенных Штатов и Египта. С 1864 по 1878 год ввозимый в Россию иностранный хлопок был освобожден от таможенной пошлины, а с 1878-го стал облагаться очень маленькой пошлиной. Однако с 1887 года Россия ввела протекционистскую пошлину, призванную стимулировать производство хлопка в ее центральноазиатских колониях и протекторатах.

В условиях двойного стимулирования, которым явилась протекционистская пошлина и строительство Центрально-азиатской железной дороги, производство хлопка в русской Центральной Азии с середины 1880-х и до начала следующего десятилетия выросло в четыре раза. К началу 1890-х годов Центральная Азия производила 3 500 000 пудов хлопка ежегодно и покрывала почти 25 % русских потребностей по сравнению с 15 % десятью годами ранее. Бухара и Хива участвовали в этом росте, хотя их доля в общем объеме центральноазиатского хлопка сократилась с 50 до менее 40 %. В Бухаре производство хлопка выросло в два с половиной раза до одного миллиона пудов, в Туркестане рост был пятикратным, в Хиве – шестикратным. С начала 1890-х годов до начала Первой мировой войны разрыв между русским Туркестаном и протекторатами увеличился. Производство хлопка в Центральной Азии достигло 11 000 000 пудов в год (50 % потребностей России), но практически весь этот рост приходился на долю Туркестана, особенно Ферганской области. Доля ханств в общем объеме производства хлопка в Центральной Азии упала до 15 %, прежде всего потому, что экспорт хлопка из Бухары за эти два десятилетия вырос совсем незначительно. Несмотря на то что благодаря открытию железной дороги Оренбург – Ташкент и переходу к выращиванию более урожайного американского хлопка хивинский экспорт на стыке веков почти удвоился, в абсолютном выражении он был слишком мал (600 000 пудов в год), чтобы повлиять на общие цифры. Первая мировая война еще больше способствовала росту производства хлопка в Центральной Азии, отрезав Россию от других источников поставок. За время войны его производство выросло на 50 %, достигнув почти 18 миллионов пудов в 1915 году (70 % от общего русского потребления), и протектораты показали себя достаточно хорошо, увеличив свою долю в русском экспорте хлопка почти до 25 %. Бухара во время войны экспортировала вдвое больше хлопка, дойдя до 2 600 000 пудов. Хива продемонстрировала рост порядка 170 %, пока в 1916 году производство не упало почти в два раза из-за внутренних беспорядков.

Несмотря на два мощных стимула роста производства хлопка в Бухаре – Центральноазиатскую железную дорогу и Первую мировую войну, – там не наблюдалось устойчивого роста выращивания хлопка, и вскоре она уступила лидерство Фергане. Согласно отчету русской инспекции 1904 года, причина заключалась в архаичной системе орошения, сложном и слишком обременительном налогообложении и отсутствии у эмира интереса к исправлению этой ситуации. На встрече представителей русской промышленности, созванной в 1908 году графом Паленом, было заявлено, что изменения в системе орошения, проведенные под руководством русских, могли бы увеличить посевные площади для хлопка на 40–50 %. Но, вероятно, главным препятствием к более быстрому развитию выращивания хлопка в Бухаре была система налогообложения. Бухарский декханин не имел права собирать свой урожай, пока не придет правительственный чиновник, чтобы оценить его стоимость для расчета налогов, а эти оценщики были печально известны своей неторопливостью. При созревании хлопковые коробочки у местных сортов оставались закрытыми и могли спокойно ждать прихода налогового оценщика. Однако у американских сортов хлопка спелые коробочки раскрывались, и их нужно было быстро собрать, иначе волокно портилось. По этой причине крестьяне предпочитали выращивать грубые местные сорта, которые, кроме того, требовали меньше воды, хотя качество американского хлопка было выше, он пользовался большим спросом в России и, следовательно, стоил дороже.

В русском Туркестане американский хлопок появился в первой половине 1880-х годов и к началу Первой мировой войны почти полностью вытеснил местные сорта. В Бухаре, несмотря на то что какое-то количество семян, выделенных Музаффару русским правительством, стали сажать еще в начале 1870-х годов, первая реальная попытка вырастить американский хлопок была сделана лишь в 1888 году на одном из переданных русским участке земли в бекстве Чарджоу. Она закончилась неудачей. На рубеже веков местные сорта хлопка выращивались почти повсеместно, ив 1913 году политический агент сообщал всего о 2000 десятин, занятых американским хлопком, по сравнению с 60 000 десятин, отданных под местные сорта.

Примерно в 1910 году русские и американские торговцы из Сарая и Термеза внедрили американский хлопок в бекстве Курган-Тюбе, где он начал медленно, но устойчиво вытеснять местные сорта. Во время Первой мировой войны американский хлопок чрезвычайно распространился в Центральной Бухаре. Стремясь получить больше центральноазиатского хлопка для замещения утраченного импорта, Россия в 1915 году настояла, чтобы эмир купил 17 вагонов американских семян и распределил их между своими крестьянами по фиксированной цене. Хлопок, на 90 % американский, был впервые посеян в большом масштабе в бекствах Байсун, Денау, Гиссар, Кабадиён, Курган-Тюбе и Куляб. В 1915 году эти провинции, плюс Ширабад, где хлопок как культура был уже хорошо известен, произвели почти 800 000 пудов из общего количество бухарского хлопка в 2 700 000 пудов.

В Хиве культура хлопка развивалась быстрее, чем в Бухаре, отчасти благодаря более широкому выращиванию американского хлопка, особенно с конца 1890-х годов. К 1904 году половина площадей возделывания хивинского хлопка приходилась на американские сорта, а к 1914-му они составили две трети.

Бухара и Хива никогда не имели узкоспециализированной монокультурной экономики, как в Фергане. В первой декаде XX века в Бухаре площадь земель, отведенных под хлопок, составляла менее 5 %. 50 % земель занимала пшеница, выращиваемая для использования в домашнем хозяйстве. Даже в долине Заравшана, составлявшей 80 % от общей площади земель, отведенных под хлопок, он занимал только 25 %, тогда как пшеница – 40 %. Хотя с 1913 по 1916 год в Бухаре площади выращивания хлопка увеличились на 76 %, доля посевов хлопка из общей площади пахотной земли ненамного превышала 5 %. Для сравнения: в Ферганской области, составлявшей почти две трети площадей посевов хлопка в русском Туркестане и Закаспийской области, в 1915 году хлопок занимал от 36 до 38 % общей площади пахотной земли, а в основных производящих хлопок уездах эта цифра доходила до 95 %.

В Хиве, несмотря на то что с начала 1880-х годов до начала 1890-х площадь посева хлопка удвоилась, она составляла всего 10 % пахотной земли. К началу Первой мировой войны площадь посева хлопка удвоилась еще раз до 48 900 десятин, но это занимало всего 16 % от всей пахотной земли. Даже в южной части оазиса, являвшейся главным районом по производству хлопка, площадь его посева составляла всего 18 %. Пшеница занимала 24 % пахотных земель ханства, а люцерна почти столько же, сколько хлопок. Таким образом, Хива специализировалась на выращивании хлопка значительно больше, чем Бухара, но даже не приближалась к специализации Ферганы.

В каждом из центральноазиатских протекторатов России пшеница по-прежнему превосходила хлопок как по площади посева, так и по размеру урожая. Даже самые главные районы по производству хлопка, долина Заравшана и Южная Хива, в отличие от Ферганы, оставались самодостаточными по продовольствию, и большая часть хлопка выращивалась мелкими крестьянами не как основная культура, а как вспомогательный источник дохода.

Развитие промышленности

Современная промышленность в незначительном масштабе пришла в русскую Центральную Азию вместе с железной дорогой. Внезапное и резкое увеличение экспорта хлопка в Россию потребовало создания местной индустрии по производству хлопка-сырца – отделение и прессование волокна, а также получение масла из семян.

В Бухаре до Первой мировой войны развитие этой индустрии ограничивалось исключительно русскими поселениями и железнодорожной зоной и хлопкоочистительные фабрики принадлежали преимущественно русским. Первые две паровые хлопкоочистительные фабрики – обе принадлежали русским – открылись одна в Чарджоу в 1889 году, другая в Новой Бухаре на следующий год. К 1904 году всего в стране было девять хлопкоочистительных фабрик, из них три в Новой Бухаре. Они фактически заменили старые местные ручные приспособления. Через четыре года весь бухарский хлопок очищался и прессовался на месте 17 фабриками, принадлежавшими русским: девять из них располагались в Новой Бухаре, четыре – в Чарджоу и по одной в Кермине, Кизыл-Тепе, Каракуле и Термезе. К 1913 году их стало 26, из которых 19 принадлежали русским, три – русским татарам, три – эмиру Бухары и одна – бухарскому купцу. Также к 1913 году появилось две маслобойные фабрики – в Новой Бухаре и в Чарджоу. В 1916 году на волне военного хлопкового бума в Бухаре было 35 хлопкоочистительных фабрик, из которых четыре принадлежали эмиру, и три маслобойни. Впервые хлопкоочистительная фабрика за пределами русских поселений и железнодорожной зоны появилась в Центральной Бухаре в низовьях реки Вахш, в Джиликуле, чтобы обслуживать этот новый район производства хлопка.

Несмотря на то что производство хлопка однозначно являлось доминирующим, в начале XX века в Бухаре появился ряд других небольших производств. К 1913 году в ханстве имелось 24 промышленных предприятия, не связанных с производством хлопка, включая винодельню в Каракуле, несколько сигаретных фабрик, спичечную фабрику, мыловарню и типографию в Новой Бухаре; шерстопрядильную фабрику и кирпичный завод в Чарджоу и мукомольную фабрику в Керки. Нефтехранилища в Новой Бухаре, Чарджоу, Керки, Термезе и Сарае обслуживались представителями Нобеля, а железнодорожными и корабельными мастерскими в Чарджоу управляло русское правительство.

Промышленное развитие Хивы было схоже с бухарским и в первые 15 лет даже шло в ногу с ним. Первая паровая хлопкоочистительная фабрика открылась в Ургенче в 1889 году, и на рубеже веков их стало девять, шестью из которых владели русские. В 1908 году там было 11 паровых хлопкоочистительных фабрик: четыре в Ургенче, три в Ташаузе и по одной в Хиве, Ханки, Гурлене и Мангите. В течение следующих пяти лет были построены еще две фабрики – в Ургенче и Ханки. К 1913 году местным жителям принадлежали только две фабрики. Из других промышленных предприятий в ханстве в 1913 году имелись только две принадлежавшие русским сыромятни – одна в Ургенче, другая в Ханки.

И в Бухаре, и в Хиве новые фабрики принадлежали преимущественно русским, а управление и квалифицированная рабочая сила были русскими полностью. Неквалифицированная рабочая сила в обоих ханствах, напротив, нанималась из местных жителей. Общее число рабочих в Бухаре в 1905 году оценивалось примерно в 1300 человек, а в Хиве в 1917-м – в 400–500. Фабрики, как правило, были маленькими, и число рабочих составляло не более 30 человек. В 1908 году граф Пален оценивал фабрики в протекторатах в высшей степени критически. Он утверждал, что большинство из них построены, оборудованы и управляются без соблюдения требований технических регламентов, гигиены и безопасности. Паровые котлы устанавливались без тестирования, рабочим не предоставлялись практически никакие меры первой помощи, а их отношения с работодателями формально не были урегулированы. Из-за этого при возникновении проблем и рабочие, и хозяева постоянно требовали вмешательства государственного инженера из Самаркандской области. Пален рекомендовал распространить на Бухару и Хиву практику фабричных инспекций, учрежденных в генерал-губернаторстве в 1895 году, однако сомнительно, что его предложениям кто-нибудь следовал.

Помимо чисто промышленных предприятий, русские активно, хотя обычно безуспешно, занимались поисками и добычей золота в горах Восточной Бухары. 24 февраля 1894 года без оглядки на автономию Бухары генерал-губернатор Туркестана одобрил правила, жестко контролирующие разведку и добычу золота, которые запрещали всем иностранцам заниматься этой деятельностью и предписывали все добытое золото продавать бухарскому правительству. С 1896 по 1917 год правительство эмира выдало русским золотоискателям 36 концессий, большая часть которых так и не была задействована. Самым первым и самым упорным золотоискателем был горный инженер Журавко-Покорский, чьи разработки к востоку от Бальджуана вблизи Ховалинга, начавшиеся в 1894 году, так и не стали прибыльными, но постоянно служили причиной его столкновений с местными властями, которые хотели защитить (а на самом деле эксплуатировать) местных золотоискателей. В 1903 году Журавко-Покорский обратился к политическому агенту за защитой от беков Бальджуана и Гиссара. Для выяснения обстоятельств был направлен секретарь политического агентства барон А.А. Черкасов. В его докладе от 10 ноября 1906 года Покорский обвинялся в том, что он недоплачивал своим работникам, не возвращал долги бухарцам, вмешивался в работу местной бухарской администрации, запугивал ее и передавал свою концессию в субаренду австрийцам, что угрожало подрывом русской политики в отношении Бухары. После того как Журавко-Покорский получил отказ в предоставлении иностранного капитала, был вынужден заплатить по долгам и поднять зарплаты, его предприятие разорилось, а в 1910 году он скончался. Его методы слишком сильно расходились с русской политикой невмешательства во внутренние дела протекторатов.

Русский капитал в Бухаре

Помимо прямых инвестиций в хлопкоочистительные и другие предприятия, русский капитал проявлял в Бухаре и Хиве большую активность в финансировании местных производителей. Большинство тех, кто выращивал хлопок, были мелкими крестьянами или издольщиками, которые обычно занимали деньги под непомерные проценты или покупали в кредит по завышенной цене такие необходимые вещи, как семена, чай и промышленные товары. Их кредиторами являлись местные перекупщики, скупавшие у них хлопок под залог сильно недооцененного будущего урожая. Перекупщики, в свою очередь, использовали в качестве оборотного капитала займы, взятые в русских банках, которые появились в Бухаре в 1890-х годах, чтобы финансировать подобные операции, а также деятельность русских купцов и промышленников в ханстве. Торговцы каракулем и шерстью в значительной степени финансировались аналогичным способом. В дополнение к Новобухарскому отделению Государственного банка, которое открылось в 1894 году и через 20 лет имело активы в 90 000 000 рублей, к 1915 году в Новой и Старой Бухаре открылись отделения семи русских частных банков с общим капиталом 20 000 000 рублей. На долю Русского для внешней торговли банка и Русско-Азиатского банка (последний имел также отделение в Керки) приходилось совместно 11 000 000 рублей. Русско-Азиатский банк и Азовско-Донской коммерческий банк особенно активно участвовали в финансировании торговли хлопком, в то время как Русский для внешней торговли банк в значительной степени монополизировал кредитование производителей каракуля. В Хиве имел свое отделение, которое открылось в 1909 году в Ургенче, только Русско-Азиатский банк, хотя и другие банки держали там своих агентов.

В последние годы перед революцией русские предприниматели и спекулянты нашли в Бухаре еще один источник прибыли в получении концессии от правительства эмира на сельскохозяйственные земли, обычно находившиеся за пределами железнодорожной зоны и русских поселений, для орошения и использования. С 1912 по 1915 год бухарское правительство передало в такие концессии почти 300 000 десятин (810 000 акров), или свыше 1 % от всей площади ханства. Из-за возможных политических последствий Петербург поначалу возражал против экономической деятельности подобного рода. Когда в 1910 году известный авантюрист князь М.М. Андроников заручился согласием Абдул-Ахада на получение в концессию земель в Каршинской степи для орошения и использования, действующий министр иностранных дел А.А. Нератов аннулировал эту договоренность на том основании, что земельная концессия, полученная частным лицом, будет нарушать суверенные права эмира на его территорию и выведет из-под его контроля землю, которая в будущем может понадобиться бухарскому населению.

Однако соблазн получения прибыли и влияния в высших кругах оказался сильнее политических соображений, и 23 февраля 1912 года с одобрения России эмир передал в концессию 72 500 десятин в бекстве Ширабад владельцу хлопкоочистительной фабрики в Керки и маслобойни в Термезе А.Г. Ананьеву. Условия этой концессии сроком на 99 лет включали право принудительного отчуждения любой собственности местных жителей, необходимой для проведения ирригационных работ, право использования для орошения воды из Сурхандарьи и освобождение от всех налогов на первые восемь с половиной лет. По окончании этого периода бухарскому правительству в счет налогов причитался ежегодный платеж в размере 100 000 рублей. Вскоре Ананьев столкнулся с сопротивлением местных крестьян, земли которых пересекались с землей, отданной ему в концессию, и в конце концов передал свои права «Ширабадской компании», финансируемой и контролируемой петербургским банком.

Через месяц после передачи концессии Ананьеву князь Андроников, благодаря своим тесным связям с военным министром В.А. Сухомлиновым, получил концессию на 25 000 десятин в бекстве Карши, том самом, где находилась его концессия, отмененная двумя годами ранее. Андроников столкнулся с той же проблемой, что и Ананьев, – сопротивлением местных крестьян, что не позволило завершить запланированный проект орошения и вынудило его отказаться от концессии. Однако в марте 1913 года Андроников получил в том же бекстве Карши новую и более крупную концессию на 80 000 десятин. Нет сомнения, что эмир, власть которого зависела от благосклонности России, давал такие концессии под близким к шантажу давлением высокопоставленных русских чиновников, например Сухомлинова. Предполагалось, что в концессии отдавались пустующие земли, но на практике часто оказывалось, что они заняты крестьянами, чье сопротивление вполне могло восприниматься терпимо и даже поощряться бухарскими властями. Концессионерами часто оказывались люди типа Андроникова, заинтересованные только в том, чтобы с выгодой продать свои права предпринимателям, действительно желавшим провести ирригационные работы и выращивать хлопок. В феврале 1913 года агент Русско-Азиатского банка Д.Ф. Стовба получил концессию на 10 000 десятин в бекстве Кабадиян, но лишился ее, поскольку не смог найти покупателя, чтобы начать работы в установленный срок.

В 1915 году некто Чаев получил концессию в бекстве Курган-Тюбе на 65 000 десятин, половину из которых он предложил разделить с русскими колонистами, но так и не смог получить разрешения из Петрограда до самой революции 1917 года. Россия последовательно подводила черту под колонизацией Бухары. В феврале 1899 года политический агент В.И. Игнатьев утверждал, что русские сельскохозяйственные колонии превратились бы в привилегированные оазисы, защищенные русскими законами, которые стали бы эксплуатировать соседних бухарских крестьян и тем самым вызывать неприятие со стороны местного населения. Игнатьев писал: «Говоря коротко, создание русских сельскохозяйственных поселений в границах Бухарского ханства… привело бы… к непониманию, масштаб и характер которого трудно даже предвидеть и которое в очень скором времени создало бы необходимость насильственного присоединения ханства к России». Совещание, проведенное в Ташкенте в августе 1909 года, пришло к заключению, что, пока Бухара сохраняет свою автономию, о подобной колонизации не может быть и речи. На совещании, прошедшем в январе 1914 года под председательством генерал-губернатора А.В. Самсонова, представители концессионеров выступили за проведение широкой программы русских концессий и колонизации Бухары в целях усиления власти России над ханством, но совещание продемонстрировало приверженность петербургской политике защиты бухарской автономии и высказалось против колонизации, подтвердив, что концессии на проведение ирригационных работ по истечении первоначально указанных сроков должны быть возвращены бухарскому правительству.

Железнодорожные проекты

Значительное влияние, оказанное Центральноазиатской железной дорогой на экономику Бухары и Хивы, наглядно демонстрирует потребность протекторатов в современных транспортных средствах. Однако эта железная дорога обеспечила непосредственный доступ только к части Бухары, но не затрагивала Хивы. Поэтому в течение следующих трех десятилетий было представлено множество проектов дальнейшего развития системы железных дорог как внутри протекторатов, так и между ними и Россией, но до 1917 года реализован был только один из них.

Еще в 1892 году в качестве государственной инициативы было предложено строительство дополнительной ветки от станции Каган Центральноазиатской железной дороги до Термеза через Карши, Керки и Келиф. Она была бы полезна как стратегически, так и экономически, позволяя России быстро перебрасывать крупные военные силы к афганской границе и способствуя продвижению производства хлопка и русской торговли в бекстве Ширабад. В 1898 году в рамках частного предприятия, имевшего чисто экономическое значение, было предложено строительство более короткой ветки от Новой Бухары до Карши. На рубеже веков, в период обострения русско-английской напряженности по поводу Дальнего Востока, вопрос о строительстве железной дороги до Термеза встал снова. В 1904 году, когда Россия, уже находившаяся в состоянии войны с Японией, оказалась перед лицом возможного столкновения с ее союзницей Британией, было предпринято краткое рассмотрение проекта этой дороги. Все русские власти в Бухаре в начале XX века выступали за строительство железной дороги до Термеза. После того как англо-русское соглашение 1907 года сняло стратегическую потребность в такой линии, 10 апреля 1910 года Совет министров принял решение одобрить строительство этой железной дороги силами частного русского капитала. В августе следующего года инженер А.Н. Ковалевский при поддержке Русско-Азиатского банка получил разрешение от русского правительства на проведение изысканий для строительства железной дороги до Термеза с веткой от Карши в Китаб через Гиссар. В 1912 году планы Ковалевского были предварительно одобрены Россией и Бухарой, и эмир согласился передать 6000 десятин пустующих земель для прокладки полотна и строительства необходимых железнодорожных сооружений. 13 мая 1913 года кушбеги официально известил политического агента о согласии эмира в письме, где выражалась заинтересованность в строительстве новой железной дороги, что разительно отличалось от недовольства, которое он высказывал три десятилетия тому назад по поводу прокладки Центральноазиатской железной дороги. За это время правители Бухары хорошо поняли ценность современных транспортных средств для экономического прогресса и, как следствие, увеличения правительственных доходов. Сам эмир активно участвовал в торговле как хлопком, так и каракулем и стал главным акционером новой железной дороги.

13 июля 1913 года Россия предоставила соответствующие разрешения Бухарской железнодорожной компании, которой Ковалевский передал свою концессию, полученную от эмира в 1912 году. Компания должна была владеть дорогой в течение 81 года с момента открытия, после чего контроль над ней безвозмездно передавался русскому правительству. Россия выступала гарантом облигаций компании, притом что четверть этих гарантий предоставлял эмир. Несмотря на трудности найти нужное количество местных рабочих на низкую зарплату, которую платила компания, по настоянию русских властей строительство было завершено на год раньше намеченного срока, в июле 1916 года. Отчасти это удалось сделать за счет использования труда австро-венгерских военнопленных. В руководстве строительством важную роль сыграли американские инженеры, получившие для этого от России специальное разрешение на пребывание в Бухаре. Большая часть дороги заработала как раз вовремя, чтобы в 1915 году помочь доставить урожай хлопка из Центральной Бухары на российский рынок. После открытия железной дороги Самарканд – Термез почтовая дорога пришла в запустение.

Выдвигались и другие предложения по строительству железных дорог в протекторатах, но они так и не были реализованы. В 1892 году Петербург решил связать прямой железнодорожной линией русский Туркестан и Европейскую Россию. Два возможных маршрута проходили из Чарджоу через Хиву и плато Усть-Урт до русской железнодорожной станции Александров Гай, расположенной к югу от Саратова, или из Ташкента вдоль Сырдарьи мимо Аральского моря в Оренбург. В 1900 году Николай II выбрал второй маршрут, который поддерживал военный министр А.Н. Куропаткин, и 1 января 1906 года движение по железной дороге Оренбург – Ташкент было открыто. Альтернативный маршрут, за который в начале 1880-х годов выступал Черняев, продолжал рассматриваться как наилучший вариант второй прямой железнодорожной линии. В особенности он привлекал русских, заинтересованных в экономическом развитии Бухары и Хивы. Для реализации этого варианта было выдвинуто два предложения: строительство железной дороги от Керки сразу до Александрова Гая через Чарджоу, Хиву, Кунграт и плато Усть-Урт и не столь амбициозный проект, в котором первую скрипку играл Ковалевский, – строительство линии из Чарджоу до Кунграта с продлением впоследствии до Александрова Гая. Приверженцы обоих проектов утверждали, что появление железной дороги в Хиве приведет в ханстве к широкомасштабной замене выращивания зерна на выращивание хлопка. Они предсказывали увеличение площадей выращивания хлопка с 16 до 40 % от всех посевных площадей в Хиве. После долгих дискуссий и проволочек, вызванных трудностями с финансированием проектов, и яростным соперничеством между их сторонниками, Петербург в конце 1916 года одобрил вариант от Чарджоу до Александрова Гая, но за работой изыскателей застала большевистская революция. Железная дорога из Чарджоу до Кунграта была построена только после Второй мировой войны, а продление до Александрова Гая в начале 1960-х годов все еще находилось на стадии планирования.

Предложение по дальнейшему экономическому развитию Хивы, выдвинутое группой русских купцов и одобренное графом Паленом, предполагало организацию железнодорожной связи от Петро-Александровска до Казалинска. Еще одно предложение было внесено большим авторитетом в сфере производства хлопка в Центральной Азии князем В.И. Масальским и предполагало строительство железной дороги, связывающей Хиву с Центральноазиатской железной дорогой, с одной стороны, и с дорогой Оренбург – Ташкент – с другой. Другие предложения предполагали строительство железной дороги из Хивы до Каспийского моря с конечным пунктом либо в Красноводске, либо на побережье, обращенном к Астрахани.

Последним был проект Ковалевского от мая 1914 года, предполагавший продлить еще не построенную Бухарскую железную дорогу из Термеза в двух направлениях: на восток вдоль Амударьи до Сарая и на северо-восток вдоль рек Сурхан и верхний Кафирнихан до Гиссара и Файзабада с ответвлением до Ширабада. План Ковалевского открыл бы для экономического проникновения русских всю Центральную Бухару, но Министерство иностранных дел, стремившееся избежать обеспокоенности британцев относительно дальнейшего расширения русской железнодорожной сети вдоль бухарско-афганской границы, наложило на этот проект вето.

В экономическом развитии Бухары и Хивы под протекторатом России удивительно то, как мало поддержки оно получало непосредственно от русского правительства. Петербург делал лишь необходимый минимум для защиты и продвижения частных русских интересов в ханствах и всячески ограничивал их, если они угрожали проводимой Министерством иностранных дел политике невмешательства. Для официальной России забота о своем стратегическом положении была важнее экономических интересов ее подданных. К счастью для русских, вкладывавших средства в Бухаре или Хиве, действия Петербурга часто шли им на пользу косвенным образом, как в случае с Центральноазиатской железной дорогой, и тем самым они в некоторой степени способствовали экономическому развитию ханств.

Глава 11

Бухара между двух миров

Влияние Запада

В отношении внутренней жизни Бухары 1885 год был гораздо более значимым, чем 1868-й. Появление железной дороги, положившее конец физической изоляции Бухары и повлекшее за собой наплыв чужаков, ознаменовало начало нового периода в жизни ханства. Однако оно так и осталось началом, поскольку Бухара, казалось, зависла на неопределенное время между средневековым исламским миром и западным миром XIX века. Несмотря на то что чужаки принесли с собой технологию и культуру России XIX века, подавляющее большинство населения оставалось почти никак не затронуто западным влиянием. Двор эмира занимал промежуточное положение между этими двумя полюсами, являя собой причудливую смесь старого и нового.

Самым главным каналом западного влияния в Бухаре были русские, которые начиная с 1885 года прибывали туда во все больших количествах, будь то военные, осуществлявшие эксплуатацию железной дороги, составлявшие гарнизоны опорных пунктов и охранявшие границу по Амударье, или купцы, владельцы магазинов и рабочие. В 1897 году в Бухаре насчитывалось 12 150 русских. В 1910 году их число составило 27 700 человек, а в 1914-м – не менее 50 000 (почти 2 % населения ханства). В русских поселениях и военных гарнизонах русские создавали маленькие островки западной цивилизации. В каждом из четырех поселений были широкие улицы, электрическое освещение, дома европейского типа, одна или несколько школ и православных церквей, больница или амбулатория, почтово-телеграфная контора и множество коммерческих и промышленных предприятий. В Керки, Термезе и Новой Бухаре накануне Первой мировой войны были кинотеатры, в Новой Бухаре несколько маленьких гостиниц и библиотека. В 1901 году в Новой Бухаре одним русским была открыта первая типография в ханстве. За пределами четырех больших поселений западное влияние отмечалось больше всего там, где жили русские. На нескольких небольших железнодорожных станциях, таких как Фараб на правом берегу Амударьи напротив Чарджоу, появились русские церкви и школы. Так, в Сарае, находившемся на 133 мили выше по течению реки от Термеза, в 1907 году была построена православная церковь, служившая для нужд пограничников, и даже отдаленный Хорог в 1915 году мог похвастаться русской школой и электрическим освещением в военном городке.

Несмотря на то что в столице эмира не было русской колонии, она в силу своей политической и экономической значимости не могла избежать влияния, вызванного присутствием русских в ханстве. В 1890-х годах дорогу между старым городом и Новой Бухарой уплотнили щебнем, а между политическим агентством в Новой Бухаре и резиденцией кушбеги в цитадели Старой Бухары провели телефонную связь. С электростанции в Новой Бухаре в столицу подали электричество, хотя воспользоваться им могли лишь немногие здания в городе. На рубеже веков железная дорога дошла до стен старого города. Столичные базары стали главным местом, откуда расходились русские и западные промышленные товары, включая такие новинки, как керосиновые лампы, швейные машинки «Зингер», американские фонографы и револьверы.

Поразительным свидетельством влияния железной дороги на изоляцию Бухары стал не только наплыв русских, приехавших на длительное время, но также изменение количества и типа других иностранцев, приезжавших в Бухару на короткое время. Раньше эта группа ограничивалась бывалыми путешественниками и исследователями, привыкшими обходиться без удобств и готовыми к непредвиденным опасностям. После открытия Центральноазиатской железной дороги частыми гостями стали обычные путешественники и газетные репортеры с Запада, а к концу 1890-х годов весьма модными сделались обзорные экскурсии на поезде для леди и джентльменов, уставших от привычных европейских туров. В 1909 году русский путеводитель советовал с крайней осторожностью относиться к покупке древностей в старой Бухаре, поскольку мошенники наводнили ее подделками, чтобы вытягивать рубли у неосмотрительных туристов. В конце 1880-х русские и другие европейцы смогли впервые появляться на улицах столицы без сопровождения представителей власти, но иностранцы, которые углублялись в узкие улочки, уводившие в сторону от главных базаров, рисковали столкнуться с бранью, быть забросанными мусором и даже подвергнуться нападению.

В глубинке русские и другие иностранцы встречались значительно реже и, как следствие, вызвали больше подозрений, чем в столице и по ходу железной дороги. Материальные свидетельства присутствия русских в провинциях были менее заметны, хотя к 1908 году во многих бекствах Центральной Бухары появились гостевые дома, обставленные в европейском стиле и предназначенные для русских визитеров.

И все же Запад явился в Бухару скорее непрошеным гостем, чем преобразователем. За пределами русских анклавов, расположенных вдоль железной дороги или границы по Амударье, влияние Запада ограничивалось отдельными материальными объектами, такими как русские ткани, которые мало воздействовали на местную жизнь. Русские анклавы представляли собой мир, отдельный от мира местного населения, и только немногочисленные предприимчивые русские купцы да редкие бухарские интеллектуалы служили посредниками между этими двумя мирами. И именно эти бухарские посредники после 1905 года сыграли важную роль в появлении местного реформаторского движения – первого реального признака западного влияния на жизнь Бухары.

Роль эмира

Абдул-Ахад в своем роде тоже был мостом между двумя мирами. Дома он оставался традиционным центральноазиатским деспотом, отличавшимся от своего отца прежде всего тем, что уделял больше внимания личному обогащению, чем политическим проблемам управления страной. Но если Музаффар так никогда и не смог оправиться от шока, вызванного поражением, нанесенным ему Россией, и так по-настоящему и не смирился со своей новой ролью правителя, зависимого от России, то Абдул-Ахад, которому в 1868 году было только десять лет, вырос, принимая новый порядок вещей. В 1883 году он посетил Россию – путешествие, которое его отец так и не совершил, – и был явно заинтересован русской цивилизацией. Когда появление железной дороги положило конец изоляции Бухары, новый эмир внес в свой образ жизни множество западных инноваций. В начале 1890-х годов он велел установить электрическое освещение в своем любимом летнем дворце, расположенном между столицей и Новой Бухарой, и обставил его и дворец в Кермине (с середины 1890-х гг. ставший его главной резиденцией) в европейском стиле, хотя многие русские посетители отмечали в обстановке дворца вопиющее отсутствие вкуса. Кроме того, Абдул-Ахад очень любил развлекать за обедом своих русских гостей европейской музыкой, искаженной почти до неузнаваемости нестройным исполнением его духового оркестра, игравшего в саду. Однако эти инновации не меняли основы образа жизни эмира, который оставался традиционным бухарским правителем. Состав его гарема, по слухам состоявшего из ста тридцати наложниц, постоянно менялся.

Гораздо важнее, чем поверхностные инновации, внесенные Абдул-Ахадом в свой образ жизни, была та роль, которую он начал играть в русском обществе. В декабре 1892 года и в январе 1893-го эмир по приглашению Александра III снова побывал в России, а в 1896 году прибыл в Москву на коронацию Николая II. После этого он совершал поездки в Россию почти ежегодно. Находясь в Петербурге, он останавливался в Зимнем дворце, был принят при дворе, посещал обеды и балы и наносил визиты членам императорской семьи и высшим государственным чиновникам. Вскоре он отказался от традиционных летних поездок в Карши и Шахрисабз в пользу более модных и полезных для здоровья курортов Кавказа и Крыма. К концу 1890-х построил себе виллу в Крыму между Ялтой и императорским дворцом в Ливадии и стал совершать поездки в Россию в элегантном личном вагоне, подаренном ему Николаем II.

Сделавшись привычной фигурой в русском обществе, Абдул-Ахад очень старался снискать благосклонность своих русских хозяев в манере, подобающей восточному правителю. При каждой возможности он преподносил дорогие подарки императору, императрице и другим придворным и членам правительства. Ни генерал-губернатор Туркестана, ни его супруга, направляясь в Европейскую Россию, не могли проехать через Бухару без того, чтобы их не поприветствовал и не развлек либо сам эмир, либо его представитель. Абдул-Ахад щедро раздавал бухарские ордена русским аристократам, военным и гражданским чинам. К ордену Восходящей звезды Бухары, учрежденному его отцом, он добавил два новых ордена – «Солнце Александра» (в память об Александре III) и «Корона Бухары». Начиная с ранних 1890-х годов Абдул-Ахад награждал этими орденами генерал-губернаторов Туркестана, политических агентов, чиновников Министерства иностранных дел и членов дипломатического корпуса от послов до простых вице-консулов, занимавших посты от Лондона до Кашгара. Особенно щедро он награждал чиновников из Самарканда и Ташкента. Эмир также снискал некоторую известность как жертвователь на славные русские дела. Он пожертвовал значительные суммы на русские школы в Новой Бухаре и Ташкенте, на Российский Красный Крест, а во время Русско-японской войны подарил русскому флоту военный корабль «Эмир Бухары», который построил в Кронштадте. Его деятельность убедила некоторых русских чиновников, что эмир искренне любит своих попечителей.

Однако правда была несколько менее приятной. Приобретенный Абдул-Ахадом вкус к западному образу жизни, по слухам распространявшийся даже на употребление шампанского, вопреки мусульманским законам, не повлиял на исконную нелюбовь к его господам-неверным, хотя было бы неразумно проявлять это чувство на публике. Но по меньшей мере однажды эмира застали врасплох. В 1896 году, когда он находился в России по случаю коронации Николая II, к нему в качестве сопровождающего приставили профессора востоковеда-арабиста арабского происхождения Г.А. Муркоса. Эмир и профессор отлично ладили, пока Муркос не подарил Абдул-Ахаду свою книгу о Дамаске, своем родном городе. Эмир начал ее листать, бегло просматривая арабский текст, как вдруг остановился и воскликнул от изумления, ужаса и недоверия, глядя на страницу, свидетельствовавшую, что в Дамаске живут «христианские псы». Муркос не только подтвердил, что это правда, но и заявил пораженному эмиру, что он один из тех самых христианских псов. Абдул-Ахад замер от удивления и ярости, больше от того, что обнаружил свое истинное отношение к христианам, чем от того, что неверные оскверняют своим присутствием священный Дамаск.

Несмотря на свое стремление не потерять благосклонность России, Абдул-Ахаду в то же время удавалось сохранять видимость независимости, которую сама Россия старательно поддерживала. По иронии судьбы, именно в 1890-х годах, когда Бухара превратилась в полноценный протекторат, и пределы ее автономии сжались еще сильнее, Абдул-Ахад начал вести себя как суверенный правитель независимого государства, и с ним обходились соответственно. Казалось, Россия пытается компенсировать эмиру утраченную власть и, возможно, заверить его подданных, что он по-прежнему их властелин. Во время своих визитов в Петербург эмиру оказывались все почести, подобающие главе государства. В начале 1890-х годов в России перестали обращаться к эмиру «ваше высокостепенство», заменив это обращение на более почетное «ваша светлость». К началу нового века «светлость», в свою очередь, заменили на предназначенное для королевских особ «высочество», которое последний раз использовалось по отношению к бухарскому монарху в 1866 году. В ежегоднике Министерства иностранных дел за 1893-й и все последующие годы бухарский эмир значился в списке царствующих иностранных суверенов и глав государств.

Россия еще больше подняла престиж Абдул-Ахада, наградив его орденами (Святого Станислава, Святой Анны и Белого орла) и присвоив ему почетные военные звания (генерал кавалерии, адъютант императора, атаман Терского казачьего войска и командир Пятого оренбургского казачьего полка). Важным инструментом в создании иллюзии суверенности эмира было политическое агентство. После того как в 1902 году сменили Игнатьева, политические агенты не имели такого влияния на эмира, как их предшественники, но не потому, что они слишком узко воспринимали свою функцию, а потому, что важные изменения в русско-бухарских отношениях, происходившие в 1880-х и 1890-х годах, стали свершившимся фактом, и теперь Министерство иностранных дел делало акцент на укрепление власти эмира. Преследуя эту цель, Петербург откровенно обсуждал с эмиром по меньшей мере два из трех последних назначений на должность политического агента, а сами назначенцы были второстепенными дипломатами уровня генерального консула, не имевшими опыта работы в Центральной Азии, которые наверняка не стали бы разговаривать с эмиром надменным тоном.

Абдул-Ахад не преминул воспользоваться озабоченностью русских по поводу сохранения его власти. Когда в 1891 году политический агент переехал в Новую Бухару, Россия попыталась уговорить эмира перебраться из его старого дворца в цитадели в новый, построенный по европейскому образцу, который намеревались построить в русском поселении рядом с политическим агентством, чтобы облегчить и сблизить их отношения. Дворец был построен и обошелся в 200 000 рублей, но эмир не спешил переезжать, а Россия не настаивала, так что дворец оставался пустым, и его постепенное разрушение стало свидетельством независимости Абдул-Ахада. Более существенным стал отъезд эмира из столицы в Кермине, где он провел весь 1897 год. Там эмира от ближайших русских отделяли многие мили, и политический агент был вынужден вести дела с кушбеги, который оставался в цитадели Бухары. Впоследствии Абдул-Ахад принимал политического агента, только когда хотел, обычно всего несколько раз в год в Кермине по официальным поводам.

В более мелких делах эмир также очень ревностно относился к своей показной независимости. В начале своего царствования, когда его посещал генерал-губернатор, он демонстрировал свое уважение к представителю императора, встречая его на некотором расстоянии от своего дворца. Однако в последние годы взял привычку ждать приезда генерал-губернатора у себя во дворце, тем самым подчеркивая собственную значимость. С помощью России Абдул-Ахад так преуспел в создании иллюзии бухарской независимости, что в 1907 году авторитетный французский журнал Revue du Monde Musulman в качестве одного из наиболее примечательных фактов в недавней истории Азии приводил возрождение Бухары как «успешного княжества» – пример триумфа мусульманского пробуждения над русским империализмом.

Правление эмира и необходимость реформ

Сохраняя почти неограниченную свободу действий во внутренних делах, пользуясь полной поддержкой Петербурга, живя в мире России XIX века и одновременно в средневековой Бухаре, Абдул-Ахад находился в прекрасном положении, чтобы помочь своим подданным воспользоваться лучшим, что могла предложить Россия в сфере технологии и культуры, чтобы поднять их благосостояние. Однако он по-прежнему неоднозначно относился к миру своих политических хозяев и проявлял больше интереса к своему собственному обогащению, чем к благосостоянию своего народа.

Основную часть дохода Абдул-Ахад получал за счет государственных налогов, размер которых варьировался от 7 000 000 до 11 000 000 рублей в год. Из них от 60 до 80 % переходило в руки эмира после того, как амлакдары, беки и закятчи забирали себе ту долю, которую считали справедливой. Государственные расходы были минимальны и, вероятно, составляли 1 000 000 рублей в год на нужды армии и еще 1 000 000 рублей на содержание двора и другие цели. В результате оставалась чистая прибыль, которую эмир тратил, как считал нужным, поскольку не существовало никакого разделения между государственной казной и его личным состоянием. На момент смерти Абдул-Ахада это состояние, вероятно, превышало 50 000 000 рублей. Помимо дохода от налогов эмир имел большой доход от коммерческой деятельности. Он стал третьим в мире по объему продаж продавцом каракуля и владел тремя хлопкоочистительными фабриками. Производители каракуля и хлопка часто были вынуждены продавать свой товар агентам эмира ниже рыночной стоимости.

На такие общественные работы, как дороги, мосты и орошение, Абдул-Ахад тратил только самый необходимый минимум. Он отказался дать 7 000 000 рублей, которые требовались для выполнения плана Лессара по орошению большой части Каршинской степи путем строительства канала от Амударьи. Еще одной сферой, которую эмир отказывался поддерживать, было общественное здоровье. В начале 1890-х годов он нанял в качестве своего дворцового лекаря бывшего армейского врача, доктора Писаренко, но не проявил аналогичного беспокойства по поводу здоровья своих подданных. Малярия, холера, тиф и другие болезни, вызванные застойной водой в оросительных каналах и других источниках воды, были в Бухаре частыми гостями, а столица «прославилась» как место обитания ришты – гельминтов, попадавших в организм с загрязненной водой из водоемов, служивших как для питья, так и для мытья и стирки. Говорили, от ришты страдал даже сам Абдул-Ахад. Изучение ситуации в Бухаре русскими специалистами привело в 1895 году к созданию плана гражданского инженера Х.В. Гельмана по осушению болот и прудов, в которые впадали ирригационные каналы, окружавшие столицу, но эмир отказался дать 120 000 рублей, необходимых для реализации этого плана. Немногочисленные русские доктора, практиковавшие в столице и в больницах русских поселений, где были построены амбулатории, были с радостью встречены местными жителями, но получили от эмира слишком мало поддержки, а то и совсем никакой.

В начале своего царствования Абдул-Ахад приобрел репутацию реформатора. Склоняясь перед пожеланиями России, он, вступая на престол, официально запретил рабство и, таким образом, с запозданием выполнил обещание отца покончить с рабством, которое тот дал России за двенадцать лет до этого. Он закрыл печально знаменитую подземную тюрьму в цитадели Бухары, прекратил казни путем сбрасывания жертвы с вершины 200-футового Большого минарета и запретил публичную демонстрацию бачей. Однако эффект от этих реформ был незначительным. Рабство продолжало существовать в форме долговой кабалы, работы по дому и службы в гареме эмира, а негуманные условия содержания в тюрьмах, особенно в провинции, продолжали ужасать русских и европейских визитеров.

Основной проблемой Бухары, находившейся под протекторатом России, была необходимость серьезных политических реформ. Система управления, которая игнорировала потребности страны ради того, чтобы обеспечивать обогащение эмира и 50 000 членов бухарской бюрократической машины, служила достаточно хорошо, пока Бухара пребывала в изоляции от современного мира, но, когда изоляция была прорвана, эта система стала источником проблем. Ее злоупотребления служили мощнейшим аргументом для русских сторонников аннексии и даже начали вызывать недовольство среди некоторых бухарцев, которые теперь видели, как их система контрастирует с русской, по сравнению с ней казавшейся образцом правильного управления. Бухарское правительство не только предоставляло мало услуг, помимо минимального поддержания законности и порядка и строгого соблюдения религиозных правил, но и высасывало все богатства страны из тех, кто их создавал. Бухарские крестьяне облагались в восемь раз более высокими налогами, чем их сородичи в русском Туркестане. Налоги были не только более высокими, но сам метод их сбора был абсолютно произвольным, и сборщики завышали стоимость их урожая и личной собственности. Помимо обычных налогов и тех, которые были предписаны шариатом, эмир и беки часто вводили специальные налоги. Так, беки часто прибегали к практике взимания специальных налогов для покрытия расходов на развлечения посещавших их русских чиновников или самого эмира, причем размер этих налогов с лихвой покрывал затраты. Взяточничество, продажа помилований и плата за дополнительные услуги правоведов были еще одним способом, которым бухарские чиновники притесняли своих подопечных. В целом, пока эмир получал свою долю и люди не доходили до грани бунта, беки свободно выжимали из подвластного им населения все, что могли. Жалобы эмиру на местных чиновников постоянно отклонялись, а то, что их пребывание в должности было весьма ненадежным, подстегивало беков к максимально быстрому личному обогащению. Однако, если эмир начинал подозревать, что бек забирает себе слишком большую часть доходов своей провинции, чиновник мог лишиться не только своего места и собственности, но и свободы.

Явное недовольство эмира каким-то слишком алчным беком, с одной стороны, и бунт или эмиграция населения – с другой были единственными способами корректировки этой системы узаконенного ограбления. Крестьянские восстания обычно происходили следующим образом. Группа крестьян нападала, а возможно, и убивала сборщика налогов. Затем, ведомые собственной безрассудной смелостью, они шли к цитадели бека и могли даже захватить ее. В течение сравнительно короткого времени войска бека, иногда при помощи подкреплений из соседнего бекства, подавляли восстание и отправляли главарей на казнь к эмиру. После подобного бунта бека могли заменить на другого, чтобы успокоить людей, но его преемник едва ли бывал лучше. Самым крупным крестьянским бунтом периода русского протектората стало восстание в бекстве Балджуан под предводительством Абдул-Восе, произошедшее в конце 1880-х годов. С наступлением нового века крестьянские восстания стали реже прежде всего из-за присутствия по берегам Амударьи русских войск, готовых прийти на помощь любому беку, которому угрожали восставшие. В 1899 году русские пограничные войска помогли беку Куляба остановить поток бухарцев, которых его деспотичное правление вынудило искать убежища на другом берегу реки в Афганистане. Таким образом, русская политика поддержки власти эмира содействовала защите и сохранению системы управления, разъеденной коррупцией и злоупотреблениями, и фактически устраняла любые традиционные способы ее корректировки, которыми являлись восстания, несмотря на то что одновременно с этим контакты с Россией стимулировали местное реформаторское движение.

Истоки местного реформаторского движения

Как и во всех незападных обществах, оказавшихся в близком контакте с современным Западом, в Бухаре наряду с фанатиками-ксенофобами были свои вестернизаторы. Первыми критиками старого режима в ханстве стали интеллектуалы, чьи контакты с русской цивилизацией пробудили в них неудовлетворенность слабостью и отсталостью их собственной страны и царящей там несправедливостью. Самым известным из этих первых критиков был Ахмад Махдум Дониш (1827–1897), ученый, поэт, художник, музыкант, врач и придворный астролог эмира Музаффара. По меньшей мере три раза – в 1857, 1869 и 1874 годах – Дониш входил в состав бухарских посольств в Петербург. Наблюдение за жизнью России в период реформ сподвигло его на беспощадную критику ситуации в Бухаре в двух его работах, написанных на персидском языке и тайно ходивших в виде манускрипта в узком кругу его единомышленников. Дониш утверждал, что эмир – это слуга народа и, следовательно, достоин богатства и власти только до тех пор, пока он действует сообразно нуждам своих подданных. Дониш смотрел на Россию не как на образец для подражания, а как на полезный источник знания и инструментов для преобразования бухарского общества и, таким образом, спасения его от опасности быть уничтоженным западной цивилизацией. Он мечтал о реформах сверху, проводимых просвещенным деспотом, который правит с помощью консультативного совета, состоящего из людей всех классов, и министров с четко очерченными обязанностями. Он выступал за секуляризацию образования в бухарских медресе, чтобы в дополнение к таким традиционным дисциплинам, как мусульманское право, теология, логика и метафизика, там преподавали историю, литературу и естественные науки.

Взгляды Дониша разделяла маленькая, но влиятельная группа современников, возможно, всего 9—10 человек. Среди них были поэт-сатирик Абдул Кадыр Савдо (1823–1873), Шамсиддин Махмуд Шахин (1859–1894) – один из придворных поэтов Абдул-Ахада и яростный критик бухарской морали и отношения к женщинам, Мирза Хайит Сахбо (ориентировочно 1850–1918) – государственный служащий, известный своей честностью, и Сиддик-хан – ученый и поэт, шурин Абдул-Ахада и бывший бек Карши, которого с момента воцарения Абдул-Ахада держали в столице под домашним арестом.

В долговременной перспективе более влиятельным, чем сочинения Ахмада Дониша, оказалось движение за реформу образования среди русских мусульман, начало которому положил крымский татарин Исмаил-бек Гаспринский (1851–1914). В традиционной мусульманской семи- или восьмилетней школе (мактаб) учеников заставляли заучивать и переписывать тексты на арабском языке, которые обычно являлись выдержками из Корана, но уделяли мало внимания их пониманию. Таким образом, они получали образование, лишенное практической ценности, и по окончании мактаба те, кто не хотел продолжить свое образование, быстро забывали то немногое, чему научились. В Бухаре, где в начале XX века в мактабах числилось свыше 100 000 учеников, грамотность составляла всего 2 %. «Школы нового метода» Гаспринского, впервые появившиеся в 1884 году в крымском Бахчисарае, применяли европейские педагогические методы для обучения чтению, письму и арабской грамматике и добавляли к ним такие светские предметы, как математика, история и география, а также русский язык. Школы, следовавшие этой системе, были гораздо более эффективными в подготовке грамотных учеников с багажом полезных знаний, и делали это за более короткий период, чем традиционные мактабы.

Поначалу успехи движения по созданию школ нового метода в Бухаре были невелики, несмотря на неустанные старания Гаспринского завоевать благосклонность Абдул-Ахада. В 1893 году Гаспринский побывал в Бухаре и получил от эмира обещание не запрещать в ханстве создание школ нового метода, но Абдул-Ахад по-прежнему с подозрением относился к реформе образования. Гаспринский не терял надежды: он часто посещал эмира во время визитов последнего в Крым и на Кавказ и восхвалял его в своей газете как «защитника центральноазиатского ислама». За период с 1900 по 1902 год вокруг Новой Бухары были одна за другой открыты три школы нового метода, но каждая из них закрывалась через несколько месяцев, то ли из-за нехватки финансовой поддержки, то ли под давлением бухарского духовенства. Как и те, что открылись в русском Туркестане, первые школы нового метода в Бухаре предназначались не для местных узбекских детей, а для детей русских татар, составлявших в Центральной Азии важное торговое сообщество. Но порыв реформировать образование с самого начала вызвал энтузиазм у небольшой группы бухарских либералов и у многих бухарских купцов, для которых ведение дел с русскими выявило несостоятельность традиционного образования.

Для Гаспринского реформа образования была лишь способом достижения более важного результата – политического и культурного пробуждения тюрко-татарских народов и модернизации исламской жизни, включая раскрепощение женщин. В целом эта программа стала известна под названием «джадизм» – от слов усул-и джадид (новый метод), термин, первоначально применявшийся к системе обучения, использовавшейся в реформированных школах. Газета Гаспринского «Тарджуман» («Толкователь»), основанная в Бахчисарае в 1883 году, стала голосом движения джадидов и в небольшом количестве распространялась в Бухаре, где публичное чтение газет было запрещено. Последователи Ахмада Дониша, сторонники реформы образования и другие либералы получали газету, экземпляры которой передавались из рук в руки.

Если в начале XX века активность бухарского реформаторского движения была едва заметна, то внешние события 1905–1908 годов вызвали его рост и превращение в организованное движение с четко очерченными целями. Первым из таких событий стала русская революция 1905 года. В ханстве революционная деятельность ограничивалась почти исключительно русским населением. Наибольшую активность проявляли квалифицированные русские рабочие в железнодорожных мастерских и доках Амударьинской флотилии в Чарджоу. В феврале 1905 года Чарджоу стал местом проведения двухдневной забастовки железнодорожников, с 16 по 27 октября город участвовал во всеобщей забастовке, парализовавшей Россию, а 13 ноября стал свидетелем забастовки докеров и бунта моряков. Коренные бухарцы были вовлечены в революцию лишь в той степени, в которой неквалифицированные рабочие участвовали в стачках, охвативших хлопкоочистительные фабрики. Самой заметной стала всеобщая забастовка 19 ноября – 5 декабря, вызванная подавлением мятежа, вспыхнувшего 15 ноября в Ташкенте. В целом бухарские фабричные рабочие обладали меньшей политической сознательностью, чем русские железнодорожные рабочие, и их требования оставались чисто экономическими.

Во второй половине ноября 1905 года русские власти в ханстве пребывали в страхе, что местное население может соблазниться временным параличом России и массово подняться против русских. 30 ноября в русских поселениях ввели чрезвычайное положение, и затребованные политическим агентом Я.Я. Лютшем (с 1902 по 1911 г.) подкрепления напомнили бухарцам о силе России. В действительности эффект, произведенный революцией на Бухару, не пошатнул русскую власть над ханством, а скорее придал смелости местным либералам, вдохновленным политическим пробуждением русских мусульман.

В первые годы после революции 1905 года реформаторское движение в Бухаре продолжало идти прежним путем, фокусируя свое внимание почти исключительно на открытии школ нового метода и следуя за Гаспринским и русскими татарами. После событий 1905 года «Тарджуман» и другие тюркско-татарские журналы стали гораздо шире циркулировать в Бухаре, чем ранее. В 1907 году в Старой и Новой Бухаре были открыты две школы нового метода для детей русских татар. На следующий год Гаспринский посетил ханство и попытался убедить Абдул-Ахада преобразовать школу в Старой Бухаре в получающее поддержку государства учреждение как для детей татар, так и для бухарских детей, но эмир под давлением религиозных фанатиков отказал ему. Первая школа нового метода для бухарских учеников открылась в 1908 году. Одновременно с этим было создано «Общество благородной Бухары», которое должно было снабжать школу учебниками. На следующий год прогресс, продемонстрированный на публичных экзаменах учениками бухарской и татарских школ нового метода, заметно повысил престиж этих учебных заведений, но вместе с тем вызвал неприятие со стороны мусульманского духовенства, которому к концу 1909 года удалось закрыть сначала бухарскую, а затем и татарские школы. Последняя попытка заново открыть татарскую школу в Новой Бухаре, сделанная в 1910 году, спровоцировала эмира сначала издать указ, запрещающий принимать туда бухарских учеников, а затем отправить генерал-губернатору Туркестана требование о закрытии всех школ нового метода в Новой Бухаре для русских подданных. В 1911 году Ташкент выполнил это требование, и с тех пор эти школы были вынуждены работать тайно в частных домах. Когда началась Первая мировая война, в ханстве насчитывалось порядка дюжины школ нового метода, работавших таким образом.

Бухарские джадиды

Разочарованные противодействием реформе образования со стороны правительства эмира, бухарские либералы вскоре стали ставить перед собой более широкие цели и в попытке добиться модернизации Бухары стали искать другие ориентиры, помимо русских мусульман. Их внимание привлекла либеральная революция 1906 года в Персии и в еще большей степени либерально-националистическая революция младотурок 1908 года. В результате этих двух революций в Персии и Турции было создано некое подобие конституционного правления по западному образцу. Они давали надежду, что реформаторы, готовые учиться у Запада, смогут омолодить мусульманский мир. У бухарских либералов цели оставались преимущественно образовательными, но в более широком смысле, чем прежде. Они поставили перед собой задачу не только ликвидировать в ханстве неграмотность и невежество, но и показать народу бесполезность и реакционную роль духовенства, произвол и беззаконие властей и тот факт, что эмир присваивает себе доходы государства, которые было бы правильно тратить на нужды страны.

Чтобы достичь этих целей, бухарские либералы впервые начали организовываться. В конце 1909 года группа бухарских изгнанников в Константинополе основала «Бухарское общество по распространению знаний» («Бухара Тамим-и Маариф»), целью которого стало создание в ханстве школ и финансирование отправки бухарских студентов на учебу в Константинополь. В самой Бухаре ближе к концу 1910 года возникла тайная организация под названием «Общество за обучение детей» («Гамияти Тарбие-и Атфал»), целью которой было распространение знаний и литературы среди населения, борьба со злоупотреблениями властей и ведение антиправительственной агитации. Чтобы избежать преследования со стороны правительства, эта группа действовала как подпольная организация. Новые члены тщательно проверялись и давали клятву соблюдать секретность, блюсти моральную чистоту, воздерживаться от употребления алкоголя. Они обещали посвятить себя делу просвещения и реформ, и только после этого их постепенно посвящали в тайны общества. Существование организации держали в секрете даже от тех бухарцев, у которых собирали деньги на осуществление ее целей.

Несмотря на то что в нем, вероятно, никогда не числилось больше 30 человек, членами «Общества за обучение детей» были ведущие бухарские либералы, и в короткий период его активной деятельности (1911–1914 гг.) оно достигло впечатляющих результатов. Оно сотрудничало с константинопольской группой ив 1911 году отправило в турецкую столицу 15 бухарских студентов, а в 1913 году – 30. Общество поддерживало и защищало уже существовавшие подпольные школы нового метода и помогло открыть новые в Шахрисабзе, Каракуле, Керки и в других провинциях. Самым заметным достижением общества стало издание в ханстве двух первых газет, которые печатались в принадлежавшей одному русскому частной типографии в Новой Бухаре. Два члена общества убедили политического агента (с 1911 по 1913 г.) А.С. Сомова, что издание местной газеты поможет бухарцам лучше узнать Россию. Сомов согласился на издание газеты при условии, что сам будет цензором, и подписал с правительством эмира соглашение, что оно не будет препятствовать хождению газеты. Ежедневник на персидском языке под названием «Бухара-и Шариф» («Благородная Бухара») издавался с середины марта до середины июля 1912 года. Редактором был некий мусульманин из Баку. В июле начала издаваться вторая газета – еженедельник «Туран» на узбекском языке, где редактором был бухарец, получивший образование в Константинополе. «Бухара-и Шариф» стала выходить реже, появляясь четыре, а позднее – два раза в неделю. За время своего недолгого существования эти две газеты впервые начали открытое обсуждение таких проблем, как политический порядок и реформа школы, которые раньше ограничивались частными разговорами. Бухарские власти не могли долго терпеть подобную свободу выражения, и по просьбе эмира 2 января 1913 года политический агент закрыл обе газеты. На других направлениях работы общество двигалось вперед, ив 1914 году были открыты книжный магазин и производственная компания, ставшие передовым фронтом политической пропаганды.

Группа джадидов в ханстве и константинопольская организация имели общие цели и до некоторой степени одних и тех же членов. Рупором обеих групп был Абдурауф Фитрат, который в 1910 году уехал из Бухары в Константинополь, где стал самым известным пропагандистом реформ в ханстве и признанным идеологическим лидером бухарского реформаторского движения. В своих сочинениях, опубликованных в Константинополе на персидском языке и широко распространенных среди небольшой группы либералов в Бухаре, он критиковал мусульманское духовенство и выступал за исламское возрождение и реформу образования.

Едва успели бухарские джадиды создать свои организации, как 23 декабря 1910 года в возрасте 51 года скончался Абдул-Ахад. Трон без каких-либо инцидентов занял его сын и признанный наследник Саид Мир Алим 1880 года рождения. Алим был еще лучше знаком с русской жизнью, чем его отец, поскольку в юности провел четыре года в Николаевском кадетском корпусе Петербурга. В его библиотеке хранились книги русских авторов, и сам он, как и его отец, был частым гостем в России и благотворителем на пользу русских дел. Но у себя дома он оказался куда более слабым правителем, чем Абдул-Ахад, и куда сильнее подверженным чужим влияниям. В течение первых трех с половиной лет своего царствования Алим старался держаться средней линии между фанатичным духовенством и сторонниками реформ, имея в виду не столько немногих местных критиков его режима, сколько многочисленных русских. С одной стороны, в 1912 году он попросил политического агента запретить газеты джадидов и не разрешал школам нового метода работать открыто. С другой, не делал попыток закрыть подпольные школы, хотя все знали об их существовании. Вступив на престол, Алим распорядился провести ряд реформ, направленных на искоренение коррупции среди представителей власти. Он запретил делать подарки эмиру, его придворным или гражданским служащим. Так, казням запретили брать больше причитающейся им по закону платы, а жалованье военным и всем наемным религиозным и светским чиновникам было увеличено. Манифест, провозглашавший эти реформы, произвел хорошее впечатление как в ханстве, так и в России, но, несмотря на то что жалованье наемным государственным служащим действительно было увеличено, другие пункты так и не были выполнены, а в Центральной и Восточной Бухаре манифест даже не стал достоянием общества. В начале 1911 года Алим ответил на прошение учащихся, приказав кази-калану разобраться и устранить злоупотребления администраций медресе, но решительное сопротивление мударрисов (старших преподавателей) вынудило эмира отказаться от проведения этой реформы. Когда духовенство убедило эмира и 5 июля 1914 года он приказал закрыть пять или шесть школ нового метода, работавших в ханстве полуподпольно, стало казаться, что религиозные фанатики в конце концов взяли верх над критиками режима.

Начало Первой мировой войны, случившееся через две недели после указа о закрытии реформистских школ, на время приостановило деятельность джадидов. Тесные связи реформаторов с османскими турками, которые в ноябре 1914 года вступили в войну на стороне Центральных держав (Центральные державы (Четверной союз): Германия, Австро-Венгрия, Османская империя (Турция), Болгария. – Пер.), вызвали подозрения к ним в глазах русских, даже несмотря на то, что большая часть бухарских студентов и колония эмигрантов из Константинополя, включая Фитрата, уехали в Ташкент. Генерал-губернатор Туркестана учредил специальный Департамент политической полиции в Бухаре для проведения поисков и арестов, и А.К. Беляев, служивший политическим агентом с 1913 по 1916 год, безуспешно пытался раскрыть членов тайного общества, о существовании которого подозревали власти. Во время войны группе пришлось встречаться реже, чем обычно, два раза в месяц.

Сама Бухара, как ортодоксальное мусульманское государство, пребывала в некотором смущении после прокламации султана-халифа о священной войне против Антанты. Тем не менее эмир Алим продемонстрировал свою лояльность России, пожертвовав несколько миллионов рублей на военные расходы русских. В сентябре 1916 года он совершил поездку на фронт, чтобы лично преподнести императору в дар миллион рублей. Дома в Бухаре власти доказывали свою лояльность, подавляя любую оппозицию, запрещая чтение газет и обсуждение текущих событий. Летом 1915 года, когда русская армия быстро отступала по всему фронту от Курляндии до Галиции, кушбеги собрал 15 ведущих бухарских либералов, строго отчитав их за обсуждение политики и поражений русских, и заставил дать письменное обещание воздержаться от чтения газет. Годом раньше во время широкомасштабного восстания местных жителей в Туркестанском генерал-губернаторстве агенты эмира сновали по всей Бухаре, категорически запрещая людям даже говорить о восстании по ту сторону границы. Вероятно, не меньше, чем избежать распространения бунта на территорию ханства, Алим стремился избежать любых подозрений со стороны России, что Бухара поддерживает бунт.

Реформаторское движение, развернувшееся в Бухаре в период царствования Абдул-Ахада и Алима, в особенности после 1905 года, стало первой попыткой бухарцев решить проблему зависания Бухары между миром средневекового ислама и современного Запада. Несмотря на то что экономическое развитие Бухары после 1885 года подготовило путь для реформ, еще теснее связав судьбу Бухары с Россией, местное реформаторское движение являлось в большей степени культурным, чем экономическим феноменом. Лидеры движения, как и большинство его членов, были недовольными интеллектуалами: писателями, поэтами, просветителями, студентами, вышедшими преимущественно из нижних слоев городского среднего класса и осознавшими отсталость своей страны через контакты с Россией или позднее с Турцией. Это движение нашло как моральную, так и финансовую поддержку у группы купцов, хозяев лавок и мелких чиновников, служивших посредниками между русским и бухарским мирами и потому сознававших потребность страны в образовательных, религиозных, налоговых и административных реформах. Появление этого движения, несмотря на его ограниченную численность и представление о границах необходимой степени модернизации, стало одним из наиболее значимых аспектов влияния России на ее центральноазиатские протектораты.

Глава 12

Невмешательство под угрозой: Россия и Бухара

Русские критики

С наступлением нового века Россия обнаружила, что ее традиционная политика невмешательства во внутренние дела Бухары находится под угрозой. Угроза исходила как со стороны группы критиков положения дел в протекторате, голос которой звучал все громче, так и со стороны происходящих в Бухаре событий, требовавших некоторого вмешательства для защиты политических интересов Петербурга в Центральной Азии. Не менее существенной, чем роль, которую бухарские либералы сыграли в истории Бухары после краха империи Романовых, была роль, которую сыграли русские критики старого режима в ханстве непосредственно перед революцией 1917 года. Начиная с 1870-х годов в критиках никогда не было недостатка, особенно это касалось сторонников аннексии из числа военных в русском Туркестане. Однако только с началом нового века, когда многие русские лично познакомились с условиями жизни в Бухаре и у них появились там собственные экономические интересы, возникло нечто похожее на согласованную кампанию за реформы, или аннексию.

Немногочисленные серьезные исследования обстановки в Бухаре, проведенные в начале XX века, единодушно осуждали правление эмира и предлагали, чтобы Россия приняла гораздо более активное участие в управлении этой страной. В конце 1890-х годов подполковник, а позднее генерал-майор М.В. Грулев из русского Генерального штаба сетовал, что спустя целое поколение существования русского протектората трудно было отыскать в Азии более нищую страну, чем Бухара. Болезни, пороки и коррупция были здесь скорее правилом, чем исключением. Грулев утверждал, что России давно пришло время заставить эмира провести реформы под ее руководством. Первостепенными шагами в списке необходимых реформ, по мнению Грулева, были составление регулярного бюджета и преобразование армии во вспомогательные местные силы под командованием русских офицеров по англо-индийскому образцу.

Изучавший бухарскую экономику А. Губаревич-Радобыльский, который на рубеже веков прожил в ханстве шесть лет, подчеркивал тот факт, что правительство эмира ничего не тратит на нужды страны и ее жителей, будь то орошение, дороги, образование или что-то другое. Даже траты эмира на содержание собственного двора, что можно было бы считать непрямым способом возврата части налогов в экономику, были не слишком большими. Он просто копил свое постоянно растущее состояние, и, таким образом, ежегодно из хождения изымались значительные суммы денег. Губаревич-Радобыльский сетовал, что политике России в отношении ее протектората недостает ясного понимания интересов бухарского народа. Из-за того что политический агент был перегружен большим количеством разнообразных обязанностей, он не мог выполнять их эффективно. Губаревич-Радобыльский предлагал заменить его военным представителем, подотчетным генерал-губернатору Туркестана. Такой представитель мог бы обеспечить активное руководство бухарским правительством как во внутренних, так и во внешних делах. Одной из его главных задач стало бы составление проекта государственного бюджета, в котором 20 % от всех доходов направлялось бы на общественные работы и образование. Предложения Губаревича-Радобыльского в значительной степени опирались на отклоненные предложения политического агента Лессара и генерал-губернатора Вревского, внесенные еще в начале 1890-х годов.

Несомненно, самым влиятельным, хотя определенно не самым оригинальным, проницательным и достойным доверия критиком ситуации в Бухаре в начале XX века был полковник Д.Н. Логофет, служивший в Отдельном корпусе пограничной стражи на амударьинской границе и проживший в ханстве более десяти лет. С 1907 по 1913 год Логофет опубликовал четыре книги и по меньшей мере два ряда статей о Бухаре, которые, наряду с большим количеством дезинформации, содержали много ценной информации, причем вся она подавалась в русле сильного предубеждения автора в пользу радикального вмешательства России во внутренние дела Бухары. Писавший после установления в 1906 году в России квазиконституционного режима, Логофет первым сформулировал общее обвинение в отношении ситуации в Бухаре и русской политики в протекторате. Его первая книга, вышедшая в 1909 году в Петербурге под сенсационным заголовком «Страна бесправия», оказала большое влияние на русскую читающую публику, а также на правительственные круги.

Логофет заявлял, что в Бухаре Россия защищает и продлевает существование системы «дикого деспотизма [и] полного беззакония», благодаря которой три миллиона человек держат в положении «несравнимо худшем, чем крепостных». Он рисовал шокирующую, но едва ли преувеличенную картину угнетения, коррупции и произвола бухарской административной и законодательной систем, безразличия правительства к нуждам страны и ее жителей; систему во главе с эмиром и чиновниками, которые заботятся только о своем обогащении за счет народа. Логофет критиковал русское Министерство иностранных дел за невмешательство и даже поддержку престижа эмира. Как и Грулев до него, Логофет указывал, что подарки эмира тем русским, которые ответственны за ведение дел с Бухарой, являются препятствием для проведения реформ.

Логофет предлагал, чтобы русская Дума, которой он посвятил «Страну бесправия», встала во главе проведения базовых реформ в Бухаре, с тем чтобы в ближайшем будущем подготовить эту страну к присоединению к России. Логофет особенно подчеркивал необходимость пересмотра договора 1873 года с целью перевода Бухары под прямой контроль России и учреждения в ханстве русской гражданской администрации, которая заберет управление страной из рук эмира и беков. Начальник этой новой администрации, подотчетный генерал-губернатору Туркестана, заменит политического агента и будет иметь в подчинении русских чиновников как на общенациональном уровне, так и на уровне отдельных бекств, а также выборных местных чиновников на уровне районов. Русская администрация должна будет заниматься сбором всех налогов и размещать эти деньги в филиалах русского казначейства, которые следует открыть по всему ханству, и ежегодно выделять необходимые средства на содержание двора эмира, духовенства и местных школ, а также на проведение общественных работ. Необходимо будет безотлагательно уделить внимание развитию дорожной и железнодорожной сетей, а также почтовой и телеграфной служб. Законодательная система должна быть реформирована по образцу русского Туркестана с местными судами для бухарцев, русскими мировыми судами во всех крупных городах и окружным судом в Бухаре. Бухарскую армию должны заменить местные войска под командованием русских офицеров, как предлагал Грулев. Наконец, Логофет предлагал активизировать колонизацию Бухары русскими и продвигать освоение неиспользуемых сельскохозяйственных земель в ханстве. В результате Бухара должна была превратиться в область русского Туркестана, а эмир – стать всего лишь номинальной фигурой.

В 1911 году Логофет включил свои критические замечания и предложения по проведению реформ в более обширный труд под сухим названием «Бухарское ханство под русским протекторатом». Он утверждал, что обеспокоен моральными обязательствами России перед трехмиллионным народом ее протектората, однако в двух главных своих работах беспокоился больше об угрозе престижу России, которую представляла проводимая Министерством иностранных дел политика укрепления власти эмира, а также об ограничении прав русских свободно использовать и колонизировать ханство, которые следовали из политики сохранения бухарской автономии.

Князь В.И. Масальский, последний из русских, подробно описавших Бухару до революции 1917 года, в значительной мере полагался на Логофета, что касалось фактического материала, и разделял его точку зрения. Масальский сожалел, что политическое агентство, подчинявшееся Министерству иностранных дел, поддерживало взгляд на Бухару как на иностранную державу, тогда как на самом деле она являлась всего лишь «частью империи, управлявшейся наследственным эмиром». Масальский называл «ненормальным» существование Бухары и Хивы как «полунезависимых ханств» и призывал незамедлительно принять шаги по распространению благодати русского правления и русской культуры на эти два протектората.

После появления «Страны бесправия» либеральные русские мусульмане, удрученные сопротивлением, которое оказывал всем реформам Абдул-Ахад, начали открыто критиковать положение дел в ханстве. 3 мая 1909 года на первой странице бакинского сатирического журнала «Мулла Насреддин» появилась карикатура, изображавшая эмира и кази-калана, удерживавших овцу с надписью «Благородная Бухара», которую стриг европеец. В 1910 году либеральная оренбургская мусульманская газета «Вакт» («Время») напечатала несколько нелицеприятных статей о ситуации в Бухаре. В том же году после визита в Центральную Азию глава мусульманской фракции в третьей Думе С. Максудов заявил, что, по сравнению с русским Туркестаном, условия жизни в ханстве просто невыносимы. В июне 1909 года Исмаил-бек Гаспринский писал в своем «Тарджумане», что ждет от России проведения реформ в Бухаре: «Если бы Ташкент и Петербург всерьез постарались, было бы возможно сделать Бухару более организованной и культурной страной с хорошо налаженным управлением».

М.А. Варыгин, посетивший Бухару в начале Первой мировой войны, прямо заявлял, что Россия стоит перед выбором: если она не хочет по-прежнему нести ответственность за невыносимые условия жизни в ханстве, закрывая глаза на действия местного режима, то должна сделать реальные шаги в сторону политических реформ и продвижения экономического развития или предоставить Бухаре полную независимость и, таким образом, по меньшей мере положиться на добрую волю ее народа. Русское правительство, похоже, не собиралось делать такой трудный выбор до тех пор, пока традиционная политика в отношении Бухары обещала больше преимуществ, чем неудобств. Однако события в ханстве уже начинали внушать сомнения по поводу дальнейшей эффективности политики Министерства иностранных дел.

Проблема Западного Памира, 1896–1905 гг

Начиная с 1880-х годов дружеское отношение эмира к России можно было считать само собой разумеющимся. Однако помимо этого политика невмешательства предполагала существование местного правительства, способного внушать своим подданным уважение и послушание. Но хотя Россия сознательно способствовала повышению престижа эмира, в действительности скрыть силу России и слабость Бухары не представлялось возможным. Поэтому и бухарская власть, и бухарский народ в борьбе друг с другом все чаще обращались к России за поддержкой. Эта проблема встала во главу угла в Западном Памире, где ненависть населения к бухарским властям достигла максимального накала.

Вошедшие в состав Бухары в 1896 году в результате заключенного в 1895 году англо-русского соглашения о памирской границе Шугнан, Рушан и Северный Вахан были самыми бедными районами в ханстве. Двенадцать лет афганского правления оставили свой след в этом регионе, и без того обделенном природой. Учреждение бухарской администрации оказалось дополнительным бременем, хотя в 1895 году Абдул-Ахад обещал России отложить сбор налогов на этой территории до 1 октября 1899 года. Помимо материальных трудностей еще одной проблемой региона стала религиозная вражда между правящим суннитским классом и местным населением, исповедовавшим исмаилизм шиитской ветви ислама. Последнее сразу же начало жаловаться на тиранию своих бухарских хозяев русским войскам, стоявшим в ваханском Хороге и в русских Восточных Памирах.

Напряженность, возникшая в Западном Памире между местным населением и бухарскими властями, была для России особенно нежелательна из-за стратегического положения этого региона, расположенного близко к северной границе Индии. В мае 1897 года Ташкент поручил начальнику Памирского отряда в Хороге употребить все свое влияние на бухарских чиновников, чтобы обеспечить справедливое отношение к жителям Западного Памира. Такой способ неформального надзора не смог решить проблему, и в декабре 1898 года генерал-губернатор С.М. Духовской отправил подполковника Кузнецова в Бухару, чтобы обсудить ситуацию в Западном Памире и предложить, чтобы ответственность за управление этим регионом взяли на себя находящиеся там русские военные власти. Абдул-Ахад был настроен согласиться, рассудив, что с момента присоединения этой территории она принесла ему массу проблем и расходов и никакой прибыли. Однако заявил, что, поскольку Лессар вынудил его взять Шугнан-Рушан в обмен на Южный Дарваз, он, в свою очередь, не сможет передать этот район России без колоссального ущерба для своего престижа в глазах подданных, если не получит за него подобающую компенсацию. Политический агент Игнатьев в своем докладе Духовскому от февраля 1899 года поддержал просьбу Абдул-Ахада о компенсации на том основании, что отсутствие такой компенсации со стороны России означало бы подрыв власти эмира.

Впоследствии Игнатьев пошел дальше и выступил за присоединение Западного Памира к России. Он назвал недопустимой систему двоевластия, которая стала результатом вмешательства русских военных властей во внутренние дела региона. «Обращения местных жителей к начальнику Памирского отряда за заступничеством и просьбы, чтобы их приняли в русское подданство, стали результатом не столько угнетения, которое испытывают жители этого региона, сколько совершенно ненормальных отношений, существующих с самого начала между нашими офицерами, бухарскими властями и жителями. Демонстрируя откровенную враждебность к бухарским властям, наши офицеры начали вмешиваться в управление княжествами и открыто дали понять жителям, что они всегда могут полагаться на заступничество начальника Памирского отряда перед назначенцами эмира и что ко всем их жалобам отнесутся с полным сочувствием». Вместе с тем Игнатьев утверждал, что, раз уж Россия согласилась взять на себя защиту местного населения, она не может позволить себе отступить, поэтому единственным решением вопроса является аннексия.

В марте 1899 года Министерство иностранных дел согласилось на присоединение Западного Памира к России, предложив эмиру в качестве компенсации обращение «высочество», а также либо чин полного генерала, либо членство в ордене Андрея Первозванного. Также Министерство иностранных дел настояло, чтобы передача территории была произведена путем подписания секретного договора с Бухарой, дабы избежать неприятных объяснений с Британией и Афганистаном.

На сей раз не согласился Ташкент. Духовской возражал против немедленной аннексии Западного Памира, поскольку Британия могла потребовать компенсации в форме территорий где-то в этой же области, как случилось в партии, разыгранной великими державами в Китае. Духовской считал, что вопрос следует отложить до лучших времен. В соответствии с этим Игнатьев сообщил эмиру, что решение временно откладывается. Тогда Бухара запросила официального разрешения начать сбор налогов в Шугнан-Рушане, и Игнатьев поддержал просьбу на том основании, что Россия не может отказать, если намерена оставить Западный Памир в руках Бухары. Решение было выработано в начале 1900 года и состояло в продлении неуклюжей системы двоевластия, против которой возражал Игнатьев. Эмиру и бекам Шугнан – Рушана разрешили собирать налоги под надзором генерал-губернатора Туркестана и начальника Памирского отряда. Однако голод, разразившийся в результате неурожая зерна предшествующей осенью, заставил начальника Памирского отряда в июле 1900 года рекомендовать отложить сбор налогов до следующего года, чтобы избежать широкомасштабного бегства жителей в Афганистан.

Наконец, в марте 1903 года бухарские чиновники с разрешения России начали брать налоги и сразу же столкнулись с сопротивлением жителей, которые только что пережили особенно суровую зиму, вызвавшую большой падеж скота и потери зерна. Русские власти в Хороге и Ташкенте старались придерживаться среднего курса между населением и бухарскими чиновниками, уговаривая жителей не бунтовать и не бежать из страны и одновременно с этим убеждая правительство эмира снизить налоговое бремя. Усилия русских были тщетны, и в Вахане вспыхнуло восстание. Понадобилось вмешательство русских войск с близлежащего пограничного поста, чтобы освободить сборщиков налогов и прекратить беспорядки. Русские арестовали главарей и передали их бухарским властям. Генерал-губернатор Н.А. Иванов направил дипломатического чиновника А. Половцева изучить все обстоятельства и объяснить населению, что Россия ждет от них подчинения их собственной власти и не потерпит иного. Сам Иванов тем временем отошел от политики своего предшественника и призвал к немедленной аннексии Шугнан-Рушана.

Ничуть не смутившись, жители Западного Памира продолжали бомбардировать политическое агентство и начальника Памирского отряда своими жалобами на бухарские власти. 15 июня 1904 года секретарь политического агентства барон А.А. Черкасов был отправлен в поездку по региону с целью сбора реальных фактов. Он собрал обширную информацию о нищете, царившей на этой территории, и деспотизме бухарских чиновников, а также о том, что в значительной степени причиной волнений стали религиозные преследования. Черкасов пришел к выводу, что единственным решением проблем Шугнан-Рушана является его передача под управление Россией.

Перед лицом продолжающихся волнений, подозрений относительно интриг Британии и возможной массовой эмиграции из Бахана через Гиндукуш, Россия наконец решила взять Западный Памир под свой контроль. Преемник Иванова генерал Н.Н. Тевяшёв одобрил этот курс, а Абдул-Ахад подтвердил свое согласие. На специальном совещании, состоявшемся в 1905 году в Ташкенте, на котором присутствовал Черкасов и начальник Памирского отряда, было принято решение де-факто взять на себя контроль над регионом, формально сохранив над ним суверенитет Бухары, чтобы не восстанавливать против себя Британию. Начальник Памирского отряда должен был управлять Шугнаном, Рушаном и Ваханом через чиновника, назначенного эмиром, или его наместника в Центральной и Восточной Бухаре, находившегося в Хороге, где располагалась штаб-квартира русских войск. Все налоги были отменены, кроме одного, который оставили как знак бухарского суверенитета.

Таким образом, плохое администрирование и недовольство населения в конце концов вылились в переход части бухарской территории под контроль России. Правда и то, что этот регион никогда не был составной частью ханства, и эмир расстался с ним абсолютно добровольно, поскольку регион не приносил ему никакой прибыли. Тем не менее факт принятия Россией бремени управления частью территории эмира в целях сохранения политической стабильности в стратегически важной зоне стал признанием того, что политика невмешательства больше не дает желаемых результатов.

Беспорядки в январе 1910 г

В 1910 году Россия была вынуждена вмешаться ради сохранения политической стабильности не в какой-то отдаленной провинции ханства, а в самой его столице. Идя по стопам своего деда Мухаммад-бия, Астанакул, с 1888 года занимавший должность закятчи-калана Абдул-Ахада, в 1906 или 1907 году получил пост кушбеги. Он сразу начал назначать своих единоверцев-шиитов на многие важные посты в администрации и в армии, которые традиционно отдавались суннитам. В 1908 году он пошел дальше, даровав шиитам право открыто праздновать самый важный для них праздник в память мученической смерти Хусейна, второго сына двоюродного брата и зятя Мухаммада Али, которого шииты считают законным преемником пророка. (Имеется в виду праздник Ашура. – Пер.) Выставляя напоказ власть шиитов, Астанакул задевал религиозную чувствительность ортодоксального большинства ханства, и 9 января 1910 года в последний день праздника группа студентов медресе нанесла оскорбления участникам шиитской процессии в столице. В завязавшейся драке один из студентов был убит. Когда его товарищи обратились к кушбеги, чтобы тот наказал убийц, Астанакул вместо этого арестовал самих студентов. Этого оказалось достаточно, чтобы накопившееся недовольство суннитского населения вырвалось наружу. Люди попытались взять штурмом цитадель, но были остановлены выстрелами стражи.

На следующий день, 10 января, толпа суннитов ворвалась в шиитский квартал, но встретила вооруженное сопротивление. Пошли слухи о нападениях шиитов на мечети и медресе. К вечеру на город опустилась тревожная тишина. Небольшой отряд русских, который обычно стоял в Новой Бухаре, занял позиции у железной дороги и Каршинских ворот. Они получили приказ не предпринимать в отношении толпы никаких наступательных действий, если только их не попросит об этом бухарское правительство. Кушбеги с самого начала придерживался той точки зрения, что беспорядки – это чисто внутреннее дело Бухары. Политический агент Лютш согласился с этим, но по приказу Министерства иностранных дел отправил некоего Шульца в Кермине к Абдул-Ахаду, чтобы потребовать от бухарского правительства принять меры для восстановления порядка. Вместе с тем Лютш настаивал, что русские войска не должны вмешиваться.

За исключением нескольких спорадических столкновений между суннитами и шиитами 11 января прошло относительно спокойно, поскольку обе стороны занимались тем, что собирали оружие и пытались организовать свои силы. В Новую Бухару прибыли русские подкрепления из Каттакургана, но бухарское правительство по-прежнему бездействовало. Наутро 12-го прибыл генерал-майор Лилиенталь, чтобы принять командование русскими войсками и потребовать, чтобы кушбеги предпринял шаги для умиротворения населения. Около 11 утра начались крупные беспорядки. Лилиенталь повторил Астанакулу свои требования и предложил ему помощь русских войск, стоявших в Новой Бухаре. К вечеру беспорядки утихли, но Лилиенталь предупредил Астанакула и Лютша, что, если на следующий день они возобновятся, он оккупирует город. Получив известия, что из окрестных деревень в столицу направляются несколько тысяч суннитов и шиитов, готовых поддержать своих единоверцев, кушбеги не выдержал и, видимо, по собственной инициативе письменно попросил Лютша отдать приказ русским войскам оккупировать город утром 13-го.

Появление в столице 13 января русских войск восстановило порядок. Лилиенталь объявил, что войска будут немедленно пресекать любые дальнейшие вспышки насилия. Для Бухары это была крайняя степень унижения – Россия оккупировала ее столицу. Даже в мрачные дни июня 1868 года Музаффар ад-Дин был избавлен от такого позора. Но довела ханство до этого не агрессия России, а неспособность эмира поддерживать порядок среди своих подданных. После того как русские войска уже вошли в Старую Бухару, Шульц телеграфировал из Кермине, что Абдул-Ахад отказался ехать в столицу лично, но пришлет своего сына и наследника эмира Алима и просит русских не оккупировать город. В связи с этим Астанакул и Лютш убеждали Лилиенталя вывести свои войска, но он отказался на том основании, что вывод войск до полного восстановления порядка нанесет урон престижу России. Поскольку Лютш продолжал настаивать на выводе войск, Лилиенталь запросил указаний из Ташкента. Генерал-губернатор А.В. Самсонов приказал ему держать войска в городе до тех пор, пока не исчезнет любая опасность беспорядков.

Вечером 13-го в столицу прибыл будущий наследник. На следующий день он совместно с Лилиенталем предпринял шаги для восстановления доверия к правительству со стороны населения. Алим снял с должностей кушбеги и нескольких его сторонников, и ночью 14-го Астанакула в сопровождении вооруженных русских солдат отправили в Кермине. 15 января произошло публичное примирение лидеров суннитской и шиитской общин в присутствии Лилиенталя. Вскоре жизнь в городе вошла в норму. Через несколько дней русские войска ушли из столицы, хотя еще некоторое время они оставались на железнодорожной станции вблизи старого города и в Новой Бухаре. В конце месяца Абдул-Ахад, как и планировал, поехал в Петербург, чтобы отпраздновать 25-ю годовщину своего пребывания на троне.

Самым важным следствием беспорядков был не тот эффект, который они произвели на Бухару, он оказался незначительным. Хотя новый кушбеги и бывший бек Шахри-сабза Насрулла был сравнительно либеральным, никакого существенного поворота в политике правительства не произошло. Важность январских событий 1910 года состояла скорее в том, что они стали подтверждением несостоятельности русской политики невмешательства во внутренние дела Бухары. Временная оккупация столицы протектората могла считаться для России малой ценой по сравнению с постоянной утечкой людей и денег, которая была бы неизбежной при прямом управлении Бухарой. Тем не менее необходимость масштабного вооруженного вмешательства для восстановления порядка явилась знаком неспособности эмира поддерживать политическую стабильность и sine qua non[1]политики невмешательства. В течение следующих нескольких лет подтверждением этой неспособности стали вспышки более мелких беспорядков – в 1910 году в Кулябе, в 1913 году в Гиссаре, – которые были подавлены только благодаря помощи русских войск.

Переоценка русской политики, 1909–1914 гг

После событий в ханстве, потребовавших вмешательства России, критика, касавшаяся как условий жизни в Бухаре, так и русской политики, вынудила русское правительство пересмотреть свою традиционную политику невмешательства. Публикация книги Логофета «Страна бесправия» подтолкнула Ташкент инициировать первое с 1895 года открытое обсуждение этой политики в официальных кругах. 2 февраля 1909 года генерал-губернатор П.И. Мищенко созвал в Ташкенте совещание с участием политического агента Лютша, занимавшегося всеми делами, касавшимися Бухары. Совещание так и не смогло ответить на ключевой вопрос, нужно ли предоставить генерал-губернатору Туркестана контроль над действиями бухарского правительства во внутренних делах и следует ли сделать политического агента подчиненным генерал-губернатора. Большинство участников склонялось к постепенной ликвидации бухарской армии, хотя Мищенко выступал за то, чтобы отправить русских инструкторов для реформирования этой армии, чтобы в случае войны в Центральной Азии (предположительно с Британией) ей можно было доверить охрану железной дороги и почтовой дороги Самарканд – Термез. Совещание высказалось за дальнейшее развитие русских поселений и полную свободу торговли для русских в ханстве, но против русской колонизации ханства в ближайшем будущем. По-видимому, единственным практическим результатом совещания стало решение обязать политического агента привлечь внимание Абдул-Ахада к положению его народа и необходимости реформ.

Совершенно иной была тональность второго совещания, проходившего в Ташкенте 10–11 августа того же года под председательством нового генерал-губернатора А.В. Самсонова. Позиция Самсонова состояла в том, что на Бухару не следует оказывать давление в отношении проведения реформ и что Ташкент должен просто ждать, пока Петербург примет решение об аннексии ханства. На совещании он откровенно заявил: «Наша главная цель – поглощение Бухары». Губернатор Самаркандской области генерал Галкин разделял взгляды Самсонова, но Лютш и В.Ф. Минорский, дипломат и специалист по Персии и Центральной Азии, представляли точку зрения Министерства иностранных дел, что немедленная аннексия была бы преждевременной. Губаревич-Радобыльский, который тоже присутствовал на совещании, согласился с ними. Самсонов настаивал на одном изменении в Бухаре в период, предшествующий аннексии, а именно на ликвидации армии эмира и использовании сэкономленных денег на содержание дополнительных русских войск и проведение общественных работ в ханстве. Минорский выступал за альтернативное предложение, основанное на идеях Грулева и Логофета, предлагавших реорганизовать бухарскую армию, превратив ее во вспомогательные войска под командованием русских офицеров и разместив эти войска небольшими группами по территории всего ханства, чтобы России проще было контролировать ситуацию. Самсонов отверг этот план, как слишком опасный в случае войны с Афганистаном, и совещание официально высказалось за ликвидацию бухарской армии. Галкин выступил за колонизацию русскими Центральной Бухары, но Самсонов отложил обсуждение этого вопроса, сославшись, что, пока ханство сохраняет автономию, это вызвало бы слишком много сложностей. Передавая протоколы совещания военному министру и министру иностранных дел, генерал-губернатор настаивал, что наилучшим решением проблем протекторатов была бы аннексия и Бухары, и Хивы.

28 января 1910 года, сразу же вслед за русским вторжением для восстановления порядка в Бухаре, Совет министров в Петербурге занялся вопросами, обсуждавшимися в Ташкенте. Приглашенный по такому случаю генерал-губернатор Самсонов представил доклад, вывод которого сводился к тому, что существенное улучшение политической и экономической ситуации в Бухаре невозможно без аннексии. Председатель Совета министров П.А. Столыпин согласился, что в долговременной перспективе аннексия неизбежна, но возразил, что в обозримом будущем она преждевременна. Аннексия повлекла бы за собой большие и ненужные расходы, в то время когда «все нервы империи напряжены для решения задач внутреннего развития». Таким образом, в 1910 году русский премьер предвидел, что в конце концов Бухара будет аннексирована. В основе его поведения, несомненно, лежала неспособность политики невмешательства обеспечить желаемую политическую стабильность и усиливающиеся нападки ее русских критиков. Вместе с тем в отсутствие насущной необходимости немедленных действий Совет министров не пошел дальше одобрения плана Министерства иностранных дел, предлагавшего надавить на эмира для проведения при содействии России реформ бюджета, армии и системы налогообложения.

Однако заинтересованность в реформах Министерства иностранных дел лишь немногим превышала заинтересованность самой бухарской власти, и история русско-бухарских отношений с 1870-х годов показала, что в тех случаях, когда жизненные интересы России не были затронуты, Бухара могла безнаказанно игнорировать желания своего протектора. Бесплодные реформы эмира Алима 1911 года стали как раз таким случаем. Самсонов, который изменил свое мнение по поводу желательности реформ, поддерживал вопрос на плаву, предложив Петербургу ряд необходимых изменений: перевод всей местной администрации на жалованье, замена традиционного хараджа (налога на урожай) на пропорциональный земельный налог, отказ от закята и аминаны, сбор которых являлся источником многочисленных злоупотреблений. 11 марта 1913 года совещание в Министерстве иностранных дел обсудило предложения Самсонова, но никаких мер принято не было. И, хотя внешне Министерство иностранных дел признавало справедливость критики своей политики в отношении реформ, в действительности оно никогда не отказывалось от своей точки зрения, что политика невмешательства наилучшим образом соответствует интересам России в Бухаре. Как заявил министр иностранных дел С.Д. Сазонов 20 июня 1913 года, «Бухарское ханство, автономное в своих внутренних делах, занимает совершенно особое положение. В то время как мы не придаем нашим отношениям с властями ханства международного или дипломатического характера, мы тем не менее держим в Бухаре специального представителя в лице имперского политического агента, в чьих руках сосредоточены как все наши отношения с эмиром и его правительством, так и надзор за внутренней жизнью ханства. Последняя задача очень сложна, и ее исполнение требует особой взвешенности ввиду крайней необходимости для нас не подрывать власть эмира в глазах его подданных и тщательно избегать всего, что может носить характер прямого вмешательства во внутренние дела ханства с нашей стороны».

Государственная дума дважды коротко обсудила отношения России с ее центральноазиатскими протекторатами. 23 мая 1912 года Дума приняла к сведению отчет своего Комитета по правовым реформам, предлагавшего принять закон, проект которого был внесен четыре года назад министром юстиции, распространявший на Хиву правила экстерриториальной юрисдикции, действовавшие в Бухаре. Депутат от Саратовской губернии граф А.А. Уваров воспользовался случаем, чтобы обвинить местную юстицию ханства, что она действует на основании совершенно произвольных решений правительственных чиновников. Он заявил, что Британия никогда не стала бы терпеть на протяжении 40 лет существование такой системы в вассальных индийских княжествах и что Россия совершает политическую ошибку, позволяя Бухаре и Хиве сохранять такую большую степень автономии в течение столь долгого времени. Уваров предложил, чтобы Дума рассмотрела вопрос о введении в протекторатах российской законодательной системы как для русского населения, так и для местных жителей. Когда Уваров закончил свою речь, председатель Думы закрыл обсуждение, и закон был одобрен в редакции, предложенной министром юстиции.

Более широкая дискуссия по бухарской проблеме имела место в Думе прямо накануне начала Первой мировой войны. 14 июня 1914 года Дума получила доклад Комитета по законодательным и бюджетным предложениям по поводу представленного Министерством иностранных дел плана об увеличении штата политического агентства и повышения чинов, жалованья и расходных средств его членов. Проект Министерства иностранных дел одобрили с минимальными изменениями, внесенными членами комитета, но не раньше, чем они осудили ситуацию в Бухаре, в особенности средневековый характер управления и условий жизни, дающих повод для роста народного негодования. В докладе комитета было заявлено, что система управления Бухары тормозит культурное и экономическое развитие страны и препятствует деятельности русских подданных. В качестве единственного решения назывался активный контроль местного режима со стороны русских властей. Комитет рекомендовал, чтобы Министерство иностранных дел предприняло решительные шаги, вынуждающие эмира в ближайшем будущем провести необходимые реформы.

Депутат от Терского казачьего войска М.А. Караулов открыл дебаты по докладу, призвав Думу воспользоваться рассмотрением закона об изменениях в политическом агентстве, чтобы официально выступить в пользу более четкого определения русско-бухарских отношений и реорганизации бухарских законодательных и административных институтов. Лидер кадетов П.Н. Милюков выступил против предложения Караулова на том основании, что вопрос слишком сложный, чтобы отделаться от него решением, исполненным лучших намерений, но неэффективным, а более тщательное изучение проблемы потребует времени и приведет к ненужной отсрочке в принятии рассматриваемого закона. Председатель бюджетного комитета Ржевский тоже выступил против предложения, утверждая, что этот вопрос уже обстоятельно обсуждался в комитете. Дума одобрила закон, но отказалась принять и предложение Караулова, и фразу комитета о необходимости реформ в Бухаре.

Несмотря на то что традиционная политика невмешательства была поставлена под сомнение как Думой, так и более старыми органами власти империи, она осталась без изменений. Необходимо нечто большее, чем критика, какой бы широкой она ни была, и даже большее, чем временная политическая нестабильность, потребовавшая русского вмешательства, чтобы заставить Россию взять на себя больше ответственности за управление своими протекторатами в Центральной Азии. На деле потребовалось полное разрушение политического порядка в ханствах, как это случилось в Коканде в 1875–1876 годах и вскоре произошло в Хиве.

Глава 13

Отказ от невмешательства: Россия и Хива

Хива, 1885–1912 гг

Начиная с 1870-х годов Россия считала Хиву менее важной из своих центральноазиатских протекторатов. Бухара была больше, богаче, ценнее для русской экономики и имела большее стратегическое значение. Однако в последние годы существования империи, когда внутренние проблемы, беспокоившие ханство с 1873 по 1877 год, приняли наиболее серьезную форму, внимание русских было приковано именно к Хиве.

Русский протекторат затронул внутреннюю жизнь Хивы даже меньше, чем жизнь Бухары. Через Хиву не прошла железная дорога, там не возникли русские анклавы, не появились ни военные, ни гражданские экстерриториальные русские суды, не создавались ни таможенные, ни пограничные русские посты. Несмотря на неофициальную колонию русских купцов, возникшую в Ургенче, общее число русских в ханстве оставалось незначительным – 3951 человек по результатам переписи 1897 года и 6150 – в 1912-м – и ограничивалось почти исключительно Ургенчем. В Ургенче имелось несколько современных коммерческих предприятий, телеграфная контора и филиал русского казначейства, но не было ни русских школ, ни церквей, ни больниц или гостиниц и никакой русской администрации. Русские, проживавшие в Хиве, пользовались школами, больницами и юридическими учреждениями Амударьинского отдела.

Хан Хивы играл гораздо меньшую роль в русском обществе, чем бухарский эмир. Россия пожаловала Мухаммаду Рахиму чин генерал-майора Оренбургского казачьего войска и наградила его несколькими высшими орденами, но вследствие официальной утраты Хивой независимости по договору 1873 года Россия относилась к хану совсем не так, как к эмиру, поскольку не считала его независимым правителем. В ежегодном списке Министерства иностранных дел хан Хивы никогда не значился среди иностранных суверенов и глав государств. Официальным обращением к нему до 1896 года было всего лишь «ваше степенство», после чего ему присвоили несколько более высокий титул «сиятельство». В 1902 году хан удостоился обращения «светлость», присвоенного Абдул-Ахаду десятью годами ранее. Но только сын и преемник Мухаммада Рахима Исфандияр удостоился наконец обращения «высочество». Хан Хивы посещал Россию гораздо реже, чем эмир, не имел там дворцов и не ездил в Россию в персональном вагоне. Он был далеко не так богат, как эмир, и, следовательно, не мог себе позволить делать такие же дорогие подарки и щедрые благотворительные взносы.

Вековая вражда между Хивой и Бухарой продолжалась и под протекторатом России. В тех редких случаях, когда хану или его признанному наследнику нужно было ехать в Россию, как, например, по случаю коронации Николая II, он ехал до Чарджоу и дальше по железной дороге, однако неизменно предпочитал провести ночь на пароходе, который вез его по реке, чем быть гостем эмира в Чарджоу.

Власти Хивы вызывали меньше критики, чем власти Бухары, и потому, что русских, имевших свой интерес в Хиве, было меньше, и потому, что сами власти Хивы, вероятно, не проявляли такой жестокости. Налоги были ниже, и на такие общественные работы, как дороги и мосты, правительство тратило пропорционально больше. Как и в Бухаре, значительная часть дохода от налогов оставалась в руках хакимов и сборщиков налогов. Общий годовой доход в 1870-х годах составлял около 400 000 рублей. После 1885 года эта цифра выросла, поскольку Хива стала получать прибыль от растущей торговли с Россией, но значительная доля доходов хана уходила в Россию в счет выплаты военной контрибуции по договору 1873 года. По этому договору ежегодные платежи в счет контрибуции постепенно росли, пока к 1881 году не составят 200 000 рублей, после чего они оставались бы на том же уровне до полной выплаты контрибуции в 1893 году. На деле Хива отставала с платежами, которые закончились только в 1900 году. В 1912 году государственный доход Хивы оценивался в миллион рублей, из них более половины отходило хану.

Диван-беги Мухаммад Мурад оставался в хивинском правительстве самой могущественной фигурой до самой своей смерти в 1901 году. Следующие девять лет власть находилась в руках нескольких знатных людей, входивших в совет хана. 16 августа 1910 года Мухаммад Рахим умер от сердечного приступа в возрасте 65 лет, и его преемником стал четвертый сын Исфандияр, 1873 года рождения, в 1891 году признанный Россией законным наследником. Как и его отец, Исфандияр оставил государственные дела своим министрам и советникам, среди которых самым главным в первые несколько лет был Ислам-ходжа – диван-беги и внук Мухаммада Мурада. В силу того что Ислам-ходжа был относительно либеральным, а хивинская клерикальная иерархия не такой могущественной, как бухарская, давление России на Исфандияра с целью подтолкнуть его к проведению реформ дало несколько больший результат, чем аналогичное давление, оказанное примерно в то же время на эмира Алима.

В докладе о возможностях увеличения посевных площадей под хлопок в Хиве, сделанном по приказу генерал-губернатора Самсонова в конце 1910 года, ситуация в ханстве была подвергнута критике, в особенности это касалось бесправия населения, злоупотреблений властей, несправедливой налоговой системы, отсутствия средств современной медицины и коммуникаций и плохого состояния системы орошения. В докладе предлагались лишь незначительные реформы для увеличения производства хлопка, но в целом по вопросу реформ в нем рекомендовалось не позволять, чтобы хивинская автономия использовалась в ущерб местному населению, интересам русских подданных или престижу России. В результате этой критики с момента воцарения на троне нового хана в январе 1911 года Россия стала оказывать на него давление с целью проведения реформ. 22 января Исфандияр объявил о поддержке широкого круга реформ, включая создание государственного бюджета, перевод всех государственных служащих на жалованье, налоговую реформу, улучшение и расширение оросительной системы, строительство больниц, амбулаторий и начальных школ нового метода. Ожидалось, налоговая реформа увеличит доход государства до 2 000 000 рублей в год, из которых 1 000 000 предполагалось потратить на такие проекты, как школы и больницы, что было примерно в пять раз больше прежних расходов на эти цели.

Однако на деле реализованы были лишь немногие из этих реформ. Ислам-ходжа построил школу и больницу в столице, основал новое медресе и поддержал создание школ нового метода. Но попытка изменить структуру налогов, включая введение пропорционального земельного налога, открыла ящик Пандоры хивинских проблем из-за противодействия со стороны туркмен-йомудов.

Туркменское восстание 1912–1913 гг

Проблему хронического неподчинения туркменских подданных хана никогда не удавалось решить окончательно. Период с 1880 по 1905 год был отмечен повторяющимися небольшими волнениями среди хивинских туркмен, обычно связанных с налогами или правами на использование воды. Крупная проблема возникла в 1912 году, когда к старому спору насчет распределения воды для орошения и традиционному культурному антагонизму между туркменами и узбеками добавились попытки Исфандияра реформировать структуру налогов. Для туркмен реформа, принятая в 1912 году, означала удвоение и даже утроение налогов. Одной искры хватило, чтобы вспыхнуло восстание. Этой искрой стало совершенное 12 декабря чиновниками хана убийство богатого и влиятельного туркмена, отказавшегося выдать преступника, который был его гостем и, согласно обычаю, находился под его защитой. Недовольством масс воспользовались племенные вожди под предводительством Шамми-Келя. 12 декабря отряд туркмен напал и разграбил караван, шедший из Ташауза в Тахту, а 17 и 26 декабря туркмены совершили налеты на узбекские селения.

Среди представителей хивинских властей произошел серьезный раскол по поводу того, какую политику следует проводить в отношении туркмен. Ислам-ходжа возглавлял группу, склонявшуюся к компромиссному урегулированию проблемы с туркменами. Ему противостояла группа под руководством военного министра Шейх Назар-бека, которая до этого впала в немилость, поскольку противилась реформистской политике Ислам-ходжи, но недавно по настоянию начальника Амударьинского отдела вернула себе благосклонность хана. Партия Назар-бека отстаивала использование силы для подавления мятежников. В конце концов партия Назар-бека возобладала, и Исфандияр приказал провести против туркмен карательную экспедицию под предводительством самого Назар-бека. Экспедиция столкнулась с упорным сопротивлением со стороны туркменских воинов численностью от 300 до 500 человек, которые заняли хорошо укрепленную оборонительную позицию между Тахтой и Ильяли и удерживали ее в течение 20 дней. Тем временем начальник Амударьинского отдела полковник Н.С. Лыкошин, несмотря на то, что не одобрял решение хана о нападении на туркмен, не стал вмешиваться и останавливать карательную экспедицию и по приказу из Ташкента направился в Хиву в сопровождении казачьего эскорта, чтобы снабдить войска хана боеприпасами. Очевидно находясь под впечатлением от этой демонстрации русской поддержки Исфандияра, Шамми-Кель и другие туркменские вожди решили заключить мир, хотя и не были побеждены. При содействии Лыкошина Ислам-ходжа 25 января 1913 года заключил в Кунья-Ургенче с туркменами мирное соглашение, по которому хан отказывался от новых налогов, но получал с туркмен 110 000 тилл (198 000 рублей). Чтобы выплатить эту сумму, туркменские вожди отправились в Хиву как добровольные заложники.

Восстание 1912–1913 годов имело для Хивы неприятные последствия. В 1913 году по приказу Исфандияра Ислам-ходжа был убит, вероятно, с подачи его врага Назар-бека. Ташкент, который поддерживал жесткую политику Хивы в отношении туркмен, был возмущен снисходительностью Исфандияра к побежденным бунтовщикам. 6 ноября 1913 года генерал-губернатор Самсонов через полковника Лыкошина передал хану, что было бы опасно отпускать заложников, но Исфандияр все равно сделал это, наверное, из страха перед новым восстанием, которое могло вспыхнуть, если бы он не поступил так. В результате Самсонов приказал начальнику Амударьинского отдела не вмешиваться напрямую в будущие споры между ханом и его туркменскими подданными, за исключением случаев нападения или непосредственной опасности для подданных России, столицы или самого хана.

Первая мировая война принесла Хиве новые проблемы. Когда в августе 1914 года генерал-губернатора Самсонова перевели командовать войсками на фронте, его место в Ташкенте занял генерал Ф.В. фон Мартсон, который в качестве генерал-губернатора управлял русским Туркестаном в течение следующих 22 месяцев. Мартсон, выступавший за аннексию Хивы, проводил странную политику. Он брал деньги у Исфандияра и в то же время поддерживал настроенных против него туркмен. За период в два с лишним года русские военные в Туркестане и Петрограде получили от Исфандияра более четверти миллиона рублей под видом взносов на военные нужды, давая ему понять, что эти деньги обеспечат ему благосклонность в высших кругах России, а более конкретно – оружие для его ополчения. Полковник Колосовский, преемник Лыкошина в Петро-Александровске, участвовал в этом сомнительном бизнесе и сам по себе, и как агент своего начальства. Около трех четвертей всех денег, полученных от хана, а именно 187 000 рублей, осело в карманах Колосовского. По меньшей мере 40 000 рублей ушло военному министру В.А. Сухомлинову. Другими получателями крупных сумм, помимо Мартсона, были губернатор Сырдарьинской области генерал-лейтенант А.С. Галкин и чиновник Военного министерства генерал Цейль. Чтобы выплачивать эти поборы, Исфандияр ввел новые налоги, которые отчасти стали причиной следующего туркменского восстания.

Туркменское восстание 1915 г

Во второй половине 1914 года произошла новая серия инцидентов из-за постоянных проблем с водой и налогами. Один раз Исфандияр приказал перекрыть снабжение водой туркменских крестьян в районе Тахты и Ильяли. В другой – неподалеку от Тахты туркмены убили хивинского сборщика налогов. В январе 1915 года с одобрения Мартсона хан отправил против туркмен еще одну карательную экспедицию и наложил на них новый штраф в 611 000 тилл (почти 1 100 000 рублей). Открытого сопротивления не было, но волнение среди туркмен росло. Спустя два месяца Исфандияр в конце концов спровоцировал открытое восстание, арестовав одного из йомудских вождей – Бакши Шах Мурада – после ряда учиненных им грабежей в степи. 22 марта туркмены под предводительством другого йомудского вождя Джунаид-хана напали на саму столицу ханства. Мартсон приказал полковнику Колосовскому лично ехать в Хиву, чтобы освободить Бакши Шах Мурада и, если в этом возникнет необходимость, предложить Исфандияру убежище в Петро-Александровске. Вмешательство России на стороне туркмен придало им смелости возобновить восстание, и 9 апреля несколько хивинских селений оказались у них в руках. В надежде, что Россия повернет против туркмен, Исфандияр попытался обвинить в восстании немецких агитаторов, но Россия не нашла подтверждений этому обвинению. Мартсон предложил, чтобы Колосовский, используя обещания и угрозы, убедил туркмен прекратить восстание. При этом сам Мартсон носился с идеей сместить Исфандияра, чтобы умиротворить восставших, но Министерство иностранных дел предупредило, что для России чрезвычайно опасно, если хан будет изгнан из страны из-за туркменских угроз.

В начале мая 1915 года Исфандияр отправил посольство в Ташкент, чтобы просить у русских либо дать оружие, либо послать войска для подавления восстания. Выполняя предыдущее обещание, данное хану, военный министр Сухомлинов уже отправил ему 2000 винтовок старого образца и 400 000 патронов, но Мартсон, который был против того, чтобы вооружать Хиву, задержал этот груз в Чарджоу. 8 мая Сухомлинов телеграфировал Колосовскому «огнем и мечом подавить восстание хивинских туркмен». Через неделю военный министр повторил то же самое Мартсону, утверждая, что, раз хан не может договориться с туркменами о мире, Россия должна либо дать ему оружие, чтобы он мог силой заставить их подчиниться, либо взять на себя задачу поддержания порядка в Хиве. Эта задача стала бы для России нежеланным бременем, поскольку ее военные силы уже были напряжены до предела войной с Германией и Австро-Венгрией. Тем не менее Мартсон, проигнорировав указания Сухомлинова, которого поддерживало Министерство иностранных дел, продолжил удерживать оружие, предназначавшееся для Исфандияра, и отстаивать перед Петербургом справедливость действий туркмен против хана.

В начале июня Мартсон снова отправил Колосовского в Хиву в качестве третейского судьи в урегулировании конфликта, продолжавшегося уже три месяца. Колосовский призвал туркменских представителей прибыть в столицу для проведения переговоров, но они не доверяли Исфандияру и остановились в 20 милях северо-западнее Хивы в сопровождении 500 вооруженных всадников. 7 июня войска хана численностью 500 человек без предупреждения напали на туркмен и быстро обратили их в бегство. Несмотря на то что дальнейших военных действий не последовало, Ташкент отправил помощника губернатора Самаркандской области генерал-майора Геппенера с неограниченными полномочиями в Хиву для ее умиротворения. Геппенер, прибывший в Хиву 22 июня, пришел к выводу, что в проблемах ханства в значительной степени, если не полностью, виновны хан и его правительство. Пообещав туркменам, что Россия предпримет шаги, чтобы устранить причины их недовольства, Геппенер 30 июня организовал подписание мирного соглашения между восставшими и ханом.

Урегулирование, которое Мартсон и Геппенер навязали Хиве после восстания 1915 года, ознаменовало существенный отход от принципа невмешательства. Небольшой отряд русских войск был размещен в столице на постоянной основе для охраны хана, а Исфандияр заплатил 150 000 рублей за строительство казарм. Русская охрана Исфандияра отличалась от войск, расквартированных в Бухаре, тем, что была предназначена исключительно для защиты хана от его местных врагов. Геппенер успокоил туркмен тем, что убрал из правительства двух наиболее агрессивных противников туркмен, включая Шейх Назар-бека. Туркменам разрешили самим определить, какую компенсацию они должны выплатить за материальный ущерб, причиненный восстанием. Геппенер сказал туркменам, что они могут свободно подавать жалобы на хана ему или начальнику Амударьинского отдела. Наконец, туркменам позволили оставить при себе свое оружие.

В 1915 году Россия совершила беспрецедентное вмешательство во внутренние дела своего протектората на том основании, что хан не смог восстановить порядок самостоятельно, во всяком случае без оружия, которое Мартсон так ему и не отдал. Однако, усилив сторону туркмен, но не найдя окончательного решения их проблем, Мартсон и Геппенер в действительности обеспечили Хиве продолжение политической нестабильности. Впрочем, возможно, именно этого они и добивались. Мартсон считал окончательным решением аннексию. Он утверждал, что недовольство туркмен невозможно устранить никаким иным путем, и 4 сентября 1915 года призвал Петроград покончить с «полунезависимостью Хивы». Тем не менее Министерство иностранных дел продолжало защищать хивинскую автономию. 12 января 1916 года министр Сазонов напомнил военному министру, что время едва ли благоприятствует тому, чтобы взвалить на себя бремя управления Хивой и Бухарой. А 14 января представитель Министерства иностранных дел в Ташкенте, дипломатический чиновник при генерал-губернаторе В.Ф. Минорский, доложил, что, по его убеждению, протуркменская политика Мартсона, Геппенера и Колосовского систематически подрывает престиж хана и побуждает туркмен к упорному неподчинению.

Туркменское восстание 1916 г. и русско-хивинское соглашение

В то самое время, когда Минорский писал свой доклад, в Хиве снова назревала проблема, и на этот раз среди не только туркмен, но и узбеков. Непосредственными причинами новой волны недовольства стал насильственный сбор налогов, споры из-за прав на воду и отбор девушек для ханского гарема. В попытке свергнуть Исфандияра и его диван-беги с Мухаммадом Вафа Бакаловым объединились хаким из Ходжейли Овез-ходжа и Джунаид-хан. 10 января 1916 года толпа, насчитывавшая от 500 до 600 человек, под предводительством Овез-ходжи двинулась из Ходжейли в сторону Хивы. К ним присоединились и другие узбеки из Кипчака, Мангита, Шах-абата, Ургенча, Манака и Гулена, после чего общее число бунтовщиков увеличилось до 2000–3000. 18 января неподалеку от столицы к маршу присоединились еще 3000 туркмен. Восставшие потребовали, чтобы диван-беги выслушал их жалобы, но русский гарнизон Хивы быстро разогнал толпу.

Но очередное восстание только начиналось. В первых числах февраля Джунаид-хан возглавил открытое восстание туркмен и объявил самого себя ханом Хивы. 13 февраля Джунаид одержал победу над русской охраной Исфандияра, осадил столицу и низложил хана. С Исфандияра взяли выкуп в размере 6000 рублей, а трое из его министров, включая Бакалова, были убиты. В течение трех дней туркмены грабили город.

В конце концов это новое и самое серьезное восстание в хивинском протекторате России заставило Петроград покончить с проводимой Ташкентом политикой потворства туркменам в их противостоянии с ханом. 11 февраля военный министр и министр иностранных дел укоризненно телеграфировали генералу фон Мартсону: «Поскольку нынешнее восстание туркмен, очевидно, стало результатом мягкости, проявленной к ним ранее, теперь представляется необходимым извлечь из него суровый урок… Позаботьтесь об укреплении власти хана, которая оказалась подорвана». 15 февраля карательная экспедиция в Хиву под командованием генерал-лейтенанта А.С. Галкина изгнала туркмен из столицы. Через месяц восставшие дали последний бой, после чего Джунаид-хан бежал через пустыню Каракум в Персию, а оттуда в Афганистан. В течение двух с половиной месяцев, с середины марта до начала июня, Галкин систематически опустошал туркменские районы и собирал огромную контрибуцию в 3 500 000 рублей. Таким образом, через 43 года в попытке обеспечить политическую стабильность в своем хивинском протекторате Россия снова применила методы генерала фон Кауфмана.

Восстание 1916 года не только положило конец протуркменской политике Ташкента, но ясно дало понять необходимость более фундаментального решения проблем Хивы, чем показавшее свою несостоятельность соглашение 1915 года. Основной потребностью ханства были реформы, направленные на устранение причин, лежавших в основе недовольства как узбеков, так и туркмен. Это понимал последний генерал-губернатор Туркестана А.Н. Куропаткин, который, заняв свой пост весной 1916 года, представил план по учреждению в Хиве военного комиссара, подчиненного Ташкенту и обязанного оказывать помощь хану в усмирении страны и повышении благосостояния населения. Кроме того, Куропаткин раскрыл коррупцию и вымогательство, практиковавшиеся туркестанскими военными с 1914 года. 16 декабря 1916 года сам Исфандияр сообщил начальнику туркестанской охранки, какие суммы его вынуждали платить.

План Куропаткина об учреждении в Хиве поста военного комиссара, который 17 июля 1916 года был в принципе одобрен Николаем II, имел много общего с предложениями, которые с 1890-х годов отстаивали Логофет и другие в применении к Бухаре. План был облечен в форму соглашения, заключенного с Исфандияром 29 января 1917 года. В обязанности комиссара входило держать русские власти Туркестана в курсе ситуации в протекторате, осуществлять тщательный надзор за администрацией хана и содействовать хану в проведении реформ, которые Исфандияр признал необходимыми еще в январе 1911 года, но которые так и не были проведены. Хан дал обещание предпринять все необходимые шаги для обеспечения нужд населения как узбеков, так и туркмен и помирить эти группы; улучшить дороги и переправы через реки, а когда в ханстве наконец будет построена железная дорога, обеспечить фидерные линии; оказывать особую протекцию предприятиям русских подданных. По просьбе Исфандияра русские войска должны были на время остаться в Хиве, чтобы гарантировать поддержание порядка. Хан обязался оплачивать содержание этих войск, как и военного комиссара с его штатом. Однако, когда Хива продвинется вперед в деле реорганизации и развития, взнос хана должен был уменьшиться до 156 000 рублей в год, и Россия взяла бы на себя расходы по содержанию войск в ханстве.

Русско-хивинское соглашение стало вехой в развитии отношений России со своими центральноазиатскими протекторатами. Проводимая Петербургом политика невмешательства показала свою несостоятельность перед лицом продолжающейся неспособности хана обеспечить в Хиве политическую стабильность, которая была необходимым условием этой политики. По-прежнему надеясь избежать бремени аннексии, Россия выбрала третий курс – тщательный надзор за правительством хана и активное участие в проведении насущных реформ. Этот курс не был абсолютно новым, поскольку его предвосхитило решение Совета министров от 1910 года в отношении Бухары, но в тех обстоятельствах его посчитали неэффективным из-за проводимой Министерством иностранных дел политики невмешательства. Однако в 1917 году проведение новой политики было поручено генерал-губернатору Туркестана, действующему через военного комиссара в Хиве, а Ташкент традиционно испытывал гораздо меньше колебаний насчет вмешательства в дела ханств. Можно с уверенностью утверждать, что хотя русских военных едва ли можно было считать лучшим инструментом проведения политических и экономических реформ в этой отсталой зависимой стране, но, похоже, в империи не нашлось никакого другого органа власти, который взял бы на себя эту задачу. Если бы этот курс оказался успешным в Хиве, его в конце концов можно было бы применить и в Бухаре. Но время для экспериментов закончилось. Через 21 день после подписания соглашения генералом Куропаткиным и ханом Исфандияром империя Романовых перестала существовать. Окончательную судьбу Хивы и Бухары предстояло решать русским, которых ничего не связывало с политикой, проводимой в прошлом.

Часть четвертая

Революция

Глава 14

Временное правительство и протектораты

Февральская революция и Центральная Азия

Внезапное крушение автократии в феврале 1917 года открыло для России период великих ожиданий, но ограниченных достижений в сфере имперской политики, как и во всех других сферах. И умеренные, и радикалы стремились к обеспечению равных прав для всех граждан, и 20 марта Временное правительство отменило все законодательные ограничения в отношении представителей национальных меньшинств. Однако помимо этого базового пункта интеллигенцию, к которой так неожиданно перешла власть, мало заботили проблемы, возникавшие в связи с многонациональным характером русского государства. Либералы, как и социалисты, считали национальную проблему преходящей. Для кадетов это было порождение автократии, для социал-демократов – классового угнетения. Соответственно решение национальной проблемы стало бы, по мнению кадетов, побочным продуктом построения демократического общества, по мнению социалистов – бесклассового общества. Ни то ни другое крыло интеллигенции не было готово иметь дело с распадом или серьезным ослаблением государства по этническому признаку. Либералы, но особенно социалисты, видели себя носителями общечеловеческой миссии и считали справедливым, что судьба новой России и всех ее народов, включая жителей двух центральноазиатских протекторатов, находится в руках революционного правительства.

В результате фундаментальные основы отношений колонии к метрополии оставались в Центральной Азии без изменений, хотя, как приличествовало режиму, проводившему демократизацию русской жизни, Временное правительство попыталось изменить колониальный механизм. 7 апреля Петроград заменил военного генерал-губернатора в Ташкенте на гражданский Туркестанский комитет, состоявший из пяти русских и четырех местных членов с русским председателем. За неделю до этого последний генерал-губернатор Куропаткин был арестован Ташкентским Советом. Права и обязанности Туркестанского комитета остались в основном теми же, что были у прежнего генерал-губернатора, включая право «действовать от имени Временного правительства» на территории бывшего генерал-губернаторства, «а также Бухары и Хивы».

Ответственность за дипломатические отношения с Бухарой, как и при Романовых, делилась между Ташкентом и Министерством иностранных дел с единственной разницей, что с 17 марта Российское императорское политическое агентство в Бухаре было переименовано в Российское резидентство. Последний царский политический агент А.Я. Миллер предложил изменить название своей должности, чтобы развеять «недоверие» к нему со стороны «масс местного русского населения» в ханстве. Министр иностранных дел П.Н. Милюков согласился с этим изменением, полагая слово «резидент» ничуть не хуже, чем «политический агент», соответствует названию должности чиновника, задачи которого аналогичны задачам английских представителей в вассальной Индии, которых называли то так, то эдак. Изменение названия должности было чисто формальным и означало такое же незначительное изменение политики Петрограда, как и последовавшее за ним преобразование ведомства генерал-губернатора.

Перемены, осуществленные новым русским режимом на уровне местного управления, оказались несколько большими. 8 марта генерал-губернатор Куропаткин, выполняя распоряжения из Петрограда, предложил домовладельцам всех городов избрать муниципальные думы из 12–15 человек, половину которых в каждом случае составляли бы русские. Каждая дума, в свою очередь, избирала исполнительный комитет в составе 3–5 человек, которому поручалось управление местными делами. Четыре русских поселения в Бухаре откликнулись на это предложение, быстро избрав новые местные органы управления. Чарджоу и Новая Бухара сделали это к 12 марта, Керки и Термез – в течение следующих нескольких недель. Мусульманские жители этих четырех поселений не были допущены к голосованию, даже если они имели русское подданство. Исполнительные комитеты приняли на себя гражданское управление поселениями от гражданского губернатора Новой Бухары и начальников гарнизонов в других городах. Демократическая революция достигла даже самых отдаленных аванпостов западной цивилизации на Амударье.

Когда 17 марта было переименовано политическое агентство, оно лишилось гражданской власти над этими поселениями, которой обладало со дня их основания. Однако резидентство в лице П.П. Введенского, приписанного к политическому агентству в 1916 году, поддерживало неформальный контакт с новыми муниципальными институтами, поскольку сам Введенский являлся также членом Исполнительного комитета Новой Бухары. Полномочия прежнего политического агента в отношении поселений в целом были переданы Областному исполнительному комитету (подчинявшемуся Туркестанскому комитету), учрежденному Первым областным съездом исполнительных комитетов русских поселений, состоявшимся в начале мая. Через месяц Введенский, на тот момент заместитель директора резидентства, был назначен на вновь созданный пост областного комиссара русских поселений. В результате меньше чем через три месяца гражданская власть над этими четырьмя поселениями была снова передана члену русской дипломатической миссии в ханстве. К тому времени Временное правительство признало, что положение дел в русских поселениях потенциально имеет жизненно важное значение для отношений России с ее протекторатом и, следовательно, должно быть предметом внимания того органа, который занимается этими отношениями.

То, что ситуацию в поселениях признали настолько важной, стало результатом распространения на Центральную Азию вместе с местными органами Временного правительства их местных аналогов его могущественного соперника – Петроградского Совета. Не прошло и недели после известия об отречении Николая II, как русское население Туркестана и Бухары, следуя примеру своих собратьев в центре России, начало создавать незаконные Советы. 9 и 10 марта в Чарджоу и Новой Бухаре были созданы Советы рабочих и солдатских депутатов; в течение месяца солдатский Совет появился в гарнизоне Керки, а к началу мая в Термезе. Бухарские Советы проводили свои собственные областные съезды и участвовали в туркестанских краевых, и также в общероссийских съездах. Руководимые, как и их российские аналоги, меньшевиками и эсерами, Советы с самого начала пользовались значительной поддержкой русского населения ханства, часто большей, чем муниципальные думы и исполнительные комитеты, с которыми Советы часто конфликтовали. То, что представители Временного правительства, подобно Миллеру и Введенскому, часто были наследием прежнего режима, стимулировало Советы вмешиваться в проводимую ими политику и в управление. Формирование в среде русского населения Бухары представительных органов власти, в особенности Советов, стало новым действенным источником давления в пользу проведения реформ.

Манифест эмира

В Бухаре члены немногочисленного местного движения за реформы отреагировали на падение автократии так же быстро, как жившие среди них русские. Раньше, когда эмир оставался глух к их мольбам о реформах, им некуда было деваться. Теперь, когда внезапно возникший в Петрограде новый режим установил в России новый порядок, они надеялись использовать его силу, чтобы вынудить эмира действовать соответственно. Бухарские джадиды, не теряя времени, телеграфировали Временному правительству и председателю Петроградского Совета Н.С. Чхеидзе, чтобы они заставили эмира начать долгожданные реформы. Тем временем эмир Алим поспешил передать Миллеру и напрямую в Ташкент и Петроград свои поздравления с формированием нового правительства, уверения в своей лояльности и дружбе и, самое главное, свои надежды на продолжение традиционных отношений между Россией и Бухарой.

На призывы эмира и джадидов Петроград ответил, сообщив Алиму, что новый порядок в России несовместим с дальнейшим существованием в ее бухарском протекторате «бесправного народа». Обе традиционные школы мысли по бухарскому вопросу в русской столице уже нашли себе новых глашатаев. Министр юстиции А.Ф. Керенский склонялся в сторону аннексии Бухары и Хивы, тогда как Милюков, возможно полагаясь на профессионализм чиновников Министерства иностранных дел, считал, что надо позволить местным правителям приспособиться к «новым веяниям», провозгласив реформы и, возможно, даже инициировав в Бухаре в очень ограниченном виде представительство имущих классов.

Уступив давлению из России, Алим 18 марта пообещал Миллеру, что начнет реформы с объявления амнистии, смягчения наказаний за уголовные преступления, а также разрешения издания книг и печатания газет. Кроме того, Алим уполномочил своего относительно либерального кушбеги Насруллу встретиться с Миллером и первым секретарем резидентства Н.А. Шульгой, чтобы разработать план проведения фундаментальной налоговой, административной, законодательной и образовательной реформ. Насрулла от имени эмира настаивал, что все реформы должны основываться на строгом соблюдении шариата, чтобы избежать враждебных проявлений со стороны духовенства в отношении Алима и России, и Миллер с самого начала искренне одобрял этот мудрый подход, ссылаясь на «крайнюю отсталость и фанатизм местного населения». К 20 марта Миллер и его штат в процессе консультаций с правительством эмира разработали проект манифеста, в котором Алим должен был объявить своим подданным о предстоящих переменах. Манифест обещал «искоренить нарушения и злоупотребления» со стороны бухарских властей и реформировать их на основании шариата и в русле «прогресса и полезного знания». В частности, манифест обещал проведение законодательной и налоговой реформ, содействие экономическому развитию и образованию, оплачиваемую государственную службу, запрет на взятки для государственных чиновников, представительное самоуправление в столице, отделение государственной казны от личного состояния эмира, разработку государственного бюджета, создание государственной типографии для публикации «общественно полезной информации» и всеобщую амнистию.

В течение двух с половиной недель после отправки проекта манифеста в Петроград для одобрения Временным правительством Миллер с волнением ожидал от Министерства иностранных дел разрешения на то, чтобы Алим обнародовал объявление реформ. С каждым днем ситуация в столице Бухары становилась все более напряженной, поскольку муллы, узнав о грядущих переменах, начали выражать беспокойство о сохранении веры и установленного порядка. Их опасения усилились, когда Алим по наущению Миллера сменил Бурхан ад-Дина, крайне консервативного кази-калана и исхан-раиса, на людей более приемлемых для джадидов и в большей степени симпатизирующих делу реформирования страны. Убеждая Петроград в необходимости действовать быстро, чтобы избежать проблем в Бухаре, Миллер тем временем старался через правительство эмира успокоить духовенство и лично пытался держать в узде джадидов.

Созданное меньше месяца назад Временное правительство было занято более насущными делами, чем вопрос о реформах в Бухаре. Речь шла о таких общедемократических реформах, как отмена всех законодательных запретов, основанных на вероисповедании или национальности; о первых проявлениях крестьянских волнений середины марта; об острой проблеме снабжения городов и армии продовольствием; о проблеме поддержания дисциплины в армии и продолжении войны, чьи захватнические цели были отвергнуты Петроградским Советом и народными массами. Тем не менее к концу марта Временное правительство нашло время рассмотреть бухарский вопрос и отправить Миллеру предложение о включении в манифест своего рода представительного законодательного органа – меджлиса. Используя в качестве аргумента против введения представительного правления отсталость Бухары, резидент предсказывал, что «большинство в меджлисе будут составлять фанатичные реакционеры», и предупредил, что «создание меджлиса и предоставление самоуправления местным группам, которые по большей части, я повторюсь, являются противниками реформ, приведет к анархии, свержению эмира как отступника и к возникновению антирусского движения на панисламистской основе».

Пока проект манифеста Миллера все еще находился на стадии рассмотрения, бывший генерал-губернатор Куропаткин дал свой совет по бухарскому вопросу. Куропаткин, которого Миллер держал в курсе происходящего в ханстве, одобрил проект резидента, но посоветовал Милюкову, что для России было бы лучше избежать необходимости аннексии Бухары и оставить ее «автономным регионом, подчиняющимся России и управляемым эмиром», предоставив резиденту официальное право надзора за бухарским правительством. Вкратце, Куропаткин предлагал применить в Бухаре «систему, которую я разработал для военного комиссариата в Хиве, внеся в нее необходимые изменения». Миллер был так же категорически против предложения Куропаткина, как и против предложения Петрограда об учреждении меджлиса. С учетом присутствия в Бухаре «организованной либеральной группы», хотя и небольшой, но громогласной, влияние которой непрерывно росло, Миллер чувствовал, что для России было бы ошибкой напрямую присвоить себе проведение реформ. Подобный курс восстановил бы против России и сторонников, и противников перемен в ханстве. Куда более разумным было поработать с чиновниками эмира и попытаться примирить и либералов, и консерваторов с реформами, проводимым их собственным правительством.

С нетерпением ожидая из Петрограда одобрения манифеста, Миллер разработал собственный план проведения реформ. Алим изъявил намерение создать для этой цели местные комиссии, состоящие из видных бухарцев, но Миллер согласился с джадидами, что подобные комиссии были бы неадекватны такой огромной задаче, и, чтобы реформы шли успешно, непременно требуется руководство со стороны России. «Без участия наших людей все заявленные реформы останутся на бумаге», – откровенно заявил резидент Петрограду. Миллер предлагал, чтобы в Новой Бухаре был создан централизованный штат русских технических советников по следующим направлениям: сельское хозяйство, финансы, промышленность и торговля, образование, почта и телеграф, общественные работы и общественное здравоохранение. Русский резидент стал бы председателем Совета, состоявшего из ведущих специалистов различных департаментов, задачей которого была бы разработка реформ и надзор за их проведением. Департаменты должны были работать совместно с местными комиссиями, постепенно замещая их. На местном уровне представители семи основных департаментов должны были «следить за тем, что реформы действительно проводятся», а в качестве дополнительной гарантии резидент делегировал шесть региональных инспекторов, чтобы они возглавили в ханстве сеть из 34 русских татар, выполняющих функции директоров канцелярий провинциальных беков, что фактически лишило бы этих беков любой независимой власти. Оплачивать содержание этого весьма обширного корпуса русских «советников» предлагалось за счет русских таможенных сборов на бухарско-афганской границе или за счет средств бухарского казначейства. Несмотря на жесткое неприятие Миллером предложения Куропаткина о расширении на Бухару плана, разработанного им для Хивы, резидент предлагал административный механизм, который при отсутствии формального права контролировать правительство эмира означал бы вмешательство во внутренние дела Бухары в не меньшей степени, чем план Куропаткина.

После все более тревожных призывов Миллера как можно скорее обнародовать манифест, чтобы не допустить возникновения проблем как с реакционерами, так и с реформаторами, что поставило бы русскую общину в ханстве в крайне уязвимое и беспомощное положение, Петроград наконец одобрил и проект манифеста, и предложенный Миллером механизм проведения реформ с привлечением русских «советников». Таким образом, Временное правительство фактически решило продолжить более широкое применение в своих центральноазиатских протекторатах политики контролируемых реформ, которую в последние недели своего существования проводил царский режим в отношении Хивы. 7 апреля 1917 года эмир Алим подписал манифест, подготовленный Миллером, с одним-единственным дополнением – для успокоения демократов в Петрограде – в виде туманного обещания поддержать «дальнейшее развитие в ханстве Бухара самоуправления в той степени, которая потребуется».

Последствия манифеста

7 апреля на официальном оглашении манифеста в цитадели Бухары присутствовала приглашенная публика в составе двухсот духовных лиц, знатных бухарцев и купцов плюс несколько русских представителей резидентства и Советов из Новой Бухары и Самарканда. Во второй половине дня джадиды вместе с представителями Самаркандского Совета собрались, чтобы обсудить свои дальнейшие действия в свете того, что эмир согласился со всеми их требованиями. Нараставшие в последние несколько лет разногласия между умеренными, выступавшими за действия в сфере культуры, и радикалами, выступавшими за действия в сфере политики, теперь приняли форму раскола на тех, кто хотел сотрудничать с монархом-реформатором, и тех, кто, не доверяя Алиму, хотел остаться в оппозиции. Спор разгорелся, стоит ли на следующий день проводить демонстрацию. Писатель, мелкий чиновник и председатель Центрального комитета джадидов Абду Вахид Бурханов возглавлял умеренных, выступавших против демонстрации, на том основании, что она может напугать эмира, подтолкнуть его к консерваторам и стать предлогом для отказа от обещанных реформ. Во главе радикалов стояли 19-летний сын богатого купца, давно связанного с джадизмом, Файзулла Ходжаев и Абурауф Фитрат, писатель, опасавшийся, что пассивность бухарских масс позволит эмиру ограничиться несущественными реформами, если не принять меры для предотвращения этого. Демонстрация благодарности Алиму за манифест могла послужить пропаганде пунктов манифеста, до сих пор мало известных широким массам, и, таким образом, убедить эмира посвятить себя делу реформ. Несмотря на настойчивые предостережения Миллера против любых демонстраций, радикальное меньшинство при содействии гостей из Самаркандского Совета убедило всех, кроме ядра умеренных, выйти на демонстрацию.

8 апреля свыше 8000 человек пришли в столицу эмира, но вскоре обнаружили, что у них есть конкуренты в лице гораздо более многочисленной демонстрации, организованной клерикальными силами, агрессивно настроенными против сторонников реформ, включая вновь назначенных кази-калана и исхан-раиса. То, что в демонстрации за реформы участвовали шииты и бухарские евреи, еще сильнее подогрело их оппонентов. Чтобы избежать открытого столкновения, джадиды распустили своих сторонников и отправили делегацию из трех человек к кушбеги, чтобы убедить его в своих мирных намерениях. Эти трое стали первыми из примерно 30 джадидов, арестованных и заключенных в цитадель в течение следующих четырех часов и повергнутых традиционному бухарскому наказанию – 75 ударам кнутом.

Арест нескольких джадидов и бегство большей их части из столицы в Новую Бухару не привели к немедленному прекращению организованных духовенством массовых протестов против реформ и манифеста. 8 и 9 апреля беспорядки в столице продолжались. Ночью 8-го Миллер, за которым стоял Совет Новой Бухары, попросил, чтобы из Самарканда (ок. 150 миль по железной дороге от Новой Бухары) прислали роту солдат, а на следующее утро из-за продолжающихся беспорядков он попросил еще полк, вооруженный пулеметами. 9-го во второй половине дня в Новую Бухару прибыла первая запрошенная резидентом рота, сопровождавшая делегацию Самаркандского Совета во главе с председателем Самаркандского областного Совета эсером И.В. Черновым. Между тем Миллер отправил бухарскому правительству записку с требованием восстановить порядок. Он напомнил эмиру и его чиновникам, что они отвечают за безопасность русских и джадидов в столице, и потребовал, чтобы из города был выслан бывший кази-калан и лидер ультраконсерваторов Бурхан ад-Дин. Однако, пока из Самарканда не прибыли войска, ситуация так и не нормализовалась. Перед лицом военной силы Алим уступил требованию Миллера, и 10 джадидов, до сих пор находившихся под арестом, были освобождены. Не доверяя местной власти, вновь прибывшие войска сформировали эскорт из 50 человек, которому разрешили войти в цитадель и вывести заключенных. 10 апреля на аудиенции у эмира Миллер и представители Советов Новой Бухары и Самарканда успокоили Алима, пообещав, что в будущем не допустят никаких демонстраций.

Прерванная демонстрация 8 апреля и ее последствия пошатнули непрочную основу, заложенную Миллером в прошлом месяце. Теперь враждебность между джадидами и религиозными фанатиками приняла открытую форму. Отношения резидентства и русских жителей ханства тоже оказались непоправимо испорчены. При поддержке радикальных джадидов представители Самаркандского Совета начали выступать за отставку Миллера и Шульги, обвиняя резидентство в сговоре с правительством эмира с целью помешать реформам. Поначалу колебавшийся Совет Новой Бухары тоже присоединился к этой атаке. Миллер потребовал отзыва Чернова и его группы и официального расследования их обвинений, но одновременно с этим отправил в Петроград прошение об отставке, заявляя, что больше не может быть полезен на своем посту.

Теперь, после своей неудачной демонстрации, джадиды, которых все чаще стали называть младобухарцами, оказались сильно дезорганизованы. Умеренные спешно выбрали новый Центральный комитет под руководством Мухиддина Мансура, богатого купца и старого джадида, который недавно вернулся из изгнания в Закаспийской области. Обвинив радикалов в провале 8 апреля, умеренные бросили всю свою энергию, чтобы через Миллера добиться от эмира амнистии для себя, прекращения преследований сторонников реформ и легализации политической деятельности в ханстве. Несмотря на пессимизм в отношении шансов повторного сближения джадидов и местной власти, Миллер согласился попробовать. Он получил от бухарского правительства обещание позволить джадидам вернуться в столицу и убедил кушбеги воспользоваться их мирными намерениями, чтобы устроить публичное примирение и призвать консерваторов подчиниться воле эмира в отношении реформ. Встреча, устроенная с этой целью, началась, как и планировалось, 14 апреля во второй половине дня в цитадели с участием Миллера, Введенского и Шульги, которые должны были засвидетельствовать искренность эмира. Однако муллы и мударисы сорвали встречу громкими криками, выражавшими обеспокоенность за веру и неприятие манифеста 7 апреля. Алим покинул комнату, а Миллер и Введенский в течение нескольких часов тщетно убеждали мулл и чиновников в полном соответствии манифеста шариату и исламу в целом. А в это время под стенами цитадели собралась агрессивная толпа, требующая казнить отступников джадидов. Сами джадиды считали, что эмир с помощью Миллера предательски заманил их в ловушку. Перед лицом попыток кушбеги заставить их отказаться от проведения масштабных реформ джадиды не отступали. Тем временем казачий эскорт из резидентства не давал толпе ворваться в цитадель, и в 22.30 Миллер, после телефонного звонка в Новую Бухару с просьбой прислать войска, вывел младобухарцев из цитадели и препроводил их назад, в русское поселение.

Попытка Миллера и умеренных джадидов сблизиться с правительством эмира провалилась, уступив место еще большей враждебности и напряжению. Теперь позиция Миллера была заметно скомпрометирована, джадиды дискредитированы, и эмир был менее склонен всерьез думать о реформах. Поведение кушбеги на встрече 14-го убедило Миллера, что он тесно связан с противниками реформ, и уже на следующий день резидент потребовал его замены. Насрулла, которому больше не доверяли ни реформаторы, ни консерваторы, действительно был освобожден от своих обязанностей 15 апреля и официально снят с поста неделей позже, однако выбор ультраконсерватора в качестве его преемника указывал, что влияние Миллера при дворе эмира резко упало. То, что Петроград так затянул с изъявлением поддержки Миллеровскому проекту манифеста, неспособность резидентства не допустить демонстрации 8 апреля и растущее недоверие к резидентству со стороны джадидов и Советов в сочетании с ожесточенностью клерикалов и недовольством населения убедило Алима в неразумности придавать такое большое значение требованиям нового русского режима в ущерб настроениям своих собственных подданных. 22-го, вопреки протестам младобухарцев, эмир назначил новым кушбеги Низам ад-Дина Урганджи и выбрал на высокие должности нескольких других ультраконсерваторов.

Низам ад-Дин не прилагал особых усилий, чтобы скрыть свою симпатию к религиозным фанатикам. До своего назначения он выступал за ликвидацию ведущих джадидов и, как только получил пост кушбеги, стал раздавать деньги из государственного казначейства на поддержку реакционеров. При такой помощи со стороны правительства и поддержке мусульманского духовенства из Туркестана и других частей России бухарские муллы и другие клерикалы осмелели еще больше. В апреле они агитировали крестьян за священную войну против русских и их младобухарских союзников. 7 июня разрушили типографию, которую только что открыл эмир. В середине июля провели успешную кампанию за восстановление в должности прежнего кази-калана Бурхан ад-Дина, снятия которого Миллер добился в конце марта.

В то же время Алим, уступая давлению противников перемен, оказался в еще более сложном положении. Пока крайне неопределенная ситуация в России не разрешится, он чувствовал потребность по-прежнему убеждать резидентство и Петроград в своем согласии на проведение реформ, однако заявлял, что делать это нужно «постепенно и осмотрительно». Эмир даже зашел так далеко, что в начале мая ввел стандартную оплату юридических услуг, регулярное жалованье для столичных чиновников, а в конце месяца установил в столице первую за всю ее историю печатную машину. Несмотря на то что Алим не согласился с требованием резидентства о снятии Низам ад-Дина, он лишил кушбеги права распоряжаться государственным казначейством и учредил должность заместителя кушбеги, который должен был его проверять. Но в то время как подобные жесты служили, чтобы успокаивать Россию, они и ослабляли доверие к эмиру среди религиозных фанатиков, которые к середине мая начали поговаривать о замене Алима более твердым и консервативным членом правящего дома. Алим, зажатый между противоборствующими силами, мечтал о побеге. Он задумал совершить поездку на Кавказ «для здоровья», но преемник Миллера С.В. Чиркин разубедил его, предупредив, что возвращение эмира в Бухару будет не гарантировано. Тогда Алим решил провести лето в Кермине – старом убежище его отца, находившемся вдали от столичной напряженности. Но на этот раз консерваторы, вопреки протестам Чиркина, заставили его отказаться от этой мысли. Эффективность резидентства как инструмента влияния на бухарскую власть продолжала снижаться. Трения между Миллером и самаркандской миссией во главе с Чертовым достигли максимума 16 апреля, когда в результате катастрофического провала попытки резидента примирить эмира с младобухарцами самаркандская группа в конце концов убедила Совет Новой Бухары посадить Миллера под домашний арест, в то время как Чертов со своими помощниками захватил резидентство, игнорируя протесты русского делового сообщества в ханстве. Конфликт был разрешен только после прибытия в Бухару 18 апреля членов Туркестанского комитета П.И. Преображенского и генерал-майора А.А. Давлетшина, присланных из Ташкента, чтобы прояснить запутанную ситуацию. Расследование Преображенского и Давлетшина подтвердило точку зрения Туркестанского комитета, который уже выразил свое полное доверие Миллеру и его способности держать ситуацию под контролем. Тем не менее, поскольку враждебное отношение Советов не позволяло ему и дальше «быть полезным на своем посту», ему разрешили уехать в Петроград, и 22 апреля на время, пока не будет назначен новый резидент, резидентство передали в ведение профессионального дипломата Чиркина.

При помощи Введенского и при поддержке Ташкента Чиркин продолжил курс, намеченный Миллером. Несмотря на выражение доверия к эмиру как агенту по проведению реформ, Чиркин и Введенский вновь и вновь призывали Петроград выбрать и незамедлительно прислать советников, без которых осуществить серьезные реформы было бы немыслимо. Преемники Миллера сознавали, что даже при помощи таких советников проведение фундаментальных реформ в ханстве будет длительным и постепенным процессом. Они соглашались с Миллером, которого события 14 апреля убедили, что, кроме 200 младобухарцев, среди местного населения не существует сторонников изменения традиционного существования бухарского общества. Чтобы осуществить программу реформ перед лицом такого подавляющего сопротивления, требовалась поддержка достаточно большого контингента русских войск, что было неосуществимо, когда русские вооруженные силы испытывали предельное напряжение на германском и австрийском фронтах. Более того, использование русских войск могло спровоцировать общее восстание мусульманских областей России и угрозу афганского вторжения в русскую Центральную Азию. Чиркин и Введенский не только пришли к такому же пессимистическому взгляду на ситуацию, но даже попытались успокоить местных консерваторов, уменьшив численность русских войск в Новой Бухаре с четырех рот до одной.

Отношения между резидентством, с одной стороны, и младобухарцами и Советом Новой Бухары – с другой оставались натянутыми и после отъезда Миллера. Советы продолжали давить на резидентство, требуя объяснить, почему обещанные реформы откладываются, а резидентство, в свою очередь, призывало убрать из ханства таких радикальных лидеров, как Файзулла Ходжаев. В июле областной съезд Советов, проходивший в Новой Бухаре, обозначил свое недоверие к резидентству, учредив, вопреки гневным протестам Чиркина, комитет по делам Бухары. В отчаянии Чиркин и Введенский еще настойчивее просили Петроград немедленно отправить нового резидента и обещанных советников, чтобы начать так долго обсуждаемые и откладываемые реформы. Резидентство утверждало, что только таким способом можно спасти эмира от религиозных фанатиков и безответственных революционеров из числа его подданных и членов Совета Новой Бухары и избежать необходимости оккупировать ханство силой.

Из Петрограда, где положение самого Временного правительства было далеко не безопасным, поскольку революция принимала все более масштабный и глубокий характер, никаких решительных действий в отношении бухарской проблемы не последовало. Министерство иностранных дел, с 5 мая находившееся в руках богатого промышленника М.И. Терещенко, похоже, изменило свое мнение относительно программы реформ, поскольку к началу июля либеральное и консервативное мусульманское духовенство из Бухары и русского Туркестана предложило Петрограду полностью пересмотреть манифест 7 апреля. На перспективу изменения манифеста Чиркин отреагировал холодно, поскольку такое действие могло означать только шаг назад. Чувствуя, что у него нет сил проводить в Бухаре новую политику, Петроград отступил, решив сохранить статус-кво. В мае Терещенко ясно дал понять, что у Временного правительства нет намерений ослаблять контроль России над Бухарой и Хивой; к июлю стало не менее ясно, что Петроград против более полной интеграции этих двух протекторатов в русскую политическую структуру, поскольку они не были упомянуты в проектируемом Конституционном собрании. Продолжая топтаться на месте в бухарском вопросе, Временное правительство по-прежнему относилось к эмиру во многом так же, как и его предшественники, и даже обращалось к нему за комментариями по поводу кандидатов на роль советников по проведению реформ.

30 сентября Новая Бухара наконец встретила нового резидента, В.С. Елпатьевского – юриста, кадета и одного из первых членов Туркестанского комитета. К тому времени нерешительное поведение Временного правительства придало Алиму смелости открыто требовать, чтобы проведение обещанных реформ не затрагивало чистоты веры. При помощи первых двух советников, прибывших в августе, Елпатьевский провел октябрь, пытаясь совместно с эмиром выработать план предстоящей работы по модернизации, очень стараясь никоим образом не провоцировать религиозных фанатиков. Противники перемен считались главной угрозой эмиру, а значит, и России, поскольку позиция России в отношении Бухары снова определялась стабильностью трона эмира, как это было при Романовых.

В свете более важных событий в России – Корниловский мятеж в июле, война, земельная реформа и общая экономическая и политическая неразбериха – неудивительно, что у Временного правительства в конце его недолгого существования не нашлось времени и сил, которые оно могло бы посвятить ситуации в центральноазиатских протекторатах. В этом вопросе Петроградом руководили в первую очередь профессионалы, которых он унаследовал от царского режима и которые к 1917 году согласились внести некоторую долю политической модернизации – хотя и не демократии – в жизнь Бухары, если это можно будет сделать, не провоцируя раздоры в бухарском обществе. Большая часть предложений самого Временного правительства была направлена на учреждение в ханстве или по меньшей мере в его столице представительного правления. Однако, столкнувшись с несогласием резидентства, оно отступило. Таким образом, после Февральской революции понимание Россией своих интересов в Бухаре не изменилось. Они сводились к поддержанию в ханстве местной законности и порядка, чтобы избежать чреватой большими затратами оккупации и возможности иностранной интервенции с юга от Амударьи.

Но смелость, которую революция придала младобухарцам, и формирование Советов в русских поселениях, а также приверженность новому политическому и общественному порядку самого Временного правительства означали, что потребность в фундаментальных реформах в Бухаре стала ощущаться гораздо острее, чем когда-либо раньше. В то же время слабость младобухарцев в сравнении с сильной властью, которую мусульманское духовенство имело над правительством и народом, ставила под сомнение возможность реформирования Бухары. Наконец, нерешительное поведение русских, от которых зависело проведение реформ, привело к тому, что реформы были обречены. Резидентство, не способное вселить уверенность в местных реформаторов и в русских рабочих и солдат, которые поддержали Советы, и не получившее необходимой помощи Петрограда как в форме властных посылов, так и в форме отправки людей для реализации программы, перестало быть эффективным инструментом русской политики. Оно больше не могло успешно соперничать с религиозными фанатиками за влияние на слабого монарха. Младобухарцы, расколотые изнутри и разочарованные во Временном правительстве, перестали играть в стране сколь-нибудь заметную роль. Мансур с небольшой группой правых вышел из движения, а остальные члены залечивали свои душевные раны в Новой Бухаре под защитой Советов.

Хива в 1917 г

Февральская революция застала хана Исфандияра в Крыму, где он проводил зиму. В начале марта он вернулся в свою страну в сопровождении отряда русских войск под началом генерал-майора Мира Бадалева, отправленного в качестве полномочного представителя Ташкента для поддержания спокойствия в проблемном протекторате на время перехода России к новому порядку. Вскоре Исфандияр столкнулся с непривычной ситуацией. Следуя примеру своих единомышленников из Бухары, хивинские джадиды, которых насчитывалось менее 50 человек, объединились со сформированными в русском гарнизоне к середине марта Советами и стали давить на хана, требуя проведения реформ и свободы для жителей. По совету Мира Бадалева и по примеру Бухары Исфандияр согласился с требованиями джадидов и 5 апреля обнародовал манифест, подготовленный для него лидером джадидов Хусейн-беком Матмурадовым. Манифест обещал гражданские свободы, конституционный режим с меджлисом и назирами (министрами), выборы на основе имущественного ценза, государственный бюджет, четкую налоговую систему, должностное жалованье для судей, школы нового метода, железную дорогу и развитие телеграфной и почтовой служб. Через три дня собрался первый хивинский меджлис. Он состоял из 30 членов – по одному от каждого бекства и 10 человек от столицы, – представлявших духовенство и имущие слои. Большинством в количестве 17 человек были джадиды. Меджлис быстро избрал премьер-министром Матмурадова и спикером другого лидера джадидов, Мухаммада Карима Баба Ахуна. В течение следующих нескольких месяцев меджлис занимался составлением планов модернизации управления и коммуникаций в ханстве, а также реформой образования. Одновременно с этим в каждом бекстве был избран комитет из четырех человек, чтобы контролировать хакима.

Вскоре джадиды столкнулись с той же проблемой, которая терзала Хиву десятилетиями и которая с 1912 года приобрела особенно острую форму, – с враждой между туркменами и узбеками. Все джадиды были узбеками и поначалу выступали против того, чтобы обеспечить туркменам какое-то отдельное представительство в меджлисе. Однако по настоянию Мира Бадалева в состав законодательной ассамблеи в конце концов были включены семь туркменских племенных вождей. Но эта уступка не успокоила туркмен-йомудов. Воспользовавшись беспомощностью Исфандияра и тем, что Россия была поглощена революцией у себя дома, лидеры восстания 1916 года Шамми-кель и Кош-мамед-хан, рассерженные на джадидов, которых не слишком волновали вопросы налогообложения и распределения воды, особенно близкие сердцам туркмен, к концу мая 1917 года снова повели йомудов грабить оседлое узбекское население ханства. С одобрения Мира Бадалева меджлис проголосовал, чтобы начать сбор контрибуции в 3 500 000 рублей, наложенной на восставших весной 1916 года русской карательной экспедицией, а также при необходимости провести насильственное разоружение туркмен. В начале июня меджлис обратился к России за помощью против туркмен. В Ташкент отправилась делегация джадидов во главе с Баба Ахуном, чтобы просить предоставить войска и боеприпасы.

Неспособность джадидов справиться с вечной туркменской проблемой в сочетании с нерешительностью Временного правительства, не желавшего втягиваться в дела Хивы, воодушевила консервативные силы ханства. Ведомые хакимами, которых раздражало вмешательство местных выборных комитетов, консерваторы убедили Исфандияра в отсутствии Баба Ахуна и его делегации совершить государственный переворот. Хан арестовал большую часть джадидских лидеров, включая Матмурадова, объявил их партию вне закона и пополнил меджлис консерваторами. Мир Бадалев, по-видимому, сочувствовал перевороту, возможно считая, что жесткое поведение джадидов в отношении туркмен ведет ханство к катастрофе. Встревоженный неблагоприятным поворотом событий, которые препятствовали дальнейшему развитию представительной власти в Хиве, Туркестанский комитет в июне отправил комиссию из трех человек выяснить, что происходит. Встретившись с Исфандияром и с Миром Бадалевым, комиссия решила, что было бы неразумно пытаться отменить результаты переворота.

События июня 1917 года продемонстрировали неспособность местного реформаторского движения решать сложные задачи политической и социальной модернизации страны без сильной поддержки со стороны России. После провала джадидов ответственность за будущее ханства взял на себя Туркестанский комитет, и 25 июля было принято принципиальное решение воспользоваться заключенным Куропаткиным с Исфандияром в январе соглашением, которое предполагало учреждение поста военного комиссара для надзора за правительством хана и проведения необходимых реформ. В течение следующих шести недель Ташкент разработал проект положения о комиссариате и ряд фундаментальных законов. Хива должна была стать конституционной монархией по западному образцу, подразумевавшей верховенство закона и предоставление всех гражданских свобод, равенства граждан перед законом, всеобщее избирательное право, парламентскую систему и ответственность министров. Меджлис должен был полностью контролировать бюджет, включая содержание ханского двора и его личные расходы, и совместно с местными выборными Советами контролировать хакимов. В то же время Россию заверили в неизменности ее доминирующего положения во внутренних делах ханства, а русскому военному комиссару вменялось осуществление тщательного надзора за всеми ветвями хивинской власти. Ни воцарение нового хана, ни изменение фундаментальных законов не было возможно без одобрения России. Хан не мог распустить меджлис или назначить дату новых выборов без согласия русского комиссара, который, помимо этого, имел право потребовать от хана созыва меджлиса на чрезвычайную сессию. Спикер этого органа должен был ежедневно составлять отчеты для комиссара, а каждый хаким был подотчетен комиссару и меджлису в финансовых и военных вопросах. В случаях отзыва хивинского чиновника комиссар назначал председателя специального суда, чтобы заслушать обвинения, а также русских судей, которые должны были составить по меньшей мере половину от общего состава суда. Такие широкие полномочия, как и право при необходимости призвать русский гарнизон Хивы для наведения порядка, были предназначены, чтобы дать комиссару возможность эффективного надзора за проведением реформ в сферах управления, законодательства, налогообложения и общественных финансов, а также образования, общественного здоровья, орошения, транспорта и узбекско-туркменских отношений.

Ташкент предлагал конституционную систему западного типа с широким диапазоном общественных и политических прав населения, которому такие понятия были совершенно чужды. В то же время последнее слово он оставлял не за каким-либо органом хивинской власти, а за русским военным комиссариатом. Проект конституции свидетельствовал о приверженности Временного правительства западным политическим и общественным идеалам, тогда как положение о комиссариате указывало на осознание того, как трудно будет реализовать эти идеалы в традиционном хивинском обществе. Вместе взятые, эти предложения являются свидетельством того, что Временное правительство верило в миссию Февральской революции в отношении нерусских народов бывшей империи. 13 сентября они были официально представлены на утверждение Петрограда.

В отличие от Бухары ситуация в Хиве не могла ждать, когда перегруженные делами министры ее обсудят. С конца мая набеги туркмен стали набирать силу и требовать немедленного внимания со стороны России. В середине июля полк оренбургских казаков получил приказ идти в Хиву для усмирения туркмен. Когда в августе по дороге в Хиву этот полк стоял в Ташкенте, Туркестанский комитет назначил его командира полковника И.М. Зайцева исполняющим обязанности военного комиссара в ханстве и командующим всех русских войск в Хиве и Амударьинском отделе. Прибыв с ханством в начале сентября, Зайцев отправил карательную экспедицию против туркменских нарушителей спокойствия. Через неделю или две из афганского изгнания вернулся Джунаид-хан. Он предложил Зайцеву свои услуги против своих старых соперников Шамми-келя и Кош-мамед-хана, и полковник признал его своим союзником. Несмотря на нежданную помощь, Зайцев не добился больших успехов в борьбе с туркменами. Отчасти это произошло из-за быстрого падения боевого духа своих войск. Рядовой состав русского гарнизона в Хиве, уже организовавшийся в солдатский Совет, все меньше слушался приказаний офицеров, дисциплина практически сошла на нет, солдаты были постоянно пьяны и часто нападали на местное население. 20 сентября казачьи части, направленные заменить гарнизон, дошли из Оренбурга до Ташкента, но местные власти задержали их, чтобы они помогли справиться с неподчинением Ташкентского Совета и солдат из ташкентской крепости. В результате до Хивы казаки так и не добрались.

Представив 13 сентября в Петроград свои предложения по проведению политической реформы под русским контролем, Туркестанский комитет просил одобрить их к началу октября, чтобы постоянный комиссар и его штат могли прибыть в Хиву до закрытия навигации на Амударье, ожидавшейся ближе к концу этого месяца. Ташкент утверждал, что необходимо действовать быстро, чтобы положить конец беспорядкам в ханстве. Но 5 октября предложения еще только передали из Военного министерства Юридическому совещанию, и 25-го они по-прежнему оставались там. К утру следующего дня Временное правительство перестало существовать.

Глава 15

Большевистская революция и независимость ханств

Национальная политика большевиков до Октября

В системе Маркса национализму отводится мало места. Взгляд на мир, рассматривающий человечество, разделенное на экономические классы, не подразумевал большой терпимости к подходу, который упорно рассматривал нации как объединения людей с общими интересами. «Научный» социализм Маркса в лучшем случае способен был поддержать национальные движения, подталкивавшие капиталистическое общество к пролетарской революции. Но такие движения могли возникнуть только в среде наций с достаточно развитой буржуазией и были нацелены на формирование скорее крупных, чем мелких государств, поскольку капитализму необходим обширный рынок. Однако марксисты конца XIX века в целом разделяли позитивное отношение к национальным устремлениям, характерным для того времени. Второй интернационал на своем Лондонском конгрессе 1896 года принял резолюцию в поддержку «полной национальной автономии». Следом за западными марксистами II съезд Российской социал-демократической рабочей партии в 1903 году официально высказался за «право на самоопределение для всех наций, входящих в состав государства».

Однако внутри русской партии не было единства относительно интерпретации и применения права на самоопределение. Подавляющее большинство русских марксистов рассматривали национализм как препятствие, которое следует либо безболезненно нейтрализовать, либо просто преодолеть. Те, кто стремился нейтрализовать национализм – к 1917 году в эту группу вошла большая часть меньшевиков, – склонялись к программе культурной нетерриториальной автономии, предложенной в конце XIX века австрийскими марксистами Реннером и Бауэром. Более агрессивная линия, которую поддерживали Георгий Плеханов, Роза Люксембург и польские социал-демократы, открыто отвергала право на самоопределение. Только малочисленная группа во главе с Лениным рассматривала национализм как силу, которую можно использовать в интересах борьбы марксистов за власть. Ленин без устали выступал против как «австрийской ереси», грозившей превратить партию в недееспособную конфедерацию национальных партий типа еврейского Бунда, так и против «польской ереси», которая лишила бы партию возможности использовать потенциально популярный пункт о праве на самоопределение. Вместо этого Ленин разработал доктрину национализма, в основе своей содержавшую формальное право на национальное самоопределение наряду с признанием реальной необходимости единства в достижении общих социальных и экономических целей.

В 1903 году в своем первом заявлении по национальному вопросу Ленин заложил в качестве основы аксиому, что право на самоопределение – это право, которым обладает не нация в целом, а только ее пролетариат. Сталин, как ученик Ленина в этой области, сформулировал следствие, подразумевавшееся в его учении. Обязанность партии как ведущей и направляющей силы пролетариата – повлиять на использование пролетариатом его права на самоопределение, поскольку Ленин очень рано дал понять, что право на самоопределение в принципе нельзя путать с целесообразностью использования нацией этого права. Цели создания социалистического общества способствовало бы теснейшее сплочение рабочего класса, а не его разделение на искусственные национальные единицы. Сам Ленин фактически соглашался с тем, что выступает лишь за признание права на самоопределение, но не за реализацию этого права.

До 1913 года Ленин никогда не утруждал себя, чтобы в точности объяснять, что он понимает под термином «самоопределение». В начале того года Сталин, по приказу Ленина занимавшийся изучением национального вопроса, определил самоопределение как право на «автономию, федерацию, а также отделение». Несмотря на то что такое широкое определение соответствовало предыдущему расплывчатому определению, использованному Лениным, шесть месяцев спустя большевистский лидер поправил своего ученика, описав самоопределение более узко, как право на политическое отделение и независимость. Новое определение снова подразумевало нежелательность использования этого права какой-либо нацией. Ленин постоянно утверждал, что большое централизованное государство, как условие и продукт зрелого капитализма, является необходимой стадией на пути к социалистической революции. Политическая и экономическая фрагментация больших государств на более мелкие могла лишь отсрочить день, когда развитой капитализм в мировом масштабе уступит дорогу апокалипсическому обществу Маркса. Следовательно, националистические движения, которые пытаются подорвать политическое единство существующих больших централизованных государств, восстанавливающие одну нацию против другой в тот момент, когда история требует все большего интернационального единства как предисловия к социализму, могут рассматриваться только как проявления «буржуазного национализма», и с ними как таковыми нужно вести борьбу. Оправдать использование права на отделение можно в единственном случае, когда национальное угнетение препятствует развитию капитализма и классовой борьбы.

Но для чего нужно право, которое в действительности никогда не должно использоваться? Такие многонациональные государства, как Российская империя, согласно Ленину, обретут новую силу, если входящие в них народы будут сотрудничать свободно и без принуждения, что они смогут делать, только если им будет дано право на отделение. В мировом масштабе свобода отделения являлась одним из основных прав в период перехода человеческого общества от феодального и капиталистического прошлого, когда одна нация угнетала другую, к социалистическому будущему, когда все народы должны слиться в единое человечество. Обладая правом на отделение, прежде угнетаемая нация могла преодолеть ощущение опасности и недоверия к другим народам и, таким образом, подготовиться к жизни при социализме. Как следствие, марксистским наставникам пролетариата наций-угнетателей полагалось требовать для всех угнетенных наций свободы отделения, хотя в угнетенных странах марксисты должны были бороться не за независимость, а за объединение своего собственного пролетариата с пролетариатом нации-угнетателя.

Однако, какой бы впечатляющей она ни была в качестве интеллектуальной гимнастики и каким бы успешным инструментом пропаганды ни являлась после февраля 1917 года, ленинская национальная политика не была «ни последовательной, ни практичной». Она пыталась примирить непримиримое, поскольку в случае России требования социалистической революции в интерпретации Ленина были несовместимы с желаниями различных народов страны. Похоже, позиция большевиков предлагала угнетенным народам Российской империи выбор из двух неприемлемых альтернатив: либо разорвать все связи с Россией, либо утратить свою идентичность как нации внутри русского государства. Но за два месяца, прошедших после Февральской революции, когда Ленину и Сталину впервые пришлось открыто соперничать за народную поддержку с другими общественными силами, они изменили свою позицию и сдержали обещание широкой региональной автономии, хотя Ленин проявил осторожность, добавив, что в пролетарских организациях России должны участвовать рабочие всех национальностей.

До захвата большевиками власти в России Бухара и Хива не привлекли к себе большого внимания с их стороны. В эти годы Ленин несколько раз сравнивал эти два протектората с Маньчжурией, Кореей и французскими колониями. Смысл всегда заключался в том, что ханства тоже являлись объектами капиталистической эксплуатации, поэтому им было предоставлено такое же право выхода из России, как Туркестану, Украине, Польше или Финляндии. В июне 1917 года на I Всероссийском съезде Советов Ленин настаивал, что Россия не должна насильно удерживать свои квазиколонии Бухару и Хиву, поскольку «все народы должны быть свободны». Однако за два месяца до этого на VII партийной конференции в аудитории, с которой он мог себе позволить быть более искренним, он говорил: «Мы выступаем за братский союз со всеми народами… Мы, определенно, не хотим, чтобы крестьяне Хивы жили под властью хивинского хана». При таком подходе логический результат, к которому пришла большевистская национальная политика в процессе ее развития за предшествующие десять с половиной лет, и свержение большевиками Временного правительства в октябре 1917 года не сулили эмиру Алиму и хану Исфандияру ничего хорошего.

Бухара и Октябрьская революция

В первые три месяца после Октябрьской революции большевики столкнулись с проблемой, как применить принципы своей национальной политики теперь, когда они у власти. Петроград раз за разом заявлял о приверженности идеалу самоопределения вплоть до отделения и независимости для всех народов России, но в то же время никогда не переставал подчеркивать, что его цель – «добровольное» единение народов России и слияние рабочих и крестьян всех национальностей в одну революционную силу. Сталин, ставший теперь народным комиссаром по делам национальностей, постоянно напоминал стране, что Петроград не позволит контрреволюционерам злоупотребить правом на самоопределение. Единственным верным использованием этого права является создание независимой республики, если такового желает пролетариат данного национального региона. Забыв о своем отвращении к термину «федерация», большевики в январе 1918 года объявили, что Российская Советская Республика является добровольной федерацией национальных регионов. Новые хозяева России приняли форму, но не суть федерализма и, таким образом, остались верны духу ленинизма.

Все публичные заявления нового русского правительства в пользу того, чтобы рабочие и крестьяне национальных окраин брали свою судьбу в свои руки, создавали республики и объединялись в федерацию с Советской Россией, подтверждали первоначальную реакцию правителей Бухары и Хивы на Октябрьскую революцию. В лице Романовых они нашли доброжелательных и не слишком требовательных покровителей, а во Временном правительстве сравнительно слабый режим, который можно было увести в сторону от цели модернизации ханств. Но во власти Советов Алим и Исфандияр почувствовали серьезную потенциальную угрозу. Их главным упованием стало ожидание, что большевистскому режиму уготована короткая жизнь.

В Ташкенте власть Советов была окончательно установлена 1 ноября, когда местный Совет, состоявший из большевиков и левых эсеров, арестовал Туркестанский комитет Временного правительства. Уже с 13 сентября, когда Ташкентский Совет при поддержке солдат Ташкентского гарнизона впервые провозгласил, что берет в свои руки власть над всем русским Туркестаном, началась его борьба за власть с Туркестанским комитетом и генералом Коровиченко, которого Керенский отправил восстанавливать порядок. Большинство других Советов в Центральной Азии, включая Советы в русских поселениях Бухары, считали попытку Ташкентского Совета захватить власть преждевременной. Однако к концу октября, с приходом известия об объявлении власти Советов в Петрограде, Советы Туркестана и Бухары выстроились вслед за Ташкентом. 20 ноября Туркестанский краевой Совет был переименован в Совнарком Туркестанского края, его председателем стал бывший железнодорожный рабочий-большевик Ф.И. Колесов. В течение недели советская власть была установлена в русских поселениях Бухары: областной Совет отменил четыре исполнительных комитета и муниципальные думы и занял резидентство в Новой Бухаре. 2 декабря II областной съезд Советов избрал Совет народных комиссаров русских поселений, подчиненный самому съезду и Ташкентскому Совнаркому. Таким образом, меньше чем за шесть недель после большевистской революции в Петрограде для русских обитателей Бухары была создана советская власть в миниатюре.

Несмотря на громкие заявления, поначалу новая русская власть была вынуждена принять в отношении правительства эмира довольно консервативную политику. В то время, когда большевики захватили контроль, Центральная Азия уже была отрезана от прямых наземных контактов с европейской частью России. 17 октября атаман А.И. Дутов и его казаки захватили Оренбург и остановили движение по Оренбургско-Ташкентской железной дороге. В конце ноября, как раз в то время, когда большевики устанавливали свою власть в русских поселениях Бухары, Ташкент оказался перед лицом другой серьезной угрозы. 28 ноября в ответ на отказ Ташкентского Совнаркома в предоставлении Туркестану территориальной автономии и в участии мусульман в его правительстве IV съезд туркестанских мусульман заявил об автономии региона в составе Российской Федерации и создал правительство в Коканде в противовес Ташкенту. Столкнувшись с такими срочными делами, режим Колесова не захотел создавать себе новых проблем в отношении Бухары. Соответственно Ташкент 29 ноября признал независимость Бухары и проинструктировал резидентство и Новобухарский Совет просто попросить эмира отменить смертную казнь и все виды телесных наказаний. Сложная схема проведения реформ под русским контролем, разработанная при Временном правительстве, была сведена к этим двум вежливым просьбам, но даже их проигнорировал эмир, который теперь полностью находился под влиянием Низам ад-Дина и ультраконсерваторов. Ташкент строго запретил русским властям в ханстве возбуждать любые народные волнения, направленные против власти эмира, а Алима заверили в дружбе Советской России в обмен на лояльность и поддержание внутреннего порядка. Таким образом, первоначально политика большевиков в отношении Бухары имела больше общего с политикой императорского режима, чем с политикой Временного правительства. На тот момент вопрос о реализации ленинской национальной политики не стоял.

Ответом Бухары стала крайняя осторожность. Репутация большевиков как радикалов и слабость их власти в России и Туркестане убедили эмира не иметь с ними никаких дел. Он приостановил исполнение приказа Ташкента о национализации банков и принадлежащих русским промышленных предприятий в поселениях, начал приводить армию в состояние боевой готовности, чтобы отразить нападение русских, отказался признать новую власть в Ташкенте и принять коллегию из трех человек, которой в декабре заменили резидентство. Алим предпочел иметь дело с советским Туркестаном не напрямую, а через Введенского и других сотрудников прежнего резидентства. В то же время эмир отказался принять эмиссаров от либеральных мусульман из Коканда, которые надеялись получить от него военную помощь для борьбы с Ташкентом. Но ситуация была слишком запутанной, чтобы рисковать, и Бухара предпочитала думать о своей собственной защите и наблюдать, что будет дальше. Как всегда осторожный Алим прекрасно сознавал уязвимость положения Бухары. Русские войска стояли в Новой Бухаре, Новом Чарджоу, Керки и Термезе, а также вдоль железной дороги и бухарско-афганской границы. Территория, подконтрольная Советам, отрезала Бухару от внешнего мира с трех сторон, и только со стороны Афганистана оставался шанс получить материальную поддержку в случае войны. Наконец, благодаря предусмотрительности Кауфмана, проявленной при аннексии Самарканда, большевики держали в руках ключ к снабжению водой всех бухарских бекств от Хатирчи до Каракуля, включая саму столицу. В таком уязвимом положении Бухара едва ли могла рискнуть открыто порвать с Россией, разве только чтобы не допустить захвата ханства большевиками или в случае, если бы Россия оказалась настолько парализованной своими внутренними проблемами, что у Бухары появилась бы возможность победить.

С наступлением нового года ситуация для Ташкента улучшилась. После поражения Дутова и взятия Оренбурга 18–20 января 1918 года связи с Европейской Россией были восстановлены, и 19 февраля Коканд сдался войскам Ташкента, так что у Бухары не возникало желания осуществлять рискованную пробу сил. Тем не менее ей пришлось это сделать, и на удивление успешно.

Кампания Колесова

Утратившие уверенность после апрельских событий 1917 года и с тех пор преследуемые властями эмира, младобухарцы поначалу смотрели на Октябрьскую революцию довольно мрачно. Они имели весьма смутное представление о большевиках, которых считали германскими агентами и предателями демократической Февральской революции. В атмосфере безнадежности они поручили Фитрату подготовить проект минимальной программы, вокруг которой можно было бы снова объединить партию. Программа Фитрата призывала к обычным реформам, но не предполагала никакой представительной власти.

Однако такое упадническое настроение продлилось недолго, поскольку к началу декабря большевистские представители убедили младобухарцев, что у них общий враг – эмир. Под влиянием вновь набиравших силу радикалов Центральный комитет в начале декабря отправил делегацию во главе с Файзуллой Ходжаевым в Ташкент, чтобы обеспечить поддержку со стороны русских предполагаемому восстанию в ханстве. Целью восстания было создание правительства младобухарцев и установление действенного контроля над эмиром. Ташкент должен был при необходимости прислать войска, чтобы обеспечить успех. Колесов согласился с их просьбой, но посоветовал отложить восстание до тех пор, когда будет ликвидирован кокандский режим. Центральный комитет младобухарцев в Новой Бухаре начал подготовительную работу, но когда прошел январь, начался февраль, а Колесов все откладывал поставки обещанного оружия и боеприпасов, заговорщиков стало охватывать разочарование. Однако после захвата Коканда Колесов с энтузиазмом переключил свое внимание на Бухару. Недооценивая силу властей эмира и его армии и не придавая большого значения планируемому младобухарцами восстанию, Колесов думал, что вопрос с Бухарой будет решен несколькими залпами русских орудий. В начале мая 1918 года он без предупреждения появился в Новой Бухаре и сообщил младобухарцам, что через пять дней Ташкент нападет на эмира. К тому времени Колесов обещал привезти с собой много оружия, которым сможет поделиться с заговорщиками. Младобухарцы отказались от своих планов по организации широкомасштабного восстания, для которого у них не было ни времени, ни достаточного количества оружия, сформировали революционный комитет во главе с Файзуллой Ходжаевым и вооружили около двух сотен своих сторонников в Новой Бухаре.

Ночью 13 марта Колесов вернулся в Новую Бухару в сопровождении 46 солдат и принял командование над пятью или шестью сотнями стоявших там русских войск. Он посовещался с комитетом Ходжаева, и 14 марта во второй половине дня они послали эмиру совместный ультиматум, дав ему на размышление 24 часа. Алим должен был отправить в отставку своих министров, разоружить войска и передать всю полноту власти Исполнительному комитету, состоящему из младобухарцев, которые дадут ему советы относительно назначения нового правительства. В случае если эмир откажется выполнить эти условия, Колесов и младобухарцы планировали напасть на столицу. Получив такой ультиматум, эмиру ничего не оставалось, как драться. Сдаться на милость младобухарцев и их большевистских союзников означало бы спровоцировать гражданскую войну, в которой большинство его подданных пошли бы за религиозными фанатиками, а те, в свою очередь, выдвинули бы нового претендента на трон. Шансы, что русские захотят и смогут обеспечить Алиму эффективную поддержку в такой ситуации, как они сделали это в 1868 году в отношении его деда, были малы, учитывая революционные цели большевиков и шаткость их собственных позиций в России. Единственная надежда Алима состояла в том, чтобы положиться на свои войска и на неприязнь, которую его подданные демонстрировали в отношении младобухарских отщепенцев и их неверных союзников. Приняв такое решение, эмир стал тянуть время, собирая свои силы. Он согласился принять требования младобухарцев в принципе, но утверждал, как неоднократно делал это в прошлом году, что невежество и фанатизм его подданных допускают только очень постепенные реформы. В качестве слабого компромиссного жеста он заменил своего печально известного кушбеги Низам ад-Дина столь же реакционным, но менее известным Осман-беком.

Однако ни от Колесова, ни от младобухарцев нельзя было отделаться так просто. Ранним утром 15 марта они начали наступление на старый город и выиграли первую стычку менее чем в миле от его стен. Когда его первоначальная тактика затягивания времени не привела к успеху, Алим сделал другую попытку: он попросил перемирия и заявил о своей готовности принять все требования. Нападавшие отошли в Новую Бухару, куда к ним явились представители эмира, которые не только приняли ультиматум, но объявили о намерении Алима предоставить все гражданские свободы, отменить телесные наказания, смертную казнь и несколько завышенных налогов. Посланцы Алима просили только дать ему три дня, чтобы он мог убедить свои фанатичные войска разоружиться. Вместо трех дней Колесов дал эмиру один, и делегация из пяти человек с охраной из 25 всадников отправилась в старый город, чтобы наблюдать за разоружением войск эмира. Ночью на место, где остановились делегаты, напала толпа и перебила их. Было ли это сделано по приказу властей или с их молчаливого одобрения, неизвестно. Спастись удалось только двум кавалеристам из охраны, которые и сообщили о судьбе своих товарищей Колесову, находившемуся в Новой Бухаре.

Эмир использовал короткую передышку, чтобы дождаться подкреплений и разрушить часть железной дороги и телеграфную линию, соединявшую Новую Бухару с русским Туркестаном. 16 марта, обнаружив, что они отрезаны от любой помощи, русские в отчаянии полтора дня обстреливали старый город, пока у них не кончились боеприпасы, но все безрезультатно. Их неудовлетворительная меткость была объявлена бухарским духовенством знаком вмешательства высших сил. 17 марта Колесов дал приказ об отступлении в сторону советской границы в Каттакургане. Опасаясь репрессий со стороны местной власти, к войскам присоединились несколько тысяч русских и бухарцев, проживавших в Новой Бухаре, а также младобухарский революционный комитет. Из-за нападений отрядов бухарской конницы и разрушений на железной дороге за первые два дня солдаты и беженцы продвинулись всего на 30 миль (часто им приходилось снимать рельсы, по которым они проезжали, и снова класть их перед собой). 19-го Колесов остановился в Кизыл-Тепе и отправил к эмиру делегацию с просьбой дать ему мирно покинуть ханство. Не желая больше рисковать своими людьми, он послал с этой миссией Введенского и Мир Бадалева, которые как чиновники царского и временного режимов считались расходным материалом. Алим ответил требованием выдать руководящих членов революционного комитета Ходжаева, Фитрата и Бурханова, но Колесов отказался выполнять это условие из-за протестов многих гражданских беженцев.

Мирные потуги Колесова оказались напрасными, поскольку 17-го Ташкент узнал о его бедственном положении и приказал отправить все войска, стоявшие вдоль железной дороги от Самарканда до Кизыл-Аварта, чтобы спасти его. Два дня спустя отряд из 200 человек из Самарканда захватил Кермине и его бека, дядю Алима, а разведчики из этого отряда связались с Колесовым в Кизыл-Тепе. Перед перспективой массированной атаки русских эмир запросил мира. Колесов был счастлив выпутаться из этой авантюры, которая едва не кончилась катастрофой. 25 марта, после двухдневных переговоров, было подписано мирное соглашение. Соглашение было односторонним, поскольку налагало обязательства только на Бухару, и вместе с тем для Бухары это была победа в том смысле, что об ультиматуме Колесова и младобухарцев больше никто не вспоминал, и Россия на время отказалась от попыток распространить революцию на территорию ханства. По соглашению, эмир обещал распустить свою армию и разоружить подданных; возместить России ущерб от повреждения железной дороги, заплатить за ее восстановление и в будущем охранять ее, а также почтовую службу и телеграф; произвести обмен военнопленными с Россией; не возлагать на низшие классы бремени оплаты недавних военных расходов; принимать дипломатических представителей Советской России и защищать всех граждан России в ханстве; сохранять строгий нейтралитет в любых вооруженных конфликтах России с ее врагами; гарантировать свободное передвижение русских войск по железной дороге и передать России всех контрреволюционеров, которые нашли убежище в Бухаре. Однако, если не считать очередного использования военного принуждения, у России не было способа гарантировать, что эмир будет выполнять эти обещания, и прошло некоторое время, прежде чем Ташкент снова захотел рискнуть применить силу.

Таким образом, советско-бухарские отношения получили формальную, хотя и далекую от сердечности официальную основу. Первая попытка Ташкента решить бухарскую проблему с помощью вооруженного нападения закончилась жалким провалом, прежде всего потому, что силы, задействованные в кампании, и ее планирование были удручающе неадекватными, а также потому, что перед лицом такой неприкрытой попытки военного вторжения неверных эмир получил широкую поддержку со стороны своих подданных. Оба этих урока были приняты близко к сердцу и в Ташкенте, и в Москве, куда ко времени окончания кампании Колесова переехало советское правительство, и ошибки марта 1918 года были тщательно учтены в сентябре 1920 года.

Хива и Октябрьская революция

На заре большевистского правления маленькая, более бедная и слабая по сравнению с родственным протекторатом Хива тем не менее пользовалась гораздо большей свободой от русского вмешательства, и ей не пришлось драться за сохранение своей независимости. В Хиве не было русских анклавов, которые могли бы служить базой для распространения революции. Настроение русского гарнизона, особенно казаков, и русского делового сообщества в Ургенче было преимущественно антибольшевистским. Поскольку пропорционально в Ургенче количество рабочих среди его русских обитателей было гораздо меньше, чем в Чарджоу или Новой Бухаре, его Совет рабочих представителей не имел такого влияния, как Советы в этих городах. Наконец, через Хиву не проходила Центральноазиатская железная дорога. В первые месяцы после Октябрьской революции Ташкент почти не обращал внимания на Хиву. Когда полковник Зайцев отказался признавать советскую власть, Ташкент назначил нового начальника русского гарнизона в Хиве, однако не предпринял попытки отстранить Зайцева от реальной власти. Все идеи реализации проекта конституционного правления под надзором военного комиссара остались в прошлом, поскольку конституционное правление было буржуазной игрой с намерением замаскировать капиталистическую эксплуатацию пролетариата.

В действительности Октябрьская революция означала, что Хива оказалась предоставлена самой себе. Хан Исфан-дияр, за которым стояли полковник Зайцев и Джунаид-хан – реальная сила в ханстве, – воспользовался этой свободой, чтобы преследовать местных реформаторов. 21 ноября он приказал предать суду 17 джадидов, арестованных в июне, и меджлис назначил специальный суд казиев, чтобы судить обвиняемых в нарушении законов шариата. Однако состоялся ли этот процесс, неясно. То ли из-за протестов со стороны солдатского Совета, но более вероятно под нажимом со стороны Зайцева, заключенные были спасены от наказания.

В то же время внутренняя ситуация в Хиве продолжала ухудшаться. Набеги туркмен не прекращались, а в среде русского гарнизона мораль и дисциплина фактически перестали существовать. Зайцев отправил пехотные части, в наибольшей степени поддерживавшие большевиков, в Петро-Александровск, просто чтобы избавиться от них. Первоначально он планировал оставаться в Хиве до весны, а затем увести казаков в низовья реки Урал, чтобы присоединиться к антибольшевистскому лагерю атамана Дутова, но волнения среди казаков и создание в Коканде антисоветского правительства, просившего его о помощи, заставили его принять новый план. В начале января он отвел свои войска из Хивы в Чарджоу, где взял под арест местный Совет и получил подкрепление от казачьих частей, ранее стоявших в Персии. Зайцев намеревался атаковать Ташкент с тыла, пока тот был занят борьбой против Коканда. Наступая вдоль железной дороги, передовые части Зайцева заняли Самарканд, малочисленный красный гарнизон которого отступил в Джизак. 14 февраля у станции Ростовцево, расположенной в 15 милях восточнее Самарканда на другом берегу реки Заравшан, люди Зайцева встретились с советскими войсками, возвращавшимися с подкреплениями из Ташкента и Ферганы. Здесь большевистские агитаторы убедили деморализованных казаков сдать оружие. Сам Зайцев переодетым бежал в Ашхабад, где 20 февраля, на следующий день после падения Коканда, его арестовали большевики.

После ухода Зайцева Исфандияр оказался брошен на милость Джунаид-хана, командовавшего последними в ханстве вооруженными силами, которые поддерживали власть. Действуя через Исфандияра, Джунаид-хан продолжил консолидировать свою власть в стране. Он распустил меджлис и произвел многочисленные аресты и казни. Среди его жертв были лидеры джадидов, арестованные в прошлом году; в мае 1918 года их расстреляли. Из оставшихся джадидов, которые с июня 1917 года перешли на нелегальное положение, все, кто мог, бежали в Ташкент, где сформировали младохивинское правительство в изгнании.

Первоначальный триумф и консолидация советской власти в Туркестане зимой 1917/18 года сопровождались установлением в Бухаре и Хиве откровенно враждебных большевикам режимов и обретением такой степени независимости, которой оба ханства не знали с 1860-х годов. Право на самоопределение вплоть до разрыва долгое время существовавших связей с Россией было реализовано властями, которые в ленинской терминологии представляли не пролетариат, не бедное крестьянство, не буржуазию, а феодальную аристократию. Очевидно, такое развитие событий стало результатом не большевистских замыслов, а слабости России, и будущее ханств было неизбежно связано с более широким вопросом о будущем советской власти в Центральной Азии.

Глава 16

Гражданская война и второе русское завоевание

Военная ситуация и русско-бухарские отношения, 1918–1919 гг

С начала восстания Чехословацкого корпуса в 1918 году и до отражения атаки генералов Деникина и Юденича в конце октября 1919-го Советская Россия оказалась втянута в смертельную схватку с самыми разными врагами на юге, востоке, севере и западе. Все это время советская власть в Ташкенте вела свою войну за выживание, поскольку была в значительной степени изолирована от Европейской России. К началу июня 1918 года чехословацкое восстание охватило территорию, простиравшуюся от Сибири вдоль северной окраины казахской степи и по ту сторону Волги на запад до Пензы. Начавшись всего через два месяца после того, как уральские казаки Дутова свергли советскую власть в низовьях рек Урал и Эмба, чехословацкое восстание перекрыло все дороги между Туркестаном и остальной частью России. Изоляция Ташкента от центра коммунистической власти сделалась полной 16 июля, когда в Ашхабаде было создано антибольшевистское правительство, и тем самым оказался перекрыт сухопутно-водный маршрут через Красноводск в Астрахань. В сентябре с созданием Белой армии непосредственно к северу от реки Или организованная оппозиция оформилась в третий фронт. Неспокойно было и на границах, поскольку после разгона кокандского правительства в феврале 1918 года в Фергане стала разгораться антирусская партизанская война с участием бандитских отрядов, именовавших себя басмачами. Из всех трех фронтов, где Ташкенту противостояли регулярные вражеские войска, в период 1918–1919 годов самым проблемным был Закаспийский. Ближе всего к Ташкенту располагались силы Ашхабада. Именно их предстояло победить Ташкенту без помощи каких-либо других советских армий, которые могли бы ударить врага с тыла. И именно они получали материальную помощь от союзников, в данном случае от Великобритании. Острота угрозы с закаспийской стороны привела Бухару на грань гражданской войны, поскольку ташкентские линии коммуникаций, снабжения и отправки подкреплений в Чарджоу, штаб-квартиру Закаспийского фронта, должны были проходить по территории ханства. Сам Чарджоу, хотя и был русским анклавом, технически являлся бухарской территорией. Если бы эмир решил примкнуть к Ашхабаду и британцам, советские войска на фронте оказались бы отрезаны от своей базы, и война стояла бы у Ташкента на пороге.

Еще не оправившись от поражения в марте 1918 года, V туркестанский съезд Советов, собравшийся в начале мая, чтобы преобразовать бывшее генерал-губернаторство в советскую республику в составе Российской Федеративной Республики, официально признал независимость Бухары и Хивы и в знак восстановления суверенитета Бухары ликвидировал русские таможенные посты на бухарско-афганской границе. Будучи результатом поражения и слабости Советов, подобные жесты не могли смягчить холодной враждебности между Бухарой и Советским Туркестаном. Находившийся под сильным давлением со всех сторон и не имевший достаточной военной силы, чтобы справиться с ханством, Ташкент пребывал в постоянной тревоге из-за донесений – по большей части основанных на слухах и не отличавшихся достоверностью – о сношениях Бухары с Афганистаном, Британией и различными участниками Белого движения от Ашхабада и Ферганы до Украины. Любые оборонительные действия в самом ханстве воспринимались в Ташкенте как подтверждение подготовки неминуемого нападения Бухары на Советский Туркестан.

И все же нападение так и не случилось. Если бы намерения Алима в отношении России были однозначно агрессивными, как считал в то время режим Советов в Туркестане и как с тех пор настаивали советские историки, он определенно должен был напасть в конце июля 1918 года, когда войска Ашхабада находились всего в пяти милях от Чарджоу и моста через Амударью. И Ташкент ждал, что он это сделает. Действительно, за шесть недель до этого русский дипломатический представитель в Бухаре сильно напугал Ташкент своими донесениями о том, что эмир готовится к нападению. Однако Ашхабад напрасно надеялся в июле на помощь Бухары. Не дождавшись этой поддержки, силы белых были отброшены контрнаступлением Советов, которые заняли Мерв и к концу августа прошли полпути до самого Ашхабада.

Несмотря на свое враждебное отношение к большевикам, Алим не спешил провоцировать нападение со стороны Ташкента только ради того, чтобы помочь Ашхабаду. Если коммунисты во время гражданской войны не видели большой разницы между своими врагами, считая всех капиталистами и империалистами, объединившимися в крестовом походе против пролетарской революции, то точно так же Бухара и Хива относились к различным партиям, считая всех просто русскими, мало чем отличавшимися друг от друга. Поведение эмира в 1918–1919 годах указывает, что он, вероятно, надеялся, что раз уж он не в состоянии окончательно выйти из орбиты России – это было бы крайне желательно, но постоянно оказывалось недостижимым, – то сможет вести дела с любой группой, которая в конце концов возьмет в России верх. В пользу большевиков говорил тот факт, что они контролировали большую часть бывших колониальных владений России в Центральной Азии, включая русские поселения в Бухаре, железнодорожную зону, пронзавшую сердце ханства, и Самарканд – ключ к снабжению водой Западной Бухары. Это были сильные аргументы, чтобы не провоцировать Ташкент, и не существовало никаких столь же сильных аргументов, чтобы присоединиться к Коканду, Ашхабаду или каким-то другим центрам борьбы с коммунизмом. Когда большевики терпели военные поражения, Алима это не огорчало, но он всегда ждал, что будет дальше. И когда их неудачи заканчивались – а так случалось всегда, – он изображал дружеское отношение к Ташкенту и уклонялся от любых обязательств в отношении его врагов.

Нейтралитет Бухары в июле 1918 года никоим образом не успокоил большевиков в Ташкенте, которые весь август прожили в страхе, что, если войска Советов в Закаспийской области потерпят поражение, Бухара нападет. В действительности продвижение советских войск в сторону Ашхабада было остановлено в конце августа благодаря помощи англо-индийских войск из Персии, которые по просьбе Ашхабада вторглись в Закаспийскую область в середине месяца. Целью британской интервенции в русской Центральной Азии было предотвращение возможного проникновения на стратегически важную для нее территорию немцев или османских турок, которые уже окопались за Каспием. Выбрав помощь Ашхабаду, как единственному доступному бастиону против немецкой и турецкой экспансии в направлении Персии и Индии, Британия вскоре обнаружила, что у нее нет выбора, кроме того, чтобы помочь Ашхабаду защититься от войск Советов на востоке. В то время как Ашхабад, прежде всего, беспокоила угроза со стороны советского Туркестана, внимание британцев было сосредоточено на Каспийском море и территории за Каспием. Когда кончилась мировая война, а вместе с ней немецко-турецкая оккупация этой территории, британцы оказались в неловком положении. Несмотря на то что первоначальная причина их присутствия исчезла, Ашхабад за это время стал сильно зависеть от их поддержки. Британцы опасались, что своим уходом сыграют на руку большевикам, но вместе с тем они были не склонны втягиваться глубже в военные действия. Эта дилемма нашла свое отражение в директиве из Дели, которая запрещала командующему экспедиционных сил генерал-майору Уинфреду Маллисону наступать восточнее Мерва, последнего населенного пункта, занятого совместными силами белых и британцев во время наступления, начатого в середине октября. Без помощи британцев белые не могли продвинуться дальше, и фронт оставался неподвижным до мая 1919 года.

Британская интервенция в Закаспийскую область практически не изменила ситуацию в Бухаре. Осенью 1918 года эмир учредил в Мерве консульство как наблюдательный пост и канал связи с Ашхабадом. Через своего представителя в Мерве Алим в январе 1919 года вступил в контакт с Маллисоном, чтобы прояснить намерения Британии в Центральной Азии. Если бы Бухара собиралась соскользнуть с орбиты России, ей пришлось бы прибегнуть к помощи британцев. Но если у эмира и были подобные надежды, Маллисон не собирался им потворствовать. Британский командующий был связан приказом не выдвигать свои войска восточнее Мерва, кроме того, он не знал, как долго британские силы останутся в Закаспийской области. В феврале Маллисон с разрешения Дели отправил в Бухару немного оружия в знак дружбы, но вместе с ним послал письмо, убеждая Алима не провоцировать Ташкент. Таким образом, контакт с британцами лишь укрепил эмира в проводимой им политике выжидательного нейтралитета.

Караван с оружием от Маллисона добрался до Бухары в марте, и весь следующий год Ташкент лихорадило от донесений о сотнях британских военных инструкторов в ханстве, хотя единственным основанием для этих донесений было присутствие двух индийских сержантов, отвечавших за доставку оружия и остававшихся в Бухаре до конца 1919 года. Прибытие этого оружия весной 1919 года тоже дало Ташкенту почву для нескончаемого потока слухов о дополнительных поставках оружия в Бухару от британцев, из Афганистана и из Ашхабада. На самом деле, хотя эмир увеличил свою армию до 30 000 человек, готовясь отразить возможное возобновление русской агрессии, современного вооружения и боеприпасов у него было так же мало, как в прошлом. Подарок Маллисона не повторился, и ни Афганистан, с марта по июль 1919 года занятый войной с Британией, ни Ашхабад, которому после ухода британцев в марте едва хватало сил, чтобы защищать себя, не желали или не могли помогать Бухаре.

В начале 1919 года дополнительной причиной для беспокойства в Ташкенте стала концентрация в Бухаре антикоммунистических беженцев, включая басмачей из Ферганы и Осипова, бывшего военного комиссара Туркестана и лидера неудавшегося январского восстания в Ташкенте. Бухара игнорировала требования Ташкента выдать всех беглецов, как предписывал договор в Кизыл-Тепе. Ташкент, в середине апреля снова оказавшийся отрезанным от Европейской России благодаря захвату Дутовым Актюбинска, расположенного на дороге Оренбург – Ташкент, и большому наступлению Колчака в направлении Волги, был не в силах заставить ее подчиниться.

Вывод британских войск по приказу, отданному в феврале, закончился 1 апреля и изменил баланс сил в Закаспийской области в пользу коммунистов. В мае они начали свое постепенное финальное наступление в сторону Каспийского моря и 23-го снова захватили Мерв. С 13 по 17 мая Ашхабад предпринимал отчаянные попытки остановить это наступление, отправив отряд в обход основных сил красных, чтобы осадить находившуюся у них в тылу крепость в Керки. Полагая, что бухарские власти будут сотрудничать с осажденными, советский гарнизон крепости занял город, а затем, пробивая осаду, обнаружил, что заблокирован войсками эмира. 10 июля совместная русско-бухарская комиссия договорилась о перемирии между гарнизоном и беком Керки, и 19-го последние остатки ашхабадских соединений были изгнаны из сельских районов бекства Керки, хотя осада продолжалась еще как минимум месяц.

Пока длился кризис в Керки, русско-бухарские отношения достигли низшей точки со времени кампании Колесова. В июне эмир Алим снова потребовал вывода советских войск из ханства и передачи железнодорожной зоны под бухарский контроль. 20 июня первое советское посольство, отправленное в Афганистан, по дороге из Ташкента через Амударью в Кабул было дважды обстреляно, едва миновав Керки, и потеряло двух человек убитыми и по меньшей мере 18 человек ранеными. Российский представитель в ханстве выразил гневный протест, не возымевший никакого заметного эффекта, в то время как посольство вернулось в Чарджоу и затем отправилось через Мерв в Герат. Урегулирование кризиса в Керки не существенно снизило напряжение. Уже 2 сентября русские почувствовали, что нужно принимать более серьезные предосторожности при транспортировке войск по Центральноазиатской железной дороге от Закаспийской области до Актюбинского фронта, чтобы какой-нибудь неприятный инцидент между этими войсками и местным населением не послужил для эмира поводом начать ожидаемую атаку на Ташкент. Военные поезда были опечатаны, чтобы никаких солдат не было видно, и расстояние от Чарджоу до Каттакургана приходилось проходить без остановок и по возможности ночью.

Беспокойство Ташкента по поводу вторжения из Бухары усилилось, как никогда прежде. После вывода войск в персидский Мешед Маллисон 20 июня повторил свой совет Алиму в настоящий момент придерживаться абсолютного нейтралитета. Тон письма Маллисона указывает, что он едва ли видел в эмире яростного антикоммуниста, рвущегося в поход на Ташкент. Напротив, письмо Маллисона выдает определенную озабоченность, как бы Бухара не отказалась от своего нейтралитета в пользу союза с большевиками или афганцами. Маллисон заверил эмира, что Мешед в курсе политической и военной ситуации в Европейской России и что в скором времени большевики будут свергнуты. Предостережения британского генерала против сближения Бухары с Ташкентом были излишни, а его уверения в отношении предстоящего падения большевиков наверняка вызвали у эмира недоумение или кривую усмешку. 15 июля Красная армия взяла Ашхабад; отступление Колчака от Волги к тому времени превратилось в полноценный разгром, и советские войска, наступавшие по его следам вдоль железной дороги на юго-запад от Оренбурга, 2 сентября взяли Актюбинск, а еще через 11 дней севернее Аральского моря соединились с силами Ташкента. Эти значимые победы коммунистов на фронтах наверняка перевешивали приходившие в ханство известия о завоевании Деникиным Украины в июле и августе, поскольку волновали Бухару в гораздо большей степени.

К концу лета 1919 года у Алима не было причин любить большевиков больше или больше доверять им, чем полтора года назад, но победы Советов в Закаспийской области и местах прохождения железной дороги Оренбург – Ташкент означали, что в Центральной Азии баланс сил определенно сдвинулся в пользу Москвы и Ташкента. Теперь только полный разгром советской власти в ее европейском центре мог избавить Бухару от необходимости искать modus viven-di[2] с большевистскими преемниками царей. Однако в течение 1918–1919 годов Москва не делала ничего, чтобы указать, что она считает возможным сосуществование с властью эмира. Народный комиссар по делам национальностей Сталин последовательно утверждал, что коммунисты готовы признать автономию только тех приграничных территорий, где местная буржуазия свергнута и лишена политических прав, а власть принадлежит рабочим и крестьянам, объединенным в Советы. Ленин на V съезде партии в марте 1919 года ставил вопрос более тонко: в случае отсталых народов Москва сначала должна признать право на самоопределение всей нации, затем дождаться, когда произойдет классовое отделение пролетариата от буржуазии, и, наконец, помочь пролетариату свергнуть своих угнетателей. Очевидно, что Бухара находилась на второй стадии. Однако можно ли было ожидать, что такая, по сути своей, волюнтаристская партия, как большевики, сможет долго противиться соблазну подтолкнуть историю, особенно если враждебные силы в ханстве и в лагере их союзников сговорились препятствовать ходу истории?

То, что намерения Москвы были именно такими, очевидно, если внимательно читать официальный орган сталинского комиссариата «Жизнь национальностей». Из прочтения этого журнала становится ясно, что Москва рассматривала Бухару как бастион реакции и контрреволюции, который, «к сожалению», не смогла ликвидировать кампания Колесова. Говорилось, что британское влияние на правящую элиту Бухары усиливается, и ханство превращается в главную базу для ведения британскими агентами антисоветской пропаганды. Утверждалось, что будущее угнетенных масс в Центральной Азии и Индии зависит от того, станет ли Бухара лидером серии революций в этой части мира. В марте «Жизнь национальностей» опубликовал призыв московского «Социалистического комитета младобухарцев» к бухарским массам вместе с другими народами Востока восстать и освободить себя при помощи братской поддержки русских рабочих и большевистского правительства. В августе журнал с удовлетворением отметил, что вновь завоеванная независимость Афганистана от Британии и недавние победы Советов в Закаспийской области отрезали Бухару от ее британских хозяев, оставив ее власти беззащитными перед освободительным движением масс. Как ранее указывал «Жизнь национальностей», поскольку в Бухаре нет промышленного пролетариата, способного возглавить крестьянские массы, которым недостает классового самосознания, единственный шанс сбросить эмира – это «развитие интернациональной революции», иными словами, интервенции русских рабочих и крестьян в лице их авангарда, Красной армии. Однако, как показала кампания Колесова, чтобы сделать военную интервенцию успешной, нужно было сначала нейтрализовать сопротивление населения, по-прежнему смотревшего на мир в терминах правоверных и неверных.

Политическая и экономическая ситуация в Бухаре

Следом за отступавшими в марте 1918 года войсками Колесова в Ташкент и Самарканд ушли 150–200 человек, составлявшие ядро движения младобухарцев, включая их лидеров. Поначалу в изгнании у движения не было никакой организации. В течение шести месяцев всю энергию группы поглощали старания не избежать голода и бесконечные взаимные обвинения и споры по поводу мартовского фиаско. Некоторые из членов стали политически неактивны, другие покинули движение, присоединившись к русским политическим партиям в Туркестане – к левым эсерам или коммунистам. Бывшие лидеры, которых многие обвиняли в неудачах движения в ханстве, на время удалились со сцены. Файзулла Ходжаев уехал в Москву. Во время Гражданской войны в Центральной Азии надежды и перспективы младобухарцев оставались туманными, оживившись только в конце 1919 года, когда Москва начала активно готовить интервенцию в Бухару.

После массового исхода младобухарцев единственной организованной политической партией в ханстве были коммунисты, имевшие в четырех поселениях ячейки, членами которых являлись русские, как гражданские, так и военные. Центрами коммунистической активности были Чарджоу и Новая Бухара, где партийные организации возникли в конце 1917 года. Партийная организация Чарджоу стала одной из 12 парторганизаций, представленных на I съезде Коммунистической партии Туркестана (КПТ), состоявшемся в июне 1918 года, а совместно с парторганизациями Самаркандской области коммунисты Чарджоу и Новой Бухары участвовали в VIII съезде Российской Коммунистической партии (РКП), проходившем в марте 1919 года. К осени 1919 года общая численность парторганизаций четырех поселений составляла почти 900 человек.

Как чисто русская партия, ограниченная русскими анклавами, коммунисты не пользовались существенным влиянием среди местного населения. Чтобы исправить ситуацию, комиссар по труду и председатель Экономического совета Туркестанской республики П.Г. Полторацкий в апреле 1918 года убедил некоторых из младобухарцев, уехавших в Ташкент, порвать со своей прежней партией и сформировать Бухарскую коммунистическую партию (БКП). Организационную работу явно тормозило настроение уныния, царившее среди бухарских изгнанников. Свой I съезд партия провела в конце ноября в столице Советского Туркестана и после него присоединилась к Коминтерну. В декабре БКП приняла программу, призывавшую к свержению эмира и созданию Бухарской народной советской республики. В течение нескольких месяцев у партии появились официальные отделения в Самарканде, Каттакургане и Мерве, а нелегальные ячейки возникли в русских поселениях и других местах, включая столицу.

Скоропалительный и поверхностный переход к коммунизму большинства членов партии, включая лидеров, отразился на ее целях и методах. Программа партии включала уважительные ссылки на шариат; ее члены ставили своей целью скорее достижение равенства между всеми классами общества, чем диктатуру пролетариата; они склонялись к практике терроризма, включая политические убийства и нападения на бухарские почтовые отделения. С подачи КПТ на II съезде бухарской партии, проходившем 26–27 июня 1919 года в Ташкенте, эти доктринальные и тактические ошибки были устранены вместе с положением о медленном прогрессе в развитии масс. Съезд утвердил решение Центрального комитета о чистке партии от реформистов и буржуазных элементов и получил от КПТ 200 000 рублей на партийную работу и поддержание слабеющего духа БКП. Несмотря на старания коммунистов Туркестана, к осени 1919 года бухарские изгнанники так и не смогли стать политической силой, пользующейся хоть какой-то поддержкой среди бухарского населения. Опыт 1917 года и весны 1918-го был слишком печальным, судьба революции в Туркестане – слишком ненадежной, а репрессивная политика правительства эмира – слишком эффективной для маленькой группы политически сознательных бухарцев, чтобы они могли добиться успеха.

После неудачной кампании Колесова отношение эмира Алима к оппозиции стало еще более враждебным. Не только те, кто симпатизировал младобухарцам, но и все бухарцы, получившие западное образование или читавшие газеты, стали объектом преследований и наказаний. Волна ксенофобии захлестнула страну и ее правительство во главе с бывшим кушбеги Низам ад-Дином, по-прежнему имевшим в ханстве большую власть, и кази-каланом Бурхан ад-Дином. Специальный трибунал осудил и приговорил к смерти от 15 до 20 видных сторонников реформ, включая семерых духовных лиц, принадлежавших к старому поколению джадидов. Еще больше людей были казнены без суда, как, например, 70 человек, повешенных в бекстве Керки после заключения договора в Кизыл-Тепе. Другие, как, например, русские, оставшиеся в Старой Бухаре после ухода Колесова, были убиты разъяренной толпой.

Несмотря на то что на внутриполитическом фронте правительство эмира получило определенную выгоду от вновь приобретенной независимости от России, этого нельзя было сказать об экономике. Связи с Европейской Россией – сфера, на долю которой приходилось девять десятых бухарской внешней торговли, – были прерваны с лета 1918 года до осени 1919-го. Даже после восстановления их русская промышленность была не в состоянии вернуть себе прежнюю роль и как потребителя бухарского хлопка, каракуля и шерсти, и как поставщика хлопковых тканей и других промышленных товаров на бухарский рынок. Несмотря на то что 19 декабря 1918 года Советский Туркестан заключил с ханством соглашение об установлении торговых отношений, соглашение осталось только на бумаге, отчасти из-за враждебного отношения двух режимов друг к другу и сомнений Бухары по поводу использования бумажных советских денег, отчасти из-за того, что экономики бывшего протектората России и ее центральноазиатской колонии были скорее конкурирующими, чем взаимодополняющими. Обе до революции служили метрополии в качестве и поставщиков сырья, преимущественно хлопка, и защищенных рынков для русских производителей промышленных товаров. Туркестан не имел потребности в бухарском хлопке и вместе с тем не мог обеспечить даже очень ограниченную потребность Бухары в промышленных товарах. Любая торговля между этими двумя территориями была гораздо выгоднее Туркестану, чем Бухаре, поскольку Бухара, по меньшей мере, была самодостаточна в сфере продовольствия, а Туркестан – нет. Отрезанный от своих привычных источников зерна, Туркестан большую часть 1918 и 1919 годов пребывал в отчаянном положении и неоднократно, но безуспешно пытался купить зерно у Бухары.

Несмотря на то что Бухара возобновила свои прежние торговые отношения с Афганистаном и Персией, основными статьями бухарского экспорта в эти страны были изделия местных ремесленников, а не сырье, составлявшее основу ее торговли с Россией. Экспорт хлопка-сырца через эти страны в Англию, которая была потенциальным потребителем, потребовал бы неприемлемо высоких расходов на транспортировку. К 1919 году хлопок перестал быть лидером среди ликвидных природных ресурсов Бухары. Экспорт хлопка в Россию упал до 5 % от уровня 1917 года (цифры по каракулю и шерсти составляли 10 и 17 % соответственно). Потеряв свой фактически единственный рынок сбыта, хлопок утратил популярность как товарная культура. В 1919 году посевные площади, отведенные под хлопок в Бухаре и Хиве, вместе взятых, составили всего 38 % от этих площадей в 1913 году, а совокупный урожай хлопка в обоих ханствах упал до 18 % от уровня 1913 года. Многие мелкие производители, особенно в Западной Бухаре и Южной Хиве, которые выращивали хлопок как дополнительную доходную культуру, переживали финансовое бедствие, переведя свои поля на посев зерна для домашнего использования.

Но еще более существенным источником экономических трудностей и социальных волнений, чем коллапс торговли хлопком, стал постоянный рост бухарской армии. По мере увеличения ее численности росли и налоги на ее содержание, а набор солдат в рекруты особенно тяжело сказывался на крестьянских массах. Народное возмущение по поводу налогов и набора рекрутов стало причиной серии плохо организованных восстаний в оазисах Заравшана и Кашкадарьи, начавшихся с конца 1918 года и продолжавшихся весь следующий год. Сама Старая Бухара стала ареной крупного бунта, вспыхнувшего 2 июля 1919 года. На следующий день более 60 его участников были казнены на Регистане. В этом растущем народном недовольстве русские и бухарские реформаторы и революционеры черпали воодушевление для своих попыток вбить клин между бухарскими массами и их правителями. Это недовольство могло, по меньшей мере, нейтрализовать местное население и, таким образом, лишить эмира народной поддержки перед лицом второго нападения Советов на ханство.

Хива под властью Джунаид-хана

Из двух бывших русских протекторатов Бухара тревожила Ташкент сильнее, однако, как оказалось в действительности, наибольшие проблемы ему доставила Хива. В отличие от осторожного эмира Бухары, всеми силами пытавшегося в эти неспокойные времена сохранить унаследованную им власть и богатство, Джунаид-хан был авантюристом, который получил власть, идя на риск и используя возможности, предоставленные политической нестабильностью, и продолжал делать то же самое. Джунаид провел весну и начало лета 1918 года, консолидируя свою власть над Хивой. Он установил систему правления, опирающуюся на местных военных командиров (атли-баши), ответственных не перед ханом, а непосредственно перед ним, хотя он великодушно позволял Исфандияру получать часть дохода от налогов. Атли-баши осуществляли свою власть в бекствах через хакимов и других чиновников хана, сохранивших места благодаря своему опыту и грамотности. Резиденция Джунаида в Бедиркенте недалеко от Тахты, где он начал строить себе дворец, стала де-факто столицей страны. Под его властью выросли налоги, причем самое тяжелое бремя легло на плечи узбеков. На узбекских крестьян возложили обязательную трудовую повинность по очистке оросительных каналов, в то время как от туркменских крестьян требовалось вооружиться за свой счет для выполнения обязанностей милиции. Народные волнения были постоянной проблемой, но серьезной угрозой они стали только в апреле 1918 года, когда подняли голову давние соперники Джунаида среди племенных йомудских вождей. Восстание вспыхнуло в июле после смерти Шамми-келя и закончилось 1 сентября сдачей Кош-мамед-хана.

20 сентября войска Джунаида совершили налет на Ургенч, где забрали товары и деньги находящихся там русских предприятий и банков, несмотря на то что после ухода Зайцева русская деловая община поддерживала его за неимением других альтернатив. В тот же день русский гарнизон из Петро-Александровска был усилен прибывшим отрядом Красной армии численностью от 60 до 100 человек под началом Н.А. Шайдакова, большевика и бывшего моряка, а ныне военного комиссара Чарджоу. Шайдаков через Петроалександровский Совет потребовал освобождения всех русских арестованных во время налета на Ургенч. Джунаид согласился, но отказался вернуть конфискованные деньги и собственность и посоветовал Шайдакову не вмешиваться в дела Хивы. Предчувствуя, что Исфандияр может обратиться к Шайдакову за помощью, Джунаид 30 сентября послал своего старшего сына в столицу убить хана. Брат Исфандияра Абдулла, унаследовавший трон, хорошо подошел на роль марионетки в руках Джунаида.

В отношении Советского Туркестана Джунаид-хан проводил откровенно агрессивную политику. Он считал коммунистов врагами не потому, что они были марксистами или революционерами, а потому, что они, подобно царским войскам в 1916 году, стояли на пути его амбиций. Несмотря на то что он не был инструментом в чьих-либо руках и в августе 1918 года отказался откликнуться на мольбу Ашхабада задержать наступление Советов на Закаспийскую область, атаковав красных в Петро-Александровске, через три месяца он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы напасть на Россию, преследуя собственные цели. До тех пор пока Амударьинский отдел оставался в руках русских, Хива не была гарантирована от вторжения, поскольку их плацдарм, Петро-Александровск, находился внутри состоящего из пустынь периметра, являвшегося для Хивы природным оборонительным рубежом. Имевший для защиты только маленький гарнизон и изолированный от России зимой, когда прекращалась навигация на Амударье, Петро-Александровск казался легкой добычей. 25 ноября войска Джунаида перешли реку в шести местах и начали занимать правый берег. Несмотря на то что сезон близился к концу, пароходу с подкреплениями из Чарджоу удалось добраться до Петро-Александровска и помочь гарнизону отбить 11-дневную осаду. Туркмены Джунаида в беспорядке отступили на левый берег. Последовавшее за этим затишье кончилось в марте следующего года. 28-го русские войска из Чарджоу снова разбили людей Джунаида, на сей раз на хивинской стороне реки возле Питняка. Петроалександровский Совет призвал к аннексии Хивы, но Ташкент уже решил заключить с Джунаидом мир, чтобы высвободить как можно больше войск для наступления на Закаспийском фронте. Потерпев поражение еще в нескольких мелких стычках, Джунаид принял русскую мирную миссию и 9 апреля 1919 года подписал с ней Тахтинский договор о мире. Договор предусматривал немедленное прекращение военных действий, подтверждение независимости Хивы со стороны России, установление нормальных дипломатических отношений, взаимные гарантии свободного движения торговли и амнистию для всех туркменских граждан России, осужденных за антисоветскую деятельность.

После прекращения военных действий русско-хивинские отношения оставались далекими от сердечных. В конце мая Чарджоу попросил Джунаида поставить 700 всадников для наступления на Ашхабад, но, поскольку Джунаид выдвинул неприемлемые условия их оплаты и настаивал, чтобы его людей не использовали в действиях против единоверцев-мусульман, сделка не состоялась. В июле отношения Джунаида с Ташкентом обострились и едва не дошли до разрыва, когда он отказался принять постоянного дипломатического представителя России, которого Туркестан назначил в соответствии с мирным договором. Разгневанный этим отказом, так нарочито контрастировавшим с сердечным приемом, который сразу после этого Джунаид оказал бухарскому посольству, Ташкент потребовал, чтобы его посол был принят, чтобы Джунаид восстановил телеграфную линию, соединяющую Чарджоу с Петро-Александровском, которую он повредил в ноябре предыдущего года, чтобы Хива выдала беглых русских преступников и продала Ташкенту зерно. Джунаид согласился только на то, чтобы позволить русским самим восстановить телеграфную линию, но даже после этого не дал никаких гарантий ее сохранности в будущем. Все остальные требования он отверг.

Летом русско-хавинские отношения дополнительно осложнились из-за мятежа уральских казаков, стоявших в Амударьинском отделе возле Чимбая. К середине августа казаки при содействии местного каракалпакского населения уже контролировали всю дельту Амударьи от Аральского моря до Нукуса. Шайдаков, который 19 августа вернулся в Петро-Александровск в качестве командующего вновь сформированной Хивинской группы войск Закаспийского фронта, попытался подавить восстание, но вскоре обнаружил, что ему придется бороться не только с казаками и каракалпаками. Его пароход, который возил русские войска вверх и вниз по Амударье, был обстрелян с левого берега Джунаидом. После повторного взятия Нукуса Шайдакову пришлось в начале сентября отступить в Петро-Александровск, чтобы защитить свою штаб-квартиру от возможного нападения хивинцев. В конце августа Джунаид-хан снова разорвал телеграфную линию до Чарджоу и начал обсуждать с чимбайскими командирами совместное нападение на Петро-Александровск. К середине сентября Ташкент ожидал, что Хива в любой момент может начать военные действия.

В то время как Джунаид-хан угнетал своих соплеменников в Хиве и планировал распространить свою власть на правый берег Амударьи, младохивинские эмигранты в Туркестане мечтали о его свержении. В конце 1918 года Мулла Джуманияз Султанмурадов создал Петроалександровский комитет младохивинцев. Несмотря на то что первоначально в его состав вошли всего 10–15 человек, комитет быстро расширялся за счет растущего потока хивинцев, бежавших от налогов и трудовых повинностей Джунаид-хана. К концу 1919 года младохивинцы могли похвастаться партийной милицией численностью 500 человек и подпольной ячейкой в столице ханства. Как и у их бухарских коллег, к началу 1919 года в движении возникла коммунистическая фракция, которой руководили русские из парторганизации Петро-Александровска.

Свержение Джунаид-хана

Осенью 1919 года военная ситуация сдвинулась однозначно в пользу коммунистов. В середине сентября снова заработала железная дорога Оренбург – Ташкент, и в течение следующих четырех недель войска Советов из европейской части России разгромили армию Дутова на северной окраине казахской степи под Кустанаем, в то время как силы Ташкента взяли Кизыл-Арват, расположенный на полпути между Ашхабадом и Каспийским морем. К 22 октября Красная армия отбила вторую попытку Юденича осадить Петроград и начала свой финальный поход на Деникина с повторного взятия Орла, находящегося в 200 милях южнее Москвы. Впервые у Советской России появилась возможность консолидировать свои позиции в Центральной Азии и вернуть себе контроль над Бухарой и Хивой. В начале октября Москва создала комиссию по делам Туркестана, подчиненную Всероссийскому центральному исполнительному комитету, съезду Советов и Совету народных комиссаров, которая фактически стала новым правительством Туркестана. «Известия» опубликовали обращение Комиссариата иностранных дел к рабочим и крестьянам Бухары и Хивы, призывая их свергнуть своих правителей и объединиться с рабочими и крестьянами Туркестана и России во имя свободы, равенства и братства. IV съезд КПТ объявил о своей поддержке младобухарцев и младохивинцев в общей борьбе за уничтожение власти британского империализма над ханствами.

Причиной того, что Ташкент и Москва решили устроить судьбу Хивы, прежде чем заняться более важной проблемой Бухары, была откровенно агрессивная политика Джунаид-хана, его повторяющиеся нападения на русскую территорию и войска, его нескрываемая поддержка казачьего мятежа в дельте Амударьи, а также менее стабильная, чем в его более крупном соседе, политическая ситуация. В начале ноября старый соперник Джунаида Кош-мамед-хан в союзе с другим туркменским племенным вождем Гулям Али поднял новое восстание на севере хивинского оазиса в Ходжейли и в районе Кунья-Ургенча, а потом обратился за помощью к русским из Петро-Александровска. Несмотря на то что русских в первую очередь беспокоило подавление казачьего мятежа, они сознавали, что решение проблемы упирается в свержение Джунаид-хана. 18 ноября Революционный военный совет Туркестана принял решение об интервенции в Хиву на стороне противников Джунаида, и в начале декабря вновь назначенный представитель совета в Хиве и Амударьинском отделе Г.Б. Скалов был направлен в Петро-Александровск, чтобы организовать вторжение в ханство. В конце ноября Хивинская группа войск под командованием Шайдакова подверглась нападению объединенных сил казаков и войск Джунаид-хана в количестве 600 человек, которые осадили Нукус. Их спасло только прибытие подкреплений из Чарджоу. А в декабре русским пришлось отразить несколько попыток других хивинских частей перейти реку и поддержать мятежных казаков.

23 декабря подготовка к вторжению была завершена. Скалов выпустил прокламацию, где объявил войскам, что целью предстоящей кампании является обеспечение независимости Хивы и ее права на самоопределение. Джунаид-хан был назван тираном, союзником контрреволюционных казаков из Чимбая и агентом британского империализма. Утверждалось, что единственная цель советских войск – это избавление хивинского народа от Джунаида и его вооруженных бандитов и после свержения тирана у хивинцев будет возможность свободно определить подходящую им форму правления. Причиной, по которой Скалов сосредоточил свое внимание на Джунаиде как на цели русской интервенции, а не на Абдулла-хане, было желание Москвы мобилизовать на это наступление как можно более широкую коалицию, включая хивинских коммунистов слева, младобухарцев в центре и противников Джунаида среди туркменских вождей справа. Когда революция в Хиве завершится, у России будет достаточно времени реализовать свое намерение относительно установления такого режима, который будет послушен ее командам.

Русские начали свое вторжение 25 декабря колонной из 430 человек, которая без боя взяла Ханко и Ургенч, но потом провела три недели в Ургенче, осажденном войсками Джунаида. Вторая колонна из 400 человек во главе с Шайдаковым разбила казаков и каракалпаков вблизи Чимбая, а затем перешла на хивинскую сторону реки и 29 декабря захватила Ходжейли. Кош-мамед-хан, Гулям Али и другие мятежные туркменские вожди со своими силами присоединились к Шайдакову, и 2 января 1920 года Кунья-Ургенч пал. Вскоре Джунаид-хан был загнан в угол в своей штаб-квартире в Бедиркенте недалеко от Тахты силами северной колонны, наступавшей из Кунья-Ургенча, и южной колонны, вырвавшейся из Ургенча. Вечером 23 января после двухдневного боя Тахта и Бедиркент пали, а Джунаид-хан бежал в пустыню Каракум. В то время как люди Шайдакова вернулись в Амударьинский отдел и окончательно подавили казачий мятеж, южная колонна оккупировала оставшуюся часть Хивинского оазиса и 1 февраля взяла столицу ханства.

Абдулла умолял Россию о прощении, утверждая, что был беспомощным в руках Джунаида, но русские заставили хана отречься в пользу революционного комитета, состоявшего из двух младохивинцев, двух туркменских вождей и одного духовного лица, под руководством председателя Петроалександровского младобухарского комитета Султанмурадова. В феврале атли-баши Джунаида и назначенные ханом хакимы были заменены местными революционными комитетами и Советами, назначенными новым режимом. До этого момента ни младобухарцев, ни туркменских вождей не призывали сменить монархию на республику Советов, но теперь главным источником власти в стране были русские. 8 февраля коммунистическая фракция партии младобухарцев, не представлявшая количественно сколь-нибудь значительную группу, официально попросила Советскую Россию помочь Хиве установить рабоче-крестьянскую диктатуру по русскому образцу, и 1 апреля в Хиву из Ташкента прибыла политическая миссия, чтобы провести выборы на общенациональный съезд Советов. При содействии Ташкента выборы были должным образом проведены, и в конце месяца собрался I Всехорезмский курултай Советов (правильное название: I Всехорезмский курултай народных представителей. – Пер.). Курултай избрал Ленина своим почетным председателем, отменил ханство, провозгласил независимую Хорезмскую Народную Советскую Республику с правительством в форме Совета народных назиров, принял конституцию новой республики и отправил делегацию в Москву для заключения договоров о союзе и помощи. Поскольку советская республика без ленинской партии, задающей правильное направление развития, была немыслима, в конце мая в республике создали Хорезмскую коммунистическую партию, которая к лету насчитывала 600 членов, организованных в 20 ячеек. Местные корни партии были настолько слабы, что руководство состояло почти исключительно из коммунистов из России и Туркестана, а председателем Центрального комитета избрали татарина. Таким образом, обещание России обеспечить Хиве право на самоопределение было выполнено в соответствии с ленинской линией, и большевики могли быть уверены, что реализация этого права укрепит, а не ослабит революционное правительство в Кремле.

Свержение эмира Алима

Если хивинскую проблему Россия решила, подавив мятеж в дельте Амударьи и ликвидировав в феврале и марте Закаспийский и Семиреченский фронты, то русско-бухарские отношения в основном продолжали оставаться такими же, как раньше, до крайности пронизанными взаимными подозрениями, хотя случаев откровенно враждебных действий было немного. Завоевание Хивы Советами испугало Алима и заставило пойти на ряд незначительных уступок. Например, открытие свободного доступа в Старую Бухару для граждан России впервые после нападения Колесова или запрет на импорт британских товаров через Афганистан. 30 марта способный молодой командующий Туркестанским фронтом и член Туркестанской комиссии М.В. Фрунзе добился от эмира согласия на обмен дипломатическими представителями и урегулирования всех оставшихся вопросов. В результате Ташкент вернул Бухаре шесть пушек, вывезенных Колесовым два года назад в качестве трофеев. Однако эти жесты не изменили взгляда России на бухарскую проблему. Несколько визитов в ханство Фрунзе и других членов Туркестанской комиссии в марте и апреле подтвердили, что влияние религиозных фанатиков на эмира неизменно, что Алим в большей степени озабочен тем, как бы изгнать младобухарских агитаторов из русских поселений, чем проведением политических и социальных реформ, и что Бухара не собирается устанавливать нормальные торговые отношения с Туркестаном.

Но что еще хуже, Ташкент все больше и больше тревожили донесения о подготовке Бухары и Афганистана к совместному нападению на Россию. После того как в ходе третьей англо-афганской войны (с марта по июль 1919 г.) Афганистан успешно отстоял свою независимость, эмир Аманулла начал проявлять интерес к своему недавно получившему независимость северному соседу, прежде всего благодаря его значимости в качестве буфера от России, но также как возможного члена союза центральноазиатских мусульманских государств, возглавляемого Кабулом, который он намеревался создать. В июле 1919 года Алим обратился к Аманулле с просьбой о материальной поддержке.

В ответ на это в октябре эмир Афганистана направил в Бухару 60 военных инструкторов, полдюжины специалистов по изготовлению оружия и шесть пушек. В январе 1920 года Афганистан открыл в столице Алима постоянное посольство, а Бухара – консульство на севере Афганистана, в Мазари-Шарифе. К апрелю в Ташкент потекли донесения, что Алим оплачивает пребывание в Бухаре 1500 афганцев, которые помогают готовить его армию к войне с Россией. 14 апреля Фрунзе предупредил Ленина, что Советскому Туркестану грозит серьезная опасность, поскольку Бухара и Афганистан лихорадочно вооружаются. В мае Ленин получил из Ташкента и из Комиссариата по международным делам настоятельные просьбы послать войсковые подкрепления для защиты Туркестана от ожидавшегося бухарско-афганского нападения.

С конца апреля до начала июля Москва, занятая польским вторжением в Россию и захватом бароном Врангелем южной части Украины, не могла помочь Ташкенту, но нападение Бухары в очередной раз не состоялось. Алим по-прежнему сомневался, стоит ли испытывать судьбу в войне против России, даже несмотря на то, что перспективы перманентного modus vivendi ничего хорошего не обещали. Ленинские тезисы «О национальном и колониальном вопросах», опубликованные 14 июля в журнале «Коммунистический интернационал», предписывали осуществлять освобождение отсталых колониальных стран объединенным фронтом буржуазных либералов, крестьянства и рабочих против духовенства и других реакционеров, стоящих за «ханами, землевладельцами, муллами и т. д.». Привлекла внимание Алима эта откровенная угроза или нет, но он не мог не принять к сведению прием в Ташкенте хорезмского посольства, направлявшегося в июне в Москву, по случаю которого Фрунзе и его главный политический комиссар В.В. Куйбышев обещали, что Бухара и другие угнетенные страны Востока скоро будут освобождены по примеру Хивы. Но эмир мало что мог сделать. Война с Россией была бы неадекватным ответом, который мог лишь сделать неизбежной судьбу, которой так страшился Алим. В июне он в отчаянии инициировал обмен дипломатическими любезностями с комиссаром иностранных дел Г.В. Чичериным и в конце месяца отправил в Москву посольство, чтобы убедить русских в его доброй воле и желании достичь взаимопонимания.

Однако к концу июня Фрунзе уже предпринял подготовительные шаги для русского вторжения в Бухару. 24-го он приказал укрепить оборонительные сооружения в Керки и Термезе и отправил один полк вверх по реке в Керки, а другой – по железной дороге в Карши. Мнимой причиной этих маневров была охрана железной дороги Новая Бухара – Карши – Керки, но в действительности, как откровенно сообщил Фрунзе в Москву 12 июля, это была подготовка к свержению эмира. В своих докладах Туркестанской комиссии 30 июня и Генеральному штабу в Москву 12 июля Фрунзе призывал к немедленной «интеграции Бухары в систему Советов». Дальнейшее существование независимой Бухары под властью эмира представляло для России прямую военную угрозу и, поддерживая надежды контрреволюционеров, делало невозможным достижение реального мира в Туркестане.

Фрунзе соглашался с тем, что свержение эмира следует осуществить под видом внутреннего восстания, возглавляемого Бухарским революционным советом при поддержке вооруженных частей бухарских эмигрантов, уже сформированных на территории России, но честно признавал, что решающим фактором будет Красная армия. В конце июля Фрунзе сообщил Ленину, что Россия может подождать, пока революционное движение в ханстве усилится до такой степени, что сможет свергнуть эмира, но что в ближайшем будущем этого не произойдет из-за отсталости масс и плохой организованности революционеров. «Если скорейшая ликвидация ханства считается необходимой (как я полагаю, на этот счет не может быть разногласий), то остается второй путь, т. е. организация революции путем непосредственного участия наших сил». 10 августа политбюро предварительно одобрило планы Фрунзе по вторжению, но настаивало, чтобы Ташкент сделал все возможное для избежания очевидного вмешательства извне, которое в 1918 году привело к поражению Колосова. В освободительной армии должен был присутствовать сильный мусульманский элемент, состоящий из жителей русского Туркестана, бухарских эмигрантов и дезертиров, а нападению должно предшествовать приглашение со стороны руководства бухарских революционеров.

Чтобы укрепить местное революционное движение накануне предстоящей кампании, оргбюро РКП заранее решило заставить БКП и младобухарцев образовать коалицию. Консолидация власти Советов в Туркестане осенью 1919 года и завоевание Хивы оживили надежды этих двух групп на свержение эмира при содействии России. По своему составу и целям эти две партии мало чем отличались друг от друга. БКП состояла из тех, кто недавно и весьма поверхностно обратился в коммунистическую веру; например, партийная газета находилась в руках бывших умеренных джадидов Садриддина Айди и Абдул-Валида Бурханова. В то же время младобухарцы под руководством таких радикалов, как Файзулла Ходжаев, с зимы 1917/18 года изо всех сил старались выглядеть приемлемо в глазах России, от которой целиком и полностью зависел успех их дела. Младобухарцы впервые опубликовали программу, написанную для них Фитратом за восемь лет до этого, но сначала подправили ее фразами о единстве рабочих и крестьян всего мира, демократической республике как будущем устройстве Бухары и избирательном праве для всех, кроме контрреволюционеров. Партия ходатайствовала, хотя и безуспешно, о приеме в Коминтерн. Обе партии старались извлечь выгоду из существовавшей в ханстве неприязни к правительству эмира, но если младобухарцы взывали ко всем группам населения, то БКП сосредоточилась на низших классах. Впрочем, ни одна из партий так и не смогла обрести в народе большого числа последователей.

Обе партии были настроены друг к другу весьма враждебно, и БКП не раз возражала, чтобы Россия поддерживала ее соперника. Москва утверждала, что на ближайшую перспективу либерально-националистические младобухарцы являются «прогрессивным фактором, содействующим свержению деспотической власти эмира и беков», и будут полезны даже после революции, учитывая их превосходство над БКП с точки зрения личных талантов, а также в силу враждебного или безразличного отношения бухарского населения к делу социализма. С 4 по 6 августа Куйбышев председательствовал на конференции, где, несмотря на большие сомнения БКП, состоялось ее примирение с младобухарцами. Младобухарцы обещали сотрудничать с БКП в совершении революции и присоединиться к БКП после свержения эмира. Для дальнейшего укрепления бухарского революционного движения Ташкент в начале августа вызвал из Хивы членов РКП и КПТ, которые были посланы туда для установления Хорезмской Советской Республики.

С 16 по 19 августа Бухарская коммунистическая партия провела свой IV съезд в русском анклаве в Чарджоу, где она нехотя ратифицировала союз с младобухарцами и обсудила планы предстоящего свержения эмира. Сигналом к началу русской интервенции должно было послужить «спонтанное» восстание в бекстве Чарджоу. Предварительно Ташкент отправил съезду БКП 200 винтовок, чтобы вооружить восставших. Фрунзе уже назначил русский гарнизон в Чарджоу одним из участников предстоящей кампании. 23 августа новые члены Туркестанской комиссии, направленные Москвой с полномочиями одобрять или менять планы бухарской кампании, прибыли в Ташкент и единогласно поддержали решения, принятые Фрунзе.

В тот же день среди туркмен бекства Чарджоу началось запланированное восстание, и 25 августа Фрунзе отдал своим войскам приказ: начиная с ночи 28 августа они должны были со своих баз в Чарджоу, Новой Бухаре, Каттакургане и Самарканде атаковать западную часть ханства, занимая все крупные города и перекрывая все возможные маршруты, по которым эмир и его правительство могли бежать в Афганистан или в центральную часть Бухары. Задержка на пять дней между началом восстания и русской интервенцией была задумана, чтобы придать достоверность притворной спонтанности восстания. Как и заверяла Туркестанская комиссия, Центральный комитет РКП к 26 августа приложил все усилия, чтобы обеспечить успех кампании. Ташкент с особой тщательностью старался представить интервенцию как самозащиту от враждебного и агрессивного соседа и помощь реальному революционному движению, уходящему корнями в жизнь местного центральноазиатского населения. Войска, которые предполагалось направить против эмира, наполовину состояли из мусульман, в том числе двух полков бухарцев.

Долгая и тщательная подготовка наконец принесла свои плоды. Ночью 28 августа бек Чарджоу был низложен Бухарским революционным комитетом, который немедленно призвал все население ханства присоединиться к борьбе против эмира и от его имени попросил о помощи Красную армию. Фрунзе начал вторжение в соответствии с планом: в наступление на столицу эмира пошли войска из Чарджоу, Новой Бухары и Каттакургана; Гиссар был взят 31 августа частями из Самарканда и Карши; а войска из Чарджоу, Керки и Термеза при содействии Амударьинской флотилии полностью перекрыли возможные пути бегства в Афганистан. 2 сентября после ожесточенных боев русские заняли Старую Бухару. Главных антирусских лидеров Бухары Бурхан ад-Дина и Осман-бека арестовали – их судили и расстреляли уже до конца года, а три сына эмира, в том числе наследник, были отправлены в Москву в качестве заложников. Сам Алим с маленьким отрядом верных ему войск 31 августа бежал из города и направился в Центральную Бухару.

2 сентября победители сформировали новое бухарское правительство. Оно состояло из Революционного комитета и Совета народных назиров, в каждом из органов было по девять членов. Самый видный и способный из местных революционеров, Файзулла Ходжаев, стал председателем Совета, возглавил Назират (комиссариат) иностранных дел и вошел в Революционный комитет. Ходжаев выполнил обещание, данное русским, которым был обязан своей властью. Под его руководством 11 сентября младобухарцы полностью слились с БКП, причем название, организация и программа остались коммунистическими. 6 октября I Всебухарский курултай народных представителей официально ликвидировал просуществовавшее четыре века ханство и учредил Бухарскую Народную Советскую Республику. Теперь Бухара, как и Хива, реализовала свое право на самоопределение при содействии и по образцу, предписанному коммунистическими правителями русской Центральной Азии.

Глава 17

Бухара и Хива – сателлиты Советов

Политика Советов и структура зависимости

Захват Хивы и Бухары русскими войсками в 1920 году превратил древние ханства в «народные советские республики». В течение следующих четырех лет эти якобы суверенные независимые государства прошли путь от подчиненных союзников Советской России до тщательно контролируемых сателлитов и, наконец, до политического исчезновения путем вхождения в Советский Союз. Хотя создание двух советских республик в 1920 году было бы невозможно без вооруженного вмешательства русских, установление новых режимов соответствовало давним желаниям маленькой группы местных националистов и либерал-реформаторов, которые получили власть вместо свергнутых хана и эмира. Четыре года спустя, когда власть перешла в руки людей, более преданных России и приверженных коммунизму, обе республики самоликвидировались по приказу из Москвы.

То, что Советская Россия никогда не собиралась предоставлять Бухаре и Хиве, какой бы ни была их форма правления, что-то большее, чем видимость независимости, стало ясно почти сразу после революции в Бухаре. В своей статье в «Правде» от 10 октября 1920 года Сталин в очередной раз подчеркивал, что политика большевиков в отношении нерусских территорий бывшей империи базируется на подчинении национальных устремлений делу пролетарской революции. Он настаивал, что опыт прошедших трех лет показал необходимость взаимозависимости России и ее «приграничных регионов» для победы в борьбе против империализма. В то время как Россия не смогла бы выжить без сырья, топлива и продовольствия из приграничных регионов, эти территории «неизбежно были бы обречены на империалистическую кабалу без политической, военной и организационной поддержки более развитого центра России». По мнению Сталина, для приграничных регионов были открыты только два пути: либо «тесный нерушимый союз» с революционной Центральной Россией, который пошел бы на пользу обеим сторонам, либо путь отделения, идущий вразрез с «интересами народных масс как центральных, так и окраинных регионов». Очевидно, определять отношения между Москвой и приграничными регионами должно было стремление к союзу, а не осуществление «неотъемлемого» и «бесспорного» права на отделение. Несмотря на то что к октябрю 1920 года Финляндия, страны Балтии и Польша были потеряны для России, Красная армия воспрепятствовала ряду попыток отделения, включая попытку Бухарского и Хивинского ханств идти независимым курсом. Армения и Грузия еще сохраняли свою независимость, но ее дни были сочтены. В других приграничных землях Москва начиная с зимы 1918/19 года методично сосредотачивала в своих руках все существенные уровни контроля: армию, транспортные и коммуникационные сети, общественные финансы и экономические вопросы.

В своем октябрьском заявлении Сталин описал специфические формы союза между центром и окраинами, варьирующиеся в зависимости от каждого конкретного случая от «ограниченной административной автономии» до «высшей формы автономии – договорных отношений». В качестве примера региона, имеющего договорные отношения с Москвой, Сталин привел Азербайджан. Условия договоров, заключенных между РСФСР и Азербайджаном в сентябре 1920 года, фактически повторились в договорах, заключенных в декабре с Украиной и еще через месяц с Белоруссией. Бухара и Хива пользовались «высшей формой автономии» в еще большей степени, по крайней мере на бумаге. Если другие республики передавали РСФСР всю полноту власти над своими комиссариатами по военным, продовольственным, финансовым, транспортным и коммуникационным вопросам, а также над органами внутренней и внешней торговли, то Бухарская и Хорезмская республики сохраняли в этих сферах определенный контроль. Их привилегированный статус объяснялся отчасти их уникальным историческим опытом как самоуправляемых протекторатов при царизме, а также вытекающими из этого проблемами их интеграции в русский политический организм. Но более важным было желание Москвы сохранить на время видимость реальной местной революции против деспотизма ханов и реакционного духовенства, как пример для колониальных стран Востока за пределами России.

Официальные договорные отношения, установленные в 1920–1921 годах между РСФСР, с одной стороны, и Хорезмской и Бухарской Народными Советскими Республиками (ХНСР и БНСР) – с другой, были конкретным воплощением политики в отношении национальных меньшинств, которую Сталин впоследствии определил как включающую в себя признание права нерусских народов на независимость, отказ от всех царских требований и прав в регионах проживания этих народов, помощь России в экономическом и культурном развитии более отсталых окраин и их добровольный военный и экономический союз с Центральной Россией. Своим признанием полной независимости Хорезма и Бухары Москва аннулировала все договоры и соглашения, заключенные с ханами и эмирами прежними русскими властями, и отказывалась от всех прежних прав России в этих двух государствах. Вся собственность, земельные концессии и права на использование земель, которыми обладали в ханствах русские власти, граждане России и русские предприятия, были безвозмездно возвращены властям народных республик. Москва передала объединенным хорезмско-бухарским властям пароходы и баржи Амударьинской флотилии (тоже безвозмездно) и вернула Бухаре всю полноту юрисдикции в четырех русских поселениях, с 1880-х годов являвшихся русскими анклавами.

Не заставила себя ждать и помощь РСФСР в экономическом и культурном развитии Хорезма и Бухары. Не прошло и пяти месяцев после хивинской революции, как Туркестанская комиссия решила помочь ХНСР, отправив туда учителей, учебники, врачей и специалистов в области здравоохранения, лекарства и оборудование для больниц, и это помимо 1000 винтовок с 200 000 патронов, двух самолетов и 20 военных специалистов. Согласно заключенным в сентябре 1920 года договорам с Хорезмом, Москва взяла на себя обязательство помочь с ликвидацией неграмотности и подъемом культурного уровня населения путем отправки учителей, учебников, литературы, типографского и школьного инвентаря. В целях ускорения экономического развития ХНСР Москва обещала снабдить ее техническими специалистами и необходимым оборудованием. Начало было положено предоставлением 500 000 000 рублей на все эти цели. К 1923 году Россия помогла Хорезму создать университет, техническое училище, 35 школ для детей, 15 школ для взрослых, три газеты и два журнала. Была запущена масштабная кампания по ликвидации неграмотности, строительству мостов и телеграфных линий, а также созданию 24 крупных оросительных систем. В сентябре 1920 года и марте 1921-го Россия взяла на себя аналогичные обязательства по предоставлению денег (200 000 000 рублей), персонала и материальной базы в отношении Бухары в целях ее экономического и культурного развития.

Наряду с официальной независимостью, политическим равенством и программами культурной и экономической помощи национальная политика Москвы включала в себя одно обещание со стороны окраин: «добровольный» союз с революционной Россией. Ни на минуту не забывая о стратегической ценности Хорезма и Бухары и об опасности британского проникновения в Центральную Азию, Москва связала обе республики «тесным и нерушимым союзом» как военным, так и экономическим с их бывшим сюзереном, а ныне помощником. Общие планы оборонительных и наступательных операций, создание и обеспечение войск, высшее командование которыми находилось в руках русских, означало, что бухарские и хорезмские армии будут не более чем местными частями единой военной машины, управляемой из Москвы. Даже назначение бухарского военного назира и действия его ведомства подлежали одобрению Революционного военного совета Туркестанского фронта. Экономики двух республик были не так тесно привязаны к экономике РСФСР. Россия стала их партнером в управлении и развитии оросительных и коммуникационных сетей; русские комиссариаты международной торговли и иностранных дел получили право пристально следить за международной торговлей Бухары и Хорезма, обеспечивая России преимущества для ее экспорта и предоставление ей концессий в области коммерции, промышленности и добычи полезных ископаемых. Подобные концессии ни в коем случае не должны были предоставляться третьим странам без согласия Москвы.

Помимо множества условий, обеспечивавших военный и экономический контроль, Москва предприняла и более прямые предосторожности, чтобы сделать новые республики послушным инструментом политики Советов. В июне 1920 года Туркестанская комиссия поручила своим представителям в Хиве «устранить контрреволюционные элементы, которые препятствуют работе Советов по строительству Хорезмской республики». 10 июля после ряда антисоветских выступлений бывший хан Абдулла был арестован и отправлен в Москву, где вскоре умер в тюремной больнице. В Бухаре Россия тоже взяла на себя ответственность за поддержание внутренней безопасности: 5 сентября 1920 года Ташкент отдал приказ о создании бухарской ЧК (тайной полиции) как отдела «специальной секции» Туркестанского фронта. Многочисленный русский персонал, присланный, чтобы помогать становлению молодой республики, обеспечивал дополнительный русский контроль, особенно с учетом того, что русские, проживавшие в Бухаре и Хорезме, пользовались не только всеми гражданскими, но и политическими правами во всей их полноте.

Формальная независимость и равенство, экономическое и культурное развитие, и все это в жестких рамках тесного и неравноправного партнерства с РСФСР, – такова была конкретная форма, которую приняла большевистская национальная политика в центральноазиатских народных республиках. Однако одного важного элемента не хватало, поскольку реализация этой политики предполагала «полное освобождение крестьян и сосредоточение всей власти в руках трудящихся народов окраин». По состоянию на осень 1920 года, вопреки советской форме правления и подчинению России, власть в Хорезме и Бухаре, по мнению Москвы, все еще оставалась в руках представителей либеральной и националистической буржуазии.

Закат младохивинцев и младобухарцев, 1920–1921 гг

В первом правительстве Хорезма, избранном в апреле 1920 года на I Всехивинском курултае народных представителей, младохивинцы возглавляли 10 из 15 назиратов. Премьером был Палванхаджи (Палван-Нияз Ходжи Юсупов. – Пер.), богатый торговец и председатель младохивинского Центрального комитета, тремя его заместителями – спикер меджлиса в 1917 году Мухаммад Карим Баба-Ахун, бывший председатель младохивинского комитета в Петро-Александровске Мулла Джуманияз Султанмурадов и туркменский племенной вождь Кош-мамед-хан. Республиканское правительство совсем не спешило в угоду России проводить земельную реформу и было недостаточно антиклерикальным. Но его самым серьезным провалом стала хорошо известная туркменская проблема. Младохивинцы, которые все поголовно были узбеками, относились к туркменскому меньшинству как к потенциальной пятой колонне Джунаид-хана и его сторонников, которые по-прежнему были на свободе, скрываясь в песках Каракумов. Еще в апреле 1920 года младохивинцы, невзирая на уговоры Фрунзе прекратить этническое противостояние, настаивали на разоружении и изгнании туркменских войск, содействовавших свержению хана. В середине сентября правительство Юсупова поступило по-своему: оно обманом уговорило 600 туркменских воинов сдать оружие, а затем, не утруждая себя проведением судебного разбирательства, казнило Кош-мамед-хана, арестовало и расстреляло около сотни других туркмен. В следующем месяце младохивинский режим отправил карательную экспедицию против туркменских селений, подозревавшихся в содействии бандам партизан Джунаид-хана.

Встревоженная событиями в Хорезме Туркестанская комиссия 19 октября отправила туда чрезвычайную следственную комиссию во главе с большевиком, бывшим командующим войсками в Фергане, а ныне российским полпредом в Хорезме Валентином Сафоновым. Ситуация, с которой Сафонов столкнулся в Хиве, была крайне неутешительной с точки зрения Москвы и Ташкента. Младохивинцы не только прибрали к рукам всю государственную машину, но и в ноябре начали брать под контроль молодую Хорезмскую коммунистическую партию, избрав Султанмурадова председателем ее Центрального комитета. Сафонов организовал чистку партийных рядов и в декабре провел выборы нового Центрального комитета. Затем он обратился за поддержкой к туркменскому меньшинству и в январе 1921 года созвал съезд туркмен, который избрал исполнительное бюро для управления туркменскими делами. В своем февральском докладе Туркестанской комиссии Сафонов возложил на младохивинцев ответственность за сентябрьские казни и в целом обвинил их в несправедливом отношении к туркменам. Наконец 10 марта борьба против младохивинской фракции достигла апогея, когда Сафонов совместно с гарнизоном Красной армии в Хиве и туркменскими племенными вождями организовал массовые антиправительственные демонстрации. Юсупов и другие младохивинцы склонились перед неизбежностью и бежали. Некоторые из них, включая Султанмурадова, присоединились к силам Джунаид-хана, численность которых после переворота Сафонова возросла в четыре раза.

Под надзором коммунистов временный революционный комитет взял на себя управление и провел выборы во II Всехорезмский курултай народных представителей. Собравшийся в мае курултай избрал новое правительство, которому предстояло исправить ошибки младохивинцев. Курултай объявил амнистию для всех восставших туркмен и утвердил право каждой национальности на местное самоуправление, использование национального языка в школах и судах, а также равную долю земельных и водных ресурсов. В Центральный исполнительный комитет (ЦИК), созданный курултаем, была включена туркменская секция, избранная на съезде туркмен. Кроме того, курултай изменил конституцию, лишив избирательных прав крупных землевладельцев, богатых купцов, высших духовных лиц и всех тех, кто эксплуатировал труд других людей. Фактически второй курултай сам был избран на основании такого же ограниченного избирательного права, установленного после мартовского государственного переворота.

Начиная с весны 1921 года русские держали ситуацию в Хорезме под жестким контролем, проведя по своему усмотрению чистку местной коммунистической партии и якобы независимого правительства. В мае партию сократили до крепкого ядра из 60 членов (сократив 97 человек), а первая чистка правительства состоялась осенью, когда несколько чиновников были арестованы по обвинению в контрреволюционной деятельности. Председатель ЦИК и назир по иностранным делам, оказавшись перед лицом аналогичных обвинений, бежали в лагерь Джунаида в Каракумах.

В Бухаре Россия тоже испытывала раздражение, имея дело с либеральными националистами, не подчинявшимися жесткой партийной дисциплине Москвы. Несмотря на формальное участие в правительстве БКП, Бухара в сентябре 1920 года находилась в руках младобухарцев. Первым председателем ЦИК – пост, эквивалентный посту президента республики, – был Абдулкадыр Мухитдин, один из лидеров младобухарцев в годы их изгнания и сын Мухитдина Мансура, представителя умеренных младобухарцев, возглавлявшего их Центральный комитет весной 1917 года. Трое других сыновей Мансура тоже занимали важные государственные посты, один из них служил послом в Москве. Файзулла Ходжаев занимал пост премьера и назира иностранных дел. После революции 1920 года правительство, где доминировали младобухарцы, разошлось с Центральным комитетом БКП, призывавшим к немедленному построению в Бухаре социалистического общества. На этот раз Россия в лице своего полномочного представителя в Бухаре Куйбышева вмешалась на стороне правительства, и был избран более умеренный Центральный комитет. Однако к апрелю 1921 года баланс сил в Бухаре, по мнению Москвы, слишком сдвинулся вправо, поскольку правящая группа Мухитдина заняла антисоциалистическую и антирусскую позицию по такому важному вопросу, как присутствие в стране войск Советов. Уступив давлению России, более умеренные представители режима под руководством Файзуллы Ходжаева в сентябре заменили Мухитдина на другого младобухарца, Османа Ходжу, до того занимавшего пост назира финансов.

Еще больше усложнило отношения между младобухарцами и их русскими патронами сильное движение басмачей, сформировавшееся в центральных и восточных вилайетах, как стали называться дореволюционные бекства. Во время первоначального завоевания Советами отдаленных окраин Бухары зимой 1920/21 года они не сталкивались с серьезным сопротивлением населения, которое не имело особых причин защищать старый режим и было слишком плохо организовано и вооружено, чтобы остановить русских. Эмир Алим со своим окружением бежал из столицы, но позднее потерпел поражение в бою под Гиссаром и, оставив западные равнины, укрылся в горах и ущельях Центральной Бухары, где он нашел приют в таких более отдаленных провинциальных центрах, как Байсун, Гиссар и, наконец, Курга-Тюбе. К февралю 1921 года, когда наступавшие русские дошли до Душанбе и Файзабада в верхней части речной долины, примыкавшей к убежищу эмира, Алим решил покинуть свои владения. Бежать в Индию было невозможно, поскольку Хорог и верхние Памиры находились в руках русских, так что единственным способом уйти оставался Афганистан. В конце февраля Алим перебрался через Пяндж выше бывшего русского поста в Сарае и, как и многие другие бухарские политические беженцы до него, нашел приют в Кабуле. После успешной зимней кампании Красная армия передала Центральную Бухару в руки властей и милиции БНСР. Уход советских войск послужил толчком к началу открытого сопротивления республиканскому правительству, созданному русскими и возглавляемому их союзниками-младобухарцами. У местных мятежников появились вожаки, получавшие моральную и материальную поддержку из Афганистана от бывшего эмира. К осени 1921 года большая часть Центральной и Восточной Бухары была в руках повстанцев-басмачей.

Эти события поставили в неловкое положение младобухарский режим, все сильнее расходившийся со своими русскими патронами по вопросу о направлении социальных реформ и в то же время открыто отвергавшийся собственным народом. Летом 1921 года видный младобухарец Мухитдин Махзун перешел на сторону басмачей. Его предательство указало руководству республики, какой непростой выбор им придется сделать в скором времени: остаться либо с русскими, либо с мятежниками, за которыми стоял свергнутый эмир. На какое-то время конфликт разрешился благодаря приезду в Бухару 8 ноября османского героя войны и до 1918 года лидера движения младотурок Энвер-паши. Находившийся в изгнании после поражения Турции от союзников (имеются в виду страны Антанты. – Пер.), Энвер-паша предложил свои услуги Москве, которая надеялась использовать его популярность, чтобы вдохновить мусульман Центральной Азии на борьбу с басмачами в Бухаре и Туркестане. Однако Энвер быстро понял, что выиграет больше, выступив лидером-объединителем для разобщенных и враждующих между собой мятежников, чем став агентом политики Советов. 11 ноября он перешел к басмачам, забрав с собой нескольких видных младобухарцев, включая президента республики Османа Ходжу, военного назира и назира внутренних дел.

Тем не менее Энвер-паше не удалось подчинить себе больше 3000 из 16 000 басмачей Центральной и Восточной Бухары, и он кончил тем, что поссорился с Алимом и с Ибрагим-беком, бывшим чиновником эмира в Бухаре. Подобные раздоры в рядах мятежников послужили главной причиной их поражения. Захват Энвером Душанбе и осада Байсуна в феврале 1922 года обозначили высшую точку наступления басмачей, поскольку мятежники так и не смогли взять Байсун и пробиться на западные равнины. В середине июня Красная армия начала решительное контрнаступление, отрезав басмачам пути поставок из Афганистана путем захвата Курган-Тюбе и Куляба. 4 августа вблизи Балджуана Энвер-паша был застигнут врасплох и убит. К концу лета 1923 года после падения Гарма и Калаи-Хумба мятеж можно было считать подавленным, хотя Ибрагим-бек не прекращал своей партизанской войны до 1926 года, когда он вернулся в Кабул и присоединился к Алиму.

После бегства Османа Ходжи и других видных младобухарцев к басмачам в ноябре 1921 года правительство БНСР оказалось в руках тех, кто, как Файзулла Ходжаев, предпочел зависеть от русской поддержки, но сохранить власть, вместо того чтобы присоединиться к антисоветскому лагерю. Для большинства из них этот выбор стал меньшим из зол, и они еще надеялись, что смогут вести независимую либерально-националистическую политику. Только один Ходжаев, похоже, искренне принял марксистскую веру своих новых русских хозяев. Но возросшая зависимость от России неизбежно означала и возросшее подчинение России. Несмотря на то что в конце 1921 года младобухарцы по-прежнему правили, Бухара была во власти России в такой же степени, как Хорезм после мартовского переворота.

Конец и начало

После отстранения от власти младобухарцев и установления полного контроля над тем, что от них осталось, Москва обнаружила, что способы, которыми она контролировала две зависимые от нее центральноазиатские страны, по-прежнему далеки от желаемого. Хорезмские и бухарские лидеры, в том числе коммунисты, не имели достаточной революционной подготовки, чтобы компенсировать тот факт, что их странам, еще больше, чем самой России, не хватало экономических и социальных предпосылок для перехода к социализму. 31 декабря 1921 года русское Политбюро приказало Туркестанской комиссии изучить и рекомендовать способы, которыми бухарское правительство, все еще находившееся в руках младобухарцев, можно было бы преобразовать из «торгашеского» в «рабоче-крестьянское». Через месяц Политбюро и оргбюро совместно создали комиссию, состоявшую из Сталина, комиссара иностранных дел Чичерина и Куйбышева, для изучения доклада Туркестанской комиссии. В этот доклад вошли рекомендации по слиянию БКП с ее родственной партией в России и по более тесной экономической кооперации Бухары, Хорезма и Туркестана в рамках нового Азиатского экономического совета, в котором наряду с ними будет представлена РСФСР. В мае 1922 года Политбюро одобрило слияние Бухарской и Хорезмской компартий с РКП, учредило в Ташкенте Центральноазиатское бюро Центрального комитета РКП и отправило Г.К. Орджоникидзе (председателя Кавказского бюро партии и беспощадного завоевателя Закавказья) в Центральную Азию для «укрепления» и партии, и государства путем проведения в Бухаре и Хорезме решительной чистки.

Через год Сталин смог заявить Центральному комитету РКП, что численность Бухарской партии уменьшилась с 16 000 до «не более тысячи» и что идущий в Хорезме процесс чистки уменьшит численность партии с «нескольких тысяч» до «нескольких сотен». Такой огромный процент исключенных Сталин оправдывал, указывая, что всего несколько лет назад 50 % Хорезмской коммунистической партии составляли «торговцы и им подобные». Даже после чисток ситуация оказалась далеко не удовлетворительной, поскольку Сталин жаловался, что в бухарском правительстве и в его составе, и в его политике нет «ничего ни народного, ни советского». Политбюро немедленно отправило в Центральную Азию одного из первых членов Туркестанской комиссии, а тогда секретаря Центрального комитета Я.Э. Рудзутака, чтобы завершить процесс советизации. Под его руководством была проведена тщательная чистка правительственного аппарата Бухары на всех уровнях, и большинство оставшихся чиновников-младобухарцев, в том числе назир образования Фитрат, были арестованы и отправлены в Россию. Из бывших джадидов у власти остался только Файзулла Ходжаев. В отличие от большинства других он стал убежденным коммунистом и в то время являлся членом Всероссийского центрального исполнительного комитета и Реввоенсовета. Рудзутак завершил свою работу, порекомендовав изменить бухарскую конституцию, чтобы лишить избирательных прав всех бывших государственных чиновников эмира и представителей высшего слоя буржуазии и расширить политические права городского пролетариата и крестьянской бедноты. В октябре 1923 года IV курултай народных представителей избрал новый ЦИК, подобранный Рудзутаком. БКП подверглась последней чистке, и одновременно с этим в ее ряды активно рекрутировались рабочие и крестьяне.

К осени 1923 года и Бухара, и Хива превратились из зависимых союзников в послушных сателлитов, чьи лидеры были всего лишь инструментами проведения политики, выработанной в Москве. То, что даже такое положение дел не было финальной точкой в судьбе, уготованной Политбюро бывшим ханствам, стало ясно за год до этого, когда существующий «тесный нерушимый союз» нескольких советских республик обрел окончательную форму в виде СССР. «Правда» от 18 ноября 1922 года цитировала мнение Сталина, что «Бухара и Хорезм, являющиеся не социалистическими, а только народными советскими республиками, останутся вне этого союза до тех пор, пока их естественное развитие не превратит их в социалистические республики». На следующий год Сталин заверил X Всероссийский съезд Советов в том же самом: «Две независимые советские республики, Хорезм и Бухара, являющиеся не социалистическими, а народными советскими республиками, на данный момент остаются вне союза единственно и исключительно потому, что эти республики пока не социалистические. У меня нет сомнений, товарищи, и, надеюсь, у вас тоже нет сомнений, что, когда их внутреннее развитие сделает их социалистическими, эти республики присоединятся к формирующемуся ныне союзному государству».

Чтобы развеять у собравшихся любые сомнения, бухарские и хорезмские наблюдатели, присутствовавшие на съезде, подтвердили, что в итоге надеются присоединиться к СССР. В действительности Бухара и Хорезм двигались к социализму с поразительной скоростью, если под словом «социализм» понимать просто удаление из их правящих элит всех, кроме заслуживающих доверия коммунистов. Как только партийные и государственные чистки были завершены, Хорезм уже в октябре 1923 года, Бухара в сентябре следующего года были официально переформатированы в советские социалистические республики, что демонстрировало их готовность к вхождению в СССР.

Однако экономических и социальных изменений, которые могли бы оправдать такое изменение в названии, было немного. Развитие экономики Бухары и Хорезма было далеко от того уровня, который мог бы существенно увеличить численность их миниатюрного пролетариата, а в начале 1920-х годов даже их традиционные экономики лежали в руинах. Производство хлопка на экспорт в Россию, являвшееся ключевым показателем экономической жизнеспособности Центральной Азии, упало в обеих республиках в 1920–1922 годах до 5 % от уровня 1913 года. К 1924 году удалось достичь существенного восстановления, но производство по-прежнему составляло всего 40 % от того, что производили в 1913 году в Бухаре, и 29 % – в Хорезме. В отношении каракулевых шкур ситуация была аналогичной: в 1924 году экспорт в Россию вырос в пять раз по сравнению с 1921 годом, но составлял всего 25 % от уровня, достигнутого к 1917 году. Взгляды населения с момента второго русского завоевания не претерпели существенных изменений. Через два месяца после провозглашения советской социалистической республики власти Хорезма оказались перед лицом серьезного бунта против новых налогов и светских школ. Осажденную в столице на три с половиной недели толпой из 10–15 тысяч узбекских и туркменских мятежников, поддерживаемых бандами Джунаид-хана, новую власть, единственными защитниками которой оказались войска русского гарнизона, удалось спасти только в начале февраля силами кавалерийского полка из Советского Туркестана. Восстание было подавлено, но по приказу из Москвы претерпевшее очередную чистку правительство Хорезма снизило неугодный налог, освободило 200 политзаключенных и восстановило мактабы, медресе и мусульманские суды. Похоже, на тот момент в Центральной Азии, как и в самой России, делу социализма больше всего способствовали шаги назад и уступки. После 6-недельной кампании русских войск в феврале – марте 1924 года банды басмачей в пустыне Каракум больше не представляли серьезной угрозы, хотя окончательно они рассеялись только после бегства Джунаида в Персию в 1928 году.

Уже в то время, когда чистки 1922–1923 годов превращали Бухару и Хорезм в «социалистические» республики, предпринимались шаги в направлении их интеграции в СССР. В марте 1923 года возник Среднеазиатский экономический совет, создание которого годом ранее было рекомендовано Туркестанской комиссией. Бухара и Хорезм согласились объединить свое экономическое планирование, почтовую и телеграфную сети, а также международную торговую деятельность с аналогичными структурами Советского Туркестана, принять денежную систему СССР и подчинить свою транспортную систему Комиссариату путей сообщения РСФСР. «Правда» и «Известия» приветствовали экономическую унификацию народных республик с СССР как важный подготовительный шаг к полному вхождению. В следующем месяце Москва вернула себе прямой контроль над Амударьинской флотилией, переданной в 1921 году Бухаре и Хорезму. В мае РСФСР заключила таможенный союз с Бухарой, согласно которому русские чиновники и русские войска получали контроль над бухарско-афганской границей, как при царизме.

К осени 1923 года сцена была готова к финальному акту. Сигналом к поднятию занавеса стала принятая IV Всехорезмским курултаем Советов петиция о вхождении в СССР. Но на какой основе можно было включить в СССР Бухару и Хорезм? В распространении на эти две страны формальных прав наций, как их определяли Ленин и Сталин, всегда было что-то аномальное, поскольку определение нации, данное самим Сталиным, ясно указывало, что и Бухара, и Хорезм были многонациональными государствами. Тем не менее в последние годы комиссар по делам национальностей сам упоминал бухарскую и хивинскую национальности. Это несоответствие проистекало из необходимости оправдать в терминах большевистской национальной политики создание БНСР и ХНСР, которое на самом деле диктовалось соображениями целесообразности, а именно – желанием Москвы с минимальными затратами обеспечить контроль над бывшими ханствами на то время, пока большевики не укрепят свои позиции в России и Центральной Азии. Как только наступил момент, когда Москва больше не чувствовала нужды в двух номинально независимых центрально-азиатских республиках, несоответствие разрешилось путем отказа от фиктивных бухарской и хивинской национальностей. Еще весной 1923 года Сталин осуждал «узбекский шовинизм, направленный против туркмен и казахов в Бухаре и Хорезме».

В действительности Москва уже определилась с институциональной формой, лучше всего подходившей для укрепления коммунистического правления в Центральной Азии, а именно с совершенно новой системой национальных республик и национальных областей, которая должна была заменить традиционное политическое деление на этой территории. В результате этой трансформации не только номинальная независимость Бухары и Хорезма, но и само их политическое существование должно было прекратиться. В начале 1924 года коммунистические партии четырех республик (Бухара, Хорезм, Туркестан и Россия) одобрили предложение о «национальном размежевании» в Центральной Азии, и в сентябре – октябре соответствующие правительства дали свое официальное согласие на новый порядок. Таким образом, Бухара, Хорезм и Туркестан, утратив свою политическую идентичность и земли, были поделены на территории приблизительно соответствующие этнической принадлежности проживающего там населения, и эти новые образования были включены в состав СССР, получив различную степень формальной автономии. Бухара, за исключением туркменских районов вдоль Амударьи, стала ядром Узбекской Советской Социалистической Республики, куда вошли также Самарканд, Ташкент, Ферганская долина и часть Хорезма, заключенная в треугольнике Гюлен – Хива – Питняк. Центральная и восточная часть Бухары составили Таджикскую автономную ССР в составе Узбекской республики. Бывшие бухарские бекства Кабакли, Чарджоу, Бурдалык, Керки и Келиф вместе с Южным и Западным Хорезмом до Кунья – Ургенча на севере вошли в состав Туркменской ССР, ядром которой стала бывшая Закаспийская область. Оставшаяся часть Хорезма, включая Кунграт Ходжейли и Мангит вместе с Амударьинским отделом и восточной половиной плато Усть-Урт, сформировали Каракалпакскую автономную область в составе Киргизской АССР, которая входила в РСФСР.

Расчленение Бухары и Хивы, проходившее при содействии их собственных правительств, стало на удивление мирным концом двух стран, которые за свое многовековое существование повидали так много бурь. В этом было предчувствие радикальных изменений, ожидавших эти древние земли под властью их новых правителей. Политическая модернизация по образцу Советской России, осуществленная под управлением Москвы в несколько этапов с 1920 по 1924 год, стала первым шагом в русской программе полномасштабной трансформации политической, социальной, экономической и моральной сфер жизни Бухары и Хивы по образу, вдохновленному историей и представлениями современного Запада. Для этой трансформации период в шесть десятилетий, которые охватывает настоящее исследование, был временем постепенной, хотя и неосознанной, подготовки.

Приложения

Приложение 1

Русско-бухарская коммерческая конвенция 1868 года

«Правительственный вестник» от 31 октября/13 ноября 1872 года

1. Всем русским подданным, независимо от их вероисповедания, предоставляется право въезда в Бухарское ханство в целях торговли, точно так же, как всем подданным эмира Бухары всегда было и будет в будущем разрешено торговать в Российской империи.

2. Его высокостепенство эмир обещает обеспечить в границах своих владений надежную охрану русским подданным, их караванам и в целом всему их имуществу.

3. Русским купцам будет разрешено держать караван-сараи для хранения своих товаров в любом бухарском городе, где они того пожелают. Бухарские купцы будут пользоваться таким же правом в русских городах.

4. Русские купцы, если они того пожелают, имеют право во всех городах Бухарского ханства иметь своих коммерческих агентов (караван-баши) для поддержания правильного хода торговли и оплаты установленных законом пошлин. Это же право предоставляется бухарским купцам в городах Туркестанского края.

5. Товары, ввозимые из России в Бухару и из Бухары в Россию, облагаются такой же пошлиной, как и товары, ввозимые в Туркестанский край, т. е. 27_2% ад валорем; в любом случае пошлина не будет превышать той, которая взимается с мусульманских подданных Бухары.

6. Русским купцам и их караванам предоставляется свободный и безопасный проход через территорию Бухарского ханства в соседние земли, точно так же бухарским караванам разрешается пересекать русскую территорию.

Данные условия отправлены из Самарканда 11 мая 1868 года.

(подписано)

Генерал-адъютант фон Кауфман 1-й, генерал-губернатор Туркестана и командующий войсками Туркестанского военного округа.

Скреплено печатью эмира в городе Карши 18 июня 1868 года.

Приложение 2

Русско-хивинский мирный договор 1873 года

«Правительственный вестник» от 30 ноября/12 декабря 1873 года

1. Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур-хан признает себя покорным слугой императора всероссийского. Он отказывается от всяких непосредственных дружеских сношений с соседними владетелями и ханами и от заключений с ними каких-либо торговых и других договоров и без ведома и разрешения высшей русской власти в Средней Азии не предпринимает никаких военных действий против них.

2. [Статья 2 описывает прохождение русско-хивинской границы на востоке, севере и западе ханства.]

3. Весь правый берег Амударьи и прилегающие к нему земли, доныне считавшиеся хивинскими, отходят от хана во владение России со всеми проживающими и кочующими там народами. Участки земель на правом берегу, составляющие ныне собственность хана и жалованные им для пользования сановникам ханства, отходят вместе с тем в собственность русского правительства без всяких претензий со стороны прежних владельцев. Хану предоставляется вознаградить их убытки землями на левом берегу.

4. В случае если по высочайшей воле государя императора часть этого правого берега будет передана во владение бухарского эмира, то хивинский хан признает сего последнего законным владетелем этой части прежних своих владений и отказывается от всяких намерений восстановить там свою власть.

5. Русским пароходам и другим русским судам, как правительственным, так и частным, предоставляется свободное и исключительное плавание по Амударье. Этим правом могут пользоваться суда хивинские и бухарские не иначе как с особого разрешения высшей русской власти в Средней Азии.

6. В тех местах на левом берегу, где окажется необходимым и удобным, русские имеют право устраивать свои пристани. Ханское правительство отвечает за безопасность и сохранность этих пристаней. Утверждение выбранных мест для пристаней зависит от высшей русской власти в Средней Азии.

7. Независимо от этих пристаней, предоставляется русским право иметь на левом берегу Амударьи свои фактории для склада и хранения своих товаров. Под эти фактории в тех именно местах, где указано будет высшей русской властью в Средней Азии, ханское правительство обязуется отвести свободные от населения земли в достаточном количестве для пристаней и для постройки магазинов, помещений для служащих в фактории и имеющих дела с факторией, помещений под купеческие конторы и для устройства хозяйственных ферм. Эти фактории со всеми живущими в них людьми и сложенными в них товарами находятся под непосредственным покровительством ханского правительства, которое отвечает за сохранность и безопасность таковых.

8. Все вообще города и селения Хивинского ханства отныне открыты для русской торговли. Русские купцы и русские караваны могут свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством местных властей. За безопасность караванов и складов отвечает ханское правительство.

9. Русские купцы, торгующие в ханстве, освобождаются от платежа закята и всякого рода торговых повинностей, так точно, как хивинские купцы не платят с давних пор закята ни по пути через Казалинск, ни в Оренбурге, ни на пристанях Каспийского моря.

10. Русским купцам предоставляется право беспошлинного провоза своих товаров через хивинские владения во все соседние земли (беспошлинная транзитная торговля).

11. Русским купцам предоставляется право, если они пожелают, иметь своих агентов (караван-башей) для сношений с местными властями и для наблюдения за правильным ходом торговых дел.

12. Русским подданным предоставляется право иметь в ханстве недвижимое имущество. Оно облагается поземельною податью по соглашению с высшей русской властью в Средней Азии.

13. Торговые обязательства между русскими и хивинцами должны быть исполняемы свято и ненарушимо как с той, так и с другой стороны.

14. Жалобы и претензии русских подданных на хивинцев ханское правительство обязуется безотлагательно расследовать и, буде окажутся основательными, немедленно удовлетворять. В случае разбора претензий со стороны русских подданных и хивинских преимущество при уплате долгов отдается русским пред хивинцами.

15. Жалобы и претензии хивинцев на русских подданных, в том даже случае, если последние находятся внутри пределов ханства, передаются ближайшему русскому начальству на рассмотрение и удовлетворение.

16. Ханское правительство ни в коем случае не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного на то вида от русской власти, к какой бы национальности они не принадлежали. Если кто из преступников, русских подданных, будет скрываться от преследования законов в пределах ханства, правительство ханское обязывается изловить таковых и доставить ближайшему русскому начальству.

17. Объявление Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур-хана, обнародованное 12 июня, об освобождении всех невольников в ханстве и об уничтожении на вечные времена рабства и торга людьми остается в полной силе, и ханское правительство обязуется всеми зависящими от него мерами следить за строгим и добросовестным исполнением этого дела.

18. На Хивинское ханство налагается пени в размере 2 200 000 руб. для покрытия расходов русской казны на ведение последней войны, вызванной самим ханским правительством и хивинским народом.

Так как ханское правительство по недостаточности денег в стране и в особенности в руках правительства ее не в состоянии уплатить эту сумму в короткое время, то во внимание к этому затруднению предоставляется ему право уплачивать эту пени с рассрочкой и с расчетом процентов по 5 в год, с тем чтобы в первые два года в русскую казну вносилось по 100 000 руб.; в следующие за тем два года – по 125 000 руб.; в 1877 и 1878 гг. – по 150 000 руб.; затем два года – по 175 000 руб., а в 1881 г., т. е. через восемь лет, 200 000 руб. и, наконец, до окончательной расплаты не менее 200 000 руб. в год.

(подписано)

Туркестанским генерал-губернатором генерал-адъютантом фон Кауфманом 1-м.

Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур-хан подписал текст на турецком языке «по приложении своей печати… в присутствии туркестанского генерал-губернатора генерал-адъютанта фон Кауфмана 1-го, в 12-й день августа 1873 г.».

Приложение 3

Русско-бухарский договор о дружбе 1873 года

«Правительственный вестник» от 18 декабря/30 декабря 1873 года

1. [Первая статья касается русско-бухарских и бухарско-хивинских границ.]

2. С отделением правого берега Амударьи от Хивинского ханства все караванные дороги, ведущие из Бухары на север в русские владения, проходят через земли исключительно бухарские и русские. Безопасность караванного и торгового движения по этим дорогам будут блюсти оба правительства, русское и бухарское, каждое внутри своих пределов.

3. В той части реки Амударья, которая принадлежит бухарскому эмиру, предоставляется свободное плавание по реке, наравне с бухарскими судами, русским пароходам и другим русским судам как правительственным, так и частным.

4. В тех местах на бухарских берегах Амударьи, где окажется необходимым и удобным, русские имеют право устраивать свои пристани и склады для товаров. Наблюдение за безопасностью и сохранностью этих пристаней и складов берет на себя бухарское правительство. Утверждение выбранных мест для пристаней зависит от высшей русской власти в Средней Азии.

5. Все города и селения Бухарского ханства открыты для русской торговли. Русские купцы и русские караваны могут свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством местных властей. За безопасность русских караванов внутри бухарских пределов отвечает бухарское правительство.

6. Со всех без исключения товаров, принадлежащих русским купцам, идущим из русских пределов в Бухару или из Бухары в Россию, будет взиматься в Бухаре по два с половиной процента со стоимости товаров, подобно тому как и в Туркестанском крае взимается одна сороковая часть. Сверх этого закята не будут взиматься никакие посторонние, добавочные пошлины.

7. Русским купцам предоставляется право беспошлинного провоза своих товаров через бухарские владения во все соседние земли.

8. Русским купцам будет дозволено иметь в бухарских городах, где окажется необходимым, свои караван-сараи, в которых они могли бы складывать свои товары. Тем же правом будут пользоваться бухарские купцы в городах Туркестанского края.

9. Для наблюдения за правильным ходом торговли и за законным взиманием пошлины, а также и для сношений по купеческим делам с местными властями, предоставляется русским купцам право иметь во всех бухарских городах торговых агентов. Право это предоставляется и бухарским купцам в городах Туркестанского края.

10. Торговые обязательства между русскими и бухарцами должны быть исполняемы свято и ненарушимо как с той, так и с другой стороны. Бухарское правительство обещается следить за честным исполнением всяких торговых сделок и добросовестным ведением торговых дел вообще.

11. Русским подданным, наравне с подданными бухарскими, предоставляется право заниматься в бухарских владениях разными промыслами и ремеслами, допускаемыми шариатом, так точно, как это дозволено и бухарским подданным в русских владениях по отношению к промыслам и ремеслам, допускаемым русскими законами.

12. Русским подданным предоставляется право иметь в ханстве недвижимое имущество, т. е. покупать дома, сады и пашни. Имущество это облагается поземельной податью наравне с имуществом бухарских подданных. Тем же правом будут пользоваться и бухарские подданные в пределах Российской империи.

13. Русские подданные приезжают в бухарские владения с выданными им от русского начальства билетами на свободный проезд за границу; они имеют право свободно разъезжать по всему ханству и пользуются особенным покровительством бухарских властей.

14. Правительство бухарское ни в каком случае не принимает к себе разных выходцев из России, являющихся без дозволительного на то вида от русской власти, к какой бы национальности они ни принадлежали. Если кто из преступников, русских подданных, будет скрываться от преследования законов в пределах бухарских, то таковой изловится бухарскими властями и доставится ближайшему русскому начальству.

15. Дабы иметь непрерывное, непосредственное сношение с высшей русской властью в Средней Азии, эмир бухарский назначает из числа своих приближенных доверенное лицо постоянным посланцем и уполномоченным от себя в Ташкент. Этот уполномоченный будет жить в Ташкенте в эмирском доме и на счет эмира.

16. Русское правительство точно так же может иметь постоянного своего представителя в Бухаре при высокостепенном эмире. Уполномоченный русской власти в Бухаре, точно так же как и уполномоченный эмира в Ташкенте, будет жить в доме и на счет русского правительства.

17. В угоду государю императору всероссийскому и для вящей славы Его Императорского Величества высокостепенный эмир Сеид-Музафар постановил: отныне в пределах бухарских прекращается на вечные времена постыдный торг людьми, противный законам человеколюбия. Согласно с этим постановлением Сеид-Музафар ныне же рассылает ко всем своим бекам строжайшее в этом смысле предписание; в пограничные же города бухарские, куда привозятся из соседних стран невольники для продажи бухарским подданным, пошлется, кроме помянутого предписания о прекращении торга невольниками, еще и повеление о том, что если, вопреки приказанию эмира, будут туда привозиться невольники, то таковых отобрать от хозяев и немедленно освободить.

18. Его высокостепенство Сеид-Музафар, от искренней души желая развить и упрочить дружеские и соседские отношения, существующие для блага Бухары уже пять лет, принимает к руководству вышеизложенные 17 статей, составляющие новый договор о дружбе России с Бухарой.

Договор о том написан на двух языках, на русском и на туркском. В знак утверждения этого договора и принятия его к руководству для себя и для преемников своих, эмир Сеид-Музафар приложил свою печать в Шааре в 28-й день сентября 1873 г. месяца Шагбена в 19-й день 1290 г. Договор сей мной принят к руководству при будущих сношениях России с Бухарой и утверждается подписью моей с приложением печати. Город Ташкент, в 17-й день октября 1873 года.

Туркестанский генерал-губернатор, генерал-адъютант фон Кауфман.

Примечания

1

Обязательное условие (лат.).

2

Образ жизни (ушт.).

Content

Сеймур Беккер
Россия в Центральной Азии. Бухарский эмират и Хивинское ханство при власти императоров и большевиков. 1865—1924

Введение

Часть первая Русское завоевание

Глава 1 Ситуация в Центральной Азии

Центральная Азия до завоевания Россией

Краткое описание Бухары и Хивы

Россия и Центральная Азия к 1853 г

В преддверии завоевания, 1853–1864 гг

Экономические причины завоевания

Глава 2 Покорение Бухары

Проблема Ташкента

Разрыв с Бухарой

Первая бухарская кампания, 1866 г

Проект договора 1867 г

Вторая бухарская кампания, 1868 г

Договор 1868 г

Глава 3 Укрепление позиций России в Бухаре

Русско-бухарские противоречия, 1868–1870 гг

Русско-бухарское урегулирование, 1870–1872 гг

Вопрос о заключении нового договора

Англо-русские переговоры, 1869–1873 гг

Глава 4 Покорение Хивы и договоры 1873 года

Установление отношения с Хивой, 1867–1872 гг

Покорение Хивы

Русско-хивинский договор

Русско-бухарский договор

Часть вторая Период небрежения

Глава 5 Стабилизация в Хиве и экспансия Бухары

Хивинская проблема, 1873–1877 гг

Русско-бухарские взаимоотношения, 1873–1875 гг

Завоевание Бухарой Каратегина и Дарваза

Исследование русскими Хивы и Бухары, 1873–1883 гг

Глава 6 Англо-русские отношения и усмирение туркмен

Афганистан, 1875–1880 гг

Мерв, 1881–1884 гг

Шугнан и Рушан, 1883–1884 гг

Глава 7 Конец эпохи

Россия и Бухара, 1880–1884 гг

Отношение местных режимов к России

Влияние Запада в Бухаре и Хиве, 1885 г

Часть третья Русское присутствие

Глава 8 Изменение русско-бухарских отношений

Центральноазиатская железная дорога

Воцарение Абдул-Ахада

Русские политические агентства

Англо-русские трения и граница по Амударье, 1885–1888 гг

Русские поселения

Русская юрисдикция и экстерриториальность

Глава 9 Окончательное оформление протектората: Россия и Бухара

Амударьинская граница и русско-бухарские отношения, 1890–1895 гг

Соглашение о границе на Памире

Монетарный контроль

Коммуникации и общественные работы

Бухарские евреи

Глава 10 Экономическое развитие

Традиционная экономика протекторатов

Русско-бухарская торговля

Торговля Бухары с другими странами

Русско-хивинская торговля

Роль хлопка в сельском хозяйстве и торговле

Развитие промышленности

Русский капитал в Бухаре

Железнодорожные проекты

Глава 11 Бухара между двух миров

Влияние Запада

Роль эмира

Правление эмира и необходимость реформ

Истоки местного реформаторского движения

Бухарские джадиды

Глава 12 Невмешательство под угрозой: Россия и Бухара

Русские критики

Проблема Западного Памира, 1896–1905 гг

Беспорядки в январе 1910 г

Переоценка русской политики, 1909–1914 гг

Глава 13 Отказ от невмешательства: Россия и Хива

Хива, 1885–1912 гг

Туркменское восстание 1912–1913 гг

Туркменское восстание 1915 г

Туркменское восстание 1916 г. и русско-хивинское соглашение

Часть четвертая Революция

Глава 14 Временное правительство и протектораты

Февральская революция и Центральная Азия

Манифест эмира

Последствия манифеста

Хива в 1917 г

Глава 15 Большевистская революция и независимость ханств

Национальная политика большевиков до Октября

Бухара и Октябрьская революция

Кампания Колесова

Хива и Октябрьская революция

Глава 16 Гражданская война и второе русское завоевание

Военная ситуация и русско-бухарские отношения, 1918–1919 гг

Политическая и экономическая ситуация в Бухаре

Хива под властью Джунаид-хана

Свержение Джунаид-хана

Свержение эмира Алима

Глава 17 Бухара и Хива – сателлиты Советов

Политика Советов и структура зависимости

Закат младохивинцев и младобухарцев, 1920–1921 гг

Конец и начало

Приложения

Приложение 1 Русско-бухарская коммерческая конвенция 1868 года

Приложение 2 Русско-хивинский мирный договор 1873 года

Приложение 3 Русско-бухарский договор о дружбе 1873 года

Примечания