Петр Боткин

Картинки дипломатической жизни. Воспоминания сотрудника миссии Российской империи в Вашингтоне, Брюсселе и Лондоне

© «Центрполиграф», 2024

Вместо предисловия

С тех пор, что я себя помню, передо мною встают образы писателей, художников, музыкантов, артистов и ученых.

Я еще не умел ни писать, ни читать, когда сидел на коленях И.С. Тургенева и слушал, ничего не понимая, как Некрасов читал в кабинете моего отца свои последние стихотворения. Ребенком я видел так называемых людей 60-х годов. Они разделялись на два лагеря – славянофилов и западников. Во главе славянофилов стоял Самарин, западниками были Грановский, Герцен, Тургенев, Василий Петрович Боткин, Белинский и многие другие. Когда В.П. Боткин, старший брат моего отца, скончался, его приятели перенеслись в наш дом. Отец мой, тогда еще совсем молодой профессор Медицинской академии, был душой целой плеяды молодых русских ученых, которые собирались у него по субботам, вечером, и засиживались до поздней ночи. Поэты, музыканты, композиторы, драматурги и романисты смешивались на этих вечерах с докторами, химиками, физиологами и математиками, и все вместе за большим овальным столом представляли собой в высшей степени своеобразное сборище.

– Как это так произошло, – спрашивали моего отца, – что ваш приятель профессор химии Бородин сделался знаменитостью как композитор, заслуженный профессор зоологии Вагнер написал прелестные фантастические сказки для детей, а Цезарь Кюи, читающий фортификацию в Михайловской артиллерийской академии, сочиняет романсы?

– Все это результаты субботних вечеров, – шутил мой отец. – Когда музыканты, литераторы и ученые садятся за один и тот же стол и пьют чай из того же самовара, происходят метаморфозы – ученые становятся артистами и наоборот.

Отец мой сам был большим любителем музыки и играл на виолончели. Будучи чрезвычайно занятым человеком, он не мог отдавать музыке много времени, и потому техника его страдала, но музыкальное чутье было так развито, что он мог на своих вечерах участвовать в квартетах, не отставая от больших артистов.

Я слышал Антона Рубинштейна прежде, нежели мог оценить полностью его громадный талант, но помню, с каким благоговением внимали игре его все наши гости; я вижу, как теперь, перед собой Рубинштейна, вдохновенного за роялем, с головой, напоминающей Бетховена, потрясающего длинными прядями черных волос, причем он слегка рычал, как большая сенбернарская собака, ударяя по клавишам мощные аккорды. Он обливался потом после всякого большого музыкального произведения, как, например, Венгерская рапсодия Листа, и группа дам, всегда следовавшая за ним, набрасывалась на него, ревниво сохраняя за собой прерогативы ухода за музыкальным гением. Знаменитая Лавровская пела у нас, Стрепетова декламировала, виолончелист Давыдов услаждал своим удивительным смычком, скромный и застенчивый Балакирев был нашим учителем музыки… все они были частыми посетителями субботних вечеров. Мой отец обладал необыкновенной притягательной силой. Всегда приветливый, радушный, он влиял на здоровых, как и на больных, чарующим образом, чем и объясняется, что на его субботний «огонек» стекалось все, что было в то время в Петербурге выдающегося. В атмосфере царила какая-то доброжелательная непринужденность, всем было уютно, приятно, весело… Артисты брались за свои инструменты не потому, что их просили играть, а потому, что им самим хотелось дать удовольствие собравшимся вокруг длинного стола гостям.

Я помню живописную лохматую голову профессора Менделеева, и добродушный смех закадычного друга отца моего знаменитого физиолога профессора Сеченова, и грозный кашель Салтыкова (Щедрина), и громкий голос Лихачева (городского головы Петербурга), и остроты адвоката Унковского, и рассказы Горбунова…

Когда Иван Федорович Горбунов был особенно в ударе, он изображал старого отставного генерала, недовольного современными порядками. Горбунов усаживался у самовара, пил красное вино и решительно на все и на всех брюзжал и ворчал. Особенно доставалось молодому инженеру, Виктору Александровичу Крылову, младшему брату моей матери. Крылов неожиданно выступил в качестве драматурга. Его пьесы с большим успехом шли в то время на Александрийской сцене, и тот же Горбунов в них играл.

– Ваше превосходительство, – спрашивал «генерала» Горбунова мой отец, – что вы скажете про новую пьесу Виктора Крылова «По духовному завещанию»?

– Черт знает до чего мы дожили, – ворчал генерал, – инженер-молокосос полез на императорскую сцену дурь разводить и дураков плодить… Я бы этого мальчишку под арест посадил и дал бы ему в руки, вместо пера, циркуль… пиши потом пьесы а-ля Сарду… корчи из себя Викториена… нам Сарды не нужны… – И генерал воспламенялся по мере того, как осушал один стакан за другим, а все вокруг, и в том числе мой дядя Виктор Крылов, хохотали до упаду.

Иногда к нам наезжал из Москвы поэт Фет. Настоящее имя его было Шеншин, помещик Афанасий Афанасиевич Шеншин, бывший некогда уланом. Женившись на сестре моего отца Марии Петровне Боткиной, Шеншин вышел в отставку и зажил в Москве, а лето проводил в своем имении, Воробьевке, рядом с Тургеневым, с которым, как и с графом Л. Толстым, находился в тесной дружбе до конца. Шеншины не любили Петербурга, приезжали только по делам, останавливались у нас и уезжали как только могли. Приезд их сопровождался целым караваном деревенских лакомств – особенная домашняя яблочная пастила, варения, наливки и т. и. Мы называли Шеншиных «старосветскими помещиками» или «соседями Лариных» – уж больно они напоминали нам эпоху Евгения Онегина. Жили они в своей Воробьевке действительно так, как должны были жить в то благодатное время соседи Лариных, а в Москве дом Шеншиных напоминал мне дом Фамусова из «Горя от ума».

Однажды Афанасий Афанасиевич приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.

– Эти сапоги, – говорил он, – были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил, и вот теперь ношу – от этого цена их только увеличится.

Писатель Д.В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:

– Афанасий Афанасиевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить – от этого цена еще, быть может, поднимется…

Раздалось рыкание потревоженного льва. То был Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который чертыхался и отплевывался.

– Тьфу ты, господи, – ворчал он, – недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «Сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», – вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.

Я помню эту сцену, как сейчас.

Сколько раз я видел моего отца от души смеющимся в кругу своих друзей над чьей-нибудь шуткой или удачным словцом. Когда я подрос, он мне говаривал: «Запиши, Петушок, эту прелесть, а то ведь пропадет, забудется…» – и я записывал, но все мои тетрадки, как и все, что у меня было в России, унесено безвозвратно болыневицким ураганом. Трудно теперь по памяти восстанавливать эпизоды повседневной жизни добрых 50 лет тому назад.

Я не помню, когда начал писать. Я писал ребенком, мальчиком, юношей – я писал бессознательно, писал потому, что вокруг меня все писали, и я думал, что иначе и быть не может, что всем на роду написано писать, но первыми проблесками литературного образования я обязан Фету, моему дяде Афанасию Афанасиевичу Шеншину.

В один из его приездов в Петербург Шеншин заговорил как-то о молодежи, которая теряет много ценного времени на писание.

– Пишут, пишут, – ворчал он, – а зачем они пишут? Всякий, кто может держать перо в руках, воображает себя писателем. Гимназист, как и студент, берется за все, думает, что романы писать – это все равно что грядки копать в огороде… Скольких молодых людей я уже обдал ушатом холодной воды, сказав, что их поэмы, драмы, стансы не стоят выеденного яйца… А с них словно с гуся вода… Ничего не действует, продолжают валять, не унывая… Мне не бумагу жалко, а их самих. Ведь времени-то сколько загублено, и как бы они могли это же время употребить себе на пользу и на радость… Так нет же, не слушают старика. Ведь из тысячи только один пробьется, но каждый хочет думать, что он-то и есть этот тысячный. Ни время, ни неудачи, ни горькие разочарования его в этом не разубедят… просто болезнь какая-то, и ничего-то против нее не поделаешь…

Я, конечно, и не претендовал быть писателем, но я тоже, как многие гимназисты старшего возраста, испытывал потребность строчить, и мне страшно хотелось знать, что скажет Фет про мое «маранье», как он выражался. Я решился предложить подвергнуть себя испытанию.

– С большим удовольствием, – согласился Афанасий Афанасиевич, – скажу тебе откровенно мое мнение. Садись и напиши что-нибудь коротко, все равно что, какой-нибудь пустяк, что-нибудь, что ты видел вчера или сегодня, но, как написать, я тебе не скажу – сам должен знать. Сюжет мне безразличен, но я по манере передавать мысль смогу угадать беллетриста.

У меня еще сохранились в старой папке два листа, на которых я в этот вечер нацарапал «Городское происшествие».

Привожу рассказ в том виде, как он был представлен на суд грозного Фета.

ГОРОДСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Картинка уличной жизни Петербурга

В Петербурге. Чудный весенний день. Лед прошел, но сирень еще не расцвела в садах. Воздух свеж, но солнце уже греет, и так светло, прозрачно, легко и весело кругом, а между тем… с Николаевского моста среди бела дня бросился в воду человек.

Две проезжавшие в пролетке дамы взвизгнули и участливо обернулись; несколько человек подбежали к перилам и с любопытством и вниманием устремили взоры вниз. На Неве видны были только расходящиеся круги и в центре их фетровая шляпа.

– Что случилось?

– Бросился… один… вон и шляпа евонная…

– Ах!..

– Неизвестно, кто такой, – раздается дребезжащий женский голос, – порядочный или простой?

В это время из воды показывается человеческая голова. Утопающий барахтается на поверхности.

– Во, во, во… вот он, – обрадовались на мосту.

– Не принимают, знать, там, – замечает мужичок, – вот его назад и выперло.

– Что ж его не спасают? – заговорил авторитетным тоном господин в цилиндре. – Скорей бросайте ему буек, веревку, – командует он кому-то в пространство. – А где городовой?..

Тем временем утопающий, взмахнув в последний раз руками, исчезает под водой.

– Ах!..

– Да где же городовой?

В публике оглядываются… А толпа на мосту становилась все гуще и гуще. Тут стоял и мальчишка – продавец шведских спичек, и мальчишка – продавец бумаги и конвертов и несколько мальчишек без спичек и конвертов, и чуйка, и картуз, и дебелая кормилица в красном бурнусе и кокошнике с лентами, которую в солнечные дни водят по набережной, и нянька с ребенком, и разносчик с лотком на голове…

– Да городовой-то где? – раздается опять авторитетный голос.

– Пришел, пришел…

Кто-то с портфелью под мышкой, проезжая по мосту, останавливает извозчика. С деловым видом господин в золотых очках старается рассмотреть:

– В чем дело?.. Упал кто?..

– Нет… а только вот человек бросился…

– Что же… вытащили?

– Нет… ушел.

Господин с портфелью под мышкой и в золотых очках с тем же деловым видом посмотрел на часы, толкнул извозчика и поехал дальше.

Прошло еще немного времени, как из-под моста показывается барка. Два мужика при помощи длинных шестов медленно двигали огромным баркасом с дровами.

– Эй, вот сюда, ребята, – кричат сверху, – скорей…

Барка подплывает к месту происшествия.

Несколько голосов сверху закричало «здесь, здесь», особенной пронзительностью отличался голос курсистки, которая, перегнувшись через перила, энергично мотала остриженной головой.

– Нет, уж теперь, пожалуй, поздно, – заметил кто-то в толпе.

– Именно, что так, а вот когда он выплыл, ему веревочку протянуть или буечек выбросить…

Мужики на баркасе методично опускают и вынимают из воды свои длинные палки, смотрят вверх, что-то кричат, им что-то отвечают… наконец, они вылавливают шляпу утопленника, встряхивают ее, осматривают…

– Нет, им не достать… не достать… а вот водолаза бы…

– Нет, да и для водолаза поздно.

Одна баба заохала, другая стала причитать: «Ох ты бедненький, ты… и чтой ты, прости господи, греха не убоялся ты… бедненький… Господи, помилуй»…

– Что это народ смотрит?

– Человек, говорят, утонул…

– Я-то с Васильевского острова шел… смотрю на мост, человек через решетку лезет… да так прямо… бух, а его, голубчика, еще перевернуло в воздухе, пока летел, и так головой в воду… крышка.

– Это ужасно! Ну как это, право, сколько раз такие случаи бывают и не заведут всего, что нужно… Ну где, в самом деле, спасательная лодка?.. Где? Ведь есть же речная полиция, которую для этого и держат…

– Удивительно, как это возможно среди бела дня на глазах у публики…

– Господа, – раздается протяжный, звучный и внушительный голос околоточного, – разойдитесь, что смотреть, разойдитесь.

В толпе бессмысленно озираются, сторонятся, кое-кто отходит, оглядываясь назад.

– Нет, а вот я помню, как с Тучкова моста…

– Господа, разойдитесь, пожалуйста.

Понемногу все расходятся. На месте происшествия остаются только два городовых да околоточный. Последний что-то записывает тупым карандашом в засаленную тетрадь. На следующий день его работа появилась в «Полицейских ведомостях»:

«Сегодня, 1 апреля, в двенадцатом часу дня, неизвестный лишил себя жизни и, несмотря на немедленно оказанную помощь находящихся в барке крестьян Ивана Кондратьева и Семена Петрова, вытащен не был. Самоубийца средних лет, одет был в гороховое пальто и темно-серую фетровую шляпу».

Столичные газеты перепечатали мелким шрифтом это известие в отделе «городские происшествия».

Глаза читателей лишь скользнули по этому отделу неинтересных происшествий… Да оно и понятно. Настали чудные весенние дни. Сирень в садах стала распускаться, с взморья дул приятный бодрящий ветерок, и так было светло, легко и весело кругом…

Фет читал мою рукопись долго и внимательно. По окончании он взглянул на меня. Но уже по тому, как на меня посмотрел, я понял, что он остался доволен моим рассказом.

Афанасий Афанасиевич не был тароват на ласки, я поэтому очень оценил, когда он потрепал меня по плечу и произнес свой вердикт: «Тебе скажу – пиши, дружок, пиши и пиши. Обладаешь данными для беллетриста».

Но беллетристом я не сделался.

По окончании курса наук в Петербургском университете я поступил в Министерство иностранных дел.

На службе я писал. Писал много. Сначала отношения, отчеты, протоколы, статьи для газет, затем донесения, депеши, записки, «отдельные мнения»… чего только я не писал на своем веку… Все это потонуло в архивах министерских и теперь, должно быть, окончательно сгинуло в общем крушении России.

От развала уцелели у меня брошюры по специальным вопросам, коими мне довелось заниматься, и несколько тетрадок со спешно набросанными эскизами, картинками из жизни, промелькнувшей перед моими глазами.

Предлагаемое издание относится к первым шагам моей службы и заключает в себе впечатления от Америки того времени.

Центральное ведомство

Поступить на службу в Министерство иностранных дел простому смертному не так-то легко.

Я воображал, что всякий молодой человек с дипломом высшего образования и более или менее специально подготовленный для службы по ведомству иностранных дел будет принят с удовольствием.

Я ошибался. Мне пришлось в этом убедиться при первом знакомстве с главарями этого учреждения.

Министерству, в сущности, ни до меня, ни до моих дипломов ровно никакого дела нет; в услугах моих оно вовсе не нуждается, знать меня не знает и знать не хочет.

Беспрепятственный доступ в министерство открыт лицеистам. Молодые люди из этого привилегированного учебного заведения прямо со школьной скамьи переходят в министерство, как из одной комнаты в другую. Это их право. Для остальных никаких определенных правил не имеется. Принимают кого хотят. Образовательный ценз в расчет не идет. В министерство поступают недоросли, не окончившие – а то и не начинавшие – никакого учебного заведения.

Какой-то критерий все же существует, в силу которого одни любы, а другие не любы. Одни жданные и желанные, а другие – непрошеные гости.

Я, очевидно, принадлежу к последней категории.

– У меня нет свободных стульев, – сказал мне министр, – очень сожалею… Приходите осенью, – добавил Н.К. Гире, любезно меня выпроваживая…

Я пришел. На лицах моих будущих начальников я прочел: «Что ты к нам пристаешь? Мы тебе сказали „приходите осенью“, чтобы от тебя отделаться любезной фразой, а ты, наивный глупец, вообразил, что мы тебя в самом деле поджидаем».

Быть может, я читал неверно на восковых физиономиях сановников Министерства иностранных дел, но, судя по кислому виду цербера, отворившего мне дверь в это святилище, я должен был понять, что я сюда не зван.

Для того чтобы быть зачисленным в качестве «сверхштатного причисленного» к одному из департаментов, нужно пройти еще через одно испытание: дается разобрать объемистое «дело» и предлагается составить письменное «резюме» дела. Полагаю, что это делается для того, чтобы убедиться в том, грамотен ли поступающий на службу чиновник. После этой формальности остается еще выждать появления циркуляра министерства.

Как только вышел приказ о моем назначении, следуя установившемуся обычаю, я облекся в вицмундир, «расписался» у министра и обошел всех начальников. Каждый из них говорил мне приблизительно одно и то же: «очень рад»… «садитесь»… и затем через две минуты вставал и отпускал меня. Одни произносили это ласковее, другие посуше, но в общем я вынес впечатление, что, принимая меня, начальники исполняют скучную служебную формальность и рады отбыть ее поскорее. Только один обратился ко мне с вопросом: «Хороший ли у вас почерк?»

В первую минуту я подумал, что сановник шутит, но восковая физиономия его не дрогнула. Он смотрел на меня совершенно серьезно своими бледными оловянными глазами.

– Разборчивый почерк, ваше превосходительство, – ответил я, сохраняя тот же серьезно-деловой вид.

Итак, я был причислен к Азиатскому департаменту.

Две залы со шкафами, столами, бумагами и чиновниками. В одной из зал помещается Ближний Восток, то есть Балканский полуостров, в другой, которая поменьше, – весь Дальний Восток, то есть Персия, Китай, Япония и пр.

Я попал в первую залу; точнее выражаясь, я нахожусь в Турецком столе. У меня есть начальник, он называется «делопроизводитель» VIII класса, над ним есть еще начальник – делопроизводитель VII класса. Все они подчинены делопроизводителю VI класса, который вместе с тем начальник всей залы. Он сидит по средине залы за маленьким столом и управляет всеми нами. Его называют начальником отделения. В следующей зале имеется такой же начальник отделения. Они переговариваются между собой, как капитаны двух кораблей одной и той же компании. А мы все, маленькие чиновники, составляем экипаж этих кораблей, только вместо палубы у нас столы, вместо парусов – бумаги, вместо канатов – перья в руках… Мы сидим за столами, пишем, курим и разговариваем. Разговариваем больше, нежели курим, курим больше, нежели пишем, а корабль тем временем плывет, медленно подвигаясь в неведомое мне пространство…

Описанными двумя залами не заканчивается весь Азиатский департамент. По другую сторону коридора, этой важной артерии министерства, в маленькой комнате, выходящей на двор, сидит какое-то допотопное животное. Его называют вице-директором департамента. Мелкие чиновники не имеют с ним никакого прямого общения, и вообще он редко появляется в нашей зале, но его можно видеть, проходя по коридору, в открытую дверь его клетки. Говорят, он большой работник. Охотно этому верю, потому что он всегда тут, в своей берлоге, сидит, наклонившись грузной, бесформенной массой над письменным столом, и копошится в бумагах…

Кроме вице-директора есть еще директор или, как его называют, начальник департамента. Это совсем важная птица. У него – большой кабинет и приемная. К нему ходят всевозможные посетители, начиная с иностранных послов, посланников и элегантных дам и кончая черногорскими выходцами и сербскими студентами.

Когда начальник департамента приходит в министерство, на пороге нашей залы появляется курьер и произносит магическое слово: «пришел». Тотчас же оба начальника наших двух зал вскакивают и с деловым и озабоченным видом направляются в кабинет начальника. Они несут ему бумаги для подписи, бумаги, которые мы накануне написали, переписали, записали в журнал и занесли в архив…

«Прошла бумага» или «не прошла» – вот термины, которые понятны всякому чиновнику. «Прошла» – значит, бумага была подписана начальством, «не прошла» – значит, бумагу снова придется переписать – иногда из-за одного слова.

Я не скоро уразумел смысл официальной переписки и познал все чары бюрократического слога. Мне долго представлялось непонятным, почему административному механизму нужна такая масса бумаг. По разным пустяшным делам один департамент сносится с другим «отношениями», одно отделение переписывается с другим, один стол пишет другому столу… уже не говоря о том, что официальная переписка обставлена довольно сложной процедурой и неизбежной потерей времени. Каждая бумага имеет свой черновик, черновик переписывается, заносится в журнал, номеруется и остается в деле, а переписанная бумага сдается к подписи и затем уж поступает в экспедицию для запечатания и отправки по назначению.

К чему такая волокита, излишняя трата труда, расход на бумагу и прочее? Казалось бы, так просто по некоторым делам обмениваться устными сообщениями, по другим – заменить старый порядок непосредственной передачей чиновниками тех или иных сведений в форме кратких записок.

Я как-то решился высказать мои соображения по этому предмету одному испытанному бюрократу.

– Вы это что? – произнес он, взглянув на меня с недоумением. – Сокращать переписку вздумали… а потом вам понадобится, чего доброго, еще упразднить департамент?.. Потрясаете основы нашей государственности, милостивый государь мой… революционер! – добавил он полушутя-полусерьезно.

После этого я больше этот вопрос не затрагивал.

Рядом с официальной стороной, то есть с тем, что на чиновничьем языке именуется «присутственным местом», протекала довольно оживленная жизнь министерства в коридорах, на лестницах, в чайных и приемных комнатах.

Темная лестница, темные, грязные коридоры, заставленные шкафами, серые каменные плиты… кажется, не очень заманчивое зрелище, а какое движение по ним, какое разнообразие типов, национальностей, стекающихся сюда со всех концов света. Всякий, имеющий какое-либо касательство к Министерству иностранных дел, допускается в коридоры и может по ним беспрепятственно разгуливать в присутственные часы. Министерские коридоры – нечто среднее между клубом и театральным фойе.

Известно, что все новости исходят из темных углов коридоров, откуда они проникают в чайные комнаты и потом уже распространяются по городу. Как рождаются слухи, никто не знает, никто за них не отвечает, но все их передают из уст в уста, добавляя и искажая новость по усмотрению.

Министерство иностранных дел расположено в трех этажах громадного казенного здания, построенного полукругом на площади перед Зимним дворцом. Выезжая из-под арки с Морской, извозчику нужно сказать: «Второй подъезд направо».

Маленькое крыльцо, низенькая передняя, заставленная вешалками, в глубине – лестница. Сколько раз, поднимаясь по этой лестнице, мне припоминались предсмертные слова Гёте: «mehr Licht». «Больше свету» – как эти слова применимы не только к министерской лестнице, но и ко всему министерству!

В каждом этаже, кроме коридоров, есть еще одно сборное место для господ чиновников – чайная комната. Это учреждение более замкнутое, нежели коридоры. Посторонние туда не вхожи. В чайной собираются чиновники одного и того же департамента. Там стоит неиссякаемый самовар, и вокруг него бьет ключом министерская жизнь. Чай пьют все, от мала до велика. Департаменты пустеют в чайное время. Те, кто заняты какой-либо спешной работой, посылают курьера за стаканом чая и выпивают его, не отрываясь от стола.

Кроме чайного хозяйства, в каждом департаменте и в каждой канцелярии есть еще «чай у министра».

Если вы зайдете в министерство после четырех часов и пожелаете видеть одного из начальников этого учреждения, курьер вам неизменно ответит: «Придется подождать, они у министра чай пьют».

К чаю у министра собираются лишь высшие сановники, так сказать, сливки нашего ведомства. Что там творится, нам, мелким чиновникам, неизвестно. Мы только можем судить, в каком настроении вернулся после чаепития у министра наш начальник. В хорошем – подписывает наши бумаги, едва читая, только понюхав их; в дурном – летят бумаги обратно для переписки.

Иногда, как крохи с чайного стола министра, нам передают новости: «Такой-то посланник при смерти. На его место будет назначен Петров. Это ему уже давно обещано. А на место Петрова – представьте себе – Иванов, но вы не угадаете, кто получает место Иванова? Подумайте только – Сидоров. Сидоров. Да!.. Вот счастливец, но это черт знает что такое… такая несправедливость»…

Случается, что этот Сидоров находится тут же в коридорах и те самые, которые считали назначение «чертовски несправедливым», через минуту подносили «счастливцу» добрую весть, дружески пожимая ему руку. Сидоров, обыкновенно, отбояривался от этих поздравлений. «Перестаньте, господа, – говорил он, – здесь нет доли правды, пустой слух, уверяю вас… Я об этом в первый раз слышу».

Никто ему не верит, и каждый в душе думает: «Так я тебе и поверю, что ты ничего об этом не знаешь… Сам себе это устроил, интриган».

Справедливость требует отметить, что не всегда распространяемые в коридорах слухи о назначениях Петрова, Иванова, Сидорова отвечают действительности, но это не мешает возникновению новых слухов о новых переменах в составе министерства. Слухи эти всегда с жадностью подхватываются, разносятся по городу с быстротою ветра и неизменно производят волнение в том мире, который в газетах называется «дипломатическими сферами».

Чиновник Министерства иностранных дел не считается настоящим дипломатическим чиновником, пока он не сдаст дипломатический экзамен. Только после этого испытания чиновник, так сказать, достигает своего служебного совершеннолетия и становится полноправным.

Дипломатический экзамен был установлен еще во времена князя Горчакова.

Злые языки утверждают, что эта форма ценза была изобретена для молодых людей с «домашним образованием», ибо – как я уже говорил – в наше ведомство принимаются недоросли, не прошедшие никакой школы. Для них, как и для тех, кто их определил в Министерство иностранных дел, дипломатический экзамен является в некотором роде оправдательным документом для дальнейшего движения по службе.

Экзамен этот по программе своей немудреный, но на самом деле он довольно коварный. Его коварство заключается в том, что, хотя он обставляется очень торжественно, в действительности представляет собой пустую комедию. На этих экзаменах проваливаются те, кого почему-либо хотят провалить, и, наоборот, экзамен выдерживают молодые люди, не сумевшие ответить ни на один из предложенных им вопросов.

Много анекдотов сложилось о дипломатических экзаменах, и каждый новый экзамен дает обильную пищу коридорным краснобаям.

Я нашел, что обстановка экзамена несколько театральная. На застенчивого она должна производить впечатление. Экзаменующегося вводят в кабинет товарища министра, где за большим столом сидят сановники в вицмундирах со звездами. Это – экзаменационная комиссия.

Когда я сидел перед этим блестящим ареопагом, мне было как-то совестно смотреть на сановников. Я боялся, что они прочтут на моем лице то, что я о них думал. Не знаю, кто перед кем дурака ломал – я ли перед сановниками, или сановники передо мною, – во всяком случае, экзамен мой не долго длился. Я был отпущен с комплиментами. «Благодарю вас, – сказал мне мой главный начальник, – вы блестяще поддержали традиции Азиатского департамента».

На следующий день я поставил большой пирог в чайную департамента. Это тоже наша традиция. После экзаменов, как и после назначений, пасхальных наград и т. и., нужно заказать пирог у Берена и послать его в чайную. Именинники тоже поставляют пироги, проигранное пари зачастую заканчивается пирогом, так что редкая неделя проходит у нас без угощения.

Летом мой департамент принимает более симпатичный облик.

Во-первых, открывается дверь на балкон, и в затхлую атмосферу, насыщенную бюрократическими микробами, врывается струя свежего воздуха. Во-вторых, летом департамент пустеет, большая часть чиновников разъезжается – кто в отпуск, кто в деревню, кто на дачу. Начальства не видать. Курьеры с важным видом развозят наши бумаги по загородным резиденциям начальников. В городе остаются лишь рабочие руки.

Как это ни кажется парадоксально, но работа летом идет как-то скорее, нежели зимой, когда мы в полном составе. Общая судьба и работа сближают остающихся летом чиновников. Они больше видятся между собой, зачастую проводят вместе вечера в опустевшем городе и от времени до времени собираются друг у друга «повинтить».

Летом точно спадает всякая бюрократическая маска, дышится привольнее, и сами чиновники становятся людьми со всеми человеческими качествами, слабостями и недостатками.

Поступая в министерство, я воображал, что министерство представляет собой нечто единое, крепко сплоченное. Министр иностранных дел рисовался мне как капельмейстер, управляющий стройным оркестром.

Не тут-то было.

Если можно министерство уподобить оркестру, то нельзя сказать, чтобы среди музыкантов царила гармония.

Во-первых, дирижера в сущности нет. Министра мы никогда не видим. Он где-то там, за закрытыми дверями, охраняемый министерскими собаками – курьерами. К нему имеют доступ лишь наибольшие нашего ведомства, а с наибольшими у нас, маленьких чиновников, тоже мало общения. Во-вторых, общественное положение и интересы наших чиновников до такой степени разнородны, что трудно было бы заставить их петь в унисон. Каждый департамент живет более или менее своей жизнью и имеет мало касательства с прочими частями министерства. Редко министерство бывает в полном сборе. Раз в году у министра «раут», на который приглашаются «чины ведомства», но на этих светских собраниях большинство чиновников министерства играет роль толпы на театральных сценах.

Они более или менее стушевываются перед прочими приглашенными, имея лишь декоративное значение, как казенная мебель в министерских палатах.

Кроме раута у министра, министерская «семья» собирается еще на так называемые «казенные» панихиды. Когда умирает за границей один из наших представителей, в министерской церкви заказывается панихида. Чиновники приходят в вицмундирах, старшие становятся впереди и принимают грустно-сосредоточенный вид. Остальные располагаются сзади, как попало. Все имеют вид, что исполняют служебную обязанность, но мало кому какое дело до почившего. В задних рядах идет шепотом разговор: «Кто бы сказал? Разве он был болен?.. Я ничего не знал… говорят, его уже давно считали отпетым… слышали, кого на его место прочат?., да нет, вы шутите… не может быть… уверяю вас… да ведь ему давно это обещано»…

Я не знаю ничего более леденящего, чем «казенные» панихиды. От них веет холодом, как от каменных плит министерских коридоров…

Трудно дать характеристику нашего чиновного состава – уж больно элементы разнообразные. Есть чиновники дельные и способные, а есть и никуда не годные, есть работящие и ничего не делающие, есть бедные, есть и богатые, есть образованные, а есть и круглые невежды.

Вообще говоря, чиновников можно разделить на две группы: на сынов и пасынков. Одним легко живется на службе, другим туго приходится. Одним бабушка ворожит, другие – в поте лица пробивают себе дорогу и далеко не всегда успевают.

Почему одни чиновники – сыны, а другие – пасынки, я не сумею сказать. Предпочтение, оказываемое начальством одним перед другими, сказывается преимущественно в движении по службе чиновников.

Строго говоря, существует принцип старшинства, и его как будто старается придерживаться наше начальство, за исключением тех случаев, где «интересы службы» требуют отступления. Кроме «интереса службы», указывают и на посторонние влияния, нарушающие нормальный ход службы.

Я знаю, что многих коробит предпочтение, оказываемое одним перед другими, но служба наша такова, что действительно нельзя не считаться с личным и специальным характером ее в щекотливом вопросе о назначениях чиновников, в особенности на заграничные посты. Весь вопрос сводится к тому, чем именно руководится начальство в выборе чиновников для назначения на тот или другой пост?

Сдается мне, что здесь переход от мудрого разумения к беззастенчивому произволу весьма легок. Другими словами, над соображениями делового характера зачастую берет верх фаворитизм и каприз начальства.

Все это, однако, не так-то легко уловимо потому, что даже самый отчаянный фаворитизм всегда можно более или менее маскировать «интересами службы», «требованиями известного момента», «политическими соображениями» и т. и. чреватыми фразами, которые зачастую приходится слышать в министерстве.

Итак, принцип старшинства остается принципом для движения по службе чиновников. Отступления от этого принципа часты. Они всегда обоснованы, но далеко не всегда убедительны и обыкновенно возбуждают чувства недовольства среди служащих. Недовольными являются, во-первых, те, кто считают себя «обойденными», во-вторых, те, которые находят, что они имеют столько же прав на то или другое место, как и тот счастливец, которому оно досталось.

Частые нарушения старшинства породили между чиновниками соревнования – нечто вроде скачки с препятствиями, всякий раз, как освобождается какой-либо пост. Чем пост представляется желательнее, тем более на него конкурентов. В коридорах министерства и в чайных комнатах держат пари за того или другого кандидата. Выигрывает скачку только один, остальные же пополняют ряды недовольных, обиженных, озлобленных…

Разумеется, все это ненормально, но как положить конец такому порядку вещей?

Нельзя, в самом деле, требовать от начальства безусловного подчинения принципу старшинства, но как еще гарантировать служебный люд от произвола начальства?

По-моему, есть только одно средство: установить конкурсную систему для движения по службе, но если я осмелюсь выступить с подобным предложением, меня, по всей вероятности, заедят… Опять скажут: «подрываете основы» и т. и.

Есть еще много других ненормальных явлений на нашей службе. Например, распределение труда: почему одни работают, а другие ничего не делают. Одни надрываются над работой, другие бьют баклуши. Почему такая неравномерность? Почему молодые люди с высшим образованием из года в год переписывают одни и те же пустые по содержанию бумаги? Почему их не знакомят со всеми отраслями министерства, а держат привинченными к одному столу? Почему ровно ничего не делается для серьезной подготовки будущих дипломатов?..

Насколько я могу судить, все дело, вся работа нашего ведомства держится в руках двух-трех лиц. Остальные или заняты механическим трудом – перепиской, шифрованием, составлением бумаг по известному шаблону, или же просто ничего не делают.

Конечно, все это неправильно поставлено, неверно ведется, все это ждет мощной руки реформатора. Придет ли он? Во всяком случае, я его не поздравляю – придется иметь дело с невероятно сильным тормозом, который именуется «бюрократической рутиной»…

Я пробыл в министерстве ровно три года в скромном положении «причисленного» к департаменту чиновника. Наконец, выпало и на мою долю получить штатное место. Открывалась вакансия делопроизводителя VIII класса, и по старшинству моему в департаменте мне можно было надеяться получить это высокое назначение.

Но вышло гораздо лучше. Случайно узнал я, что где-то далеко, за морями и долами, есть свободное место второго секретаря скромной миссии. Никому это место не было «обещано», не было как будто и охотников на него…

Я подумал: раз могу считаться кандидатом на пост делопроизводителя, пожалуй, наши наибольшие не сочтут дерзновенным с моей стороны, если я попрошу быть назначенным младшим секретарем нашей миссии в Вашингтоне.

К удивлению моему, никаких препятствий я не встретил. Меня выслушали более или менее равнодушно: место в Вашингтоне действительно было свободное и никто, по-видимому, на него не зарился.

Один из моих начальников, когда я откровенно выказал ему свое желание, взглянул на меня бледными глазами и произнес: «Подумали ли вы, что вам предстоит вскоре получить штатное место в центральном ведомстве?» Другой, очевидно принимая к сердцу мою судьбу, захотел дать мне добрый совет: «Подождите, не торопитесь. В скором времени освободится пост второго секретаря в Берне. Быть может, вам удастся получить это назначение. Берн – скучное место, но все же в центре Европы, а не на краю света, как Вашингтон».

Странно, как у нас не любят отдаленных постов. Америку особенно избегают… «Помилуйте, говорят, ведь оттуда письма в Россию приходят только через три недели!»… Кроме того, Америки боялись из-за дороговизны жизни. Есть и еще одно соображение чисто служебного характера, которое так рельефно высказал один мой приятель-чиновник: «Ехать в Америку – ведь это все равно что добровольно отправляться на тот свет. Кто раз туда попал – крышка! Оттуда не выберетесь, голубчик мой. Пиши пропало. Забудут!»…

Департамент дал мне «прощальный» обед у Кюба. Против обыкновения, обед был оживленный, потому что высшее начальство отсутствовало. Собрались только свои, то есть ближайшие сотрудники по службе – весь мой Ближний Восток и кое-кто из Дальнего.

Старший из всех нас Гартвиг, милейший, симпатичнейший Николай Генрихович. Он был особенно в ударе в этот вечер. Когда начались тосты и все мы были более или менее весело настроены, Гартвиг спросил бумаги и карандаш. Подложив тарелку под лист бумаги, он стал быстро что-то записывать.

– Что это? – спросил кто-то. – Стихотворение?

– Да, экспромт – «Напутствие Боткину» – слушайте:

Уж нет в столе турецком трио,

Наш Боткин едет в Вашингтон,

Кто ныне даст нам камертон

Винта у Никонова с брио?

…………………………………………………

…………………………………………………

Да, Боткин, смех твой и веселье

Отрадой были в дни невзгод…

Дай Бог, чтоб ты и в новоселье

Не знал ни горя, ни забот.

…………………………………………………

…………………………………………………

Пропускаю куплеты более интимного характера.

Бокал шипучий поднимая,

Желаем здравья, доброго пути,

Тебя сердечно обнимая,

Воскликнем радостно: прости, люби.

…………………………………………………

…………………………………………………

Долго мы еще в этот вечер пировали…

Дней через десять я садился в Гавре на французский трансатлантический пароход «Gascogne».

Добрый старик Боголюбов, наш знаменитый маринист, проживавший тогда в Гавре, пришел меня проводить.

Обнимая меня, он сказал: «Прощаюсь с одним человеком, а поздороваюсь, когда вернетесь, с другим».

– Как так? – спросил я.

– Да очень просто. Кто едет в Америку, перерабатывается там на американский лад. Я еще не видел человека, побывавшего в Америке, который не носил бы на себе заморского отпечатка. Жизнь в Америке так или иначе отражается на нашем брате, европейце…

Когда «Gascogne», разобщившись с берегом, стала медленно, плавно и бесшумно двигаться вдоль мола, я вдруг почувствовал себя отрезанным от старой Европы, и мне сделалось до нельзя жутко, болезненно тоскливо, точно в самом деле во мне что-то оборвалось.

На самом конце мола я увидел Боголюбова. Он сидел на скамейке в обычной своей позе, заложив ногу на ногу, и делал набросок с моего парохода, выходящего в море. Он мне его потом прислал в Америку. В ту минуту мне страшно хотелось перескочить с парохода, подсесть к старому другу, хорошенько наболтаться и весело провести вечер на старой земле, но «Gascogne», усиливая ход, все отдалялась дальше и быстрее от земли. Скоро от Европы осталась только узкая полоска на горизонте, а впереди на бесконечном небосклоне, где, казалось, море сливается с небом, что-то неведомое, сильное влекло и манило меня в новый мир.

Перевернулась последняя страница первого тома моей жизни – я стоял перед неразрезанной книгой второго тома.

Серенький человек

Он сам себя так называл. Строго говоря, такого выражения нет в Толковом словаре Владимира Даля, но оно существует в разговорном языке.

Серенький человек – означает заурядный, простой человек, не выделяющийся из серой будничной массы… Даль говорит о сером волке, о сером зайце, серяке, о сером, простом, грубом мыле, о сером мужичке… Но не одни только волки, зайцы и мужички бывают серые.

Серые люди среди нас кишмя кишат… Серенькими людьми мир держится, но жизнь их незаметна, как жизнь муравьев в муравьиной куче.

Иногда серенький человек выскакивает наружу из общей массы, но не всегда себе на радость.

Как звали моего серенького человека? Не все ли равно? – Петров, Иванов, Сидоров… Назову его Андреевым.

Бывает так во время странствий – проснешься и не знаешь где… Это случилось со мной после первой ночи в Вашингтоне. Я провел 6 дней на море, привык просыпаться утром в моей каюте и покачиваться на койке, а тут вдруг – твердая почва, комната, большая постель… Где я? И тут мне вернулся разум – я в посольстве, приехал вчера вечером. Добрейший посланник Кирилл Васильевич Струве меня встретил, обласкал как родного, пригласил остановиться у него… Мне тут хорошо, уютно, совсем как дома… Лежу в полузабытьи на мягкой кровати и наслаждаюсь музыкой. Кто-то в зале играет на рояле, играет прелюдии и фуги Баха, и как играет!.. Чтобы так с утра упражняться над Себастьяном Бахом, нужно быть заправским музыкантом… Кто бы это мог быть?.. Посланник – вдовец, живет один в посольстве, он не музыкант; его четыре дочери воспитываются в Петербурге…

Камердинер принес мне утренний чай.

– Кто играет так хорошо? – спрашиваю.

– Мистер Андреев.

Мне эта фамилия ничего не говорит. Андреев. Мало ли Андреевых на свете?..

В назначенный час являюсь к моему начальнику в кабинет.

– Ну вот, – говорит добрейший Кирилл Васильевич, – я вас теперь проведу в канцелярию… Вы познакомитесь с Андреевым.

– Кто такой Андреев?

– Андреев… ах, какой музыкант!.. Он попал сюда фуксом. Его прислали из Петербурга для ревизии консульств, а в это время при мне никого не было… вы еще не были назначены, а 1-й секретарь был командирован в Нью-Йорк управлять консульством. Вот я и задержал его у себя с согласия министерства. Здесь он в большом ходу. Его приглашают, наслаждаются его игрой… действительно пианист изумительный…

В канцелярии я нашел маленького человечка лет сорока, довольно невзрачного на вид, мешковатого, с круглой плешивой головой и длинными редкими усами, торчащими, как у морского котика, – Андреев.

Познакомились. У Андреева было приятное выражение лица, доброе и робкое.

– Ваш приезд для меня тяжелый удар, – сказал он мне полушутя-полусерьезно. Мне придется уехать, вернуться в министерство и засесть за бухгалтерию, скучную, одуряющую, механическую работу…

– Мне надо было потонуть в океане?

– И это бы не помогло, – продолжал он тем же тоном. – Прислали бы другого секретаря. Дни мои во всяком случае были сочтены. Я ведь здесь только временно, мое место в счетном отделении, в верхнем этаже Министерства иностранных дел.

– Да ведь вы же не прикованы к вашему месту. Если вам здесь нравится, попросите, чтобы вас сюда назначили или прикомандировали.

Андреев замахал руками.

– Немыслимо… Я к дипломатической службе вовсе не приспособлен, я и экзамена не сдавал, да у меня и средств достаточных к тому нет.

– Это не беда, – сказал я, – холостой может справляться, живя на жалованье секретаря…

– Так-то так, но для жалованья секретаря нужно иметь пост секретаря, а кто возьмется назначить меня секретарем посольства? Если я только заикнусь, мне сейчас же заткнут глотку: «вы – бухгалтер»… и кончено. И действительно, я занимаю штатное место в министерстве, прилично оплаченное… Я завишу от этого места – у меня на руках старушка-мать, которая меня воспитала… бросить ее я не могу. Нет, уж мне не судьба быть дипломатом, а только, что и говорить, карьера ваша завидная. Немного я вкусил этой жизни, а не забуду никогда – мне кажется, я здесь провел лучшие дни моей жизни…

Мы очень скоро подружились с Андреевым. Посланник был прав – Андреев в Вашингтоне был в большом спросе. Он был завален приглашениями.

Обыкновенно, после обеда хозяйка дома подходила к нему и просила сыграть что-нибудь. Андреев не ломался. Садился за рояль и играл. Играл много и долго. Репертуар у него был громадный и очень разнообразный. Он не обижался, когда после вагнеровского цикла Нибелунгов его просили играть вальс из модной оперетки, или к нему подбегали барышни и, делая очаровательные улыбки, «о, мистер Андреев», щебетали они, «вы так хорошо играете, продолжайте – нам так хочется потанцевать»…

И Андреев, обтирая пот с лоснящегося черепа, снова садился за рояль и играл вальсы до изнеможения.

Конечно, в обществе все ему были благодарны – кто за музыку, кто за танцы, – и все дамы сыпали ему комплименты, посылали ему любезные записки с приглашениями, сами заезжали в посольство или посылали за ним свои кареты.

Андреев был в восторге. Ничего подобного он раньше не переживал. На вечерах Андреев сиял в полном смысле этого слова.

Временами, однако, на него находила тоска. Лицо вытягивалось, и он становился задумчивым и молчаливым. Однажды, возвращаясь с какого-то вечера, где его особенно чествовали, Андреев внезапно впал в мрачное настроение.

Мы шли пешком по красивой Массачусетс-авеню.

– В сущности, никому до меня никакого дела нет, – проговорил он, как бы разговаривая сам с собой. – Нужна музыка, а не я. Я являюсь только тем проводом, через который идут звуки, я просто неизбежный атрибут рояля – вот и все.

– Как вы можете так говорить, Андреев, – старался я его ободрить, – вы же видите, как вас здесь все любят. Конечно, музыка играет роль, у вас громадный талант – разумеется, это притягивает к вам людей и увеличивает число ваших друзей. Со всеми так бывает – кто что дает обществу, за то ему и воздается. Один получает меньше, другие – больше. Вы много даете, и вам сторицей воздается.

– Так-то так, но воздается таланту, искусству, музыке, а не мне лично – я остаюсь в стороне.

– Какие пустяки, да талант-то – это вы сами, а не кто другой.

– Нет, – грустно заметил Андреев, – сам по себе, без рояля, я – серенький человек, и больше ничего.

По случаю приезда П.И. Чайковского в Вашингтон наш посланник дал большой музыкальный вечер.

Чайковский был приглашен Бостонским филармоническим обществом на музыкальное торжество, устроенное в его честь. В программу празднеств входило посещение президента в Белом доме и вечер в русском посольстве. Посланник поручил музыкальную часть вечера Андрееву, а хозяйственную и церемониальную – мне. Вечер удался на славу. Андреев играл, между прочим, трио Чайковского, после которого композитор обнимал исполнителя по русскому обычаю перед всем Вашингтоном.

Это был апофеоз Андреева. Он был на седьмом небе. После ужина один из крупнейших музыкальных антрепренеров в разговоре с Андреевым сказал ему, что был бы счастлив заключить с ним контракт на артистическую поездку по Америке.

Хотя Андреев принял слова антрепренера за любезную шутку, ему все же хотелось узнать, во сколько его оценивает этот знаток музыки.

– А какие ваши условия? – спросил он шутя.

Антрепренер с деловым видом определил довольно крупную цифру за столько-то концертов в таких-то городах в течение такого-то срока.

– Конечно, вы позволите упомянуть в афише, – добавил он, – что концертант – член Российского посольства в Вашингтоне, – это очень важно для публики…

– А без этого?

– Без этого… совсем не то, – несколько сконфуженно пробормотал антрепренер. – Вы знаете сами, какое значение у нас имеет реклама.

Андреев ничего не ответил, но когда мы остались наедине, он дал волю своим чувствам:

– Вот видите, что это за люди… для них только ярлык, этикетка имеют значение… Червонец за пианиста – секретаря посольства, медный грош за того же пианиста, но не дипломата… Пустой и пошлый снобизм, ничего общего с музыкой не имеющий…

Вскоре после отъезда Петра Ильича я заметил в Андрееве некоторую перемену. Он по-прежнему целыми утрами упражнялся над Бахом, но в канцелярии был рассеян, нервничал и перед завтраком таинственно куда-то исчезал. В своей внешности он тоже изменился: подстриг свои торчащие усы. Перестал походить на морского котика, зато приобрел зубную щетку над верхней губой. Адонисом он от этого не сделался, но все же имел более подобранный вид в новом пиджаке и светлом галстуке.

Слепой случай натолкнул меня на открытие: Андреев за кем-то ухаживал и в кого-то влюбился. Я это узнал благодаря оплошности цветочного магазина. Там перепутали счета – вложили в мой конверт месячный счет Андреева, – таким образом, мне стало известно, что Андреев каждый божий день выписывает из магазина маленький букет фиалок… для кого?

Здесь, в Вашингтоне, в обычае, чтобы молодые люди посылали цветы дамам и барышням, в домах которых они часто бывают, – это, в сущности, одна из форм светской учтивости. В этом нет ничего предосудительного, напротив, обычай этот поощряется… дамами и барышнями, разумеется.

Цветы обыкновенно посылаются прямо из магазина с карточкой молодого человека, но когда цветы отправляются на квартиру молодого человека или он сам за ними заходит, дело принимает более серьезный оборот, а когда тот же букетик показывается на счете каждый день – уж это становится подозрительным. Очевидно, есть что-то, что молодой человек желает сохранить в неизвестности. Это что-то есть то, что не в одной только Америке прозывается «флертом», а флерт – понятие очень растяжимое… Мое намерение было сохранить тайну Андреева. Я хотел отослать его счет в контору магазина, но Андреев предупредил меня. Сконфуженный, подошел он ко мне в канцелярии.

– Мне прислали по ошибке ваш счет из цветочного магазина, – пробормотал он, – не получали ли вы, случайно, моего?

И когда, передавая Андрееву счет, я бегло взглянул на него, он покраснел, как провинившийся школьник.

Ясно – Андреев был влюблен и хотел сохранить это в тайне.

Было половина седьмого вечера, когда я вышел из английского посольства, где у нас было заседание по поводу какого-то благотворительного вечера. Идти домой, одеваться к обеду было еще рано – передо мной были свободных полчаса. «Отличный случай, – подумал я, – зайти к миссис Хомстэд», которую мне было за что поблагодарить.

Семейство Хомстэд пользовалось большой популярностью в нашей дипломатической среде.

Миссис Хомстэд поселилась в Вашингтоне после смерти своего мужа, американского дипломата. У нее было двое детей, две очень милые и красивые барышни – одна, постарше, хорошо играла на рояле, а у младшей, совсем молоденькой, был приятный меццо-сопрано. Обе девицы не походили на прочих американок. Большую часть жизни они провели в Европе, говорили свободно по-французски и по-немецки и принимали с большим радушием молодых иностранных секретарей посольств. Их дом был настоящим благодеянием для нашей холостой молодежи, в особенности для вновь приехавших и чувствующих себя чужими в Новом Свете. Миссис Хомстэд заботилась о них, как о собственных детях, находила им квартиры, ходила за ними, когда они хворали, снабжала добрыми советами, знакомила с местным обществом и т. и. Хомстэды были люди небогатые, но чрезвычайно гостеприимные. Гостеприимство, однако, касалось только иностранцев. Американских молодых людей я у них редко встречал. Последние на них за это дулись и обижались.

Однажды в разговоре с Оливией, старшей дочерью миссис Хомстэд, я ей сказал:

– Не мое дело давать вам советы, – мы все здесь живем вашими советами, но, как друг ваш, я хотел бы поставить вас в известность, что ваши американские молодые люди очень недовольны, что вы их к себе не пускаете и даете нам, иностранцам, предпочтение.

– Не люблю я американцев, – отвечала мне Оливия, – все они на одно лицо сделаны. Вы, европейцы, может быть, полны недостатков, но вы интересны, своеобразны и разнообразны, тогда как американцы, быть может, и без недостатков, но зато друг от друга не отличаются и все адски скучны.

Итак, я подходил к уютному домику миссис Хомстэд. Войдя в палисадник, я расслышал звуки фортепиано в гостиной. Я приостановился. Кто-то играл бетховенскую сонату, так называемую сонату «лунной ночи». Я прислушался: сомнений не могло быть – то был Андреев. Никто, кроме Андреева, не мог с большим чувством передать то, что гениальный композитор вложил в гармонию звуков, так удачно, так прекрасно передающую чувства любви. Да, то был Андреев, и притом Андреев влюбленный, преобразившийся Андреев. Итак, вот его секрет, вот объяснение ежедневного букетика фиалок, вот почему он рассеян и такой нервный стал за последнее время. Андреев влюблен в Оливию Хомстэд. Ну что ж, подумал я, в добрый час… Я дослушал до конца чудную бетховенскую сонату, но в дом Хомстэд не вошел. Мне не хотелось быть помехой… Я искренно порадовался за своего приятеля.

В тот вечер, на обеде у испанского посланника, я встретил миссис Хомстэд.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала она мне, – я даже собиралась сегодня послать за вами…

– А я шел к вам. Часа два тому назад я стоял у вашего дома, был на вашем крыльце, чуть не позвонил…

– И что же?

Я рассказал, почему я не вошел.

– Напрасно не вошли, – проговорила она не без некоторого раздражения в голосе. – Именно по поводу вашего приятеля Андреева я и хотела вас видеть.

Она отвела меня в сторону, и мы уселись на отдаленном диване.

– Я буду с вами, – сказала она, – как со старым другом, говорить с полной откровенностью и ожидаю от вас того же. Скажите мне – кто Андреев?

– Как кто Андреев? Вы его знаете так же хорошо, как и я, если не лучше. Андреев мой сотрудник по посольству, отличный чиновник, милейший, добрейшей души человек, а уж что касается музыки, что я могу сказать, после того, как он идеально играл у вас бетховенскую сонату не дальше как два часа тому назад?

– Вы не понимаете, – я хочу знать, кто такой Андреев, потому что я вижу, что он ухаживает за моей дочерью, по-видимому, влюблен в Оливию и, того и гляди, сделает предложение. Должна же я знать, кто тот чужой, тот иностранец, который приходит в мой дом и собирается увести мою дочь… Я ничего не знаю: кто он, какие его средства, положение… Только вчера совершенно случайно я узнала, что Андреев вовсе не секретарь посольства. Здесь все его считают старшим секретарем посольства, а он оказывается – даже не состоит на дипломатической службе.

– Не все ли равно… Во-первых, Андреев здесь исполняет обязанности секретаря, а во-вторых, он завтра может сделаться настоящим секретарем. Андреев дельный чиновник Министерства иностранных дел, на отличном счету – этого довольно, мне кажется…

– Вовсе не довольно, молодой человек…

Она собиралась сказать еще что-то неприятное, но в этот момент двери столовой раскрылись, нас позвали к обеду.

Я сидел на противоположном конце стола и рад был, что, таким образом, отделался от нескромных вопросов миссис Хомстэд. Я не мог не заметить, что миссис Хомстэд, принимающая иностранных дипломатов с распростертыми объятиями, Андреева держала на известном расстоянии и чего-то в нем не одобряла… Что именно, я не знал, но инстинктивно догадывался, что она смекнула, будто Андреев – серенький человек.

Миссис Хомстэд, несмотря на все свое пристрастие к иностранцам, делала между ними различие, и такие люди, как Андреев, несмотря на его прекрасные личные качества и музыкальный талант, не производили, очевидно, на нее того впечатления, какого они заслуживали.

Пока Андреев играл в четыре руки с ее дочерью и давал ей из любезности уроки музыки, она находила его пригодным, но, когда учитель музыки вышел из рамки педагога и показал, что он обладает и иными чувствами, он сразу сделался чужим, неизвестным и т. и., словом, нежелательным.

Мне досадно стало за бедного Андреева.

После обеда в испанском посольстве был вечер. Много народу. Танцевали. Среди молодежи я заметил обеих барышень Хомстэд. Красивые и изящные, они выделялись в группе вашингтонских девиц. Пригласил Оливию на тур вальса. Пока мы плавно скользили из одного конца залы в другой, послушно следуя ритму упоительной музыки, я невольно любовался моим партнером – какая она легкая, словно перышко, несмотря на высокий рост, какая стройная, как грациозна, как дивно танцует…

Мы оба молчали, наслаждаясь бостоном; по временам, однако, глаза наши встречались, и тогда она дарила меня едва заметной ласкающей улыбкой. Я ждал, что она заговорит об Андрееве, но она не обмолвилась ни полусловом. Мне показалось, она была не в духе.

Утром мне подали записку. Она была от Оливии.

«Милый Питер, – писала она, – я уезжаю сегодня утром в Нью-Йорк, к моей тетке. Вероятно, надолго. Приезжайте меня навестить. Мне там будет очень скучно, к тому же мне нужно с вами кое о чем поговорить. Итак, не забывайте, что я вас жду в Нью-Йорке».

О чем ей нужно было со мной говорить? Разумеется, об Андрееве, но что именно? Разделяет ли она чувства матери своей к Андрееву или чувство Андреева к ней? Я не знал, но почему-то мне казалось, что страсть Андреева остается без взаимности.

С самого приезда моего в Америку я был с Оливией в добрых приятельских отношениях, как это нередко бывает в Новом Свете между молодыми людьми. Никакого флирта между нами не было. Она была моих лет, но относилась ко мне покровительственно, как старшая сестра к младшему брату. Она журила и пилила меня за всякую глупость, как будто мое светское воспитание было ей поручено. Звала меня по имени и научила, между прочим, танцевать американский бостон, за что я ей был бесконечно благодарен.

Когда я вошел в канцелярию, я застал там Андреева в дурном настроении духа. Он читал нью-йоркские газеты, нервно мял листы и бросал на пол то, что его не интересовало. По временам он задумывался, смотрел куда-то вдаль, затем снова брался за газетные листы и снова кидал их на пол.

– Какие мы болваны, – заговорил он наконец, – сидим здесь, в Вашингтоне, и даже не следим за тем, что творится в Нью-Йорке, всего в четырех часах отсюда… Посмотрите, одних концертов сколько, а опера… что за опера… Нигде в мире вы ничего подобного не найдете… Мне бы очень хотелось послушать Девятую симфонию Бетховена с хором на следующем филармоническом концерте… У нас, кажется, теперь нет ничего спешного в канцелярии, вы одни справитесь с работой, а я съезжу в Нью-Йорк на недельку… Посланник, наверное, ничего не будет иметь против…

На следующий день Андреев уехал в Нью-Йорк, а еще через день после того я получил записку от миссис Хомстэд. На конверте стояло крупными буквами «спешное».

«Мне нужно вас видеть, – писала мать Оливии. – Зайдите, если можете, перед завтраком…»

Нахожу ее в угрожающей позе с телеграммой в руках.

– Я уже раньше догадывалась, – обратилась она ко мне, не без некоторой торжественности, – а теперь больше не сомневаюсь, – ваш Андреев – не джентльмен.

– Итак, вот для чего вы меня отрываете от государственной службы, – ответил я, смеясь.

– Мне не до шуток. Читайте телеграмму.

«Как несносно. Он здесь появился. Не хочет или не может понять. Попросите Питера вразумить его. Оливия».

– Что вы на это скажете?

– Скажу прежде всего, что вы ошибаетесь. Андреев, смею вас уверить, джентльмен чистейшей воды, но влюбленный джентльмен. Влюбленный все равно что слепой, он не видит, куда идет. Возможно, что Андреев надоел Оливии, но сам он этого не видит… Он любит, а когда человек влюблен по уши, он утрачивает сознание чувства взаимности, он как в чаду…

Миссис Хомстэд перебила меня.

– Мне вовсе не интересно слушать ваши повествования о любви, – проговорила она сухо и резко, – приберегите вашу лекцию для другого случая, а теперь вот что: раз мистер Андреев не понимает элементарных правил приличия, то вы должны объяснить ему, что гостеприимство наше вовсе не дает ему оснований претендовать на руку и сердце моей дочери и что нам желательно, чтобы он нас оставил в покое…

– Приятное поручение, нечего сказать… Андреев может мне сказать, что я вмешиваюсь не в свои дела, и, пожалуй, будет прав. Мне кажется, что вам и Оливии гораздо легче поставить его на место.

– Ставили, но ничего не помогает. И я, и дочь моя неоднократно высказывали ему, что мы рады видеть Андреева музыканта, но не Андреева – аспиранта.

– Бедный Андреев, – произнес я, – как мне его жалко.

– Я ему нисколько не соболезную. Он забыл свое место. Когда у человека ломаного гроша нет в кармане, он не имеет права жениться… ведь он не может даже содержать свою жену, не говоря уж о том, что он в России не имеет никакого положения. Я теперь все знаю: ваш Андреев – простой бухгалтер. Он живет в Петербурге у своей матери в скромной квартирке на пятом этаже. Отца его никто никогда в глаза не видал, и вообще мистер Андреев происхождения самого скромного, чтобы не сказать темного. Вот кто ваш Андреев…

Я был ошеломлен не столько разоблачениями, сколько циничным снобизмом моей собеседницы.

– Откуда у вас эти сведения? – спросил я.

– Из прямых источников. Я запросила американского консула в Петербурге, которого лично знаю, и вот на днях получила ответ.

Я вышел от миссис Хомстэд под неприятным впечатлением.

Вот что такое снобизм, думал я. Женщина, которую я видел чуть не обнимающей Андреева, когда она наслаждалась его музыкой и воображала, что имеет перед собой знатного боярина, теперь, проведав, что Андреев заурядный чиновник, и притом бедный, она не только не хочет его знать, но еще в претензии на него за то, что он смел влюбиться в ее дочь… Мне особенно больно было, что и Оливия повернула спину бедному Андрееву. Неужели и она тоже, как мать…

Пришла петербургская почта и между прочими бумагами предписание министерства Андрееву вернуться в департамент.

– Ну вот, – сказал добрейший посланник, – так лучше вышло. Самому мне было бы неприятно сказать Андрееву – уезжайте, вы мне больше не нужны, а министерству и книги в руки. Миссия выполнена, чиновник возвращайся к местослужению. Мне жалко Андреева, он был так счастлив здесь, но что же делать – служба службой.

В воскресенье я должен был ехать в Нью-Йорк, где принимал деятельное участие в светском благотворительном спектакле. Меня очень занимала в то время постановка живых картин. Я задался целью воспроизвести в живых картинах творения наших художников – свадебный пир Константина Маковского, между прочим. Задача была не легкая. Тип американской красавицы вовсе не подходит под тип русской красоты, как его изобразил Маковский в своей знаменитой картине. Сарафаны висели на хорошеньких американках, как на вешалках. Мне пришлось каждую из них набивать подушками и футболями, чтобы преобразить худеньких стройных англо-саксонок в русских дебелых красулек… много было забавы с этими живыми картинами…

Я воспользовался моим приездом в Нью-Йорк, чтобы повидать Андреева и заодно посетить Оливию, как ей обещал.

Бедный Андреев… Его я нашел в скромной гостинице, в самом что ни на есть мрачном настроении. Он похудел и осунулся. Своего романа он больше не скрывал от меня и поведал плачевный финал – да, он сделал предложение Оливии и получил отказ, отказ в самой категорической, даже резкой форме, не допускающий никакой аппеляции.

Бедняга сидел над коротенькой запиской, написанной знакомым почерком, и как будто еще не мог постигнуть сущности ее содержания.

– Ведь это отказ?.. Не правда ли? Разрыв? – бормотал он, протягивая мне дрожащей рукой записку Оливии.

– Конечно, отказ, – ответил я, – но не придавайте ему такого грозного значения. Да, отказ, ну так что же? Свет не клином сошелся. Скажите себе, что все к лучшему, и больше не думайте о ней.

Тут мой бедный Андреев залился тихими слезами.

– Ведь я ее так любил… самое для меня тяжелое, что я больше не могу ее видеть. Мне больше не доступно то, что любому возможно – видеть ее, быть с ней… я сам в этом виноват… Зачем я ей сделал предложение? Я потерял голову – так я ее любил… в простой вежливости и любезности хотел видеть что-то другое… Дурак, я забыл, что я… серенький человек…

– Ну, полноте, Андреев, – утешал я его, – не горюйте. Право, не стоит. В жизни столько чарующей прелести, что нечего останавливаться на горьких мелочах. Конечно, было бы лучше, если бы вы воздержались от предложения, но все равно, рано или поздно, разочарование должно было наступить… Оливия, при всех ее качествах, весьма расчетливая и холодная американка, и притом преисполненная снобизмом…

Тут я нашел уместным заговорить о предписании министерства. Андреев отнесся скорее сочувственно к перспективе отъезда из Америки.

– Да, – сказал он задумчиво, – это выход из моего положения. Пожалуй, так лучше… Только я от этой встряски не оправлюсь никогда…

Между репетициями и спектаклем у меня было очень мало свободного времени. Ехать к тетке Оливии, проживавшей у черта на куличках, мне было невозможно, но мы сговорились по телефону встретиться в кондитерской «Мальяр», куда весь Нью-Йорк заходил пить шоколад и сливочное мороженое в содовой воде (ice-cream-soda), любимейший напиток американок.

«Мальяр» был переполнен знакомыми. Я сразу заметил Оливию; она оживленно беседовала с неизвестными мне двумя барышнями и как будто не замечала меня. Я тоже делал вид, что не вижу ее; переходил от одного стола к другому, любезничал с дамами, шутил и сделал так, что мы столкнулись как бы случайно.

– Как? Вы здесь? – спросила она удивленно. – А что же репетиция спектакля?..

Мы отошли в сторону.

– Какая вы жестокая, – проговорил я чуть слышно, – вы погубили человека.

– Вы так думаете? – ответила она, ласково улыбаясь и глядя мне прямо в глаза. – Знаете, милый друг, любовь – не страшная болезнь. Проходит без следа и забывается, как морская болезнь на твердой почве.

– Вы говорите по опыту?

– Может быть.

Тут очаровательная улыбка перешла в веселый смех, – раздвинулись губы, обнаружились два ряда чудных, холеных зубов. Оливия хохотала от всей души.

– Ваш приятель, – продолжала она, – совершенно напрасно свалял дурака и испортил хорошие отношения, установившиеся между нами. Сколько раз мы его охолаживали, а он только пуще воспламенялся… право, это не особенно остроумно для человека его лет и положения.

– При чем тут положение?

– Как при чем?.. Да положение – это все: и деньги, и счастье.

– По вашему что же? Деньги нужны для счастья?

– Да, разумеется, мой милый, деньги необходимы для счастья. Я не хочу сказать, что в деньгах счастье, но без денег нет счастья. Люди нашего класса, избалованные, как я, например, от бедности бегут. Как вы хотите, чтобы я была счастлива, ютясь где-нибудь на чердаке?.. То, что вы называете любовью, – а по-моему пустая блажь, – не кормит и не греет. Нет такого Адониса, который мог бы преобразить чердак в царские хоромы, а что касается поэтов, воспевающих любовь на крыше, то они просто врут и издеваются над наивными читателями…

– Если для вас любовь – блажь, то чем же вы руководствуетесь для брака?.. Исключительно расчетом?.. В таком случае, если бы Андреев совсем такой, каким мы его знаем, был бы не Андреев, а несметно богатым князем и вместо того, чтобы прозябать мелким чиновником в Министерстве иностранных дел, состоял бы императорским послом в Вашингтоне, – вышли ли бы вы за него замуж?..

– Я бы сначала посмотрела вокруг себя, нет ли более приглядного и молодого князя и посла, и если б на горизонте ничего другого не оказалось, весьма возможно, что вышла бы замуж за князя Андреева…

– Оливия, – воскликнул я, – от вас веет холодом, как от альпийского глетчера…

– Как вы еще молоды, – рассмеялась она и снова подарила меня милым ласкающим взглядом, до нельзя меня озадачившим, – уж больно он противоречил образу мышления и словам этой очаровательной, но холодной и расчетливой девушки.

Андреев собрался в неделю времени и укатил домой. Он не хотел прощаться со своими знакомыми. Мы поэтому ничего не говорили до его отъезда, а на следующий день я разослал, согласно его указанию, его карточки и несколько писем.

Мотивом спешного отъезда Андреева мы дали настоящую причину – Андреев был вызван по делам службы в Петербург. Андреев только настоял на том, чтобы я говорил в обществе, что он был вызван по телеграфу, по важному и спешному делу.

Бедный серенький человек хотел сохранить за собой нечто вроде ореола важного дипломата…

Я проводил его до парохода. Он был сильно удручен, но больше не плакал, по крайней мере. Я думаю, что удерживался из-за меня, потому что я как-то устыдил его.

– Приберегите ваши слезы для настоящего горя, – сказал я ему, – теперь вы только воображаете себя несчастным, а на самом деле вы избежали катастрофы… вас можно поздравить. Ну, скажите пожалуйста, что бы вы стали делать в Петербурге в вашей квартире с такой избалованной женой? Ведь она бы белугой завыла, тоскуя по Вашингтону…

– Пишите мне, – наказывал мне Андреев перед самым отходом парохода, – пишите все, что делается в Вашингтоне, пишите, в особенности про нее, всякая мелочь меня интересует… ведь для меня эти полгода, здесь проведенные, – лучшее время моей жизни… Я жил здесь жизнью, о которой до сих пор читал только в романах, и то, что здесь пережил, останется у меня в памяти, как светлый луч в моей тихой и скучной серой будничной жизни.

Внезапный отъезд Андреева не произвел в Вашингтоне большого впечатления. Мне приходилось изощряться в моих письмах Андрееву, чтобы он не почувствовал, что отсутствие его незаметно. По правде сказать, его скоро забыли. Вашингтон привык к перемещениям дипломатов, и, обыкновенно, приезжающие возбуждают больший интерес, чем отбывающие.

Вскоре после отъезда Андреева дипломатический корпус обогатился новым членом – то был баварский граф с громкой фамилией, чрезвычайно элегантный и красивый малый. Разумеется, он был принят, как и все мы, с распростертыми объятиями в семействе Хомстэд. Кстати, он оказался музыкантом.

Граф обладал баритоном, но не слухом, пел деревянным голосом и жестоко фальшивил. Это не мешало, однако, его успеху. Барышни Хомстэд с восторгом аккомпанировали певцу и млели перед ним. Высокий, худощавый, породистый граф был полным контрастом с Андреевым. Насколько последний был скромен и застенчив, настолько граф был развязен и высокого мнения о себе.

Одна дама как-то при мне попросила графа спеть серенаду Тости.

– Ведь это ваш конек, неправда ли? – спросила она.

Граф снисходительно улыбнулся.

– У меня много таких лошадок на конюшне к вашим услугам, сударыня, – произнес он, причем ловким движением правого глаза спихнул свой монокль. Монокль повис на шнурке и закачался, как шалый маятник на белом фоне безукоризненного пластрона его накрахмаленной рубашки.

Прошло несколько лет. Меня давно уже не было в Вашингтоне. Следуя капризам и неожиданностям дипломатической службы, я перелетал из Нового Света в Старый, из Европы в Африку, и снова в Америку, и опять в Европу…

Андреева я более или менее потерял из виду. Наездом в Петербург встречал его в министерстве мимоходом на лестнице или в коридоре. Мы обменивались короткими банальными фразами.

– Ну, что? Как? – спрашивал я, крепко пожимая его руку.

– Да ничего, помаленечку, – отвечал он конфузливо.

О Вашингтоне он не заговаривал, и я не заикался, не желая растравлять старую рану.

Однажды на мой вопрос: «Ну, что? Как?» – Андреев, расстроенный и удрученный, поведал мне, что матушка его очень плоха, и он опасается, что зимы не переживет. Несколько месяцев спустя – я находился тогда в Лондоне при нашем посольстве – получаю от Андреева письмо с траурной каймой. Бедняга потерял свою мать, жизнь в Петербурге ему опостылела донельзя, и он мечтал о назначении за границу – все равно куда, лишь бы получить место консула в каком-нибудь захолустье. Как быть? Андреев сознавал всю трудность для чиновника центрального ведомства его калибра попасть на заграничный пост.

«На всякую вакансию, – писал он мне, – масса кандидатов, которые, как голодные шакалы, готовы съесть живьем всякого, кто позарится на то, что они почему-либо наметили себе. У каждого кандидата свои покровители, которые за него распинаются и горой стоят. У меня нет никого, кто бы за меня замолвил словечко. Мой ближайший начальник не хочет мне помочь. Он привык к моей работе и обещает мне золотые горы, если я останусь на месте. Но что такое «золотые горы» министерства? Каких-нибудь лишних 500 рублей «наградных» на Пасху?..

На что они мне, когда я здесь буквально задыхаюсь в затхлой департаментской атмосфере, и в глазах у меня рябит от цифр и отчетов… Будь наш милейший Кирилл Васильевич Струве в живых, я бы вас не беспокоил, но без него у меня нет никого в министерстве, на кого опереться, кроме вас. Знаю я, что вы далеко не «персона грата» у нашего начальства, но все же они вас хоть и недолюбливают, но все же с вами считаются. Может быть, им даже понравится мысль заслать вашего «протеже» в центральном ведомстве куда-нибудь подальше на мировую окраину, а мне только этого и нужно. Чем дальше, тем лучше. Право, ваша рекомендация может мне помочь…»

Я написал кому следует.

Месяца через два, при просмотре министерских приказов, мне бросилась в глаза фамилия Андреева. «Назначается, – читаю я – делопроизводитель VI класса департамента личного состава и хозяйственных дел коллежский советник Федор Андреев – консулом в Вальпараисо» (Чили).

Ну вот, подумал я, слава богу, бедный Андреев пробился-таки наконец…

Прошло еще года два. Приезжаю я как-то в Петербург из Танжера. Я состоял тогда посланником при мароккском султане. Обхожу начальство, как это полагается, – вхожу в кабинет одной из министерских шишек и вижу, как перед нею подобострастно расшаркивается сияющий чиновник в вицмундире и со Станиславом на шее.

– Вы не знакомы? – спросил меня министерский сановник, пальцем указывая на стоящий перед ним вицмундир. – Наш новый консул в Вальпараисо. Счастливчик – назначен в Чили, а едет в Нью-Йорк для усиления личного состава при Генеральном консульстве…

– Вальпараисо, – проговорил я, когда вицмундир, отвесив свой последний поклон, исчез за дверью, – позвольте, да разве Андреев там больше не консул?..

– Андреев?.. Что вы, батенька, да ваш Андреев уже полгода как скончался… Да, от диабета, говорят… Жаль, хороший был человек, отличный чиновник, музыкант удивительный… но в последнее время сильно сдавать стал, музыку забросил… Диабет доконал… Ну а у вас что в Танжере творится? Читал вашу депешу касательно Агадира. Вот так инцидент!.. Мы здесь одно время опасались, как бы французы не сцепились с немцами…»

Бедный Андреев, думал я, спускаясь по министерской лестнице, ушел незаметно, еще немного – и будет окончательно забыт… Серенький человек!.. Андреев не единственный. Имя им – легион. Серенькие люди несут на своих плечах весь механизм государственного строения. Когда силы им изменяют, они исчезают бесследно в водовороте административной жизни. История не останавливается на сереньких людях…

Ангел смерти

Прошло более тридцати лет, а я помню этот случай, как будто он вчера произошел.

Я был в то время молоденьким секретарем посольства в Вашингтоне и предавался больше спорту и светским удовольствиям, нежели работе в канцелярии. Начальник у меня был удивительно милый, добрейшей души человек, Кирилл Васильевич Струве. Я жил у него в здании нашего посольства, как у Христа за пазухой, и жизнь мне представлялась в самых радужных красках.

В Америке все для меня было ново, занимательно, интересно, весело, сногсшибательно… Я катался как сыр в масле, перелетая из Вашингтона в Нью-Йорк, Бостон, Филадельфию, Балтимор, и возвращался обратно в свое гнездо, в Вашингтон, где светская жизнь в зимнее время била ключом.

Милейший Кирилл Васильевич относился снисходительно к моим отлучкам. Он требовал только, чтобы я оставлял ему мой точный адрес, хотел знать, куда именно я еду, и брал с меня торжественное обещание, что я вернусь немедленно, лишь получу от него телеграмму, что есть спешная работа. Но в те добрые, счастливые времена ничего спешного, обыкновенно, не появлялось, и я мог беззаботно порхать по Америке, как птица небесная.

Однажды, зимой, приезжаю я как-то в Нью-Йорк, где мне предстояло вечером дирижировать котильоном на одном великосветском балу. Захожу позавтракать в Никкербокер-клуб, где в то время собирался весь цвет Нью-Йорка.

В дверях встречаюсь с молодым, талантливым адвокатом, моим приятелем.

– Не хотите ли со мной позавтракать? – обратился он ко мне. – У меня маленькое дело на самом краю города, поедемте туда и там же позавтракаем. Я вам покажу такой ресторан, какого вы, наверно, в жизни не видали и нигде не найдете.

Мы спустились под улицу и покатили по подземной электрической железной дороге в другой мир – «нижний» город.

Хотя Нью-Йорк и расположен на ровной плоскости, но американцы разделяют его на «верхний» и «нижний». В «верхнем» они живут, в «нижнем» – работают. В «верхнем» городе – театры, музеи, клубы, магазины, скверы, парки и прочее, в «нижнем» – биржа, банки, пристани, склады, конторы и прочее.

– Ресторан, в который я веду вас, – сказал мой приятель, выходя на свет божий из подземелья, – особенный. В нем все служащие – воры, мошенники, разбойники, убийцы. Все – начиная с поваров, которые, кстати сказать, первоклассные, – иностранцы разных национальностей и слоев. У всех этих подозрительных личностей на душе есть затаенный грех, который они ни за что не выдадут. Они здесь прячутся от правосудия под фальшивыми именами; предпочитают всю жизнь мыть тарелки, нежели сознаться в преступлении или проступке, ими совершенном. Не подумайте, что я вас веду в вертеп. Напротив, прислуга здесь гораздо благообразнее публики, посещающей ресторан. Вот увидите.

Мы вошли. За маленькими столами в большом зале сидели неприглядные фигуры. То были завсегдатаи – шкипера, подрядчики, странствующие коммерсанты, капитаны торговых судов и разные комиссионеры-приказчики, с фальшивыми бриллиантовыми пуговицами на цветных рубашках.

Зато лакеи были все как на подбор – один другого благовиднее и величавее. Они очень важно разгуливали по ресторану и с большим достоинством уносили в кухню грязные тарелки. Несмотря на фраки и салфетки в руках эти люди, однако, не походили на настоящих лакеев.

– Точно какие-то принцы, сошедшие со ступеней трона, – заметил я моему приятелю.

– Вы шутите, но на самом деле сказали правду, – ответил он. – Между ними есть члены самых знатных старинных фамилий различных национальностей. Не надо думать, что каждый из них принц крови и непременно совершил какое-нибудь загадочное убийство на почве любви; совсем нет, большинство здесь из-за пустяка, но так у вас в Европе сильно чувство чести, долга, так еще крепки традиции сохранения доброго имени семьи, полка, что люди предпочитают исчезнуть с лица земли, нежели запятнать себя на всю жизнь приговором. В таких случаях люди иногда стреляются, но верующие на себя руки не накладывают, да и вообще говоря, покончить с собой не так-то легко, как кажется. Большинство предпочитают начать новую жизнь, полную лишений и унижений, тяжелую жизнь, но жизнь. Такова, очевидно, натура человеческая.

Мы здесь, в Америке, смотрим сквозь пальцы на этих несчастных. Для нас они не носят на себе той печати позора и осуждения, которыми они заклеймены в Европе. Здесь они – новые люди, подозрительные – да, но им дается возможность в новых условиях возродиться и загладить, если возможно, скверное прошлое. Их будущность от них самих зависит. Одни успешно выгребают из этого положения, с течением времени добиваются американской национальности, не под своим, конечно, именем, и кончают жизнь добрыми американскими гражданами, а другие попадаются в проступках или преступлениях, вроде тех, какие они совершили у себя на родине, и тогда дело принимает дурной для них оборот: раскрывается их прошлое и – пиши пропало…

За нашим столом прислуживал белокурый молодой человек замечательно красивой и привлекательной наружности.

– Посмотрите на него, – сказал я моему приятелю, – какой красавец… совсем герой из вагнеровских опер… можно подумать – Зигфрид во фраке. Какая нимфа Рейна загнала его в эту дыру? Желал бы я знать, что таится за этими задумчивыми грустными голубыми глазами…

– Не воображайте ничего романического. В большинстве случаев под этой интересной внешностью скрывается самый заурядный мошенник.

Я вам расскажу случай из моей адвокатской практики. Мне его напомнил именно этот молодой человек, нам прислуживающий: несколько лет тому назад одна барышня из нашего общества, дочь крупного капиталиста, влюбилась по уши в молодого лакея из этого самого ресторана. Зашла она как-то сюда позавтракать с отцом и как увидела своего Лоэнгрина во фраке… кончено – подавай ей этого Адониса, да и только. Отец рвал и метал, но вы сами знаете, как бессильны у нас отцы перед взрослыми дочерьми – в этом случае особенно: единственная дочь у вдового отца, красавица… она буквально из отца веревки могла вить. Скрепя сердце, отец соглашался на брак. Меня позвали ввиду затруднений из-за бумаг Лоэнгрина. Собственно говоря, у него их вовсе не было – ни паспорта, ни даже метрического свидетельства, ничего. Жил он под вымышленным именем и пробыл в Америке меньше года; о принятии американского гражданства не могло идти и речи; как быть? На вид молодой человек был очень приличный, держался скромно, почтительно, с большим тактом вошел в роль жениха миллионерши, но своего настоящего имени не выдавал. Что он по этому поводу наговорил своей невесте, я не знаю, только она за него горой стояла.

– Не расспрашивайте его, говорила она мне, он не может сказать вам своего имени. Это было бы неблагородно.

Так мы из этого тупика не выходили.

Прошло месяца четыре. Я, по правде сказать, уже позабыл о таинственном Лоэнгрине, как вдруг ко мне в кабинет влетает дочь миллионера – взволнованная и расстроенная. Так и так, говорит, я узнала его имя и поручила компании Пинкертона (детективы) справиться о прошлом моего жениха. Оказалось, что он не принц, не граф, даже не барон, что никакая принцесса из-за него не отравлялась, никакое высокопоставленное лицо с ним не дралось на дуэли. Он просто мелкий немецкий офицеришка, промотавшийся и выгнанный из полка.

Я бы могла многое ему простить, – прибавила она, – но он мне солгал, солгал самым низким образом, когда, веря в его порядочность, я готова была отдать себя и свое имя… Видеть его я больше не желаю.

И с этими словами она вынула из своего мешочка чековую книжку и быстро написала чек на мое имя.

– Вот, – сказала она, протягивая мне чек, – делайте что хотите и как знаете, но только чтобы духу его здесь больше не было…

Ну, отделаться от этого господина была задача не трудная. Я вызвал его к себе в кабинет.

– Господин такой-то, – назвал я его настоящим именем, – вы обнаружены и все ваше прошлое известно.

Молодой человек покраснел до корней волос.

– Согласно конвенции о выдаче преступников, вы подлежите… и т. д., но вместо конвенции, не угодно ли вам сейчас выехать из Нью-Йорка, покинуть Америку и больше здесь не показываться.

Приставил к нему детектива, который вывез его в Мексику, где он и по сей день пребывает. Если не ошибаюсь, он поступил опять лакеем в какой-то ресторан в Вера-Круз.

Как видите, – закончил свой рассказ адвокат, – история что ни на есть банальная. Большинство в том же роде, но есть среди них и личности из ряду вон выходящие, но как их распознать? Сами никогда не расскажут правды… Многое в жизни ускользает не только от правосудия, но и вообще от огласки и наблюдения… Сколько остается на этом свете неразгаданного, таинственного, окутанного в непроницаемый для нас туман… Сколько!..

Я возвращался с бала усталый, но в самом что ни на есть приятном настроении духа. Котильон прошел необыкновенно оживленно. Я был в ударе, и мое настроение передавалось танцующим, а от них и всем другим. Было непринужденно весело, что не всегда случалось мне наблюдать на больших балах в Нью-Йорке.

Было четыре часа утра, когда мой кэб – тогда еще не было автомобилей – подвез меня к гостинице «Валдорф-Астория». Я мечтал взять ванну, освежиться душем и заснуть в чистом белье мягкой кровати, но мечтам моим не суждено было осуществиться.

– Из госпиталя Святого Луки три раза звонили, справлялись о вас и просили немедленно приехать к тяжело больному русскому.

Этими словами встретил меня ночной швейцар гостиницы.

– Какой-такой русский? – спрашиваю.

– Не знаю, только, по-видимому, умирающий хочет передать что-то важное русскому консулу, но консула нет в городе, а ваше имя видели в газетах… ну вот и обратились к вам… умирающий молит, беспокоится не дожить…

Нечего делать, пришлось ехать. Сел обратно в кэб, из которого только что вылез, и покатил в госпиталь. Ехал долго, до госпиталя далеко. Приезжаю, меня встречает дежурный доктор.

– Больной – ваш соотечественник, – говорит он, – русский князь, но мы не можем разобрать фамилии… Дело в том, что его хватил паралич, и речь становится все менее ясной. Он просит, чтобы тело его сожгли, а пепел отправили на родину.

– Но ведь при нем должен быть паспорт, бумаги… – заметил я.

– В том то и дело, что по бумагам он значится американским гражданином и прозывается Николаем Андерсоном, и под этим именем принят в госпиталь, но он утверждает, что он не Андерсон и не американец. Он – русский, русский князь. Это мы все ясно расслышали, но какое имя – не понимаем.

Вхожу в палату. Вокруг постели умирающего копошилось несколько человек. Больной, пожилой господин русского типа с седой бородкой, лежал пластом, тяжело дыша и тараща на меня мало подвижные, тусклые глаза. Я подсел к нему.

– Говорите, – сказал я ему, – я вас слушаю… Как вас зовут?.. Будьте спокойны, все будет исполнено согласно вашему желанию…

Умирающий заволновался, хотел что-то сказать, но отяжелевший язык плохо повиновался, между тем как из гортани раздавались совершенно непонятные звуки. Я пробовал письменно получить от него какие-нибудь указания, но карандаш вываливался из его немощных пальцев. Больной продолжал тяжело дышать и, казалось, впадал все больше и больше в то состояние равнодушия или безучастности, которое обыкновенно предшествует концу. Чувство притуплялось, сознание покидало человека – он отходил, и ничто, никакие вспрыскивания не могли удержать неизбежного – смерти.

Я стоял около кровати умирающего и бессильно сознавал, что вместе с жизнью этого человека исчезала какая-то тайна, которую он, очевидно, таил до последней минуты. Этот неизвестный здесь никому князь, вероятно, попал в Америку, как те лакеи, которых я видел в ресторане… Кто он и что он сделал?.. Узнаем ли мы когда-нибудь?.. Говорить уж он больше не мог, только дышал все тише и тише.

– Раскройте окно, – сказал кто-то.

Вставало солнце, издали доносился гул пробуждающегося города-колосса, а ворвавшийся в палату свежий живительный воздух точно затушил угасающую свечу… умирающий перестал дышать.

Среди гробового молчания я вдруг услышал удивительно мелодичный женский голос, произносивший слова молитвы, которую обыкновенно читают над мертвыми. То была одна из сиделок с изумительно милым, вдохновенным лицом, напутствовавшая отошедшего в вечность человека.

Я впоследствии узнал, что ее звали в госпитале «ангелом смерти».

Утром я вызвал консула и поручил ему заняться делом о таинственном соотечественнике. Прежде всего надлежало выяснить, кто он такой.

Что он русский – в этом нельзя было больше сомневаться. В его скромной квартире нашлось немало русских бумаг, заметок, записок, личных счетов – все на русском языке, но нигде никакого намека на его происхождение. Его знали в Нью-Йорке около сорока лет как Николая Андерсона, и никому из соприкасавшихся с ним и в голову не приходило, что Андерсон – русский. Служил он в какой-то торговой конторе, мало с кем знался и вел одинокую, однообразную, скучную, в высшей степени скучную жизнь мелкого служащего в большом торговом предприятии. Таких, как он, – десятки, сотни тысяч в необъятном море торгового мира Нью-Йорка.

Единственный документ, в котором покойный высказал свою волю, была коротенькая записка, очевидно написанная им перед тем, как он свалился со своего рабочего кресла на службе. Она была на английском языке. Вот ее текст:

«Я скажу русскому консулу, кто я. Во всяком случае, я – русский. Если что со мной случится, прошу тело предать сожжению, а пепел перевезти в Россию семье моей».

Записка подписана: Николай Андерсон.

По возвращении в Вашингтон, я вошел в колею обычной дипломатической жизни и вскоре позабыл о таинственном покойнике, которого принял на свое попечение.

Как-то с утренней почтой получаю очень аккуратную черную металлическую коробочку с надписью печатными белыми буквами на черном фоне: «Николай Андерсон, скончался в Нью-Йорке тогда-то». При посылке бумаги с черными печатями, удостоверяющими, что в посылке пепел Андерсона, сожженного тогда-то, в присутствии нашего консула, таких-то и проч. Формальности все были соблюдены. От меня требовалась только расписка в получении останков Андерсона.

Я думал, что эта посылка мне обойдется дорого, так как все расходы по смерти неизвестного соотечественника я взял на себя, но оказалось, что аукцион его вещей покрыл почти сполна все траты консула. Осталось только исполнить его волю, перевезти его пепел в Россию и предать эти останки земле.

Ввиду моего скорого отъезда в отпуск, я взялся это исполнить.

Сначала я поставил черную коробочку на свой письменный стол в канцелярии, но скоро заметил, что она меня смущала. Пепел-то пепел, но все же это останки человека. Покойник все время представлялся мне, как я его видел при последнем издыхании, и мешал работать.

Я запер коробку в несгораемом шкафу посольства. Как нарочно, в это время было много шифрованных телеграмм из Петербурга и мне приходилось постоянно открывать несгораемый шкаф и вынимать оттуда шифры. Всякий раз покойник смотрел на меня укоризненно из своей черной коробочки, которая стояла на полке шкафа, словно могильный памятник в миниатюре. Мой отъезд все задерживался то по той, то по другой причине.

Наконец, когда настало время укладывать чемоданы, я был в большом затруднении, куда мне положить Николая Андерсона.

Я, право, не мог его поместить в моем дорожном мешке, вместе с зубными щетками, губками, мылом и пр. Мне казалось непристойным втиснуть его в кожаный чемодан с сапогами, ботинками и ракетами для игры в теннис. Думал я положить его в сундук с моим платьем и бельем, но и тут мне неприятно показалось, чтобы останки Андерсона покоились рядом с моими рубашками и носовыми платками… Никак я не мог найти ему подобающего места. Наконец, мне пришла счастливая мысль. Был у меня кожаный футляр для моего цилиндра. Цилиндр я оттуда вынул, подарил его моему конюху-негру, а черную коробку с пеплом Андерсона, завернув в бумагу, вложил в кожаный чемоданчик.

Была летняя пора. Пароход отходил из Нью-Йорка битком набитый. Много знакомых, масса нарядных дам, у всех веселые лица, праздничное настроение. Я подъехал к пристани за десять минут до отхода. Пароход уже дал первый гудок, а на палубе оркестр играл популярный марш.

– Скорей, скорей, – кричат мне.

– А где мои вещи?

– Не беспокойтесь, все в вашей каюте, спешите.

Пожимают руки, хлопают по плечу, обнимают, кругом смеются, толкают, незнакомые заговаривают:

– Сейчас снимают трап, бегите, довольно вам прощаться, лучше возвращайтесь назад поскорее…

Только что я вошел на палубу, пароход медленно, чуть заметно стал отодвигаться от пристани. С берега раздались пронзительные крики и возгласы провожающих:

– Прощайте, до свидания, счастливого пути, не забудьте… поклонитесь… вспомните…

Гостеприимный народ американцы. Я вошел в мою каюту: цветы, коробки конфет, корзины с фруктами, книги на дорогу, иллюстрированные журналы… чего тут не было, точно я какая актриса или танцовщица.

Что ни говорите, ни в одной стране так не провожают друзей. Что я им? Чужой молодой человек, случайно попавший в их среду, а они со мною как с родным обращаются. В скольких домах за короткое время пребывания в Америке я себя чувствовал, как дома? Ну, в какой стране Европы возможно что-либо подобное… Конечно, всюду находятся друзья и всюду, после некоторого пребывания и совместной жизни, устанавливаются интимные отношения с некоторыми лицами, но нигде это не происходит так легко, так просто, с таким доверчивым радушием, как в Америке.

Каюта мне досталась хорошая, большая, с ванной и окнами, выходящими на главную палубу. Рядом со мной, за стеной, раздавался женский смех и болтовня. Я слышал где-то этот голос… наверное, знакомые.

Выходя из каюты, когда позвонили к завтраку, я столкнулся нос к носу с моей соседкой – маленькая, прехорошенькая, элегантная американочка, сзади нее шел высокий, худой старик – ее отец. Американка мне поклонилась, подарив очаровательной улыбкой, старик приподнял шляпу, взглянув на меня рыбьими глазами.

«Кто такие? – подумал я. – Ее я знаю, это несомненно, но где я ее видел?.. Не припомню».

Вечером, перед тем как лечь спать, я вышел на палубу прогуляться и подышать свежим морским воздухом. Я стоял, облокотившись, у борта и любовался отражением луны в пучине морской, когда кто-то осторожно дотронулся до меня.

– Мистер Боткин, а ведь вы меня не узнали?..

И прежде, нежели обернулся, я уже знал, кто говорит со мною.

– Ангел смерти, – пробормотал я. – Конечно, я тотчас же узнал вас по вашему дивному голосу.

Прелестная, как распустившаяся роза, словно фея из волшебной сказки, стояла передо мною бывшая сиделка из госпиталя Святого Луки. Она была в белом бальном платье с ниткой жемчуга на безукоризненной шее и крупными бриллиантами в маленьких миниатюрных ушах.

– Ах, пожалуйста, милый мистер Боткин, – заговорила она, – не называйте меня ангелом смерти. Это было и прошло. Я больше не ангел и о смерти и слышать не хочу. Я жажду жизни, я люблю жизнь и наслаждаюсь жизнью…

Мы разговорились. Оказалось, что старик, которого я принял за отца, на самом деле ее муж, Томас Гудсон, известный богач Томас Гудсон, керосиновый вице-король.

Как она вышла замуж – история простая, и она мне ее рассказала в двух словах. Гудсона привезли в госпиталь для серьезной операции, как раз в тот день, когда скончался русский князь. Сильвию – я так буду звать жену Томаса Гудсона – приставили ходить за больным. Когда Гудсон выписался, он взял с собой Сильвию, которая была ему нужна для врачебного ухода, а когда Гудсон окончательно выздоровел, Сильвия осталась в доме миллиардера, то есть Гудсон упросил ее остаться навсегда. Она вышла за него замуж всего 10 дней тому назад, и вот они плывут в Европу… свадебное путешествие. Она никогда не была еще в Европе. Ей хочется видеть Лондон, Париж, Версаль и многое другое…

– Мой муж меня обожает, – добавила Сильвия, – он бесконечно счастлив, я… довольна, и всем от нашего брака будет только хорошо. Ну вот, теперь вы все знаете. Забудьте ангела смерти и будем друзьями…

Она протянула мне свою миловидную руку с дорогими кольцами на холеных пальцах.

– Видите, я вас не забыла… до сих пор смеюсь, вспоминая: ждали русского консула к умирающему, думали, войдет серьезный господин почтенных лет, и вдруг дверь отворяется, и в пятом часу утра вваливается молодой человек во фраке и белом жилете, прямо с бала, весь увешанный бантиками, бутоньерками и разными котильонными безделушками… Такой это был контраст с атмосферой смерти в палате, такой диссонанс… вы себе представить не можете… Вошла жизнь, и ушла смерть…

– Я тоже вас не забыл… не мог забыть вашего голоса, в нем было столько неземной прелести, когда вы читали молитву… Пораженный, я тогда и не думал о неуместности моего костюма… Я хотел знать, кто вы, а мне ответили: «Мы ее называем „ангелом смерти“» – так я вашего настоящего имени и не узнал. А скажите, если это не нескромно с моей стороны, почему вас прозвали в госпитале ангелом смерти?

– Ах, пустяки… Просто я навострилась, служа в госпитале, по внешнему виду больного определять его судьбу – выживет или не выживет и как скоро выздоровеет или умрет. Я угадывала довольно верно, и сиделки сделали мне репутацию какой-то ясновидящей, так что даже доктора полушутя-полусерьезно перед трудной операцией справлялись у меня и спрашивали, что я думаю о пациенте? Конечно, в госпиталях, где приходится иметь дело с больными и зачастую с тяжело больными, я больше давала смертных приговоров, нежели выздоровлений… оттого меня и прозвали ангелом смерти.

– Но вы на самом деле ясновидящая…

– О, нет… Это слишком громкое слово. Я не знаю, как это выразить: я верю в предрассудки и преисполнена предчувствий. Если к этому прибавить известную наблюдательность, выходит, что можно более или менее верно загадывать вперед то или другое происшествие и сообразно с ним поступать в жизни… Вот и все…

– Как «вот и все»? – воскликнул я. – Да ведь это очень много, – знать вперед, что с вами может случиться! Это громадный дар Божий, который может оберечь вас от неверного шага и лихого глаза… это настоящая благодать, искра Божия, которая не многим дана…

– Не преувеличивайте, милый мистер Боткин, ничего тут нет особенного, и потом, я ведь не непогрешима, я тоже могу ошибиться. Уверяю вас, что я не колдунья какая… От одной этой мысли мне жутко становится.

Я заметил, что этот разговор не был приятен Сильвии, и мы с легкостью перескочили на другие темы.

Болтали долго и непринужденно. Стемнело, спряталась луна, палуба опустела.

– Пора расходиться, – сказала Сильвия, – поздно. Ну не странно ли это: вижу вас второй раз в жизни, а мы точно старые друзья… А кстати: что вы сделали с вашим таинственным соотечественником. Мне помнится, его отправили в крематорий, а потом?

– Потом я получил его пепел.

– А потом?..

– Потом я взялся похоронить его останки на родине.

Лицо Сильвии сделалось вдруг сосредоточенно озабоченным.

– Что вы хотите этим сказать – вы везете на этом пароходе его останки?..

– Да. А что?

– Да ведь перевозить мертвых по морю приносит несчастие… Я на этот счет страшно суеверна. Как-никак вы везете покойника. Пепел… Что такое пепел? Это конечный результат того процесса, который начинается с момента нашей смерти. Сжигание лишь ускоряет этот процесс, но не меняет сущности – пепел мертвеца все же мертвец, что ни говорите. Вы путешествуете с мертвецом… И зачем только нужно перевозить умерших и тащить их через океан?.. Хоронили бы там, где умирают, зачем их тревожить?..

Последние слова Сильвия произнесла не без оттенка некоторого раздражения в голосе.

– Но ведь такова была воля покойника, – попробовал я оправдаться.

– Я знаю, но разве вы не могли его послать по почте, чем возить с собой?

– По почте?.. Все равно посылка не миновала бы парохода.

– Так-то так, – произнесла Сильвия с неподдельным волнением, но факт остается, что рядом со мною, рядом с моей каютой… покойник…

– Позвольте, – взмолился я, – а я-то?

Сильвия взглянула на меня и покатилась со смеху. Она смеялась весело, хорошим раскатистым смехом, широко раскрывая рот и обнаруживая два ряда великолепных ровных зубов.

– Что с вами? – спросил я ее.

– Нет, ничего, так… Я не могу забыть, как вы вошли к умирающему во всех ваших котильонных доспехах, и мне стало смешно… Долго ли будет еще это странное сожительство – вы и ваш спутник… жизнь и смерть?

Мы спустились вниз и подошли к нашим каютам. Когда я отворил дверь и вошел в свою каюту, Сильвия стояла на пороге и, как мне показалось, жадно осматривала ее. Ее глаза – так мне показалось – пронизывали мой шляпный чемодан, точно она видела насквозь то, что там покоилось. Лицо ее сделалось опять серьезным и встревоженным.

– И вам не страшно? – спросила она меня полушепотом.

– До сих пор не было страшно.

Мы распростились.

– Спокойной ночи, – сказала она, уходя, – но я бы не могла спокойно спать…

На следующий день погода испортилась. Я проснулся утром от сильной качки. Первое, что мне бросилось в глаза, был мой шляпный чемоданчик, соскочивший с комода и катавшийся по полу из стороны в сторону. Мы, очевидно, попали в сильный шторм, каких обыкновенно не бывает в летнюю пору.

Океан, весь белый от пены, вздувался, как молоко на горячей плите. Было что-то сердитое в этих грозных волнах… Наш гигантский трансатлантик казался маленькой сигарой среди разбушевавшейся стихии, а мы все, пассажиры, сидели внутри этой сигары, герметически закупоренные. Не только нельзя было выйти на палубу, но и окна все были наглухо закрыты. Все как-то присмирели. Пароходная жизнь остановилась. Не слышно было веселых голосов, ни музыки. Люди сидели, вернее лежали – по углам, бледные, зеленые, неразговорчивые, унылые, иные с испуганными глазами… а сигара трещала под ударами жестоких волн, гнулась, дрожала всякий раз, когда винт парохода вылезал из воды, но все шла вперед, стараясь выбраться из «чертовой ямы» – так моряки называют середину Атлантического океана.

– Что за чертовщина! – подумал я, глядя на болтающийся на вешалке чемоданчик, неужели в самом деле покойники приносят несчастие на море?.. А ну как эта махина в самом деле пополам сломается… Чем черт не шутит? Помощник капитана говорил мне, что единственная, по его мнению, опасность крушения является всякий раз, когда корма и нос судна стоят на двух волнах, а корпус остается, так сказать, в воздухе, вне воды… Вот в такие моменты судно может сломаться. Чем больше судно, тем оно опаснее в этом отношении… Неприятно об этом думать во время шторма, когда сигару бросает, перебрасывает и треплет какой-то злой дух, разъяренный против предприимчивости человечества, дерзающего с ним тягаться.

Сильвии я больше не видел с самого того вечера… Она не выходила из каюты. Ее мужа я встретил только один раз. Он пробирался не без труда в аптеку.

– Ваша жена больна? – спросил я.

– Она не переносит качки, – сухо ответил мне керосинный вице-король и холодно посмотрел на меня стеклянными глазами.

Сильвия не выходила из моей головы. Мне было страшно совестно перед ней, зная ее предубеждение против мертвых. Я не мог не сказать ей правды, а между тем сколько тревоги и страданий эта правда могла ей причинить…

Так думал я, переходя с большим трудом из одного салона в другой, в тщетной надежде встретить мою соседку по каюте.

Но вот вдруг буря как будто начала стихать. Реже стал винт работать над водой, слабее становились удары волн по кораблю, сигара меньше трещала. Мы, очевидно, выходили из сферы шторма, или шторм от нас удалялся.

– Мы вылезли из «чертовой дыры», – громогласно произнес капитан, и судно сразу оживилось.

Пассажиры, как тараканы, повыползали из всех щелей, и снова восстановилась оборвавшаяся на некоторое время пароходная жизнь. По мере того как море стихало и делалось снова гладким, настроение пассажиров менялось – из придавленного оно обращалось в шумливое и радостное. Опять пошла музыка, игры, танцы, и в таком приподнятом настроении мы подошли к берегам старой Европы. Трансатлантик, снова обратившийся в морского гиганта, бросил якорь в Шербургском рейде. Подошли тендеры, и тараканов начали спускать на землю.

Часть пассажиров, те, которые ехали в Париж, сходили на берег в Шербурге, остальные, которые ехали в Англию, оставались на пароходе. Я знал, что Гудсоны отправлялись в Лондон, мой же путь лежал через Париж и Берлин в Петербург. Сильвии я так больше и не видел.

В Париже я задержался целую неделю, в Берлине пробыл три дня и только по прибытии в Питер раскрыл я впервые чемоданчик, где сохранял останки неизвестного мне соотечественника.

Раскрыл… и обомлел. Металлической коробочки с пеплом Николая Андерсона в нем не было. Чемоданчик был пуст. Тщетно, похолодевшими руками рылся я в оберточной бумаге, наполнявшей чемодан, – коробочки в нем не было, но на дне чемодана лежало письмо на мое имя.

Почерк был мне незнакомый, но я догадался, от кого письмо, прежде, нежели вскрыл конверт.

«…Да, – писала Сильвия, – это я сделала. Я выбросила за борт вашего мертвеца… Я долго терпела, но когда во мне созрела мысль, скажу более – уверенность, что мы потонем, что судно сломается пополам, я вошла в вашу каюту. Вы крепко спали. Я не захотела вас будить по причинам, которые вы понимаете. Чемоданчик болтался на вешалке, а ключи лежали на столе. Остальное нечего описывать. Я долго молилась за Николая Андерсона, а под утро, улучив минуту, бросила его в пучину. Я видела своими глазами, как черная коробочка исчезла в белой пене – ваш неизвестный соотечественник получил морское погребение… Не прошло и часа после того, как буря стала стихать, а утром помощник капитана нас поздравлял – мы вышли невредимы из чертовой дыры… Если ваш соотечественник совершил когда-то что-то злое, а он мне представляется большим грешником, – да простятся теперь тяготевшие над его душой прегрешения. Вместо двух тысяч неповинных жизней, наполнявших пароход, чертова яма получила прах лишь одного грешника. Согласитесь, что это правильнее. Я хочу надеяться, что вы на меня не посетуете за то, что я сделала. Во всяком случае, я не буду спокойна, пока не удостоверюсь в этом. Не пишите мне ничего, прошу вас, но при случае пришлите мне пачку чайных роз, мой любимый цветок. Я пойму, и мы никогда больше не будем вспоминать ни об этом кошмаре, ни об ангеле смерти».

Я долго сидел перед открытым пустым чемоданом, перечитывая письмо Сильвии и размышляя… Конечно, виноват я, что проболтался ей, что везу останки человека, но не скажи я ей этого, мы, может быть, в самом деле пошли бы ко дну? Как знать? Проверить невозможно…

Предрассудки, предчувствия… хорошо над ними смеяться, когда сидишь у себя в кабинете и ничем не рискуешь, но в море, в ненастную погоду, не до шуток. Недаром говорят, кто в море не бывал, тот и горя не видал… Кто в море не бывал, тот Богу не молился… У каждого из нас, даже у тех, кто отрицают предрассудки, есть предчувствия. У всякого человека есть хоть маленькая доля ясновидения. У иных она мало развита, у других больше, одни видят дальше и глубже, нежели другие… Сильвия в этом отношении показалась совершенно исключительной личностью… Нельзя ей не верить… Когда подумаешь, сколько погибло судов в пучине морской и никто никогда не узнал, как это произошло… Пропадали без вести и трансатлантики… мог погибнуть и наш гигант, если бы… если бы Сильвия не выбросила останки неизвестного нам человека в чертову дыру. Как знать?.. Эта тайна так и останется неразгаданной, как и настоящее имя Николая Андерсона и то, что он натворил более сорока лет тому назад и за что наказал себя столь жестоким остракизмом…

На следующий день я заказал в Казанском соборе заупокойную обедню и отстоял панихиду по «болярине Николае».

Не стану скрывать от читателя, что Сильвия получила букет чайных роз, а что касается чемодана для цилиндра, мне пришлось его бросить… Для меня он не был больше чемоданом, а гробом, пустым гробом, но все же гробом…

Местничество

Знаменитый фокусник Гофман приехал в Вашингтон. Милейшая миссис Хауланд, одна из симпатичнейших хозяек в этом гостеприимном городе, имела счастливую мысль позвать нас на ужин с Гофманом. Нас было человек сорок. Все свои, близкие. Обворожительные американки, веселые и изящные, несколько молодых дипломатов разных национальностей, два-три посланника и престарелый английский посол, лорд Паунсфот, – словом, то, что в газетах называется сливками вашингтонского общества.

Было очень забавно. Гофман был в ударе. Проделывал необыкновенные фортели с тарелками, из ананасов вылетали канарейки, дамские браслеты и кольца то исчезали, то находились в карманах гостей, но самый удивительный номер был со стаканом пива. Кто-то спросил пива. Пива в доме не оказалось. Шампанское лилось рекой.

– Я вам дам пива, – сказал Гофман, вытаскивая из фрака одного из гостей большой металлический кран. Кран был приставлен к довольно толстому американцу. Подставили стакан, открыли кран, и стакан наполнился холодным пивом. Мы все его пробовали. Пиво как пиво, пенистое, словно из бочки. Мы от души потешались.

Когда гости разъезжались, посланник подозвал меня.

– Ведь нам с вами по дороге, Боткин, – сказал он, – садитесь в мою карету, я вас подвезу.

Как только дверца безукоризненного купе посланника за мною захлопнулась, добрый старик разразился градом упреков.

– Вот до чего мы дожили, – волновался он, – это просто чудовищно! Черт меня попутал принять приглашение на этот вечер, ноги моей больше не будет в этом доме…

– Что случилось? – спрашиваю я в недоумении.

– Как – что случилось? Да разве вы не заметили?

– Нет, ничего. Вечер был очень удачный, превосходный ужин, а что касается Гофмана, то он был бесподобен.

– Вы ничего не видели… Ну, вот и рассчитывайте потом на молодое поколение, чтобы оно держалось установленных традиций, чтобы оно отстаивало наши права и преимущества и с должным достоинством относилось к возложенной на нас миссии. Вам только подавай хорошеньких американок, а на остальное у вас и глаз нет…

Добрый старик был вне себя от раздражения, которое возгоралось еще больше от того, что я не мог его понять. «Что случилось? – повторял он мою фразу. – Случилось то, что фокусник, скоморох, сидел направо от хозяйки, а английский посол – налево. Вот, что случилось, государь мой, а вы этого даже не заметили».

К счастью, в карете было темно и посланник не мог видеть, что я с трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться, но мне было жаль старика, и я прежде всего хотел его успокоить.

– Миссис Хауланд, наверное, не желала никого обидеть, – заговорил я после некоторой паузы, – вы сами знаете, какая она милая и что для нее нет большего удовольствия, как угощать и развлекать своих друзей. В каждой стране свои особенности. Здесь, как вы знаете, в ходу давать обеды в честь того или другого заезжего лица, – будь то странствующий принц, музыкант, иностранный писатель, художник, актер или фокусник. В этих случаях почетному гостю дается первое место…

Посланник не дал мне договорить.

– Фокусник – почетный гость, – воскликнул он с негодованием. – Этого еще недоставало! Нет, слуга покорный, я предпочитаю не принимать участия в банкетах, где фокусники являются почетными гостями. Я не забываю, что я посланник и представляю моего монарха и мое правительство в той стране, где я аккредитован в качестве посланника. Дома ли, в гостях или на улице я – посланник и должен смотреть за тем, чтобы мое место оставалось за мной, а не становилось достоянием любого шута горохового. В Белом ли доме или в гостях у американского миллионера я могу и должен ожидать соответствующее моему званию и рангу место. Кого это не устраивает, может не звать меня, но раз я приглашен, я должен сидеть там, где мне подобает, а не на третьем месте, после какого-то фигляра или акробата.

Карета остановилась перед моим крыльцом. Егерь посланника отворил дверцы, и мы распрощались.

Я смотрел вслед удаляющемуся экипажу, и мне было невыразимо жалко бедного старика. Он, наверно, проведет бессонную ночь и плохо переварит съеденный им ужин, потому что фокусник сидел направо от хозяйки, а я не только этого не заметил, но, по правде сказать, мне решительно все равно, где сидел за столом забавлявший нас фокусник.

Строго говоря, посланник прав, но стоит ли из-за того, что совершенно неумышленно был нарушен этикет, портить себе кровь и становиться на дыбы? Хорошо стоять за свои права и преимущества в тех случаях, когда от того есть польза и выгода государству, которому служишь, но от того, что в частном доме за ужином фокусник будет восседать на почетном месте, дипломатический ореол от этого, право, не умаляется.

Простая истина, но не все дипломаты ее уразумели.

Дипломатические права и преимущества

Я возвращался с прогулки верхом и был еще далеко от города, когда мне повстречался бродяга в лохмотьях на велосипеде.

– Боткин, – окликнул меня бродяга.

Я оглянулся и узнал в лице бродяги молодого атташе посольства одного из маленьких государств в Европе.

– Что с вами? – воскликнул я. – Боже, в каком виде!.. Вы упали, расшиблись?..

Атташе находился еще под впечатлением сильного потрясения и в полном смысле слова дрожал от гнева.

– …Дикая, некультурная страна, – бормотал сквозь сухие губы он, – во времена Майн Рида здесь было лучше… Им нужен урок, хороший урок, и они его получат от меня… да, от меня! Пора Америке знать, что такое дипломат и как с ним обращаться.

Атташе был весь в синяках, с кровоподтеками, но вид у него был скорее смешной: в разорванных штанах, с оголенной шеей, без галстука и с волосами в живописном беспорядке.

Я сошел с коня, достал из седла походную аптеку, намочил платок и принялся промывать раны несчастного дипломата.

Я его совсем не знал до этого происшествия. Он жил какой-то другой жизнью, в обществе не показывался. Его можно было только видеть на улицах Вашингтона всегда на велосипеде или на больших официальных приемах в Белом доме, куда приглашается весь дипломатический корпус. На эти приемы он неизменно приезжал на своем велосипеде во фраке, причем фалды фрака он тщательно засовывал в карманы штанов. Рассказывают, будто однажды атташе предстал в Белом доме перед президентом, позабыв вытащить фалды фрака из карманов, но я этого сам не видел и думаю, что это относится к разряду анекдотов. Американцы любят поострить насчет иностранных дипломатов.

Мы расположились на лужайке, под тенистым деревом, невдалеке от дороги, и тут атташе поведал мне свое горе.

Вот что случилось – я передаю рассказ молодого дипломата в точности, выпустив только все его жалобы и крепкие слова по адресу местной полиции, американских нравов и порядков и нарекания на федеральное правительство.

Атташе катался на своей бисиклетке в окрестностях Вашингтона. Ему захотелось утолить жажду и закусить. На пути стоял кабачок, и атташе вошел в кабачок, переполненный грязным народом, в числе которого были и негры. Атташе не успел еще выбрать себе место, где бы расположиться, как кто-то закричал: «У меня украли портмоне». Произошло смятение. Женщина продолжала вопить: «У меня сейчас украли портмоне». Хозяин бросился к дверям, затворил на замок, затем подошел к телефону и вызвал полицию. «Никто отсюда не уйдет, все будут обысканы», – сказал он, обращаясь к почтенной публике. Публика была смущена и разно проявила волнующие ее чувства. Атташе сделал неосторожное движение по направлению к выходу. «Держите его, – нервно закричал кто-то, – джентльмен собирается дать тягу, держите его крепко». Несколько рук вцепились, как клещи, в атташе. Чем больше он старался от них отделаться, тем крепче его сжимали клещи и тем больше являлось охотников содействовать задержанию подозрительного субъекта. «Оставьте меня, – вопил атташе, – вы не имеете права меня трогать…» Слова эти только пуще разожгли страсти посетителей кабачка. У атташе оставались свободными только ноги, и он сделал вполне понятный, но крайне опасный в данном положении жест – он стал отбиваться ногами. Тут произошло нечто ужасное. «Джим, Джак… – кричали грубые голоса, – он брыкается, хватайте разбойника за ноги, валите его, вот так, вот так его разбойника… зачем лягает…» Никто больше не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях. Дым стоял коромыслом. «Я дипломат, – орал во все горло атташе, – я член дипломатического корпуса», но никто его не слушал. Под предлогом задержания «разбойника», ему рвали платье, издевались над ним, в то время как какая-то чернокожая мегера, пользуясь суматохой, нещадно щипала его в самые мягкие части тела.

Появление полиции положило конец испытаниям несчастного дипломата. Клещи моментально разомкнулись. Все притихли.

– Где вор? – спросил полисмен.

– Вот он, – в один голос ответила группа хулиганов, указывая на атташе, – он собирался бежать, мы его задержали.

Тут атташе совершил капитальную ошибку. Он обратился к полисмену с требованием арестовать «этих негодяев», напавших на него, и назвался по имени: «Я такой-то, член дипломатического корпуса».

Весь кабачок разразился диким, неудержимым хохотом. Даже и полисмен улыбнулся.

– Так я и поверю, что ты дипломат… – произнес полисмен. – Я, брат, всех дипломатов в Вашингтоне в лицо знаю, меня не проведешь. А где твои бумаги?

Никаких бумаг при атташе не было.

– С него и начнем, – сказал полисмен хозяину.

Предстоял обыск.

– Вы не смеете меня трогать, – хорохорился атташе. – Справьтесь по телефону в моей миссии. Я – экстерриториален.

Никто, разумеется, этого термина в кабачке не понимал, но упорство атташе потешало хулиганов, которые от души покатывались и предвкушали еще больше удовольствия от столкновения иностранного мошенника с полисменом.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если б не раздался женский голос из угла: «Я нашла свое портмоне. Вот оно».

Какая-то женщина, ирландка, с виду прачка, выступила вперед с грязным портмоне в руках. «Я уже давно сказала, что нашла его, только за шумом не слышно было».

Произошло замешательство.

– Напрасно беспокоили полицию, – заметил полисмен. – Простое и пустое недоразумение.

Но атташе не унимался. Он настаивал на наказании напавших на него лиц, требовал, чтобы был составлен протокол, но полисмен медлил, а хулиганы тем временем пользовались, чтобы незаметно один за другим исчезать. Атташе протестовал и угрожал полисмену пожаловаться на него за нерадение и неоказание помощи члену дипломатического корпуса.

– Идите своей дорогой, – посоветовал ему полисмен, – вы видите, ничего не произошло, факт воровства не установлен, маленькое недоразумение и больше ничего.

Закончив свой рассказ, атташе, пылая гневом, прибавил:

– Но я этого дела не оставлю. Полисмен должен быть наказан, федеральное правительство должно принести извинения моему посланнику; кроме того, они ответственны за нанесенные мне материальные убытки…

Я дал атташе выложить все, что у него накипело, и, когда он несколько успокоился, отведя душу, «знаете, – сказал я ему, – на вашем месте я бы бросил это дело.

Происшествие неприятное, что и говорить, и вы потерпели совершенно невинно, но надо хорошенько разобраться в последствиях того или другого образа действия. Если вы сейчас вернетесь домой, скажете, что упали с велосипеда и высидите у себя, пока не заживут ваши синяки и царапины, никто ничего не будет знать, и дело канет в воду. Полисмен вряд ли на вас донесет, хотя вы и имели неосторожность дать ему ваше имя и звание. У вас сохранится только воспоминание об отвратительной сцене в кабаке – ну что ж… в другой раз не пойдете прохлаждаться в таких вертепах. Если же вы станете жаловаться вашему посланнику и он напишет ноту федеральному правительству, самое большее, чего добьетесь, – это то, что полисмену сделают выговор, а подумайте, сколько неприятностей вы рискуете иметь из-за огласки этого дела. Не воображайте, что перед вами будут извиняться за то, что в каком-то загородном кабаке неизвестные хулиганы вас помяли и разорвали ваше платье. А уж если печать, всегда склонная к шовинизму, ухватится за этот инцидент… поверьте мне, будете жалеть о том, что заварили кашу.

– Нельзя же оставлять этого вопиющего насилия безнаказанным, – возразил атташе, вовсе не убежденный моими доводами. – Уже не говоря о том, что я не вправе скрыть такое дело. Ведь здесь затронут принцип нашей неприкосновенности – честь дипломатического корпуса…

– Громкие слова, но какая им цена? Я понимаю, что если бы вас обидели при исполнении ваших обязанностей, но в данном случае ваше официальное положение ни при чем. Ведь вы же не как атташе посольства находились в кабаке?..

– Где бы я ни был, я – атташе посольства. В Белом доме или в кабаке я – атташе посольства и не должен позволять наступать мне на ноги. Мы имеем наши права и преимущества, которые должны охранять. Здесь, в Америке, это больно часто забывается. Пора напомнить…

– Ну, смотрите, как бы это напоминание не обошлось вам слишком дорого. Помните одно: здесь, в Америке, нашему брату, дипломату, никогда не нужно ставить себя в смешное положение, но раз попал в такое положение, то надо его принимать с улыбкой на устах и самому над собой посмеяться, но никак не цепляться за свои прерогативы в разодранных штанах.

Атташе со мной не соглашался. Он не видел ничего смешного в своем положении. Есть же люди на свете, лишенные всякого юмора. Маленький атташе был переполнен чувством собственного достоинства и опирался на дипломатические прерогативы, как на каменную гору. Он в самом деле воображал, что даст урок федеральному правительству.

Мы вышли на большую дорогу. Я сел на лошадь, атташе – на велосипед, и мы направились в город.

На следующий день я уезжал во Флориду и мог только по газетам и частным письмам следить за происшествием в кабаке, принявшем размеры крупного скандала.

Атташе пожаловался посланнику. Последний вступился за него, послал ноту в Министерство иностранных дел, требовал наказания виновных. Виновным оказался один только полисмен, непочтительно обошедшийся с дипломатом. Он подвергся какому-то маленькому взысканию, которое не удовлетворило ни атташе, ни его посланника. Тем временем происшествие с атташе попало в печать. Репортеры газет, как голодные волки, набросились на него и принялись раздувать. Появились в газетах заголовки жирным шрифтом: «Дипломатический инцидент», «Недовольный атташе», «Ультиматум из-за драки в кабаке», «Нарекания на нашу полицию», «Дипломатическая неприкосновенность» и т. и. Под влиянием статей, а отчасти из-за бестактности некоторых дипломатов, общественное мнение высказалось против атташе и дипломатических привилегий вообще. Одна газета даже открыла подписку в пользу пострадавшего полисмена. Собрали крупную сумму. Полисмен мог бы поблагодарить атташе за неожиданную популярность. Наконец, заговорили послы и посланники. Оборот, который приняло дело, им не нравился. Хорошо стоять за прерогативы, но нужно знать и меру. Атташе осуждали все. На него, как на бедного Макара, все шишки валились. Даже его начальник, испугавшись размеров скандала, от него стал отбояриваться. Он даже посоветовал ему уехать в отпуск.

Словом, когда я через месяц вернулся в Вашингтон, нашел на своем столе визитную карточку атташе, на которой он написал карандашом: «До свидания где-нибудь в другом месте». В Америке он больше не появлялся.

Я слышал, что он вскоре после того оставил дипломатическую службу.

Вот какие последствия принимают иногда самые пустые приключения.

Что и говорить, сладки и приятны дипломатические прерогативы, но нужно знать, когда и как ими пользоваться.

Гостеприимство

Мы расположились у камина в большом зале нашего клуба, где обыкновенно молодежь собирается после вашингтонских обедов передохнуть и поболтать, перед тем как разойтись по домам. Разговор зашел о гостеприимстве, о том, что надо разуметь под настоящим гостеприимством. Среди нас сидел один убеленный сединами, испытанный дипломат.

– Кому и судить о гостеприимстве, – заговорил он не без авторитета, – как не нашему брату дипломату. Исколесив весь мир, побывав и в диких, и в цивилизованных странах, я составил себе понятие о гостеприимстве. Не думаю, чтобы оно вполне согласовалось с вашим представлением. Вы, например, воображаете, что, обедая, завтракая и танцуя на вашингтонских балах, вы пользуетесь широким гостеприимством американцев. На самом деле это не совсем так. Здесь в обычае приглашать иностранных дипломатов. Обед не обед, если на нем нет дипломатов. Дипломат в данном случае является необходимым атрибутом обеда, как цветы, фрукты, десерт. Зачастую дипломат приглашается не за то, что он есть на самом деле, а за то, что он представляет. А уж что касается балов, так здесь, как вы знаете, такая масса дам и в особенности барышень в свете, что местных молодых людей не хватает и на половину. Без дипломатического корпуса нельзя и бала дать. Сенаторы съезжаются в Вашингтон с многочисленными семействами, но кого мы видим из этих семейств? Только жен и дочерей, а сыновья все или в школах, университетах, или работают где-нибудь в больших центрах банковых или мануфактурных. Таким образом, господа, выходит, что вы – холостая молодежь – необходимый элемент местной светской жизни. Вы, так сказать, тот партнер, который нужен для бриджа, без которого нет партии. Американцы это отлично сознают. Еще недавно одна из самых «гостеприимных» вашингтонских хозяек, узнав о том, что в моем посольстве открылась вакансия секретаря, так откровенно мне и выложила: «Пожалуйста, напишите в ваше министерство, чтобы ни в каком случае не присылали женатого секретаря. Нам с женатыми нечего делать; одна возня – лишняя женщина, у нас и так их слишком много…»

Таким образом, вы видите сами, что спрос на вас объясняется местными условиями светской жизни, а гостеприимство здесь ни при чем. Я, однако, не отрицаю, что американцы – народ гостеприимный, но совсем не в том смысле, как вы на это смотрите.

– Что же вы называете гостеприимством? – спросили мы старого дипломата.

– Настоящее гостеприимство, по-моему, должно быть без всякого интереса, совершенно бескорыстное. Американские обеды не подходят под эту рубрику. В них чувствуется какой-то молчаливый договор между хозяином и гостем, договор, основанный на принципе – do ut des. Хозяин открывает свой дом и поставляет угощения, а гость расплачивается, так сказать, своей персоной, своим положением, знанием или личными качествами и салонными талантами. Это не есть настоящее гостеприимство. – Дипломат отхлебнул из стоящего перед ним стакана, закурил сигару и продолжал: – Когда я был молод, как вы, вопрос этот – где я найду настоящее гостеприимство – меня очень занимал. Я придумал такого рода пробу, которую имел терпение повторять во всех странах, где мне приходилось пребывать по службе.

В обеденный час я звонил к людям мне мало знакомым и спрашивал хозяина или хозяйку. Я давал мою карточку прислуге и ждал, что из этого выйдет. Реакция была различная. В одних государствах мне говорили, что никого дома нет, в других, что хозяин очень извиняется, обедает, принять не может, иногда прибавлялось: «просят зайти после обеда» или «просят написать»… Иногда случалось, что хозяин выходил в переднюю, тщательно закрывая за собой дверь, и спрашивал меня, что случилось. Мне оставалось отделываться каким-нибудь предлогом, заранее придуманным, и уходить не солоно хлебавши.

Только в двух странах меня задержали и предложили отобедать запросто – в России и в Америке… Вас это удивляет? Да, Америка и Россия – казалось бы, государства противоположных укладов и обычаев, в своем роде антиподы, а между тем на гостеприимстве американцы и русские сошлись, хотя оно выразилось у тех и других в совершенно различной форме.

– Расскажите, как это произошло.

– В Америке… это было много лет тому назад. Я постучал в дом мне совсем мало знакомых людей, как раз в момент, когда хозяева садились за стол. Я видел с улицы освещение в столовой. Человек ввел меня в маленькую гостиную и пошел обо мне докладывать.

Прошло минут пять. Я слышал, что в доме произошло маленькое замешательство; кого-то звали, кто-то быстрыми шагами проходил по прихожей, кто-то поднимался по лестнице, кто-то спускался, кто-то давал спешно и шепотом какие-то приказания.

Наконец, дверь отворилась и вошел хозяин. Он извинился, что заставил меня ждать, и заговорил о погоде. Я говорю «о погоде», потому что не помню, о чем совершенно неважном завел речь хозяин, очевидно желая выиграть время.

Я только что успел извиниться, что зашел в столь неурочный час, как дверь снова отворилась и вошла хозяйка. Она была мило одета в домашнее платье и, приветливо улыбаясь, протянула мне руку.

– Какой приятный сюрприз, – заговорила она, – мы только что с мужем садились за стол. Я надеюсь, что вы никуда не спешите и сделаете нам удовольствие с нами отобедать. Я так рада вас видеть.

Я остался. Мы вошли в столовую. Мой прибор уже был накрыт по правую руку от хозяйки. Видно было, что стол был наскоро приведен в тот вид, какой надлежит иметь, когда гости в доме. Посредине стола стояла ваза с цветами, около каждого прибора серебряное блюдечко с соленым миндалем, хрустальные стаканы и рюмки и пр. Хозяин рекомендовал свой особенный портвейн, а хозяйка после каждого блюда обращалась ко мне со словами: «Возьмите еще, пожалуйста, у нас больше ничего нет, очень легкий обед». Но за последним блюдом экспромтом являлось еще другое и т. д. Кухарка старалась отличиться, и прислуга, как и хозяева, в молчаливом единении действовали заодно. В каждой подробности, в каждом движении я точно читал: «Вот мы какие, вот как это у нас… ты зашел невзначай, случайно, а у нас все так устроено, как будто мы тебя только и ждали».

Расставаясь, хозяйка протянула мне обе руки и с очаровательной улыбкой произнесла: «Вы нам сделали в самом деле большое удовольствие». И когда я рассыпался в извинениях, благодаря за оказанное мне гостеприимство, «Не извиняйтесь, ради бога, – сказал хозяин, – вы нас этим только конфузите – вы всегда желанный гость».

В России обстановка была несколько иная, но сущность та же. Я позвонил у квартиры знакомых, у которых никогда не бывал. Встречал я их в обществе; где-то вместе ужинали однажды, раза два играли в карты… вот и все. Горничная мне отворила, и я из передней в открытые двери увидел все семейство за длинным столом. Было шумно, и детские голоса покрывали взрослых. При появлении чужого в передней на минуту все притихли, но после момента смущения хозяин, узнав меня, замахал салфеткой.

– Здравствуйте, добро пожаловать, – голосил он, вставая и идя мне навстречу, – здравствуйте. В первую минуту не узнал вас… быть вам богатым, не узнал потому, что никак не ожидал. Ну, садитесь, будьте милым гостем… вот так порадовали.

– Прошу извинить меня, – бормотал я, – мне, право, совестно вас беспокоить в обеденный час.

– Какие там извинения, – заговорила хозяйка, – что за церемонии… свои люди… у нас все запросто: пришли, ну и садитесь. Федя, подвинься…

И мне тотчас же очистили место рядом с хозяйкой. Произошла маленькая перестановка приборов, но все довольно быстро пришло в порядок. Не успел я сесть за стол, как какая-то полная дама, не то гувернантка, не то экономка, поставила передо мною полную тарелку пылающего борща.

– Где пирожки? – воскликнул хозяин. – Неужели все съедены?.. Ах, дети… настоящая саранча!..

– Сейчас ватрушки принесут, – послышался сзади меня женский голос, и вот передо мною гора ватрушек.

– Берите сразу три, – посоветовала мне хозяйка, видя, что я положил на тарелку одну ватрушку, – а то блюдо пойдет теперь по столу, и неизвестно, что на нем останется, когда оно вернется.

Блюдо передавалось сидящей молодежью из рук в руки, и гора ватрушек действительно быстро таяла.

– Оставьте и нам хоть что-нибудь, – заметил хозяин, – прожорливы они у меня, словно акулы…

Все покатились со смеху. Одна девочка лет двенадцати, рот которой был полон творогом, проговорила едва понятно:

– Папа, не беспокойся… я сейчас на кухне была… сама видела… у повара еще такое же блюдо с ватрушками…

– Ты бы сначала проглотила то, что у тебя во рту, Вера, – сказала мать.

Снова раздался дружный смех молодежи.

– Я никак не ожидал, – заговорил я, обращаясь к хозяйке, – что у вас такое многочисленное семейство.

Новый взрыв хохота.

– Моих только трое, – улыбаясь, произнесла хозяйка, – но тут еще семья моей сестры, которая живет в Таганроге, а эти две взрослые барышни – дочери старшего брата моего мужа. Отец их на Кавказе командует дивизией, а я здесь вывожу их в свет…

– И все это живет у вас? – удивился я.

– Ну да, конечно… А то как же? Это вас удивляет?

– По правде сказать – да. Я недоумеваю, как у вас для всех нашлось место в квартире?

– Место?.. – засмеялась хозяйка. – Потесниться – всегда найдется место. Как за столом: вот вы вошли, и сейчас же нашлось место. За этим дело не станет. Мы говорим, «в тесноте, да не в обиде».

Непринужденно веселое настроение не прекращалось до конца обеда. Было что-то необыкновенно теплое и уютное в атмосфере этого семейного сочетания.

Когда всего лишь час тому назад звонил в эту квартиру, я был совершенно чужой человек – да еще иностранец. Довольно было разделить их трапезу, чтобы чувствовать себя не только своим в доме, но и родным. Дети-подростки вставали из-за стола, крестились, целовали руку хозяину, обнимали хозяйку, доверчиво подступали ко мне и исчезали. На конце длинного стола появился дымящийся самовар, и та самая полная особа, которую я принял за экономку или гувернантку, священнодействовала, разливая чай…

И долго еще мы сидели и болтали непринужденно, как будто друг друга знали давно. Два раза я вставал, но меня не пускали.

– Куда вы?.. Так рано… Да подождите… посидите…

Когда я, наконец, окончательно собрался уходить, вся семья вышла за мною в переднюю.

– Ну, вот, – сказала хозяйка, – теперь-то, что вы знаете дорогу к нам, надеюсь, будете часто заходить. Мы всегда в обеденное время дома.

Вот это я называю настоящим гостеприимством, – воскликнул старый дипломат, – гостеприимство без всякой задней мысли, без какого-либо расчета… Гостеприимство, так сказать, от души… Все остальное – банкеты, званые завтраки и обеды, дипломатические приемы и т. и. – не что иное, как различные проявления официальной или светской жизни… все это только условия взаимных обязательств, добровольно принятых на себя обществом и официальным миром, но не гостеприимство в своей чистой идеальной патриархальной форме…

Закон Линча

На балу холостяков – самый веселый бал вашингтонского сезона – ко мне подходит итальянский посланник.

– Скажите, – говорит он, – кто эта прелестная барышня, с которой вы только что танцевали?

– Ее зовут мисс Линч, – отвечаю я, – она не здешняя. Приехала из Ричмонда на сегодняшний вечер.

– Мисс Линч? Вы сказали, мисс Линч? Пожалуйста, представьте меня мисс Линч.

– С большим удовольствием. Вы мне даже окажете услугу, если пригласите ее танцевать. Мисс Линч почти никого не знает в Вашингтоне.

Я был одним из распорядителей на балу холостяков и сокрушался, видя преобладание женского элемента на наших балах.

Через минуту состоялось знакомство.

– Счастлив, очень счастлив с вами познакомиться, – рассыпался старый дипломат перед хорошенькой американкой, – давно искал случая представиться вашему отцу. Надеюсь, вы меня познакомите с ним…

Мисс Линч несколько смутилась.

– У меня нет отца, – сказала она, – я сирота.

Дипломат сделал удивленное лицо.

– Простите, я думал, что вы дочь верховного судьи Соединенных Штатов.

Присутствующие посмеялись, посланник считался очень остроумным, но мне показалось, что шутка его была неуместная и не понравилась мисс Линч. Она, однако, мило улыбнулась и, погрозив ему пальчиком, произнесла:

– Подождите, господин посланник, придет день, когда судья Линч и до вас доберется… Он постоит за свою дочь и ответит на вашу насмешку…

Как нарочно, не прошло и недели со времени бала холостяков, как в Новом Орлеане были линчированы одиннадцать итальянцев. Происшествие это произвело громадное впечатление как в Америке, так и в Италии.

Возбуждение было большое в Италии против американцев, в Америке против итальянцев. Печать и там и тут подливала масла в огонь.

В кратких словах вот сущность дела. Население итальянцев, весьма значительное в Новом Орлеане, давало не мало работы местной полиции. Борьба против злоумышленников затруднялась в особенности вследствие существования тайного общества мафии, покрывавшего злодеев и скрывавшего все концы в воду. Начальник местной полиции Генесси, человек энергичный и ловкий, изучил и выследил все тайны мафии и намеревался наложить свою мощную руку на главарей этой преступной организации. В один прекрасный вечер кто-то из-за угла убивает его на улице. Подозрения падают, разумеется, на итальянцев. Нескольких человек арестуют, судят.

Недостаток ли улик и доказательств или какие другие причины, воздействовавшие на присяжных, которых итальянцы стращали подобной же местью, привели к довольно неожиданному в Америке результату: итальянцев оправдали. На другой же день на одной из площадей Нового Орлеана собрался многочисленный митинг. Один из пожилых граждан города, некто Паттерсон, произносит речь, в которой горячо порицает «позорное дело» – оправдание убийц доблестного Генесси.

– Я не хочу ни имени, ни славы, – говорит Паттерсон, – я простой американский гражданин и желаю исполнить свой долг в данном случае.

– Принести ли нам наши ружья? – спрашивают его из толпы.

– Да, да, – отвечает Паттерсон, – идите за вашими ружьями и соберетесь в сквере Конго.

Его слова приветствуются громом аплодисментов, и через полчаса вооруженная толпа в большом порядке движется по направлению к тюрьме. Без большого сопротивления толпа проникает в тюрьму, находит итальянцев, которые после оправдания были спрятаны на женской половине из опасения линча. В несколько минут – одиннадцать жертв: одни итальянцы повешены, другие прострелены множеством пуль. Затем порядок вскоре снова восстановляется.

Новоорлеанская катастрофа породила большое дипломатическое затруднение между Соединенными Штатами и Италией.

Под первым впечатлением тогдашний американский министр иностранных дел Блэн телеграфировал господину Никольсу, губернатору Луизианы, что президент чрезвычайно недоволен и признает этот случай линча непростительным, но, по мере того, как общество и пресса – все в один голос высказались одобрительно в пользу линчистов, Блэн изменил свой взгляд. Обострившиеся отношения с Италией привели к полному разрыву. Ничего другого не оставалось, как отозвать посланника из Вашингтона. Так и случилось. Барон Фава, – как говорится на дипломатическом языке, – потребовал свои паспорта.

В день его отъезда мы все, дипломатический корпус, собрались на вокзале, чтобы с ним проститься.

Послы и посланники стояли вокруг отъезжающего несколько смущенные, не зная, что сказать. Всех больше был смущен итальянский посланник, хоть он и хорохорился, что очень счастлив вернуться домой, куда ему во всяком случае нужно было приехать по разным делам.

Это не было искренно. На самом деле посланник вовсе не собирался домой и, если бы не этот злополучный случай линча, продолжал бы порхать в вашингтонских салонах. Внезапный отъезд ему еще тем более был неприятен, что он не был уверен, как его примет маркиз Рудини, тогдашний итальянский премьер, получит ли он другое место или останется за штатом. Так как посланник был довольно зрелых лет, всего больше он опасался, что министерство использует инцидент новоорлеанского линча, чтобы просто-напросто выставить его в отставку.

Перед самым отходом поезда посланнику подали телеграмму. Он нервно распечатал ее, и на лице его выразилось недоумение. Протянул мне измятую бумажку.

– Это, кажется, ваша протеже, Боткин? – спросил он меня.

Я прочел: «Счастливого пути и скорого возвращения. Вирджиния Линч».

– Да, – сказал я, – это та самая барышня, с которой вы познакомились на балу холостяков.

Все вспомнили шутку посланника и ответ мисс Линч, но никто не обмолвился. Наступило неловкое молчание.

– Будем надеяться, – сказал я, – что любезное пожелание мисс Линч вскоре осуществится.

– Да, да, – заговорили в один голос дипломаты, – скорого и счастливого возвращения…

Но на самом деле никто не надеялся, что старый дипломат вернется в Вашингтон, и всякий в тайнике души радовался, что не с ним самим произошла эта катастрофа.

Поезд тронулся.

– Прощайте!.. Нет, до свидания, до свидания, до свидания…

Вирджиния Линч оказалась хорошим пророком. С отъездом итальянского посланника из Америки и американского из Италии напряженное настроение сразу упало. Все успокоились, и о линче в газетах не было больше и помину.

Через шесть месяцев итальянский посланник был уже обратно в Вашингтоне. Он вернулся из Рима, торжествующий, словно одержал какую-то победу. Между Квириналом и Белым домом происходил обмен любезностями, шла речь о возведении посланника в послы и о преобразовании итальянской миссии в посольство.

– Вот видите ли, юный друг мой, – говорил мне, прогуливаясь по вашингтонским бульварам старый дипломат, – судьба наша, современных дипломатов, поставлена в зависимость от целого ряда случайностей…

Вы можете с неба звезды хватать и вместе с тем так оскандалиться, что история пригвоздит вас к позорному столбу, и, наоборот, петый дурак может прослыть за тонкого дипломата, если в известный момент окажется на месте или будет отсутствовать. Все зависит от обстоятельств, в которых мы, дипломаты, совершенно неповинны…

Вспомните для примера историю новоорлеанского линча… Ведь дело чуть не дошло до вооруженного столкновения… В Италии под влиянием печати люди были так наэлектризованы, что требовали войны, готовы были наброситься с ножами на американских туристов, довольно было одной спички, чтобы возгорелся пожар, и бедствия были бы неисчислимы… Из-за чего? Из-за одиннадцать линчированных хулиганов. К счастью, правительства Соединенных Штатов и Италии догадались разорвать сношения и отозвать представителей.

К счастью также, что это случилось как раз во время, когда такая мера могла удовлетворить обе стороны, но сам итальянский посланник в этом деле был вовсе ни при чем. Он послужил только козлом отпущения – вот и вся его заслуга, за которую его теперь чествуют и здесь, и дома… Козел отпущения и больше ничего… равно как и случай линча послужил лишь предлогом для разжигания страстей, но линч сам по себе, суд линча здесь ровно ни при чем… Случись то же самое в другой момент и не подхвати газеты этого инцидента, новоорлеанская расправа прошла бы без последствий.

Так-то, мой юный друг, зарубите себе это на ум: современный дипломат есть козел отпущения. Хорошо, когда обстоятельства складываются в его пользу, а если нет – ничего не поделаешь: пиши пропало.

Оклаваха, или Поездка во Флориду

Хотя я был молод и крепок здоровьем, но американский сезон оказался и мне не по силам.

Всю зиму я, как мячик на теннисе, перелетал из Вашингтона в Нью-Йорк и обратно. В то время не было ни автомобилей, ни аэропланов, приходилось довольствоваться ночными поездами и спальными вагонами, чтобы не пропускать утренних канцелярских часов в посольстве и в то же время обедать в Нью-Йорке, наслаждаться оперой, дирижировать котильонами, ставить живые картины, участвовать в благотворительных спектаклях и т. и.

Сколько раз прямо из театра в Нью-Йорке, во фраке, я спешил на поезд, брал ванну в моем отделении слипинга и ложился спать, чтобы рано утром в Вашингтоне прямо со станции скакать за город на конную охоту, а уж в 10 часов я был в посольстве и работал, не разгибая спины часа два с половиной. Затем следовал завтрак, званый завтрак у одной из вашингтонских хозяек, с завтрака опять на станцию. В Нью-Йорк приезжал как раз вовремя, чтобы переодеться и ехать обедать, а после обеда – театр, на бал, а там опять в поезд и т. д.

Круг моих знакомых до того расширился, что я в полном смысле слова был завален приглашениями, большую часть которых не был в состоянии выполнить.

На несколько недель вперед все мои дни были разобраны. Сколько времени уходило на одну переписку, посылку телеграмм и писем в ответ на приглашения, – я и сосчитать не могу.

Конечно, такая жизнь была утомительна, но, как говорится, я втянулся в нее и по-своему наслаждался ею. Когда, однако, настал пост, я почувствовал необыкновенную слабость, головокружения и непреодолимую жажду отдыха. Мне захотелось уехать на юг, лежать на берегу моря, ни о чем не думая, ничего не делая и никуда не спеша.

Но куда ехать? Всюду знакомые, приглашений не занимать стать, а меня тянуло на лоно природы, отдохнуть в одиночестве. Мой выбор остановился на Флориде. Там, у берега моря, есть живописное местечко, городок Святая Августина, основанный испанцами еще в шестнадцатом веке, там, слышал я, недавно открылась новая гостиница «Понс де Леон». Местечко еще не успело сделаться модным, поеду туда. Кстати, от Святой Августины рукой подать до реки Оклавахи, до которой я уже давно добирался. Оклаваха, насколько я мог себе представить по описаниям, изображала Америку Майн Рида, непочатый край, дикость природы во всей своей прелести – поеду туда.

Добрейший посланник легко отпустил меня на неделю, я быстро собрался и вылетел из Вашингтона, как птица небесная из золотой клетки.

Мне не удалось, однако, уехать совершенно одному. По свойственной мне общительности, я столько болтал о путешествии во Флориду, что, сам того не подозревая, соблазнил трех коллег: один англичанин, один испанец и один француз вызвались меня сопровождать. Не успели мы доехать до Святой Августины, как обнаружилось, что все мы едем с различными целями. Секретарь английского посольства запасся рекомендательными письмами к американским миллионерам, прибывшим на открытие великолепной гостиницы «Понс де Леон» в собственных вагонах. Англичанин так и завяз в этих роскошных пульман-карах. Испанец, прекрасный игрок в теннис, сгорал желанием сделаться чемпионом и выиграть приз «Понс де Леон» на состязании. В поте лица своего он работал как вол с утра до вечера на теннисе, а что касается французского атташе, то с ним на следующий же день по приезде в Святую Августину произошло маленькое приключение с неожиданными последствиями.

Дело в том, что в первый же вечер черт нас попутал пойти в местный кафешантан. Взяли ложу, заказали шампанское. Сначала все было как будто прилично, но вдруг на сцене появилась француженка из Монмартра. Уж не помню, что она была – певица или танцовщица – кажется, и то, и другое, – во всяком случае, она со сцены как ни в чем не бывало перепрыгнула в ложу и объяснила этот жест удовольствием увидеть своих, европейцев. Вела она себя до крайности развязно, шампанское пила, как сельтерскую воду, а американцев ругала на чем свет стоит.

Французик наш воспрянул.

– Какое наслаждение, – говорил он, – распоясаться после чопорного Вашингтона. – И тут же, в ложе, пустился танцевать канкан с соотечественницей. К счастью, кто-то догадался спустить занавеску в ложе, а то бы американские репортеры прошлись на наш счет.

Как бы то ни было, французский атташе на следующий день бежал из Святой Августины. Перед отъездом он зашел ко мне сказать, что никогда не видел Нового Орлеана. Я понял. В тот же вечер француженка из Монмартра была снята с афиши кафешантана. Надо полагать, что и она не видела Нового Орлеана.

Я остался один в «Понс де Леон». Гостиница была переполнена народом, в особенности много было дам, барышень и подростков, с утра до вечера разодетых в пух и прах. Я не знал никого, но они, благодаря бестактности репортеров, узнали, кто я, и тотчас же со мною перезнакомились. Я сознал, что раз мое инкогнито нарушено, ни о каком отдыхе в Святой Августине и речи быть не может. Недолго думая, я тоже уехал и скрылся в дебрях Северной Флориды, на берегах реки Оклавахи.

Я не ошибся. Я своими глазами увидел, наконец, ту Америку, которая до сих пор существовала только в моем воображении, я увидел наяву Америку моего детства, Америку Майн Рида.

Я высадился на берегах Оклавахи, в местечке под названием Палатка. Точно русское название, местечко действительно такое дикое, что дома походили скорее на палатки, нежели на настоящие дома. В Палатке я должен был сесть на пароход и плыть по Оклавахе вплоть до так называемых Серебряных источников. Пароход совсем особенный, приноровленный для плавания по маленькой, но глубокой и изгибистой реке. Пароход небольшой, коротенький и высокий, в три палубы. Еще мы не отошли от Палатки, как я был поражен чудным запахом пахучего тропического леса, окружавшего берега Оклавахи. Никогда я еще не видел такого множества и разнообразия водяных растений и цветов… Некоторые из них, живущие на поверхности воды, поднимаются фута на два в высоту. Как прекрасны морские гиацинты… Впечатление такое, будто пароход вошел в девственную область, будто он первый проникает в непочатый край… Приходилось постоянно останавливаться, давать задний ход, расчищать себе путь от погрузившихся в воду громадных деревьев… А животных-то сколько… крокодилов, черепах, змей и т. и. Они преспокойно греются на солнце, точно знают, что охота здесь запрещена и ничего-то им не угрожает. Только птицы пугаются парохода и его шума, перелетают, потревоженные, с одного берега на другой.

– Это что за животное? – спрашиваю я при виде неуклюжего, безобразного чудовища, напоминающего нашего индюка.

– Его так и зовут водяной индейкой, – отвечает мне девочка лет шестнадцати, по-видимому хорошо знакомая с местностью. Ценная птица, она питается змеями, уничтожает нам этих ядовитых пресмыкающихся…

Девочка заинтересовала меня. Такая она была разумная, взрослая и вместе с тем такой ребенок с чистыми, словно прозрачными глазами, естественно вьющимися волосами и загорелым личиком, до которого ни пудра, ни какая краска никогда не прикасались. Казалось, она точно олицетворяла собой тот непочатый край, через который протекает Оклаваха во всей своей девственной красоте. Все ее знали на пароходе и звали по имени мисс Пегги. Пароходная прислуга, все черные, относились к мисс Пегги с большим почтением. Она распоряжалась здоровенными неграми, как большими сенбернарскими собаками, и все ее слушались беспрекословно. Сам капитан, тоже тип не далеко ушедший от времен Майн Рида, не проходил мимо Пегги, не проронив любезного словца по ее адресу.

Когда мы остановились перед примитивной пристанью на живописном изгибе реки и пароход стал грузиться апельсинами, я понял из разговоров, что мы находимся вблизи плантации мисс Пегги, я понял, что плантация была кому-то продана и что мисс Пегги приехала в эти края ликвидировать дела своего отца. Негры на пристани шумно приветствовали ее, нежно улыбаясь, при чем толстые, черные сочные губы их раздвигались до ушей, обнажая красные, как арбуз, челюсти с белыми, как слоновая кость, зубами. Пегги с простотой заправской королевы здоровалась с каждым негром, удостаивая некоторых любезной фразой, затем она вступила в серьезный разговор с плантатором. О чем они говорили, я не слышал, но плантатор горячился, громадная соломенная круглая шляпа тряслась на его голове, а Пегги все время оставалась спокойной и серьезной.

Вечерело, погрузка кончилась, апельсины из трюма выглядывали, словно раскаленные угли, Пегги, наконец, договорилась с плантатором и, обменявшись несколькими любезными словами с чернокожими, взошла на палубу. Пароход отчаливал, между тем как группа негров на берегу затянула грустную песню. Пегги долго стояла на корме, махая платочком поющим неграм. Пристань уже давно скрылась за густой растительностью и поворотом реки, а мы все еще слышали мелодичные аккорды напутственной песни негров.

Я не мог оторвать глаз от Пегги – такой она мне казалась особенной. В этом маленьком, почти детском теле было столько величия, уверенности, отваги и красоты, а в нежном личике столько чистоты и детской наивности…

Пегги полулежала в палубном кресле неподалеку от меня, погруженная в думы, а я сзади любовался, испытывая страстное желание заговорить с нею. Прошло немало времени – язык мой не поворачивался. Все, что я мог спросить мою соседку, казалось мне пошлым, банальным, глупым, а если б я сказал ей то, что думаю, это могло бы показаться дерзостью по отношению к девушке, совершенно мне незнакомой.

Так проходило время. Пароход медленно подвигался вперед по изгибам Оклавахи. Стемнело, на мачтах зажглись факелы. Живописные берега казались еще более дикими и таинственными. По временам большие птицы – испуганные цапли, пеликаны и злые орлы – налетали на наш пароход и в ужасе отлетали, ослепленные факелами. На корме начался концерт – запела хором пароходная прислуга. Пассажиры разошлись. Я оставался один на верхней палубе с Пегги, продолжавшей неподвижно лежать в кресле.

«Ну, теперь заговорю с ней», – думал я, а между тем оставался нем. «Неужели я застенчив? – спрашивал я себя. – Неужели?.. Почему, с какой стати?.. Передо мною взрослый, милый ребенок, вот и все, я хочу его что-то спросить… Ну, что же?..» – но дальше дело не шло.

Вдруг Пегги всем корпусом повернулась в мою сторону, улыбающаяся, со смеющимися глазами.

– Да говорите, что вы смущаетесь, – произнесла она ласково, – такой большой, а точно мальчик…

– Как вы угадали, что я жажду с вами заговорить?

– Взгляните на себя в зеркало, – ответила она, – у вас это на лбу написано.

– Вы, однако, лежали спиной ко мне и видеть меня не могли.

– Но разве нужно видеть, чтобы чувствовать?.. А, кстати, о чем, собственно, хотели вы со мной говорить? – спросила Пегги, глядя на меня в упор смеющимися глазами.

– Обо всем, что вас касается.

– Не трудно удовлетворить ваше любопытство: я приехала продавать свиней и только что совершила очень удачную сделку с плантатором, отчаянным жмотом. Он хотел меня провести, но это ему не удалось. Теперь я на пути в другое место, тоже по свининым делам, – прибавила Пегги серьезно.

– Вы продали вашу плантацию?

– Да, мой отец должен был продать все, что имел в этих краях. Мы не выгребали. Хозяйство наше было слишком маленькое, а денег нет, чтобы поставить дело на широкую ногу. Мы – люди, разоренные междоусобной войной, и с тех пор подняться не могли. Ну, вот, – прибавила она бодро, – теперь начнем новую жизнь.

– И вам не жалко бросать все это?..

– Конечно, жалко, тем более что я ничего другого, как Флориды, не видела и не знаю, я, естественно, привязана к этой природе. Что я стану делать в городе, я себе и представить не могу. Ведь я совсем дикая, едва чему училась. Мать моя умерла, когда я была ребенком, мой бедный отец так был занят работами на плантации, что не имел времени мною заниматься, а братья служат кавбоями в Техасе. Я росла одна среди черных и была счастлива, то есть мне кажется, что я счастлива, потому что я всем довольна в жизни. Я изучила досконально жизнь крокодилов, черепах и змей, но пригодятся ли мне эти знания, раз я не буду больше жить во Флориде, – сомневаюсь…

Мы разговорились об охоте. Тут я убедился, что имею дело с большим знатоком и любителем природы и животных. Пегги осуждала современные способы охоты на крокодилов.

– Это не охота, а бойня. Крокодилов – вернее сказать, аллигаторов – гипнотизируют электрическим фонарем, подходят на лодке совсем вплотную и выстреливают из ружья в упор, прямо в глаз. Ружье обыкновенно бывает обрызгано крокодиловыми мозгами. Противно смотреть. Девчонкой и я охотилась на аллигаторов – ведь здесь их, на реке, видимо-невидимо, – но наша детская охота была все же благороднее, нежели охота взрослых. Братья влезали в воду с длинными железными прутьями и тормошили аллигаторов, дразнили и щекотали их с целью заставить вылезти на берег, а раз на суше, я быстро затягивала их челюсти веревкой. Крокодил с перетянутой глоткой почти безвреден, покорен, как ягненок… Злое, но и глупое же животное…

– А какая разница между крокодилом и аллигатором?

– Да почти никакой. У крокодилов нос более заостренный, и нравом они хуже аллигаторов. Крокодилы теперь редки стали, все больше аллигаторы. Мне, однако, достался однажды крокодил длиною в десять футов; я ему быстро затянула его злоядную ртину простым платком, у меня под рукой не было веревки, а потом мы могли с ним делать, что хотели.

– А ваши братья разве не рисковали, идя в реку за крокодилами?

– О нет! Во-первых, с длинными жердями им нечего близко подходить к животному, а во-вторых, аллигатор не так-то скоро продвигается с места на место. Необходимо только на эту охоту идти в длинных кожаных сапогах, потому что в тех местах, где аллигаторы любят прохлаждаться, вода мутная, грязная и изобилует водяными змеями. Змеи кусаются, когда их беспокоят, но водяные змеи вообще не так опасны, как те, которые встречаются в лесах… Хуже нет змеи, чем гремучка. Их следовало бы всех истребить. Я рада, что могу сказать, что на своем веку уничтожила несколько штук… А вот относительно охоты на черепах, так я этому спорту не сочувствую… Черепаха глупа, спору нет, но она никому не мешает и вреда не чинит. Человек за ней охотится исключительно с целью наживы. Охотники выжидают, когда большие черепахи приходят греться на солнце. В воде с ними ничего не поделаешь, а вот на суше их переворачивают на спину, тогда несчастное животное в вашей полной власти. Перевернуться и снова стать на ноги самостоятельно черепаха не может. Обыкновенно, повалив черепаху на спину, охотники уходят отдыхать, потому что перевернуть большую черепаху не так-то легко, требуется большое усилие взрослого человека… Сердце разрывается слышать, как плачут черепахи, лежа на спине. Плачут, вздыхают, рыдают, совсем как люди… Сколько раз девчонкой я приходила в отсутствие охотников и старалась отпустить этих несчастных животных на волю. Трудно мне это было, но иногда удавалось, надо было также прятаться от охотников, а то, если б меня поймали, худо бы пришлось. Меня спасало от подозрения то, что никто бы не поверил, что такая маленькая, как я, может своими плечами поставить на ноги большую черепаху.

– А что делали черепахи, когда вы их перевертывали?

– Да ничего, что может сделать такое неуклюжее животное? Когда они становились на ноги, тотчас же без оглядки ползли в воду. Там они чувствовали себя целыми и невредимыми и, видимо, были довольны.

Пегги мне еще много нарассказала о жизни на плантациях, под аккомпанемент поэтических песен негров. Наконец, мелодичные звуки затихли, жизнь на пароходе застыла, стало совсем темно и свежо.

– Пора спать, – проговорила Пегги.

– А мне бы тут хотелось остаться на всю ночь, – заметил я.

– Да разумеется, на палубе, я никогда в каюту и не схожу. Только ваше кресло вовсе не приготовлено на ночь. Я вас научу.

И в два-три приема Пегги из моего кресла сделала постель. То же она проделала и со своим креслом. Затем она сняла свою соломенную шляпу, и собранные под нею локоны распустились, живописно обрамляя лицо. Пегги походила на ангела. Нисколько не стесняясь моим присутствием, она продолжала готовить себя к ночи. Заметив, что у нее не было ничего теплого с собой, я предложил Пегги мой плед.

– Ночь будет холодная, – сказал я, – а у меня, как видите, и пальто, и кашне и прочее.

Пегги колебалась.

– Знаете, – произнесла она, – мне пришла отличная мысль. Мы оба можем воспользоваться вашим пледом. Подвиньте ваше кресло к моему, – командовала она с серьезным видом, – вот так, совсем вплотную. Теперь ложитесь. Ложитесь, я вам говорю.

Она развернула плед и постелила его, как одеяло над моим и ее креслом, затем она сама легла под плед и очень уютно и удобно прикрылась им на ночь.

– Вот так хорошо, – проговорила Пегги, – и вам довольно, и мне за глаза… Какой я прекрасный день прожила… удачно свиней продала… вас встретила, и так мы приятно время провели… не правда ли? – Пегги рассмеялась: – А вы еще боялись, стеснялись со мной заговорить… – Прошло еще несколько минут. – А я не спросила, как вас зовут?

Я назвался по имени.

– Питер, – проговорила она, – вы не американец.

– Нет, я – русский.

– Русский… как это далеко. Я едва знаю, что такое Россия, такая я невежественная… Наверное, у вас нет ничего подобного Оклавахе?

– Оклавахи нет, но есть другие достопримечательности. Во всякой стране есть свои…

Наступило молчание.

– Питер, – прошептала Пегги, – вы не спите?.. Я хотела вас спросить, – вы не собираетесь здесь поселиться и завести плантацию?

– По правде сказать, – нет. А почему вы спрашиваете?

– Потому, что тогда я вам продала бы моих свиней. Смотрите, не проспите восхода солнца на Оклавахе… он так хорош… Оклаваха, – шептала она, – это мое царство, меня здесь даже дикие звери слушают… Спите, милый Питер… Как хорошо, я уже на пути в рай…

Я слышал, как она прошептала слова молитвы, и через три минуты спала, спала бесшумно, как ребенок. Я мог только расслышать тихое и мерное дыхание.

Не могу сказать, чтобы я спал спокойно. Все время я пробуждался, испытывая некоторую неловкость лежать рядом под одним одеялом с этим неведомым мне очаровательным существом, но Пегги спала как ни в чем не бывало, не размыкая глаз. Ее каштановые кудри в беспорядке обрамляли тонкий овал детского лица, а приоткрытый рот придавал маленьким пухлым губам какое-то особенно нежное, точно вопросительное выражение. Нельзя было не любоваться этой очаровательной живой картиной.

«Пегги, – говорил я себе, – это какой-то самородок во всей чистоте ее красоты, но кроме внешней красоты, она обладает необыкновенной внутренней силой», и я сознавал, что находился под гипнозом этой силы. Я не мог только уяснить, что такое Пегги – малый ребенок или женщина?.. Ангел, сошедший с небес, или Мадонна, задержавшаяся на земле?..

Восход солнца не разбудил Пегги, и мне пришлось одному любоваться дивными красками, залившими небосклон.

Рано утром мы подошли к Серебряным источникам. Предстояло высаживаться. Я должен был перейти на паровой катер и идти осматривать Серебряные источники, какую-то подводную реку и прочее. Я знал, что Пегги оставалась на пароходе, где у нее были назначены еще свидания с деловыми лицами по поводу продажи плантации, ее, следовательно, нечего было будить, тем не менее мне хотелось, чтобы она проснулась. Но Пегги продолжала спать непробудным сном. То она свертывалась в клубочек, то раскидывалась так, что мне приходилось несколько раз накрывать ее моим пледом. Пегги не просыпалась.

Катер с туристами должен был отваливать с минуты на минуту, а я все ждал. Наконец, я осторожно встал, покрыл Пегги моим пледом в последний раз и тихонько спустился по трапу.

«Зачем будить? – подумал я. – Не лучше ли сохранить ее в воспоминании, как загадочную спящую царевну девственного царства сказочной Оклавахи?»

И мы отошли от парохода прежде, нежели Пегги проснулась.

Я видел много замечательных вещей в этот день, но ничто не могло изгладить во мне впечатления, произведенного чудной незнакомкой. Все время облик ее стоял передо мною.

Серебряные источники оказались целым озером, на дне которого клокотал поток воды, вытекающий из недр земли. Вода изумительной чистоты и прозрачности, каждый камешек виден, как на ладони. Я видел под водой на глубине 85 футов окаменелые остатки какого-то допотопного морского чудовища 90 футов длиной, я видел лучше, нежели в каком-либо аквариуме, жизнь рыб на дне Серебряных источников, я катался по лагунам реки Сан-Жуан и после целого ряда испытаний, которые казались мне скучными и утомительными, к вечеру добрался до Джексонвилла, в штате Джорджия, как раз вовремя, чтобы поймать вечерний скорый поезд в Вашингтон. Спальное отделение оказалось свободным, я тотчас же, как вошел в поезд, завалился на боковую.

Несмотря на большую усталость, я долго не мог заснуть. Должно быть, переутомился.

Мне мерещилась Оклаваха с ее фантастическими берегами, водяными цветами, тропической растительностью и затонувшими кипарисами… Мне казалось, что я вижу Пегги перед собой… она плыла на спине большой черепахи среди водяных гиацинтов, а я шел сзади на катере, пробираясь сквозь дебри Оклавахи, как бы влекомый магнитом… плыл и никак не достигал Пегги, а она все возлежала на черепахе и спала, крепко спала, небрежно развалившись на слегка закругленной спине неуклюжего животного.

Дивная музыка звучала в моих ушах. Мне казалось, что я слышу что-то напоминающее мне балет Чайковского «Лебединое озеро», но нежные мелодии Чайковского сливались в изумительной гармонии с сильными вагнеровскими мотивами. Такой музыки я в жизни не слышал. Среди дивных аккордов я слышал арию Лоэнгрина на лебеде, но ни лебедя, ни Лоэнгрина не было, а все та же черепаха, со спящей Пегги на спине, притом с такой чудной музыкой, о которой ни Чайковский, ни Вагнер понятия не имели.

Вот она, дорога в рай, о которой, засыпая, прошептала Пегги, вот она, – и я погружался в пахучую чащу, отбивался от тростников и белых лилий, отстранял экзотические листья и топил гиацинты, все время следуя за Пегги и все время нагоняя ее…

Мое внимание было поглощено этой необыкновенной скачкой. Я сознавал, что нахожусь на пути в рай и что ворота рая мне откроются, когда я настигну Пегги, когда я возьму ее в мои руки, когда царевна Оклавахи откроет глаза и улыбнется, улыбнется той очаровательной улыбкой, которую я видел на пароходе и не мог забыть.

Лихорадочно, в каком-то трансе, я мчался за черепахой, испытывая жажду и какое-то неведомое наслаждение в достижении цели, я уже выскочил из лодки, барахтался в воде, поймал черепаху за заднюю ногу, с неимоверным усилием вскарабкался на ее скользкую спину… Я дрожал от волнения – я был перед спящей царевной… бережно дотронулся я до спящей Пегги, приподнял ее, наклонился, и мне казалось, что дивные губы ее задрожали и уже складывались в улыбку… сейчас, через секунду я увижу рай…

Ослепленный моим счастьем, я закрыл глаза… Когда я их открыл, передо мною стоял черный лоснящийся негр-буфетчик в белой куртке.

– Извините, сэр, – сконфуженно произнес он, – я осмелился побеспокоить вас, сэр, чтобы спросить, не желаете ли вы, чтобы я вам сюда принес кофе со сливками, или же вы пожалуете в вагон-ресторан?

Не сразу понял я, в чем дело. Прошло несколько секунд, прежде нежели раздался крик моего сердца.

– Несчастный, – воскликнул я, глядя с чувством глубокого разочарования на черную как смоль голову, – ты помешал мне войти в рай…

Озадаченный негр бормотал извинения. Он казался до крайности смущенным. Тем временем я уже совладал с собою.

– Принеси мне кофе в отделение.

И негр исчез.

Тут только полное сознание мне вернулось.

Грезы, чудные грезы, отошли совершенно, и действительность во всей своей неприглядности предстала предо мною. Действительность – вот она: железная дорога, а не гонка за черепахой на Оклавахе… Дивная музыка? Где она? Я слышу только шум паровоза. Дорога в рай?.. Путь в Вашингтон… Сегодня вечером я буду там. Что сегодня? Раут в английском посольстве… опять фрак и белый галстук!

Как скучна и однообразна действительность в сравнении с восхитительными, полными таинственной прелести грезами…

Дорога в рай!.. Хоть и во сне, хоть и в воображении только, но я видел ее – я коснулся ворот рая…

О, Оклаваха, как я тебе признателен!..

Борисов

Я назвал его Борисовым, хотя имя его было иное.

Читатель поймет из рассказа, почему я не упомянул его настоящей фамилии. Прошло много лет, более четверти века, а перебирая бегло набросанные карандашом мои впечатления того времени, я точно снова переживаю кошмар, охвативший меня тогда.

Это было в Вашингтоне, где я занимал пост 2-го секретаря посольства. 1-й секретарь, барон Шиллинг, уехал в отпуск и более не возвращался. Я был один при посланнике князе Григории Львовиче Кантакузине.

Прихожу как-то утром к моему начальнику с бумагами, а он мне молча протягивает только что полученную служебную телеграмму из Петербурга: «Первым секретарем назначен Борисов».

– Знаете вы его? – спросил меня князь.

– Нет, но слышал, что есть такой на нашей службе.

– Я даже и этого не знал, – произнес посланник несколько обиженным тоном. – Обыкновенно, министерство осведомляется о том, желательно или нет посланнику такое или иное назначение. Могли бы хоть из учтивости запросить…

Князь был, видимо, недоволен назначением, но я возрадовался. Мне было скучно одному в канцелярии. Кроме того, мне не сиделось на месте. Я был молод, хотел разъезжать по Америке, а не сидеть в четырех стенах.

«Ну вот, – думал, – будет нас теперь двое в канцелярии… Можно будет чередоваться, и, пользуясь любезностью посланника, мне удастся съездить в Калифорнию, посетить Национальный парк с дикими животными, разгуливающими на свободе в девственных лесах, увидеть своими глазами Америку времен Майн Рида…»

С такими радужными мыслями ехал я на вокзал встречать моего нового сослуживца.

Поезд из Нью-Йорка бесшумно подошел к перрону, и пассажиры стали быстро вылезать.

Ну, как я узнаю Борисова?.. На что он похож? Вдруг сердце мое екнуло. В дверцах одного пульман-кара показалась фигура высокого, мертвенно-бледного, худого человека в черной мягкой шляпе и длинном дорожном черном пальто.

Это он. Что-то говорило мне, что это он, Борисов.

Я стоял как вкопанный, глядя, как медленными шагами ко мне приближалась безжизненная фигура. Подойдя ко мне вплотную, Борисов, глядя на меня стеклянными черными глазами, чуть слышно произнес: «Вы Боткин?»

Мы поздоровались. Он протянул мне холодную костлявую руку – это прикосновение мне было неприятно. Я пригласил Борисова остановиться у меня, пока он не приищет себе помещение. Равнодушно он последовал за мною в карету. Дорогой был неразговорчив, мне даже пришло в голову, что, может быть, ему вовсе не хочется ехать ко мне в гости.

– Вы, может быть, предпочитаете остановиться в гостинице или в клубе? – спросил я Борисова. – У нас при клубе есть удобные комнаты для холостых членов.

– Нет, нет, едемте к вам… потом увидим.

И он снова погрузился в молчание.

Видя, что Борисов в глубоком трауре, я вообразил, что он находится под впечатлением тяжелой потери, и не докучал ему больше расспросами.

Я жил тогда на Коннектикут-авеню, этой главной артерии светского Вашингтона, напротив католического женского монастыря. Квартира моя, светлая и веселая, помещалась над кондитерской Роше, где добрая половина Вашингтона заказывала свои обеды и в особенности мороженное и сласти.

Больше других искусством Роше, доброго эльзасца, пользовался я, его единственный жилец. Я даже установил из моей спальни прямое телефонное сообщение с магазином и наслаждался каждое утро кофеем со взбитыми сливками и превкусными сладкими булками и пирожками.

Все, кто у меня гостили, ценили эти преимущества моей во всех отношениях приятной и уютной квартиры, но Борисов остался равнодушен и холоден.

Мы сели пить чай в моем кабинете. Когда я спросил его «с лимоном или со сливками», Борисов ответил: «Все равно».

Он выпил, однако, четыре чашки, одну за другой, и, когда я наливал пятую, Борисов спросил:

– Которую чашку я пью?

– Я не заметил, – сказал я.

– Я тоже, – произнес Борисов, и видно было, что он говорил правду, потому что он пил и ел как-то бессознательно.

– Вы любите верховую езду? – спросил я моего гостя.

– Нет, не могу сказать.

– Вы, вероятно, играете в теннис?

– Никогда ракетки в руках не держал.

– У нас здесь, в клубе, превосходные игроки в вист… Есть и покер для желающих…

– Я в карты не играю.

– Сегодня вечером танцуют у миссис Хауланд. Я предупредил о вашем приезде, и любезная хозяйка просила меня привести вас после обеда.

– Но я не танцор…

– Это ничего. Посмотрите, как мы бостонируем. Я вас представлю вашим коллегам и кое-кому из здешнего общества.

– Нет, уж вы меня извините. Я сегодня устал с дороги… в другой раз как-нибудь…

Я не настаивал, видя его одетым с ног до головы во все черное.

В эту ночь я вернулся домой довольно поздно. Уверенный, что Борисов давно спит, я тихонько вошел в квартиру, не звоня.

Каково же было мое изумление – чтобы не сказать более, – когда на пороге слабо освещенной гостиной я увидел… привидение. То был Борисов в длинной до полу ночной сорочке, похожей на саван.

Он стоял, безмолвно глядя на меня своими словно стеклянными глазами с чуть заметной саркастической улыбкой на бледных губах. Должно быть, лицо мое изображало некоторое смущение, потому что Борисов заговорил:

– Мне не спится… вот я и разгуливаю по комнатам. Я вам не мешаю?..

Я предложил ему выпить со мной стакан свежего лимонада и стал рассказывать о приятно проведенном вечере, но Борисов меня слушал рассеянно, продолжая ходить по комнате.

– Ну, – сказал я, – пора и на боковую. Завтра мне рано вставать. У нас верховая охота в Рок-Крик-парке.

Оттуда я прямо проеду в посольство. Канцелярские часы от десяти до двенадцати. Приходите в канцелярию и не забудьте, что посланник ждет вас к завтраку. Завтрак в половине первого, но лучше, если придете пораньше, чтобы познакомиться с посланником, и, кроме того, – должен вас предупредить, – посланник не любит, когда опаздывают.

В канцелярию Борисов не пришел. В двенадцать часов я забежал домой, чтобы привести себя в порядок перед завтраком.

– Ну что, господин Борисов? – спрашиваю моего камердинера.

– С трудом его добудились мы. Теперь чай пьет у себя в комнате.

Я постучал к нему. Смотрю, лежит на кушетке полуодетый, мертвенно-бледный.

– Вы нездоровы? – спрашиваю.

– Нет, ничего, я так прилег…

– Спешите, через полчаса мы завтракаем у посланника.

Я успел взять душ и переодеться с ног до головы. Вхожу к Борисову, а у него еще не в шубе рукава.

– Пора идти, – говорю, – а то опоздаем.

– Ничего, – отвечает он, – вы ступайте, я вас догоню.

Он опоздал на четверть часа. Конечно, мне за это досталось от князя. Завтрак был неудачный, вследствие натянутости и неразговорчивости сидевших за столом. Посланник был не в духе, дочь его, молодая княжна, девочка лет пятнадцати, и ее гувернантка смотрели испуганно на нового гостя.

Борисов лениво отвечал короткими фразами на обращенные к нему вопросы.

Словом, разговор не клеился, и я был рад, когда встали из-за стола, и я спустился в канцелярию.

Я сделал попытку познакомить Борисова с местным обществом. Повел его в дом одного американского сенатора, у которого было три дочери, одна другой красивее и милее. Две старшие выезжали в свет и пользовались большим успехом. Родители очень гостеприимные люди, много принимали и жили широко. Всегда было у них весело, и я себя чувствовал там, как рыба в воде.

Приходим. Из прихожей неслось веселое щебетание молодежи в гостиной, но лишь только мы с Борисовым переступили порог, наступило молчание, на лицах – недоумение.

Старшая из дочерей, как только Борисов уселся рядом с ней, вдруг вспомнила, что ее ждут, чтобы разливать чай на каком-то благотворительном базаре. Вторую после двух-трех минут позвали к телефону, и больше мы ее не видели. Хозяйка вела принужденный разговор с Борисовым и по временам бросала на меня взгляды, как будто спрашивая: «Откуда ты достал это чудовище?» Я заметил, что из соседней комнаты, библиотеки, заглядывала в гостиную третья дочь, молоденькая, шестнадцатилетняя, живая, очаровательная девушка.

– Бесси, – позвал я ее, – милая Бесси, войдите сюда, я хочу вам представить моего нового сослуживца.

Бесси протянула Борисову руку, но лишь прикоснулась она до холодной костлявой руки моего приятеля, как вздрогнула, и на прелестном подвижном лице ее я прочел плохо скрываемый испуг и ужас.

Когда мы откланивались, Бесси отвела меня в сторону и с возбуждением проговорила:

– Что это такое? Еще одна из ваших шуток?..

– Какая такая шутка? – недоумевал я. – Я вас не понимаю…

– Да разве вы не видите, что вы сделали? Кого вы к нам привели? Ведь это не живой человек, а мертвец. С какого кладбища вы достали это привидение? Если это шутка, то очень нехорошая шутка… С мертвыми не шутят…

Повернулась и ушла не простившись.

Дебют Борисова в свете был неудачный, что и говорить, но я не унывал. Видя, что он не ищет знакомств и не интересуется светской жизнью, я вообразил, что Борисов человек кабинетный и что он окажется для меня ценным помощником в канцелярской работе. Я старался заинтересовать его нашими текущими делами, знакомил с политическим архивом… Борисов слушал меня с какой-то странной презрительной улыбкой, которая говорила – как мне тогда казалось: «И охота тебе этими пустяками заниматься?.. Ведь все то, о чем ты болтаешь, не стоит выеденного яйца».

Борисов приходил, однако, в канцелярию довольно аккуратно. Он ложился на мягкий диван, брал в руки номер иллюстрированного журнала, все один и тот же номер, случайно попавший в канцелярию, и недвижимый мог оставаться часами. Он не читал журнала, страниц не переворачивал, но и не спал. Глаза его были открыты, и всякий раз, как оборачивался на Борисова, я встречался с холодным мертвенным взглядом его стеклянных глаз. Иногда Борисов вставал, прохаживался медленно по комнате, останавливался у моего стола и, наблюдая, как я усердно строчу, ласково дотрагивался до моего плеча, приговаривая:

– Прилежание есть добродетель.

Я отпросился у посланника на неделю в Нью-Йорк, куда меня тянули бесчисленные удовольствия этого громадного центра – скаковые испытания, балы, обеды, изумительная итальянская опера и т. п. Перед отъездом я еще раз повторил Борисову, где что лежит и что нужно иметь наготове для посланника.

Приезжаю обратно, спрашиваю Борисова:

– Ну что?.. Как?.. Все благополучно?..

– Да, – отвечает он, – как будто все в порядке. Сначала посланник нервничал без вас, но потом успокоился.

Вхожу в канцелярию. Боже! Бумаги разбросаны по всем столам, незарегистрированные, другие хоть и занесены в журнал, но входящие бумаги носили исходящие номера… Все перепутано. Словом, мне потребовалось битых три часа, чтобы привести все в порядок.

Когда я пришел к князю с бумагами для подписи, он спросил меня:

– Вы, кажется, собирались в Калифорнию? Очень сожалею, но я не могу вас отпустить. Мне нужно, чтобы кто-нибудь занимался в канцелярии делами. Я думаю, что вы меня понимаете…

И больше ничего не было сказано.

Зимний сезон в Вашингтоне был в полном разгаре, и я не на шутку вообразил себя самым занятым человеком в городе.

С раннего утра я был на моем коне, в десять часов – в канцелярии, затем завтраки, завтраки, завтраки…

В Вашингтоне, кажется, нет дома, где бы не давалось завтраков. Между тремя и пятью часами мне удавалось сыграть две-три партии в теннис, когда погода позволяла.

Если не было ничего спешного в посольстве, я забегал перед обедом в клуб, чтобы просмотреть вечерние газеты и телеграммы, а затем нужно было спешить домой, одеваться к обеду. Вечера были у меня заняты на две-три недели вперед обедами, балами, концертами и театральными представлениями.

В этом водовороте светской жизни, перемешанной с занятиями в посольстве, я совсем не замечал Борисова. Он продолжал жить в моей квартире, но я так мало бывал дома, что его присутствие меня вовсе не стесняло. Я даже привык, возвращаясь поздно с балов, находить его разгуливающим по комнатам в ночной сорочке, с черным шелковым носовым платком в кармане своего савана, у самого сердца.

С непривычки Борисов мог показаться страшным в таком одеянии. Но я уже пристрелялся. Выпивал свой стакан лимонада, от которого Борисов всегда отказывался, болтал всякий вздор и делился моими впечатлениями. Сон у меня был богатырский, но с тех пор, как Борисов у меня поселился, мне случалось среди ночи просыпаться. Мне казалось, что кто-то находится в моей спальне у моей постели; я повертывал электрическую кнопку и видел в открытую дверь, как Борисов в своем саване переходил из гостиной в мой кабинет.

– Борисов, это вы? – спрашивал я, и мне доносился в ответ его слабый, протяжный голос:

– Мне не спится…

«Пожалуй, маленькая Бесси права, – думал я. – Борисов в самом деле смахивает на привидение», но долго я не задумывался и погружался снова в сладкий сон до утра.

В Белом доме был большой прием. Супруга президента давала чай в честь дипломатического корпуса, и все мы, разумеется, должны были явиться в сюртуках и цилиндрах.

Борисов превзошел себя в сочетании черного с белым. Черный сюртук, черный галстук, но белый жилет с черными пуговицами, белая, совсем седая голова и черные как смоль усы, черные брюки и белые гетры с черными пуговицами на черных лакированных ботинках.

На руках у него были черные перчатки, причем на четвертом пальце левой руки в перчатке была сделана дырочка, из которой выступала довольно крупная белая жемчужина.

Такое одеяние не могло пройти незамеченным. Дипломаты, разумеется, судачили, американцы и американки диву давались.

Ничего подобного они до сих пор не видели и понять не могли, что это такое. Борисов, сам того не замечая, произвел в Белом доме сенсацию.

Когда мы разъезжались, посланник по обыкновению предложил подвезти меня домой. В карете князь дал волю своим чувствам.

– Таких за границу не вывозят, – горячился он, – мы скоро станем посмешищем всего Вашингтона. Можно ли так одеваться…

Вскоре после приема в Белом доме Борисов объявил мне, что нашел квартиру и завтра переезжает. Он сам выразил желание отпраздновать новоселье.

Обедать с ним я не мог, но мы сговорились поужинать в клубе. Борисов позвал еще двух иностранных дипломатов, с которыми был раньше где-то знаком. Я их вовсе не знал. Они принадлежали к той категории дипломатов, которые нигде не показываются. Недостаток ли средств, или незнание языка, или же врожденная застенчивость и равнодушие к спортивным играм держали их в стороне от светской жизни.

Я пришел к ужину с веселого обеда, но когда вошел в столовую клуба, где Борисов расположился со своими коллегами, меня обдало холодом и тоской.

Мое обычно веселое настроение совершенно не соответствовало господствовавшей вокруг стола сумрачной атмосфере. Борисов был, как всегда, безнадежно равнодушен и рассеян, а что касается друзей его, то один из них оказался саркастическим, слегка озлобленным человеком, а другой – просто угрюмым.

Разговор зашел о карьере, как обыкновенно, когда сходятся дипломаты. Оба приятеля Борисова находили, что дипломатическая служба – самая что ни на есть неблагодарная и тяжелая.

– Всю жизнь приходится торчать черт знает где, зачастую в дурном климате, вдали от родины, – говорил озлобленный. – Для того чтобы побывать дома, нужно отпуск брать, за который у вас еще вычитают из жалованья. Извольте при таких условиях жениться… Начальство вам довольно недвусмысленно дает понять, что предпочитает холостых секретарей, а когда придет ваша очередь быть посланником, вам говорят: «Нам нужен посланник женатый, чтобы в миссии была хозяйка, чтобы принимала, давала обеды и прочее… Вот подите угодите им…

Угрюмый рукой махнул.

– Уж какой там брак, – заговорил он. – Оставаясь долго на службе, всюду становишься чужим и лишним человеком. На родине от вас все отвыкают; у каждого свои интересы, своя жизнь, в которой вы никакой роли не играете. К чужим не пристанешь, а от своих отстанешь, вот вам и дипломатическая служба.

– А ведь есть дураки, – заметил озлобленный, – которые нам еще завидуют… Воображают, что дипломатическая карьера – привилегированная… Ха, ха, хороша привилегия.

После третьей бутылки шампанского стало как-то оживленнее.

Не помню, каким образом разговор зашел о смерти. Тут обнаружилось, что озлобленный и угрюмый оба неверующие, причем угрюмый более убежденный атеист, нежели озлобленный.

– …Со смертью все приходит к концу, – говорил он, – нечего себя ласкать детскими бреднями о какой-то будущей жизни… Наш конец наступает постепенно, задолго до самого момента смерти.

Вскоре после нашего расцвета, нашего физического совершеннолетия, мы начинаем гнить. Процесс гниения длительный, от каждого из нас зависит, продлить его или ускорить… все зависит от того, какого рода жизнь мы ведем, но мы неизбежно гнием и разваливаемся, органы наши изнашиваются, портятся, кровообращение становится затруднительным и, наконец, останавливается. Наступает то, что мы называем смертью, после чего процесс гниения ускоряется, и в конце концов мы обращаемся в землю, в пыль, в ничто. Вот вам и жизнь…

– Но что меня больше всего возмущает, – с жаром подхватил озлобленный, – это то, что я произведен на этот свет… Зачем, позвольте вас спросить? С какого права? Я никого об этом не просил. Оттого, что два существа – в данном случае мои родители – провели приятно время, я должен явиться на этот свет, жить, расти, страдать, болеть… и в конце концов умереть. Позвольте вас спросить, на каком основании? Ведь это вопиющая несправедливость. Уж раз я живу, то не угодно ли оставить мою жизнь за мной. Это моя собственность, я должен ею располагать, а не кто другой. А тут, изволите ли видеть, кто-то такой, какое-то высшее существо, Божество, как его называют, решает вашу судьбу… Одних жалует, других травит, одним дает долгую жизнь, другим ее сокращает…

– Вы, значит, признаете, – заметил я, – что есть над вами высшая власть, Божество…

Озлобленный задумался.

– И да, и нет, – произнес он наконец. – С одной стороны, я не могу не признавать, что есть над нами какая-то стихийная сила, против которой мы бессильны, с другой стороны, я не понимаю и протестую, почему эта сила всевластна и может распоряжаться, как хочет… моей жизнью, например.

– Да почему вы воображаете, что жизнь ваша – ваша собственность? – заметил я. – Оттого, что вы располагаете вашей жизнью, это еще не значит, что жизнь вам принадлежит. Ваше появление на свет есть чудо, которое никто объяснить не сможет. Только сверхъестественная Божественная сила может совершать то, что не доступно нашему разумению и что мы называем чудом. Мы живем в атмосфере чудес. Жизнь, которая нам свыше дается, вовсе не наша собственность, от нас только зависит, как ее использовать.

Мы свое счастье носим в себе. Люди в одних и тех же условиях жизни могут быть счастливыми и несчастными – все зависит от того, как мы понимаем нашу жизнь. Вот для примера хотя бы взять нас двоих. Я бесконечно счастлив и благодарю Создателя за все то, что Он дал мне испытать и пережить в жизни… А вы, находясь почти в одинаковых условиях, как и я, изводитесь в бессильной ярости против Провидения… Вы его упрекаете в несправедливости, а сами не сознаете, как неосновательны ваши упреки… Ведь если бы все люди жили на свете бесконечно, уж давно бы не было свободного места на земном шаре… Даже если бы нам был свыше намечен предел, которого мы в нашей жизни не достигаем, – скажем сто пятьдесят лет, – то мы были бы несчастными созданиями, приговоренными к смерти… Каждый год мы бы отсчитывали, как преступники, ожидающие казни… В неизвестности часа нашей смерти есть наше счастье, потому что неизвестность в данном случае – иллюзия бесконечности… Вот она, божественная гармония мира, недосягаемая нашему разумению…

Вы ругаете службу, а знаете ли вы, что без службы, то есть без работы, вы бы с ума сошли от скуки. Работа нам нужна, как соль для еды. Без работы жизнь не жизнь. Здесь тоже мы видим недосягаемую нашему разуму чудесную гармонию Провидения…

– Все это очень хорошо для тех, кто верует, – заметил угрюмый.

– Да кто ж вам мешает быть верующим, – сказал я.

Неожиданно заговорил Борисов:

– Вы все ходите вокруг да около… Жизни, собственно говоря, нет. То, что вы называете жизнью, есть не что иное, как один из фазисов смерти…

– Вот тебе раз! – воскликнул озлобленный.

Это показалось смешным. Даже угрюмый рассмеялся. Шла седьмая бутылка шампанского. Кто-то из нас спросил Борисова: «Что же, по вашему, мы все не живые люди, а привидения?..»

– Да, если хотите, привидения… живые мертвецы.

– За живых мертвецов, господа…

Выпили еще по бокалу. Остановились на девятой бутылке. Было поздно. Решили проводить Борисова до его новой квартиры перед тем, как разойтись по домам. Впереди шел Борисов, за ним я, а сзади меня угрюмый и озлобленный. Все молчали.

«Какое это новоселье? – подумал я. – Идем словно хороним кого…»

У крыльца распрощались.

Утром, когда я раскрыл глаза, мне показалось, что вся кондитерская Роше собралась в моей спальне. С удивлением взирал я на встревоженные лица моего окружения. Хозяйка, мадам Роше, неистово теребила меня, приговаривая: «Да проснитесь же, господин Боткин, вставайте скорей», и прямо в ухо мне прокричала: «Господина Борисова сейчас убили»…

Я не сразу понял. Как убили? Кто убил? Что такое?.. Мне казалось, я только что с ним простился.

Какая-то незнакомая мне женщина, оказавшаяся горничной в доме, куда переехал Борисов, выступила вперед.

– Я поставила на его ночной стол стакан молока, – говорила она в сильном волнении. – Было семь с половиною часов. Мистер Борисов не спал. «Принесите мне газету», – сказал он. Я пошла на угол улицы купить газету, а в это время его убили. Возвращаюсь… а он как был в постели, так и остался. Выстрел был в висок, никто не слыхал в доме, двери были раскрыты настежь… Мы позвали полицию. Идите к нам скорее…

Наскоро оделся; прибегаю к Борисову. Открывает дверь полисмен.

– Убийство?.. – спрашиваю.

– Самоубийство.

Гляжу – лежит мой бедный Борисов в кровати, как живой, со спокойным лицом, со столь знакомыми мне стеклянными неподвижными глазами.

Полисмен осторожно приподнял одеяло, и я увидел черный револьвер Борисова в белой костлявой руке. Из виска выступали окровавленные мозги.

– Смерть последовала мгновенно, – заметил полисмен.

Я долго стоял, не отрывая глаз от покойника. Его всегда мертвенное лицо мне казалось живым, и вместо обычной саркастической улыбки было что-то величавое в выражении его спокойного лица. Он словно отдыхал после чего-то трудного, тяжелого.

Мне вспомнились его слова, произнесенные вчера за ужином: «Жизнь есть не что иное, как один из фазисов смерти… Жизни, собственно говоря, нет».

Если по его разумению, жизнь есть смерть, зачем же он с собой покончил? – недоумевал я, зачем ему нужно было выстрелом из револьвера сократить то, что он считает одним из фазисов смерти?..

И чем больше я всматривался в его мертвое лицо, тем больше казалось оно мне живым…

Я оставил полисмена в квартире Борисова, а сам бросился в посольство доложить посланнику о случившемся.

– Князь берет ванну, – сообщил мне камердинер.

Пришлось подождать.

Посланник встретил меня сухо. Через прислугу он уже был осведомлен о самоубийстве Борисова.

– Такие вещи делаются дома, у себя, а не за границей, где мы на службе, – сказал он мне не без некоторого раздражения, как будто я был виноват в том, что случилось… – Полное отсутствие сознания служебного долга… Ну, скажите пожалуйста, с какой стати было приезжать из Южной Америки в Вашингтон, чтобы наложить на себя руки… Во-первых, самоубийство есть акт трусости…

– Борисов – покойник теперь, – робко заметил я.

– Ну так и займитесь вашим покойником, – сказал князь. – Надо его похоронить здесь, вещи его запечатать и отправить в Петербург, а в министерство пошлите сейчас же телеграмму: «Борисов скоропостижно скончался», и больше ничего. Потом мы им пошлем донесение, а я поблагодарю их как следует за такого секретаря посольства.

Когда я спускался по лестнице, князь в халате вышел на площадку и крикнул сверху:

– Не забудьте, Боткин, что вы у нас завтракаете сегодня половина первого… не опоздайте…

У Борисова в квартире я застал судебного следователя и полицейского доктора.

– Посланнику было бы желательно, – сказал я, – чтобы факт самоубийства не был оглашен.

– Разумеется. Мы это предвидели… Вот свидетельство о смерти. Изволите видеть: неосторожное обращение с огнестрельным оружием.

Когда они ушли, я подошел к письменному столу Борисова и тут только заметил две записки, оставленные им. Одна была на мое имя, на другой его четким почерком было написано одно только слово – «родным». Обе записки лежали в не заклеенных конвертах на самом видном месте посреди стола. Борисов, очевидно, написал их накануне вечером, после ужина. В записке ко мне все тем же ровным крупным почерком всего три строчки.

«Слишком тяжело носить в своем теле мертвую душу – посему себя уничтожаю».

Записка родным была еще короче – всего три слова: «Прощайте, простите, забудьте».

Я был ошеломлен.

Итак, вот разгадка его равнодушия к жизни, его траура, его полной безучастности ко всему окружающему…

Вот объяснение его теории о том, что жизнь есть только одна из форм смерти… Какое горе, какое непреодолимое горе довело несчастного до сознания, что душа его, которую он все же признавал живой, умерла… Каким непроглядным кошмаром должна была быть жизнь этого человека…

Люди скажут, что Борисов был не в своем уме… Конечно, он не был нормальным человеком, но факт этот не избавляет его от страданий…

Так я размышлял, читая между строками то, чего не было в двух лаконических записках самоубийцы… Бедный, несчастный Борисов…

Похороны Борисова были холодные.

Все исполнили свой долг, но вот и все.

Из Нью-Йорка прибыл наш архимандрит, на отпевании присутствовали, кроме дипломатов, американские чиновники Министерства иностранных дел.

От дипломатического корпуса на гроб покойного был возложен великолепный венок; все послы и посланники, в знак соболезнования, оставили свои карточки в нашем посольстве…

Все было сделано, как полагается в подобных обстоятельствах, но затем сейчас же жизнь потекла по-прежнему, и никто больше о Борисове не думал. Случилось то, чего он сам желал, – его забыли. Не мог забыть Борисова только я.

Прежде всего нужно было разобраться в его бумагах, запечатать их в конверты и вместе с его вещами послать на родину.

Кроме двух записок, написанных перед смертью, я не нашел никаких других указаний или распоряжений покойного. Архив его был хоть и объемистый, но мало содержательный. Поразила меня только одна фотография, снятая где-то в Бразилии, фотография Борисова в гробу.

Живой он лежал в гробу во фраке с мертвенным лицом. Он имел гораздо более мертвый вид, нежели когда я его видел в самом деле мертвым в гробу.

Можно было подумать, что фотография была снята после самоубийства… Признаюсь, неприятно было смотреть на изображение, под которым Борисов своим четким крупным почерком написал – «Memento mori».

Борисов был погребен на живописном Арлингтонском кладбище в окрестностях Вашингтона. Я заказал большую белую мраморную доску, на которой черными буквами было высечено его имя и день кончины.

Тяжелая мраморная доска легла над землей, в которой зарыт был гроб с телом Борисова, но душа его, которую покойный считал давно умершей, продолжала витать и слоняться по моей квартире, не находя себе покоя.

Да, я не был один у себя дома. Это сознание тяготило и преследовало меня. Когда я переступал порог моей квартиры, меня неприятно поражал запах духов Борисова, специфический запах чего-то крепкого. Сколько мы ни открывали окна, никак от этого запаха отделаться не могли.

Вечером, когда я поздно возвращался домой с балов и обедов, уже подходя к дому, я чувствовал себя не по себе.

Мне все казалось, что Борисов разгуливает в саване по моим комнатам. Когда я был в кабинете, я его слышал в гостиной, когда я сидел в гостиной, он едва слышно ходил по кабинету. Довольно мне было потушить электричество в одной из комнат, как из темного угла, мне казалось, выделяется белая фигура…

Первое время я думал, что галлюцинирую под впечатлением недавней смерти Борисова, но вскоре обнаружилось, что вся прислуга в доме, не исключая и самого хозяина, кондитера Роше, переживали более или менее те же ощущения, что и я. Мадам Роше в сумерках видела, как Борисов поднимался по лестнице в мою квартиру. Мой конюх, негр, утверждал, что всякий раз, как он приводил мою лошадь к крыльцу, Борисов выглядывал из окна своей комнаты. Горничная Полли нашла однажды черный шелковый платочек Борисова на полу в гостиной. Всем в доме этот платочек был хорошо известен. Нахождение платка, благодаря болтливой Полли, подлило масла в огонь. Сложились легенды, будто каждую ночь Борисов приходит и бродит вокруг дома, стараясь проникнуть внутрь. Его видели у витрин кондитерской, пытающимся войти в магазин, его видели стоящим у моего подъезда глубокой ночью в ожидании моего возвращения. Старая миссис Джемсон, служившая в доме экономкой, советовала мне не тушить электричества до утра…

Сознаюсь, мне этот момент перехода от света к мраку был неприятен, но я всегда ложился в постель до такой степени усталый, что довольно мне было положить голову на подушку и закрыть глаза, и я уже спал, спал крепким, здоровым, непробудным сном вплоть до утра…

Смутно я, однако, чувствовал, что неспроста все в доме – и я в том числе – находимся в состоянии какого-то гипноза, ощущая так или иначе постоянное присутствие среди нас Борисова… смутно я чувствовал, что и я увижу когда-нибудь Борисова, что что-то должно произойти… что-то страшное, таинственное, как и все, что относилось к памяти этого загадочного человека.

Однажды ночью я вдруг проснулся. Что-то холодное, как мрамор, давило меня с левого бока. Я понял, что не один в моей широкой постели, и вскочил как ужаленный.

При бледном свете чуть зарождающегося утра я разглядел, что в моей кровати параллельно со мною лежала длинная человеческая фигура в белом саване с черным платочком на груди…

– Борисов, – вскричал я в ужасе, – вы?..

И тут я заметил, как бледные губы мертвеца исказились в знакомую мне саркастическую улыбку, между тем как сам он продолжал лежать на моей постели неподвижно, как мраморный.

«Живой мертвец», – промелькнуло у меня в голове, между тем как по всему телу пробегали мурашки, я обливался холодным потом, а кровь, словно молотком, стучала в виски.

Как ни невероятно может показаться подобное видение, но в ту минуту я не сомневался, что белый, мраморный, холодный Борисов лежал передо мною на моей постели, смотрел на меня своими стеклянными глазами и презрительно улыбался, видя мое крайнее замешательство. При белом освещении еще не вставшего солнца я ясно видел его совсем таким, как на смертном одре.

– Оставьте меня, – прошептал я и, подбежав к окну, растворил его настежь…

Вместе со свежим воздухом что-то необыкновенно живительное и вместе с тем успокаивающее душу, чудно красивое и звучное хлынуло в открытые окна моей квартиры… то были мощные звуки органа и стройное пение монахинь католического монастыря на противоположной стороне улицы.

На монастырских часах пробило шесть. Борисов исчез… Я стоял как очарованный, жадно прислушиваясь к дивной музыке, доносившейся из-за монастырской ограды.

Я не знаю, как выразить то, что я испытал, но я знаю, что в атмосфере было что-то особенное, чувствовалась уверенность в себе. Я точно вдыхал в себя бодрость, силу и крепость, и вместе с умиротворением ко мне возвращалось чувство жизнерадостности.

Воспоминание о Борисове отошло на дальний план. Я был уверен, что больше не увижу его никогда, и я снова чувствовал себя свободно и легко, как поистине счастливый человек, преисполненный благодарности за все, что свыше ему дано в этом мире испытаний, треволнений и чудес.

Теодор Рузвельт

Я знавал Рузвельта еще маленьким человеком, тридцать с лишком лет тому назад, во время президентства Гаррисона, когда Рузвельт заседал в Комиссии по гражданским делам (Civil Service Commission) в Вашингтоне. Рузвельт уже тогда слыл за человека высокообразованного и блестящего оратора, но никто еще в нем не предугадывал будущего президента республики и столь крупного государственного деятеля. Мы сошлись не в обществе, где он показывался редко, не на политической почве, где он только начинал проявляться, а на спортивной арене бокса.

Рузвельт был большим любителем и знатоком этого спорта и не пропускал ни одного состязания. Встретив меня однажды в одном гимнастическом клубе на боксерском вечере, Рузвельт посадил меня рядом с собой в первом ряду под самой эстрадой. Мы были так близко к борцам, что запах пота их обнаженных тел неприятно поражал мое обоняние, а сами они, гоняясь друг за другом на небольшом пространстве, огороженном канатом, наседали один на другого, обмениваясь отчаянными ударами. Только и видны были в воздухе кулаки, округленные перчатками, набитыми войлоком. По временам борцы сцеплялись, перегибались у самого каната, того и гляди, сваливались на нас.

Рузвельт внимательно и страстно следил за ходом борьбы. Вся зала находилась в состоянии какого-то дикого напряжения. Люди кричали, махали руками, вскакивали со своих мест, ободряли то того, то другого борца, неистовствовали, когда после затрещины один из борцов падал на землю и еще больше галдели, когда он вставал и с кулаками лез на противника…

Рузвельт, весь красный, тоже что-то кричал, покрывая громким голосом другие голоса. Его рот широко раскрывался, при чем обнаруживались его крупные, крепкие зубы. Он был страшен.

Каждые три минуты бой приостанавливался, и борцам давалась одна минута передышки. Их обмахивали мокрыми полотенцами, обмывали их раны губками, пропитанными спиртом, между тем как зала не унималась.

В один из таких минутных антрактов я заметил на арене человека, который ползал на коленях, быстро подбирая какие-то красные гвозди, как мне показалось.

– Что он делает? – спросил я Рузвельта.

– Это дантист, он собирает вышибленные зубы, – равнодушно заметил мой приятель. – Он надеется их обратно вправить. Кажется, это возможно.

– Вы любите бокс? – спросил меня Рузвельт после состязания.

– Откровенно говоря, – нет, не люблю. Я даже не понимаю хорошенько, что может прельщать людей любоваться таким побоищем; почему тысячи людей увлекаются боксом, миллионы им интересуются и бьются об заклад, рискуя целыми состояниями?.. Не понимаю.

– Подождите, – сказал Рузвельт, – вы еще не знакомы с правилами бокса и потому не можете понять. Бокс – благородный спорт. Он развивает в человеке силу, ловкость и отвагу. Три хороших качества нашей природы.

– Бокс также развивает страсти, – заметил я, – дикие страсти.

Рузвельт добродушно рассмеялся.

– Знаете, – сказал он, – это не так предосудительно, как вам кажется. Эта самая страстность показывает, что в жилах наших течет кровь, здоровая кровь, а не какая-то сыворотка.

Рузвельт подарил мне картинку-рекламу только что вышедшей тогда в свет книги о боксе. Громадный, здоровенный парень, полунагой, с бритой физиономией английского кучера, изображен на картинке опирающимся толстыми ногами на маленький земной шар. Под рисунком лаконическая надпись: «Джон Салливан – чемпион мира».

Вся Америка понимала, что это означало. «Непобедимый» Джон Салливан, гордость и слава Бостона, одна из популярнейших личностей в Соединенных Штатах, в продолжение двенадцати лет признававшийся первым боксером в мире, написал книгу под заглавием «Воспоминания гладиатора XIX века».

Не думаю, чтобы Салливан сам писал эту книгу. Вероятно, она написана со слов его каким-нибудь бойким журналистом, но, во всяком случае, книга очень своеобразная, в своем роде интересная, издана тщательно и содержит несколько портретов автора и разбитых им противников. На всех рисунках «гладиаторы XIX века» изображены со сжатыми кулаками, натянутыми мускулами и поясом вокруг обнаженного тела. Пояс для боксера имеет большое значение: как капельмейстеру оркестра почитатели подносят дирижерскую палочку, так боксеру-чемпиону жалуется поклонниками почетный пояс. Салливан тоже получил пояс, изображение которого находится в книге его воспоминаний. Пояс золотой, украшенный 397 бриллиантами, подарен был ему почитателями.

Я прочел книгу Салливана внимательно, но мне все же оставалось непонятным увлечение англосаксонской расы боксом и легкость, с которой любители этого спорта выступают на арену, чтобы получать тяжеловесные затрещины, обезображивающие их на всю жизнь.

В своей книге Салливан, описав победы над знаменитыми боксерами, рассказывает, между прочим, о «серии пикников», которыми он услаждался, путешествуя по Америке. Эти пикники заключались в том, что Салливан вместе с несколькими приставленными к нему коллегами-боксерами разъезжал из города в город, давая каждый вечер представление, то есть ухлопывая в лоск своих приятелей к вящему удовольствию публики. Эти артистические «турне» сделались еще более интересными, когда Салливан объявил, что обещает дать сто долларов всякому, кто сможет устоять против него в четыре круга. Нашлось-таки пятьдесят девять охотников, которые попробовали свое счастье, и все были, разумеется, разбиты или «наказаны», выражаясь языком боксеров.

Мне особенно понравилось, как Салливан в своей книге старается доказать, что удары, которыми он так щедро награждал своих противников, вовсе не так болезненны, как можно думать.

«Самое верное средство повалить противника, – говорит он, – это – ударить его кулаком в подбородок. Доктора говорили мне, что это место находится в связи со спинным хребтом. Сухой удар по подбородку, по-видимому, на время парализует мозг. Чувство, ощущаемое при этом, должно быть вроде того, какое испытывается при усыплении эфирным наркозом. Мысли неясны, чувствуется головокружение и легкая тошнота. При этом боли почти нет никакой, но весь организм остается в состоянии оцепенения, мертвенности».

Благодарю покорно за такое внимательное отношение к жертвам. По мере чтения книги Салливана мне стало досадно за все разбитые им физиономии, и понемногу мне в душу закралось чувство неприязни к этому самоуверенному силачу, злоупотребляющему своим физическим превосходством.

Мне хотелось, чтобы настал конец этой гегемонии кулака. Я ждал, чтобы проявился новый, более молодой и искусный силач, который уложил бы Салливана и отомстил одним ударом за все его сногсшибательные затрещины.

Я не ошибся. Такой новый чемпион появился в лице калифорнийского боксера Джима Корбетта, молодого и красивого малого. Бой между ним и Салливаном произошел в Новом Орлеане, в том самом Новом Орлеане, где двенадцать лет назад Салливан разбил и чуть не ухлопал до смерти знаменитого Района. Корбетт уложил Салливана. Всякому чемпиону своя очередь.

Мне довелось присутствовать на этом состязании. Это было в сентябре 1892 года. Длинное и далеко не комфортабельное путешествие во Флориду окупилось мне сторицей крупным пари, которое я выиграл, побившись об заклад за Корбетта. Многочисленные поклонники Салливана никак не могли допустить, что настал его конец, и все держали пари за него. У Корбетта было сравнительно мало сторонников. До сих пор не могу забыть этого зрелища.

Я приехал в Новый Орлеан накануне в обществе нескольких американских друзей. С большим трудом удалось нам отстоять благодаря Рузвельту заказанные нами комнаты в самой старинной гостинице Нового Орлеана. В столовой хозяин гостиницы подошел к нам и с оттенком некоторой гордости произнес: «В этом зале было убито больше людей, нежели на многих полях сражения». В южных штатах в прежнее время револьвер вообще очень легко пускался в дело. Недаром рассказывали мне, но сам я не видал этих надписей, что в церквах можно было видеть картонные плакаты с надписью: «Просят в органиста не стрелять, потому что он делает, что может».

Новый Орлеан был полон самого разношерстного народа, съехавшегося на бой. Многие из них – без всякой надежды видеть состязание, ибо в амфитеатре всего десять тысяч мест, а билеты все находились в распоряжении Олимпийского клуба Нового Орлеана, который уже давно распределил их между гимнастическими и спортивными клубами Америки. Барышники предлагали шальные деньги за последнее место в громадном зале. Все улицы были запружены народом, и мы с трудом добрались до своих мест.

Среди моря голов, в самой середине амфитеатра, возвышалась арена для боя, окаймленная красным, словно окровавленным, канатом. Президент клуба господин Ноэль с озабоченным лицом бегал из одного конца в другой, отдавая приказания. Насколько я мог понять, опасность была, что люди с улицы ворвутся в переполненный и без того амфитеатр.

Произойдет давка, чего доброго, паника, и тогда дело кончится плохо. Малейший натиск толпы, и тысячи людей могли быть раздавленными. Вдруг в зале раздались дикие крики, визг, свистки… Начинается, подумал я; но оказалось, что среди зрителей были обнаружены две женщины в мужском одеянии. В то время женщин не допускали на боксерские состязания, и бедные две любопытные дамы жестоко поплатились за свою предприимчивость. Их, конечно, вывели, но от одних возгласов толпы душа могла уйти в пятки. Кажется, господин Ноэль их спрятал где-то у себя в кабинете под ключом, а то бы им не сдобровать.

Но вот вышли борцы на арену. Раздались отчаянные крики, потрясшие все здание. Люди смеялись истерически, бессмысленно, заговаривали с незнакомыми, не отдавая себя отчета, что они брешут, и по временам бессознательно взвизгивали.

И вот роковой звонок. Профессор Джон Дуффи, избранный главным посредником, обменялся рукопожатиями с обоими спортсменами. Салливан и Корбетт, в сопровождении своих тренеров, стояли каждый в своем углу арены. Судьи и посредники проверили друг у друга часы. Капитан Баррет осмотрел и взвесил перчатки, которые были тотчас же переданы соперникам. Затем Дуффи пригласил их выйти на середину круга и пожать, согласно обычаю, друг другу руку. Снова раздался звонок – сигнал начала боя. Все стихло, все внимало, люди застыли, окаменели в своих позах. Салливан со сжатыми кулаками стоял неподвижно посредине, между тем как Корбетт с удивительной быстротой, размахивая кулаками, вертелся вокруг него, словно танцуя. По временам и Салливан размахивался, но увертливый противник успевал вовремя отскочить. Так прошли первые четыре круга. Каждый круг длился ровно три минуты, после чего давалась одна минута передышки. Оба противника были сильно возбуждены, пот ручьями катился с них.

На пятом кругу, наконец, когда Салливан ринулся на Корбетта, тот закатил ему два сильных удара: один левой рукой в левое ухо, а другой – правой рукой прямо в нос. Великан на минуту был оглушен, лицо его обагрилось кровью, между тем как Корбетт продолжал наносить ему удары то по затылку, то в бок, при громких криках ошалевшей толпы, повскакавшей со своих мест. Шляпы, палки, сигары и платки летели по воздуху. Публика вдруг поняла, что перевес на стороне Корбетта. Великан уже казался измученным и одуревшим от ударов своего молодого противника, который колотил его, словно гвозди молотком вколачивал.

Вдруг послышался радостный крик: Салливан хватил Корбетта по ребрам, размахнулся снова, но встретил отпор. Круг за кругом проходили, Салливан выходил, улыбаясь, и пускался в погоню за Корбеттом, а тот продолжал успешно от него вывертываться. Наконец чемпион стал сердиться. Хотя бы раз удалось ему нанести своему сопернику одну из его знаменитых затрещин правой рукой, от которой до сих пор все как снопы валились. Он все попадал в Корбетта лишь левой рукой и то не очень сильно. На семнадцатый круг Салливан вышел не бойко, и все заметили, что он уж больше не улыбается. Кровь из разбитого носа струилась по влажной груди. Он продолжал нападать на противника, но удары оставались в воздухе. В телодвижениях его было что-то неуклюжее, смешное даже. В толпе, той самой массе, которая за час перед тем боготворила Салливана, чувствовался сарказм. Местами слышен был смех. Люди, державшие крупные пари за Салливана, поникли головой. Под конец девятнадцатого круга Салливан, шатаясь, словно пьяный, добрел до своего угла. Двадцатый круг был кровавый. Корбетт, видимо нисколько не утомленный, резво нападал, ударяя Салливана то справа, то слева. Удары по щекам были ужасны, но Салливан все еще держался.

Двадцать первый круг был последний. Началось с того, что Салливан сделал слабую попытку напасть на противника, но был остановлен жесточайшим ударом левого кулака Корбетта. Затем скорее молнии следовали удары справа и слева, пока великан не рухнул на землю. Он попробовал было привстать, но лишь для того, чтобы снова пасть и на этот раз не встать в продолжение роковых десяти секунд.

Чемпион был побежден. Корбетт подбежал к нему для обычного рукопожатия. В амфитеатре стоны и крики, здание дрожало от дикого рева, свистков. Салливана, как убитого быка в Испании, оттащили в его угол. Там он, окруженный тренерами, лежал неподвижно, пока его обтирали губками, намоченными спиртом.

Как только к нему вернулось сознание, Салливан захотел произнести спич. С трудом приподнялся он, держась одной рукой за канат рампы, а другой размахивая окровавленной перчаткой и, очевидно, желая заставить умолкнуть гудевшую толпу. Все смолкло в ожидании лебединой песни силача. Его раздутые губы двигались, но ничего не было слышно. Наконец к нему вернулся и голос.

– Господа, – произнес он хрипло, – это – старая история. Победа молодого над стариком. У меня седые волосы на голове, и мне следовало это помнить… Я рад, однако, что чемпионство остается за Америкой. Вот все, что я имею сказать.

Великан свалился на стул, и тренеры продолжали свое дело. Между тем толпа медленно расходилась, недоумевая, как это так случилось, что Салливан больше не чемпион.

Зала была почти пуста, когда Салливана перевели в уборную. Там доктор клуба осматривал раны и собирался зашивать нос. Грустные стояли вокруг немногие оставшиеся верными друзья. Царило молчание. Слышалось только, как по временам развенчанный чемпион тихонько всхлипывал.

– Нет больше Салливана, – произнес он наконец печально. – Еще сегодня утром у меня была масса друзей, но многие ли из них будут теперь узнавать меня на улице?.. Мне грустно, господа, что вы потеряли на мне столько денег, – прибавил он, догадавшись по мрачному виду некоторых лиц, что не все именно его жалеют, – но ведь вы на мне также и выигрывали в свое время.

Затем Салливан спросил себе пива и с наслаждением осушил две кружки залпом.

– Если б я всегда придерживался этого зелья, – сказал он, а не пил шампанское, был бы сегодня сильнее, нежели оказался на деле. Корбетт – умнейший на свете человек. Все его удары я легко сносил до того жестокого, которым он угостил меня в последнем круге. Не могу себе представить, куда он попал, но я почувствовал, что падаю в пропасть и погружаюсь в воду. Я очнулся, когда уже все было кончено и мне подставляли нюхать соли.

Я хотел посмотреть на Корбетта, но к его уборной и подойти не было никакой возможности, так густа была толпа новых друзей и поклонников его таланта.

Миссис Корбетт, супруга боксера, молодая и хорошенькая женщина, оставалась в Нью-Йорке и оттуда следила за всеми перипетиями боя. Тогда не было еще радио, приходилось довольствоваться телеграфной лентой, которая отмечала постепенные успехи Корбетта. Когда пришло известие о том, что муж ее разбил нос Салливану, миссис Корбетт и окружающие ее подруги не могли удержать радостных восклицаний, когда же пришло известие: «Все кончено – Салливан лежит» – «Держите меня, – кричала миссис Корбетт в припадке дикой радости, – держите крепче». Подруги бросились ее обнимать, между тем как счастливая жена боксера пребывала в состоянии какого-то транса. «Что за прелесть, – кричала она, – Джим – чемпион мира! Я была уверена, что он победит!»

– Он не поменяется теперь известностью с президентом Соединенных Штатов? – заметила одна из подруг.

– Конечно, нет! – воскликнула миссис Корбетт. Я прежде ненавидела бокс, но теперь должна сознаться, что бесконечно счастлива, Джим – боксер. Я – жена чемпиона!..

Новоорлеанским боем закончилось мое боксерское образование. Я знал досконально правила маркиза Квинбюри, но это обстоятельство ни на йоту не увеличило моего интереса к этому спорту. Я откровенно в этом сознался Рузвельту, когда он меня звал поехать на какое-то важное состязание в один из южных штатов.

– Покорнейше благодарю, – сказал я, больше меня на эти мордобития никакими калачами не заманите. Теперь, когда я добросовестно ознакомился со всеми правилами, считаю себя вправе высказать свое мнение: бокс мне просто противен.

Рузвельт только плечами пожал.

– Ничего с вами не поделаешь, – сказал он, – в вас, видимо, какого-то винтика недостает.

Мы остались друзьями, но продолжали встречаться на другой почве. В Вашингтоне существует и по сей день старинный клуб «Космос», где собираются ученые, профессора и литераторы. Рузвельт играл на собраниях этого клуба первенствующую роль. Им заслушивались. Говорил он хорошо, дельно, внятно и красно. Слушая его, нельзя было разгадать, кто он, собственно, по профессии: зоолог, охотник на диких зверей, преподаватель истории, юрист или политический деятель?

Мне случалось обедать у Рузвельта. Он жил тогда очень скромно в маленьком домике на маленькой улице в Вашингтоне. Обеды его отличались простотой. Собиралось пять – восемь человек, не больше, в большинстве ученые, писатели, путешественники, дипломаты. Хозяйка, миссис Рузвельт, была зачастую единственной дамой за столом. Сам Рузвельт был увлекательным и всегда в высшей степени интересным хозяином.

В разговорах со мною он забрасывал меня вопросами о России. Я чувствовал себя как ученик на экзамене. Иногда предлагаемые им вопросы были до такой степени специальные и технические, что он задавал мне их письменно, и я посылал ему ответы через несколько дней, справившись в статистических и других наших изданиях. Выходило нечто вроде письменного экзамена.

Однажды я спросил Рузвельта:

– Вы не задумали ли писать книгу о России?

– Пока нет, – ответил он, – но я собираю материалы, потому что живо интересуюсь Россией и очень хотел бы посетить вашу родину. Я предвижу громадную будущность России. Конечно, и ей придется пройти через известные встряски и, может быть, тяжелые потрясения, но все это пройдет, и после того Россия воспрянет и сделается оплотом всей Европы, самой могущественной, может быть, во всем мире державой.

Этому разговору теперь больше тридцати лет. Тогда никому и в голову не приходила ни Японская война, ни Портсмутский договор, ни Мировая война, ни еще меньше большевистское иго, но Рузвельт предвидел что-то недоброе для России, «потрясения», которые будут лишь временными, после чего наступит в России благоденствие.

Я тогда же записал эти слова в тетрадку. Они произвели на меня впечатление, и в продолжение всей моей дальнейшей службы глаза мои были широко открыты на все опасности, угрожавшие России. Со своей стороны я сделал все, что мог, для того, чтобы предупредить и предотвратить «встряску», но я не был никогда у власти, и все, что мог, сделать, было очень мало.

В то время в Америке появился Джордж Кеннан. Он рассказывал, что приехал из Сибири, привез с собой ценные материалы для доказательства бесчеловечности русских властей и несостоятельности государственного строя в России.

Кеннан начал с того, что помещал в газетах и журналах сенсационные статьи о жизни каторжников в Сибири. Затем он стал разъезжать по Америке и читать лекции. Выходил на сцену в кандалах, одевался каторжником, посредством волшебного фонаря показывал разные ужасы и плел невероятную чепуху на Россию.

– Что вы на это скажете? – спросил меня однажды Рузвельт.

– Скажу, во-первых, что 90 процентов того, что говорит этот человек, – сплошной вздор, а во-вторых, что он сам не верит тому, что брешет, но делает так по заказу.

– Возможно, но верно, во всяком случае, то, что эта пропаганда сильно подрывает популярность и расположение американцев к России и русским. Защищайтесь.

– Как и чем?

– Да тем же оружием. – При этом Рузвельт указал мне на бумагу и перо.

Я понял и засел за работу. Написал статью, озаглавил ее «Голос за Россию» и послал ее в самый серьезный американский ежемесячник «Century», и поныне издающийся в Нью-Йорке. Через месяц вышел номер этого журнала с моей статьей.

Тут только я познал, как американцы в самом деле любят Россию и интересуются ею. С каждой почтой я получал пачки писем от неизвестных мне людей с разных концов материка. Большинство писем в высшей степени сочувственные; многие предлагали вопросы, касающиеся России, наводили справки, некоторые предупреждали относительно Кеннана, разоблачали еврейский заговор против царской власти и указывали, что пропаганда Кеннана начинает приносить плоды.

Выписки из моей статьи приводились в газетах различных направлений.

Дошло и до русской печати.

В «Новом времени» № 6083 от 3—15 февраля 1893 г. я прочел нижеследующие строки:

«В весьма распространенном американском ежемесячнике, превосходно иллюстрируемом, «Century» появилась статья сына покойного С.П. Боткина, П.С., служащего секретарем русской миссии в Вашингтоне. Статья эта разбирает те наветы и клеветы, которые раздаются в Америке, благодаря нашим недругам. Мы еще не получили самого журнала, но в нашей нью-йоркской корреспонденции передается сегодня кратко эта статья.

В ЗАЩИТУ РОССИИ

Нью-Йорк, 22 января (3 февраля)

В только что вышедшем номере журнала «Century» за февраль месяц помещена статья «А voice for Russia» («Голос в защиту России»), написанная И.С. Боткиным, секретарем русской миссии в Вашингтоне. То обстоятельство, что чиновник русского правительства выступил со словом пред американской публикой, вызвало следующие коментарии со стороны редакции журнала.

В «Century» от времени до времени помещались статьи, в которых критиковались некоторые внутренние дела Российской империи, чем, конечно, не выказывалось недоброжелательство по отношению к стране, которая доказала свою дружбу к нам в годину нашей национальной опасности. В нашем журнале часто появлялись статьи, трактовавшие о сибирских тюрьмах и о положении евреев в России… Теперь мы просим читателей «Century» выслушать «другую сторону», прочитать статью, написанную секретарем русской миссии в Вашингтоне. Нам неизвестно, чтобы в каком-либо американском журнале когда-либо прежде появлялась статья русского официального лица, излагавшая свой взгляд на тот или иной предмет. Что бы читатель ни подумал об этом взгляде, изложенном вкратце господином Боткиным, но тут в высшей степени знаменателен тот факт, что чиновнику русского правительства было позволено выступить перед американской публикой со статьей, излагающей его взгляд на внутренние дела, как он сам их понимает.

Со своей стороны мы напомним читателям «Нового времени», что именно в «Century» печатались статьи г. Кеннана о Сибири, наделавшие так много шума за границей.

Свою статью господин Боткин начал рассказом о том, как в русскую миссию в Вашингтоне явился один старик-американец и просил показать ему подробную карту Берингова моря, так как у него явилась мысль – построить мост из Аляски в Сибирь. Господин Боткин, пожимая руку американца, отвечал, что мост, соединяющий Соединенные Штаты с Россией, уже построен и будет существовать до тех пор, пока русские и американцы будут дружески жать друг другу руки. Но ввиду того, что в настоящее время вздымаются волны общественного мнения, угрожающие нашему «мосту чувств», то он, Боткин, и счел нужным попробовать утишить эти волны или, по крайней мере, уменьшить их действие. Его, автора, нимало не удивляет невежество американцев относительно России, – так как Россия так далеко от Америки; но его поражают недружелюбные чувства, часто высказываемые в разных американских газетах, журналах и даже книгах, – особенно ввиду веских фактов, доказывающих дружбу между американцами и русскими. Вот два знаменательных, отныне исторических факта: во-первых, появление русской эскадры в американских водах во время междоусобной войны в Соединенных Штатах и, во-вторых, доставление хлеба из Америки в Россию во время прошлогоднего голода в последней.

Возражая на обвинения, что «Россия – страна страшная, деспотическая, Россия притесняет евреев, все нерусское подвергается насильственному обрусению, православная церковь не веротерпима, что в России ужасная Сибирь», господин Боткин говорит, что наша страна действительно страшна, но страшна – врагам, а не друзьям, что она молода и могуча, что она едина и нераздельна и, обнимая свыше ста миллионов душ, послушна единой воле монарха: «Россия столь же естественно автократическое государство, как Соединенные Штаты – естественная республика. Сила России именно и заключается в этом единстве власти, крепкой вере, любви народа к своему отечеству и преданности и доверии к монарху. В неустанной заботе о благе своих подданных, государь не останавливается ни перед какой мерою, которая полезна для России», и т. д.

Упомянув, что в России смертная казнь менее применяется, чем во всякой другой стране, автор переходит к статьям Кеннана. Мнению Кеннана он противопоставляет мнение членов Четвертого тюремного международного конгресса, заседавшего в Петербурге в 1891 году, и мнение англичанина господина Прайса, изложенное в книге «От Арктического океана до Желтого моря», Лондон, 1892. Когда же будет построена великая Сибирская железная дорога, то американцы сами будут посещать и далекую Сибирь, и тогда изгладится то впечатление, которое произвели на читателя статьи Кеннана и ему подобных писателей.

Через несколько дней после появления этой корреспонденции в «Новом времени», я получил из Петербурга несколько враждебных писем. Излишне прибавлять, что письма были анонимные.

Вот еще вырезка другой статьи:

НАШИ ЗААТЛАНТИЧЕСКИЕ ДРУЗЬЯ

Статья П.С. Боткина в защиту России произвела огромное впечатление и вызвала новое торжественное заявление симпатий к России со стороны Северо-Американской республики. Комментируя эту статью, американская печать с горячей признательностью вспоминает услуги, оказанные республике царствующим домом Романовых. Одна из самых распространенных американских газет, «New lork Sun», пишет по этому поводу следующее:

«Американский народ никогда не забудет, что присоединение императрицы Екатерины к так называемой лиге нейтральных держав «Ligne of Neutrals» сломило упрямство Георга III, поколебало твердость британских министров и повело к признанию независимости Северо-Американских Соединенных Штатов. Американский народ не забудет, что Александр I спас нашу торговлю, когда, бравируя гневом Наполеона, он отказался принять стеснительные меры против американских судов в портах Балтийского моря. Но этого мало. Великие заслуги дома Романовых перед Американской республикой достигли своего кульминационного пункта при императоре Александре II, в самый критический момент нашей истории, когда император французов употреблял все усилия, чтобы склонить английское правительство стать вместе с ним на сторону южных рабовладельческих штатов. В этот важный исторический момент Освободитель русских крестьян решительно заступился за освободителей негров, за Северные Американские Штаты, приказав своим послам в Париже и Лондоне категорически заявить, что, в случае каких-либо попыток к расторжению Северо-Американского союза, Россия этим попыткам энергически воспротивится. Одновременно с этим, многочисленный русский флот был отправлен в Нью-Йорк, а отдельная русская эскадра в Сан-Франциско. Ради нашей республики, таким образом, ради целости нашего союза, русский царь обнаружил твердое намерение воевать, и нет никакого сомнения, что такой поступок царя предотвратил от нас великую катастрофу».

Обращаясь затем к автору статьи «Century» П.С. Боткину, «New lork Sun» говорит: «Мы можем уверить господина Боткина, что обращение к американскому общественному мнению русского представителя никогда не пройдет у нас незамеченным и что узы признательности и дружбы, связывающие нас с великой Северной империей, никогда не были так прочны, как в настоящее время».

И действительно, не только американская печать, но и все американское общество с большой сердечностью, почти с энтузиазмом, отозвалось на статью молодого русского дипломата.

«Господин Боткин может по праву гордиться своим обращением к американскому обществу, а русское общество может лишний раз убедиться, что симпатии, соединяющие Россию с Американской республикой, не платонические, а деятельные, исторические симпатии, засвидетельствованные в прошедшем, проявляющиеся в настоящем и обещающие великую пользу обоим народам в будущем».

Вслед за этой статьей я опять получил и на этот раз более ядовитые анонимные письма.

Кто были моими недоброжелателями – я не знал, но догадывался, что недовольство идет из недр самого министерства.

Всем не угодишь. Между нашими чиновниками есть в самом деле довольно сложные типы. Так, например, те самые, которые в мое отсутствие за чайным столом в департаменте говаривали:

«…А Боткин-то?.. Каков!.. Вот хватил… в министры метит… Говорят, им наверху очень недовольны… да оно и понятно… Кому же может быть приятно, чтобы маленький чиновник за границей вдруг вздумал играть политическую роль?.. Вот увидите, Боткина теперь отзовут из Америки… Можно быть карьеристом, но надо же и меру знать… зарвался голубчик… так дальше нельзя… пора осадить…»

Эти же самые чиновники по возвращении моем в Петербург в тех же самых чайных комнатах нежно обнимали меня и, троекратно лобызая, приговаривали:

«…Ну, дружище, честь тебе и слава, молодчина, высоко держишь наше знамя за границей… порадовал нас, молодчина…»

Заговорил против меня и Джордж Кеннан. Он убеждал своих слушателей не верить молодому человеку, который, по его мнению, не сознает, что пишет. Его бесило, что статья «светского молокососа» могла наделать столько шуму и подорвать кредит его филиппикам, направленным против императорского правительства.

Рузвельт наслаждался полемикой. Ему, как истинному бойцу, в политике больше всего нравилась борьба.

– Хорошо, – говорил он мне, – но не останавливайтесь на полпути. Идите дальше. Выработайте себе программу и поезжайте читать лекции о России. Сражайтесь тем же оружием, каким на вас нападают.

Я был готов последовать его совету, но нужно было для этого предварительно заручиться разрешением начальства.

Посланником нашим в Вашингтоне был в то время князь Григорий Львович Кантакузен, заменивший К.В. Струве. Князь был в высшей степени порядочный и хороший человек, но человек старого закала, свои добрые качества он скрывал под маской холодного и подчас сурового начальника. Я имею основания думать, что князь любил меня, но мой веселый нрав его коробил, и он частенько обдавал меня ушатом холодной воды.

Князь Кантакузен придерживался старых традиций и к новшествам относился скептически.

Когда я заговорил о моих планах, посланник взглянул на меня как на человека внезапно потерявшего рассудок.

– Что с вами? – воскликнул он. – Ваши успехи, кажется, вскружили вам голову. Что вы воображаете? Вы – Аделина Патти?.. Баттистини?.. Падеревский? Нет, до этого еще не дошло, чтобы дипломаты выступали на подмостках с волшебными фонарями… нет!..

Через несколько месяцев после того я был назначен секретарем нашей новой миссии при великом герцоге Гессенском в Дармштадте.

Когда я пришел прощаться с Рузвельтом, он не мог скрыть своего недоумения.

– Дармштадт, Дармштадт, – повторял он, – да разве это дипломатический пост? Гессен – Дармштадт… На что нужны дипломаты Дармштадту?.. Знаете, Боткин, что я вам посоветую, – заговорил он после некоторого раздумья, – в Дармштадте вам, конечно, нечего будет делать. Воспользуйтесь близостью Гейдельберга и запишитесь студентом в Гейдельбергский университет.

И Рузвельт принялся мне объяснять с жаром, у каких профессоров нужно слушать какие курсы. Многие гейдельбергские преподаватели были ему лично знакомы, и вообще он знал этот университет как свои карманы.

Пожимая крепко мою руку, он сказал:

– Я с вами не прощаюсь, дорогой друг. Мы еще увидимся в нашей жизни, и не раз… Вы еще сюда вернетесь, я в этом уверен.

Пророчество Рузвельта вскоре сбылось. Не прошло и трех лет, как я снова оказался в Вашингтоне. Я был командирован туда в качестве делегата императорского правительства на так называемую Котиковую конференцию.

Рузвельт в ней участия не принимал. Он был в то время товарищем морского министра и являлся в кабинете президента Мак-Кинли центральной фигурой. С его появлением работа закипела в морском ведомстве. Он совершенно преобразил это министерство и провел в парламенте знаменитый билль о постройке новых военных судов.

Я застал его за громадным столом, заваленным картами. Рузвельт был все тот же – радушный, приветливый, необыкновенно бодрый и энергичный.

Я знал, что за эти три года он прославился как превосходный администратор.

Он был во главе полиции города Нью-Йорка. Эта часть была особенно плоха в то время, но в короткий срок Рузвельт сотворил чудеса – так поднял это ведомство, что полиция Нью-Йорка считается одной из лучших в мире.

Котиковое дело Рузвельт знал хорошо, и я удивился, что не нашел его имени в числе делегатов Соединенных Штатов.

– Нынешняя конференция, – сказал он мне, – может иметь лишь академический характер, так как канадцы в последнюю минуту отказались в ней участвовать, иными словами – они хотят продолжать морскую охоту на котиков. Ваше дело дипломатов вразумить их и подготовить почву для следующей конференции, на которой вопрос о ловле котиков в открытом море будет поставлен ребром и раз навсегда разрешен. Это не так легко, как кажется, но это неизбежно. Иначе пропадут котиковые стада.

Действительно, котиков становилось с каждым годом все меньше и меньше. Вся беда была в морской охоте на котиков. Русским, американцам и японцам она была воспрещена, а канадцы продолжали под предлогом, что море свободно для всех. Положим, это верно, так объявил Гуго Гроций еще в XVII веке – «шаге liberum», – но Гуго Гроций, несмотря на весь свой авторитет, о котиках понятия не имел и, конечно, не мог знать ничего об особенностях этого необыкновенного зверя.

Дело в том, что котиковые стада в известное время года летом выплывают неизвестно откуда и располагаются на наших, японских и американских (Алеутских) островах на севере Тихого океана. У Канады нет островов с котиковыми лежбищами. Канадцы поэтому пользовались прохождением котиковых стад, чтобы избивать их в открытом море, и тем наносили котиковому промыслу большой урон. Правильную охоту на котиков можно вести только на суше, то есть на тех островах, где они проводят лето.

Объяснить это трудно в двух словах, но нужно знать, что морской котик – полигам, так же как петух в курятнике.

Как только котиковые стада появляются на островах, сейчас же самые сильные, старые морские коты обзаводятся гаремом на берегу моря, окружают себя тридцатью, сорока, а то и больше матками. Матки лежат спокойно, пока не произведут на свет маленьких котиков, которых держали в своей утробе почти двенадцать месяцев. Каждая матка дает только одного котика в году. После разрешения от бремени маток на островах наступают две самые бурные и шумные недели в году. Хозяева гаремов накрывают одну за другой всех своих маток, причем молодое поколение, молодые самцы отчаянно лают, ухаживая за молодыми самками. Молодые самцы отчаянно дерутся между собой.

Эти драки невыгодно отзывались на промысле. Котики друг друга уничтожали, во всяком случае, портили свои шкуры, поэтому издавна на котиковых лежбищах молодые самцы, так называемые холостяки, местными жителями отгонялись в сторону и приканчивались. Шкуры их шли в продажу, а остающимся в живых самцам предоставлялось спокойно заниматься воспроизводством.

Все бы обстояло благополучно, и котиковая порода только увеличивалась, если б во время летнего пребывания своего на островах котики оставались в пределах территориальных вод, но беда в том, что матки вовсе не сообразуются с этими границами, выплывали в открытое море очень далеко, туда, где теплое течение Гольфстрим дает им обильную пищу. Матки наедались досыта рыбой, и перед тем как плыть обратно на свои острова, где у каждой был свой новорожденный котик, они отдыхали на поверхности океана, иначе говоря, крепко спали.

Вот именно в эти часы их подстерегали канадцы. Подплывали вплотную на лодках, ударом багра по мягкому черепу ошеломляли матку, а затем забирали туши на свои шхуны. Таким образом, одним ударом уничтожалось три котика: сама матка, маленький котик, которого она кормила на острове, и тот, которого она носила в утробе для будущего года.

Все это было тщательно исследовано и доказано американскими зоологами и моряками. Существует в Америке целая литература о котиках, описания их интереснейшей жизни, карты и прекрасные альбомы фотографических снимков, но от этого дело не подвигалось вперед – стада редели с каждым годом от морской охоты на маток канадцев, а канадцы от охоты не отказывались: море свободно для всех и дело с концом.

От Рузвельта я впервые узнал о планах американского правительства выкупить у канадцев их котиковый флот и заинтересовать их в котиковом промысле, отдавая им ежегодно известный процент шкур, добытых на островах.

План этот в конце концов был приведен в исполнение, и только таким способом можно было спасти котиковую породу от полного уничтожения.

По окончании работы конференции я зашел в Морское министерство к Рузвельту. Он сидел над чертежами и о чем-то оживленно беседовал с двумя адмиралами.

– Здесь есть и для вас кое-что, – обратился он ко мне, вручая толстый сверток чертежей новых американских крейсеров, к постройке которых тогда только что приступили американцы. – Полагаю, вашему морскому штабу будет интересно ознакомиться с этой новинкой.

Я поблагодарил Рузвельта за ценный подарок, и мы крепко пожали друг другу руку… в последний раз.

Больше я его не видел.

Рузвельт не долго оставался во главе морского ведомства. Как только началась война с Испанией, он не вытерпел, не усидел на мягком министерском кресле, пустился в бой и отличился на Кубе, как кавалерийский генерал во главе отряда добровольцев, рефрейдеров.

После войны Рузвельт сделался едва ли не самым популярным человеком в Америке. Тотчас же он был избран почти без оппозиции губернатором штата Нью-Йорк. С присущей ему энергией Рузвельт принялся искоренять злоупотребления и действовал так смело, что не только демократы, но и республиканцы перепугались. На президентских выборах, когда республиканцы избрали на второе четырехлетие президента Мак-Кинли, пост вице-президента был предложен Рузвельту. Таким образом, недоброжелатели и враги Рузвельта – а их у него было много – надеялись отделаться от него по крайней мере на четыре года. Согласно американской конституции вице-президент никакой активной роли не может играть. Вице-президент председательствует в сенате – вот и все. Он должен сидеть спокойно и быть готовым заменить президента в случае его болезни или смерти. Такая перспектива была вовсе не по вкусу Рузвельту. Он ни за что не хотел выступать кандидатом в вице-президенты. Его выбрали, так сказать, насильно. Он упирался, сколько мог, и был в отчаянии, когда избрание состоялось, но и тут его счастливая звезда вывела его из тупика. Мак-Кинли, как известно, был вскоре убит двумя выстрелами какого-то польского анархиста, и Рузвельт сделался президентом Соединенных Штатов. Он оставался в этой должности почти восемь лет, так как по истечении срока президентства Мак-Кинли Рузвельт был избран в президенты громадным большинством голосов на четырехлетие 1904–1908 годов. О том, что он сделал за это время для Америки – не мне говорить. Недаром американцы ставят Рузвельта рядом с Вашингтоном и Линкольном. Рузвельт – их национальная гордость. Для нас, русских, имя его связано неразрывно с Портсмутским договором, положившим конец войне с Японией.

В то время у нас, в России, многие осуждали Портсмутский договор. Военные люди говорили, что японцы были истощены и долго бы не продержались. Допустим, что это так, но кто может наверное сказать, что произошло бы, если б Портсмутский договор не был заключен? Революция тогда надвигалась на нас как грозовая туча. Наши революционеры только и ждали момента осуществить свои мечты переворотом, но мир был заключен, и тучи рассеялись…

В 1908 году в Америке предстояли президентские выборы. Рузвельт не выступил кандидатом, но рекомендовал двух своих ближайших сотрудников – Рута и Тафта.

– Рут, – сказал он, – будет лучшим президентом, но Тафт – лучший кандидат.

Избран был Тафт. Рут не был тогда популярен в финансовых кругах.

В 1912 году республиканцы решили вновь избрать Тафта на второе четырехлетие, но тут Рузвельт совершил крупную ошибку. Он разошелся с Тафтом и образовал со своими сторонниками новую партию. Раскол среди республиканцев пагубно отозвался на выборах: в президенты прошел демократический кандидат Вудро Вильсон.

С тех пор точно закатилась счастливая звезда Рузвельта. Он был по-прежнему энергичным, неутомимым и неунывающим политическим деятелем, но далеко не все ему удавалось.

Когда возгорелась Мировая война, Рузвельт с самого начала ратовал за то, чтобы Америка не оставалась нейтральной, и сам рвался в бой. Когда, наконец, Соединенные Штаты стали на сторону союзников, Рузвельт предложил президенту тотчас же отправиться во Францию во главе значительного отряда добровольцев, но услуги Рузвельта были отклонены. Обреченный на бездействие и отстраненный от участия в военных действиях, Рузвельт тосковал и сокрушался.

Гибель его младшего сына, авиатора, в бою с неприятелем была для него тяжелым испытанием, но Рузвельт ни на один день не приостановил своих занятий и общественных обязательств.

Один из самых близких друзей Рузвельта рассказывает в своих воспоминаниях, как он встретился с ним на следующий день после смерти молодого Квентина Рузвельта в Гарвардском клубе перед каким-то заседанием. Они были наедине, но друг не осмеливался говорить о понесенной утрате. Он молча крепко пожал руку Рузвельта. Оба молчали. Затем Рузвельт ударил по столу кулаком.

– Мой мальчик, – произнес он, – выполнил свой долг. Пойдемте же и мы исполнять наш долг.

На собрании он говорил как ни в чем не бывало. Никто бы не сказал, что всего за несколько часов перед тем он узнал, что сын его упал со своим аэропланом во время воздушного сражения. Немцы похоронили его с должными почестями.

Организм Рузвельта был сильно надорван, но он все же дожил до окончания войны. Смерть подкралась незаметно. Он умер у себя на даче в ночь с 5 на 6 января 1919 года в местечке Ойстер-Бей, на Лонг-Айленде. Ему был 61 год.

Кто-то заметил, что смерть должна была захватить Рузвельта во время сна, иначе он, неутомимый боец, не дался бы ей в руки. До последнего дня он держался на ногах и вел обычный, деятельный образ жизни. Накануне писал письма – у него была громадная переписка – и лег спать в обычное время, ни на что не жалуясь. Ночью человек, спавший в соседней комнате, заметил, что Рузвельт тяжело дышит и находится в бессознательном состоянии. Весь дом был разбужен, были приняты все меры, но Рузвельт так и умер, не придя в сознание. Его похоронили согласно его желанию там же в Ойстер-Бей, на берегу моря.

Три года тому назад мне пришлось быть в Америке. Я воспользовался пребыванием в Нью-Йорке, чтобы посетить могилу Рузвельта. От Нью-Йорка до Ойстер-Бей по железной дороге меньше часу езды. Был холодный февральский день. Воскресенье. На скромном деревенском кладбище я застал массу народа. Могила бывшего президента была вся в цветах.

– Что, сегодня особенный день?.. – спросил я сторожа.

– Нет, каждое воскресенье сюда стекается от двух до трех тысяч человек со всех концов Америки поклониться могиле Тэдди Рузвельта. Это не много. Вы бы посмотрели, что здесь летом творится…

Американцы умеют чтить память своих сынов.

У Рузвельта при жизни было много политических врагов, но все они после смерти отдали дань популярному президенту. Разумеется, у него были, как и у всех, свои недостатки, но человек он был из ряда вон выдающийся и для своей страны много потрудившийся и многого достигший своими исключительными качествами и дарованием.

Приложение

Что было сделано для спасения императора Николая II

Революция началась задолго до того дня, когда А.И. Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения государя. Случаев спасти государя, спасти трон, спасти Россию представлялось не мало за этот первый период скрытой революции, но мы не будем выходить из поставленных рамок и ограничимся в настоящем очерке исключительно возможностями освободить государя, представлявшимися с того момента, когда, распоряжением Временного правительства, он был лишен свободы.

Как теперь установлено, государь фактически был узником заговорщиков еще до подписания отречения. Когда царский поезд остановился на станции Псков, государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно своему желанию и усмотрению, и сама остановка в Пскове не была им намечена.

Генерал Радко-Дмитриев говорил впоследствии, что если бы государь, вместо того чтобы ожидать в своем вагоне думских делегатов из Петербурга, сошел бы на станции Псков и поехал в автомобиле по направлению расположения войск вверенной ему армии (всего в 6 верстах от Пскова), события приняли бы совершенно иной оборот. Несомненно, что прием государем господ Гучкова и Шульгина в штабе армии Радко-Дмитриева носил бы иной характер и имел бы совершенно иные последствия; но остается под вопросом: мог ли государь осуществить свой отъезд на автомобиле со станции Псков? Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на царском поезде, была причастна к революции.

Из Пскова государь отправился в Ставку и пробыл там несколько дней до возвращения в Царское Село. В Ставке впервые был поднят вопрос о спасении государя. Флигель-адъютант Мордвинов рассказывает в своих воспоминаниях, как генерал Вильямс, английский военный агент в Ставке, говорил, держа в руках телеграмму от Бьюкенена, о том, что английское правительство ручается за безопасный проезд царской семьи в Англию.

«Возвращались поздно от императрицы[1], – пишет Мордвинов в своих воспоминаниях. – Разговор коснулся предполагаемого отбытия государя из Ставки, и я вынес впечатление, что его величество предполагал уже тогда уехать за границу, но только не знал еще времени, когда будет возможно исполнить это намерение, не высказывая, впрочем, его определенно»[2].

Относительно плана об отъезде государя за границу было осведомлено и Временное правительство, как видно из телеграммы князя Львова генералу Алексееву, полученной в Ставке перед отбытием государя в Царское.

Мордвинов приводит текст этой телеграммы: «Временное правительство постановило предоставить бывшему императору беспрепятственный проезд для пребывания в Царском Селе и дальнейшего следования на Мурманск».

Заслуживает быть отмеченным, что одновременно с отправкой этой телеграммы, свидетельствующей как бы о содействии Временного правительства отъезду царской семьи за границу, то же Временное правительство приняло меры к заточению царской семьи.

Прибытие в Ставку членов Думы – Бубликова, Вершинина, Грибунина и Калинина – для сопутствия государю было началом негласного ареста над его особой.

Садясь в свой поезд, к которому был прицеплен вагон думских представителей, государь не подозревал, что он едет в Царское Село как пленник Временного правительства. Утверждают, будто члены Думы сообщили генералу Алексееву о настоящих своих замыслах лишь перед самым отходом царского поезда из Могилева.

По прибытии в Царское государь нашел уже императрицу под арестом и сам тотчас же оказался арестованным.

Арест произошел без всякого указа, простым решением Временного правительства.

На каком основании? На этот вопрос судебный следователь Соколов дает в своей замечательной книге «Судебное следствие об убийстве Российского императорского семейства» нижеследующие ответы князя Львова, Керенского и Милюкова, которых Соколов допрашивал в 1920 году, в Париже.

Князь Львов дал двоякое объяснение. Он сказал, что арест был в ту пору «психологически неизбежен для защиты государя против возможных эксцессов первого революционного порыва». Временное правительство было вынуждено произвести тщательное и беспристрастное следствие над всеми действиями государя и императрицы ввиду того, что общественное мнение считало их пагубными как с точки зрения внутренних, так и внешних интересов России в связи с войной с Германией.

Керенский привел более или менее те же аргументы, но облек их в более пространную форму. По его утверждению арест царской семьи вызван был крайним возбуждением против государя солдат тыла армии и рабочих Петербургского и Московского округов.

«…На съезде в Москве от меня требовали наказания царя. Отвечая от имени Временного правительства, я сказал, что лично никогда не соглашусь играть роль Марата. Я понимал, что сильная ненависть народных масс была направлена не столько против личности Николая II, сколько против идеи „царизма“».

Первая причина ареста заключалась, по утверждению этих лиц, в желании Временного правительства охранить государя и императрицу от угрожавшей им опасности, а вторая – в необходимости изоляции государя и императрицы, ввиду назначения высшей чрезвычайной комиссии для расследования действий их и лиц, их окружающих, ибо в то время русская интеллигенция и часть высшего офицерства были под впечатлением, что внешняя и внутренняя политика царя, и в особенности императрицы, клонилась к гибели России, с целью заключения отдельного мира и союза с Германией.

Невозможно, кажется, выдумать более лживую, фарисейскую формулу для объяснения бесстыдного издевательства над памятью государя и императрицы. Сами они – Керенский, князь Львов, Милюков и др. – сделали все, что могли, чтобы вызвать и бунт солдат тыла, и враждебные движения рабочих масс, и недовольство среди интеллигентных классов, а потом цеплялись за эти обстоятельства для ареста под предлогом охранения личности царя и государыни.

Милюков, тот, по крайней мере, не мудрствуя лукаво, отговорился запамятованием.

Вот текстуально его показание, данное Соколову: «У меня ничего не сохранилось в памяти по этому вопросу. Я не помню, как и когда состоялся арест государя и императрицы. Насколько я себе представляю, Временное правительство, по всей очевидности, санкционировало эту меру по предложению Керенского. У нас было тогда несколько секретных заседаний без всякой записи протоколов. В одном из таких заседаний, должно быть, и было принято решение арестовать государя и императрицу».

Пресловутая чрезвычайная комиссия, разумеется, ничего не могла найти, тем не менее арест не был снят, а еще отягчился ссылкой.

Задача вырвать царское семейство из когтей хищников была не легкая – как по замыслу, так и по выполнению. Война выбила из строя лучших людей, революция сбила с толку здравомыслящих патриотов, а нахлынувшая волна большевизма разметала то, что уцелело от революции. Приходилось работать в тяжелых условиях, располагая малыми средствами, действовать с величайшей осторожностью, тайно, под постоянной угрозой быть обнаруженным.

Попытки, однако, были сделаны, но все неудачные. Они исходили от отдельных лиц или групп и носили случайный характер.

Когда царская семья находилась в Тобольске, все попытки разбивались в Тюмени, где засел некто Соловьев, женатый на дочери Распутина и игравший в деле освобождения царских узников более нежели двусмысленную роль. Эта подозрительная личность выведена на чистую воду в книге судебного следователя Соколова. К сожалению, молодые, отважные офицеры, добиравшиеся с громадными трудностями до Тюмени, не отдавали себе отчета, с кем они имели дело в лице Соловьева, и не один из них попал в сети этого агента большевиков.

Об этом читатели найдут прискорбную страницу в книге Соколова.

На самом деле, при создавшемся положении вещей, освобождение царской семьи не могло иметь места иначе, как при вмешательстве и содействии иностранных держав.

Как отнеслись наши друзья и недруги к этому вопросу? По этому предмету у Соколова имеются ценные указания.

В то время как благодаря большевикам германское правительство укрепилось в Москве, некоторыми русскими монархистами предприняты были шаги к освобождению царской семьи через посредство графа Мирбаха, германского представителя при большевиках.

Вот показание А.В. Кривошеина, который, вместе с сенатором Нейдгартом, явился к германскому послу в Москве в начале мая 1919 года и вручил ему письмо бывшего гофмаршала графа Бенкендорфа:

«Граф Мирбах принял нас холодно и сказал приблизительно следующее: „Все, что теперь происходит в России, весьма естественно и является неизбежным последствием победы Германии. История повторяется – горе побежденным. Если бы победа была на стороне союзников, положение Германии было бы, без сомнения, гораздо хуже того, в котором находится Россия в настоящий момент. В сущности говоря, участь царя зависит исключительно от русского народа. Мы же можем только озаботиться о судьбе принцесс германской крови“».

Графу Мирбаху так и не пришлось распознать, на чьей стороне оказалась победа. Он погиб от руки одного из революционных представителей того самого «народа», коему с таким хладнокровием вверял судьбу государя.

Графа Мирбаха уже не было в живых, когда 17 июля 1918 года в Москве было получено известие об убийстве царской семьи. Как известно, большевики скрыли тогда, что убили всех. Они огласили только известие об убийстве государя.

Телеграмма Белобородова, которую судебному следователю Соколову удалось разыскать в Екатеринбурге (в книге приводится ее факсимиле), гласит нижеследующее:

«Москва. Кремль. Горбунову, секретарю Совета Народных Комиссаров. С обратной передачей.

(Текст шифром). Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации.

(Подпись Белобородов)».

Три года спустя, в сентябре 1921 года, судебный следователь Соколов, добиваясь ответа, что было предпринято со стороны Германии для освобождения царского семейства, получил из германского Министерства иностранных дел копию с секретной телеграфной переписки по этому предмету, относящейся к этому периоду.

Соколов приводит некоторые из этих телеграмм:

1. «Германская Миссия в Москве германскому Министерству иностранных дел. 19 июля 1918 г.

Надлежит ли сделать еще раз категорическое представление относительно обеспечения безопасности императрицы, как германской принцессы. Распространить те же представления по отношению к цесаревичу было бы опасно, так как большевики, по всей вероятности, осведомлены о том, что монархисты намереваются выставить его на первый план. Опасения большевиков касательно германской контрреволюции усилились после заявления генерала Краснова».

2. «Германская Миссия в Москве германскому Министерству иностранных дел. 20 июля 1918 г.

Вчера я сказал Радеку и Воровскому, что весь мир строго осудит убийство царя и что германский посол считает долгом предостеречь их самым категорическим образом в случае, если они намереваются продолжать покушения такого рода. Воровский ответил, что царь был расстрелян, ибо в противном случае чехо-словаки завладели бы им, а Радек высказал, как личное мнение, что так как мы питаем особый интерес к принцессам германской крови, то можно было бы дать им свободный пропуск для выезда из России. Быть может, возможно освободить императрицу и цесаревича во имя человеколюбия, в виде компенсации в вопросе о батальоне».

(Вопрос о водворении в Москве германских батальонов был поднят германским правительством после нападения, произведенного в здании германского посольства, жертвою которого пал граф Мирбах. Большевики всячески противились осуществлению этого намерения германского правительства. В данном случае представлялась возможность ликвидировать это дело компромиссом.)

3. «Германское Министерство иностранных дел поверенному в делах в Москве 20 июля 1918 г.

Мы согласны сделать представления в пользу членов императорского семейства. (Подпись Буш)».

4. «Германская Миссия в Москве германскому Министерству иностранных дел. 28 июля 1918 г.

Я сделал должное представление в пользу царицы и принцесс германской крови, поставив при этом на вид, какое впечатление произвело на общественное мнение известие об убийстве царя. Чичерин выслушал меня молча. (Подпись Ритцлер)».

Что показывают эти документы? Во-первых, что германское правительство так и не предприняло ничего для освобождения государя, во-вторых, что защита «принцесс германской крови» ограничилась лишь платоническими выступлениями, а в-третьих, что большевики не только лгали немцам, но еще и издевались над ними, допуская возможность каких-то компромиссов для освобождения «принцесс германской крови», которые в то время уже были ими убиты и сожжены.

Был момент, когда германское правительство могло добиться, чего хотело, от большевиков, – это было во время заключения Брест-Литовского договора, но тогда вопрос об участи государя и царского семейства даже не поднимался.

Что же было сделано нашими союзниками для освобождения царской семьи?

В Англии было два совершенно противоположных течения. Одно, во главе которого позволительно считать короля Георга, протянувшего руку союзному монарху и своему двоюродному брату в момент, когда злыми происками он был доведен до отречения; а другое, – руководимое Ллойд Джорджем, – стремилось как можно скорее отвернуться от государя и проявило по отношению к участи царской семьи полнейшее равнодушие, чтобы не сказать более.

Узнав об отречении государя, король Георг послал ему телеграмму следующего содержания:

«События минувшей недели меня глубоко потрясли. Я непрестанно думаю о тебе. Остаюсь навеки твоим верным и преданным другом, каким, ты знаешь, всегда был».

Государя уже не было в Ставке, когда пришла эта телеграмма, и потому она вернулась в английское посольство. Последнее отправило ее в Министерство иностранных дел со следующей пометкой:

«Так как эта телеграмма, вследствие запоздалого поступления в главную квартиру, не могла быть вручена, сэр Джордж Бьюкенен был бы весьма признателен за дальнейшее направление ее по принадлежности. Петроград, 24 марта 1917 г.»

Милюков, бывший тогда министром иностранных дел, однако, не дал ходу этой телеграмме. Переговорив с сэром Джорджем Бьюкененом, он решил утаить от государя столь сердечное и участливое обращение к нему английского короля. На телеграмме рукою Милюкова сделана приписка карандашом: «По моей просьбе Бьюкенен отменил. П. Милюков».[3]

Вот как сам Милюков передает инцидент с письмом короля Георга в своем показании судебному следователю Соколову:

«В первые дни революции, когда власть была уже организована в форме Временного правительства, мы получили телеграмму от английского короля Георга на имя Николая II, который только что перед тем отрекся от престола. В этой телеграмме король высказывал царю свои личные чувства. В ней не было никакого предложения касательно дальнейшей участи царя. Это была просто телеграмма учтивости (во французском тексте «Telegramme de politesse»). Мне, как министру иностранных дел, была вручена эта телеграмма; она была адресована на имя государя императора, но так как государь уже не был больше императором, то я вернул ее английскому послу Бьюкенену».

Вот и все. Показание Милюкова расходится с тем, что, по поводу этой телеграммы, говорит сэр Джордж Бьюкенен в своих воспоминаниях[4]:

«Единственная телеграмма, которую король послал государю императору после отречения, была направлена в Ставку через посредство генерала Ханбюри Вильямса, нашего военного агента. В ней ни слова не было сказано касательно прибытия государя в Англию. Так как государь уже уехал в Царское, когда пришла эта телеграмма, генерал Вильямс препроводил ее ко мне с просьбой передать его величеству. Государь был в это время в плену в своем дворце, и как я, так и мои коллеги были поставлены в невозможность входить с ним в какие-либо сношения. Поэтому единственный открытый для меня путь был через Милюкова. Я просил его немедленно передать телеграмму его величеству. Посоветовавшись с князем Львовым, Милюков на это согласился, но на следующий день (25 марта) он объявил мне, что, к крайнему его сожалению, не мог исполнить данного мне обещания. Крайние, сказал он, настроены в высшей степени противно тому, чтобы император покинул Россию, а правительство наше опасается, что слова короля будут неверно истолкованы и послужат аргументом для задержания царя. Я возражал Милюкову, утверждая, что телеграмма короля не заключает в себе никакого политического намерения. Совершенно понятно, что король желал, чтобы государю было известно, что король думает о нем и что несчастие, постигшее государя, ни в каком случае не изменяет чувств и любви короля. Милюков ответил, что лично он это вполне понимает, но так как другие могут дать иное толкование, лучше не передавать телеграммы в данный момент.

Позднее я был уведомлен не предпринимать дальнейших шагов по этому предмету…»

Так государь и не получил телеграммы английского короля. Ее все читали, за исключением того, кому она была адресована.

В Европе почти одновременно узнали об отречении государя, об образовании Временного правительства и об аресте царского семейства в Царскосельском дворце. Как громом поразила эта катастрофа русских людей, пребывавших за границей. Большинство вначале не отдавало себе ясного отчета о том, что творится на родине. Известия из России после переворота стали скудными и противоречивыми, но по содержанию они были столь тревожные, что людям, не утратившим здравого смысла, нельзя было, без жгучей боли в сердце, взирать на начавшийся развал России. Естественно, все волновались за участь царской семьи и своих близких.

Относительно государя сведения были сбивчивые. Говорили, будто он выразил желание поселиться в Крыму и что царское семейство переедет в Ливадию как только великие княжны оправятся от кори. Затем о Ливадии не было больше и речи, а сообщалось, что царское семейство едет в Англию и что английское правительство посылает с этой целью крейсер в Белое море. Между тем время шло, революционное движение разгоралось, а царское семейство продолжало пребывать в заточении в Царском Селе. Стали ходить слухи, что обращение с государем далеко не удовлетворительное. С самим фактом ареста русские люди за границей не могли примириться и потому неоднократно обращались к союзным правительствам с просьбами об обеспечении неприкосновенности царя и императорского семейства.

Но когда стало известно в Европе, что государь, императрица и царские дети были отправлены правительством Керенскаго в ссылку, в Сибирь, беспокойство за них и возмущение перед гнусной расправой новых правителей России достигли крайних пределов. Вместе с тем и участились выступления русских людей перед союзными и нейтральными правительствами об оказании содействия для освобождения царской семьи из плена революционных заправил.

Опасения соотечественников не разделялись, однако, представителями Временного правительства за границей, как это видно теперь из раскрывающихся перед нами документов.

Для примера приводим текст телеграммы бывшего императорского посла в Париже господина Извольского, оставшегося в той же должности на службе революционного правительства. Телеграмма эта была послана в Петроград Милюкову 19 марта (1 апреля) 1917 г.: «Косвенными путями я узнал, что здесь есть несколько лиц, которые стараются побудить французское правительство обратиться в Петроград с дружественными представлениями о необходимости охраны бывшего императора и его семьи от угрожающей им, будто бы, прямой опасности. Я счел своим долгом в частной беседе с господином Камбоном предостеречь его от подобного шага. При настоящем составе Временного правительства, сказал я, подобные опасения являются совершенно неосновательными и могли бы иметь место только в случае победы радикальных элементов, и поэтому подобные представления могли бы показаться у нас не только ненужными, но даже оскорбительными»[5].

Вот что другой посол Временного правительства господин Неклюдов сам рассказывает в своих «Воспоминаниях» по этому предмету[6]:

«В конце апреля 1917 года я получил от г. Милюкова, министра иностранных дел Временного правительства, телеграмму о моем назначении послом в Мадрид. Я давно был знаком с Милюковым; три или четыре раза до революции он проезжал через Стокгольм, мы подолгу с ним разговаривали, и наша беседа привела нас к полному единству взглядов на многие вопросы нашей внутренней и внешней политики…»

Господин Неклюдов, как известно, состоял в то время императорским посланником в Стокгольме.

Вот как он дальше передает свой разговор с королем испанским Альфонсом XIII после вручения ему верительных грамот:

«Король сошел с трона и, подойдя ко мне, сказал:

– В вашей речи вы были столь любезны упомянуть о помощи, которую мы имели возможность оказать вашим пленным во время войны. Позвольте мне выразить живейшее участие к другим русским пленным – я разумею его величество государя императора Николая II и его семейство. Я вас прошу передать вашему правительству мою горячую просьбу об их освобождении.

Слова короля меня глубоко тронули.

– Ваше величество, – ответил я, – разрешите мне говорить совершенно откровенно.

– Не только я вам это разрешаю, милостивый государь, но я именно этого и желаю, – сказал король.

– Вы видите перед собою, ваше величество, верного слугу русского народа, нового порядка вещей в России, но вместе с тем в силу традиций, в силу моего прошлого лицо, которое было моим государем, есть и останется для меня священным, не говоря уже о чувствах личной привязанности и симпатии, каковые я питаю к государю. Если что-либо на свете может быть сделано для спасения царя и царской семьи, ваше величество может быть вполне уверено, что я готов пренебречь моими интересами, карьерой и, пожалуй, еще большим… Таким образом, я не замедлю передать моему правительству о милостивых словах вашего величества, но прошу принять во внимание следующее: мне положительно известно, что Временное правительство только и мечтает о том, чтобы разрешить государю императору выехать за границу. Если оно этого не делает, то только из-за крайних элементов. Мое официальное вмешательство, идущее из-за границы, несомненно, раздражит эти крайние элементы, и агитация, которая будет вызвана этим выступлением, скорее может повредить несчастным тобольским изгнанникам.

Король с минуту оставался в раздумье, затем произнес:

– Разъясните мне, пожалуйста, кто, собственно говоря, стоит в данный момент во главе русского правительства?

– Ваше величество, я только что вручил мои верительные грамоты. Они подписаны князем Львовым, председателем Совета министров и контрассигнованы министром иностранных дел.

– Значит, – сказал король, – князь Львов во главе правительства. Мне говорили, что он – честный человек. В таком случае, пожалуйста, напишите от меня князю Львову и сообщите ему, как я заинтересован в судьбе императора Николая II и его семейства и что я был бы крайне счастлив, если бы мог знать, что они находятся в полной безопасности.

– Завтра же, ваше величество, я напишу князю Львову частное письмо по этому предмету.

– Да, да, – сказал король, – непременно, я вас об этом прошу…

Слова короля и выражения лица дышали искренностью и благородством. Я тотчас же подпал под его чары»[7].

От представителей Временного правительства за границей перейдем теперь к центральному ведомству. Как относились к судьбе царской семьи главари Временного правительства – господа Милюков, Керенский и князь Львов?

Судебный следователь Соколов допрашивал их по этому предмету и дает в высшей степени ценные указания.

Показание Милюкова: «…Я хорошо припоминаю – как только революционная власть приняла форму Временного правительства, поднят был вопрос об участи царя и его семейства. Тогда признавалось нужным, чтобы царская семья покинула Россию. Категорически утверждаю, что таково было желание Временного правительства и что мы имели в виду отъезд царя в Англию. В качестве министра иностранных дел я счел моим долгом вступить по этому вопросу в переговоры с Бьюкененом. Вследствие нашего разговора Бьюкенен снесся со своим правительством. Английское правительство выразило согласие, и Бьюкенен, передавая мне ответ, сообщил, что будет послан с этой целью английский крейсер и предоставлен в распоряжение царской семьи. Но дело затягивалось со стороны Англии. Снова я заговорил с Бьюкененом. Тогда он заявил мне, что английское правительство не настаивает больше на отъезде императорского семейства в Англию… Я не знаю, имел ли Бьюкенен разговоры по этому предмету с моим преемником Терещенко, так как тогда я уже не находился больше в составе правительства».

Показание Керенского: «Временное правительство сделало попытку осведомиться перед английским правительством относительно возможности перевода царского семейства в Англию. Министр иностранных дел вел по этому предмету переговоры с Бьюкененом. Сначала это был Милюков, а позднее Терещенко. Последнему английский посол дал нижеследующий ответ, каковой был тотчас же передан князю Львову и мне:

„Английское правительство не находит возможным оказать гостеприимство бывшему царю впредь до окончания военных действий".

Этот ответ был рассмотрен Временным правительством в одном из секретных заседаний, каковые велись без записи протоколов».

Показание князя Львова: «Утверждаю, что между членами Временного правительства шла речь об отъезде царского семейства за границу. Ввиду внутреннего положения отъезд признавался желательным. Говорили об Англии и Дании. Вопрос не был поставлен на разрешение Временного правительства, но, кажется, министр иностранных дел изучал этот проект. Насколько мне помнится, инициатива исходила от одного из великих князей, в частности от Николая Михайловича или Михаила Александровича. Не знаю, почему ничего из этого не вышло».

Наше исследование представлялось бы далеко неполным, если бы мы обошли молчанием то, что говорит по этому вопросу бывший английский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен в своих «Воспоминаниях».

Читатель потрудится сличить приведенные уже нами показания господ Милюкова, Керенского и князя Львова с настоящим заявлением Бьюкенена[8].

«…21 марта, когда государь был еще в Ставке, я спросил Милюкова: правда ли, как утверждают газеты, что его величество находится под арестом. Милюков ответил мне, что это не совсем точно. Император был лишен свободы – красивое смягчение выражения – и доставлен в Царское под конвоем генерала Алексеева. Я тогда же напомнил Милюкову, что государь – близкий родственник короля и его интимный друг. При этом я прибавил, что мне было бы приятно получить уверение, что все меры предосторожности приняты для обеспечения безопасности царя. Милюков дал мне это уверение. Только он не сочувствовал, – как сказал мне, – отъезду царского семейства в Крым, как это было желательно его величеству. Милюков предпочитал, чтобы государь оставался в Царском до того времени, когда царские дети достаточно оправятся от кори, чтобы всем вместе отправиться в Англию. Милюков затем спросил меня, не делаем ли мы какие приготовления для приема царского семейства? На мой отрицательный ответ он заявил, что было бы крайне желательно, чтобы государь покинул Россию как можно скорее. Он был бы признателен английскому правительству, если бы оно предложило государю гостеприимство в Англии при непременном условии, однако, не покидать территории Англии до окончания войны. Я тотчас же по телеграфу запросил инструкции у министра иностранных дел. 23 марта я известил Милюкова, что король и правительство его величества будут счастливы исполнить просьбу Временного правительства дать государю и его семейству приют в Англии в надежде, что их величества им воспользуются в продолжение войны. В случае если это предложение будет принято, русское правительство, прибавил я, должно будет отпустить нужные суммы на содержание.

Милюков уверил меня, что на этот предмет Временным правительством будут отпущены крупные средства, но вместе с тем просил, чтобы факт, что это сделано по почину его правительства, не предавался гласности.

Я затем выразил надежду, что Временное правительство сделает все возможное, дабы ускорить отъезд их величеств в порт Романов. „Мы полагаемся, – сказал я, – на Временное правительство и рассчитываем, что им будут приняты все надлежащие меры для безопасности". Я предупредил Милюкова, что если случится какая беда с царской семьей, Временное правительство будет дискредитировано в глазах цивилизованного мира.

26 марта Милюков сказал мне, что они еще не говорили с государем по предмету предполагаемого путешествия, так как прежде всего им желательно побороть оппозицию Советов в этом вопросе. Кроме того, их величества во всяком случае не могут выехать прежде, нежели поправятся царские дети от кори.

Неоднократно получал я заверения, что нет никаких оснований опасаться за государя. Больше мы ничего не могли сделать.

Мы предложили государю убежище согласно просьбе Временного правительства, но так как оппозиция Советов, которую правительство тщетно пыталось одолеть, только возрастала, Временное правительство не решилось принять на себя ответственность за отъезд государя и потому отступило от своего первоначального плана.

Мы, англичане, должны были тоже считаться с нашими «экстремистами», и потому нам невозможно было принять на себя почин в таком деле, не рискуя быть заподозренными в дальнейших помыслах.

Тем более что было бесполезно настаивать на том, чтобы император ехал в Англию, так как рабочие угрожали разобрать рельсы перед императорским поездом. Мы, англичане, не могли предпринять никаких шагов для защиты царя во время следования его поезда в порт Романов. Эта обязанность лежала на Временном правительстве. Но так как оно не было больше хозяином в своем доме, то план этот, с течением времени, был оставлен».

Сэр Джордж Бьюкенен, прежде, нежели выпустить в свет свои мемуары на английском языке, поместил во французском ежемесячнике «Revue de Paris» (от 15 марта 1923 года) некоторые выдержки из своих воспоминаний. Среди этих выдержек находилось и только что приведенное нами заявление английского посла. Милюков написал опровержение, которое, должно быть, не понравилось Бьюкенену, и он счел нужным дополнить эту главу своих воспоминаний следующими словами:

«Подтверждая все мною здесь сказанное, считаю долгом отметить, что я не сомневаюсь в добропорядочности Временного правительства и никаких намеков на то, будто оно преграждало путь к отъезду государя, не делал. Напротив того, я старался показать, что почин в этом деле принадлежит Временному правительству. Оно просило нас предложить государю и его семейству убежище в Англии. Мы, со своей стороны, тотчас же удовлетворили просьбу Временного правительства и вместе с тем торопили его, дабы все необходимые приготовления к путешествию в порт Романов были приведены в исполнение.

Больше этого мы ничего не могли сделать. Наше предложение оставалось открытым, и никогда не было нами взято обратно. Если Временное правительство его не использовало, то это потому, что оно не было в состоянии противостоять оппозиции Советов. Временное правительство не было, как я уже сказал и еще раз повторяю, хозяином в своем доме».

Как видно, расхождение в изложении обстоятельств дела крайне существенное. Согласно показаниям Милюкова и Керенского ясно, что английское правительство помешало осуществлению плана отъезда царской семьи (в частности в Англию), тогда как Бьюкенен говорит совершенно обратное. Иными словами, каждая сторона старается оправдаться, взваливая вину друг на друга. Никакого суда еще нет и обвинительный акт еще не составлен, а обвиняемые уже спешат занять место на скамье подсудимых, и каждый хочет нас уверить, что он невиновен.

Суд истории – суд Божий. От него не уйдешь, как ни вертись. Правда в конце концов выйдет наружу.

Коснувшись в этом беглом очерке самой черной страницы истории наших дней, приходится, с болью в сердце, признать, что весь мир выказал невероятное равнодушие к судьбе Российской царской семьи.

Благоприятные моменты для спасения, несомненно, были, но никто ими не воспользовался. Теперь это виднее, нежели в то время, но все же ничто не извиняет тех, кто могли и должны были озаботиться о безопасности государя и ничего, в самом деле, не сделали.

Прежде всего, Временному правительству не следовало держать царскую семью под арестом в непосредственной близости к Петербургу, этому центру созданной им революции.

Во-вторых, союзные правительства в самые первые дни царскосельского пленения легко могли настоять перед Временным правительством на переезде царского семейства в одно из ближайших нейтральных государств – Швецию, Норвегию или Данию – для дальнейшего следования в одну из союзных стран, согласно желанию государя.

Даже когда Керенский, под предлогом безопасности, задумал переезд в Тобольск – и тогда можно было спасти государя, изменив в пути маршрут царского поезда и направив его на Мурманск.

Ничего, ничего подобного не было сделано. Месяцы проходили за месяцами, между тем как там, в далекой Сибири, государь был брошен на произвол судьбы. Союзные правительства оставались глухи ко всем призывам, к ним обращенным. Перед нами пачка писем к государственным деятелям по этому предмету, на которые даже не последовало ответа. Все были поглощены тогда своими делами и предпочли закрыть глаза на медленную героическую смерть того, кому больше всего были обязаны счастливым исходом войны.

Примечания

1

Императрица Мария Федоровна, приехав на свидание с сыном в Ставку, пребывала в своем поезде на станции Могилев. Государь ездил к ней каждый день обедать.

2

«Русская Летопись». Книга 5. С. 143.

3

Сторожев. «Дипломатия и революция».

4

«Му mission to Russia». V. II. Р. 103.

5

Профессор Сторожей. «Дипломатия и революция». Nachri-chenblatt fiber Ostfragen № 42 от 3 июля 1921 года.

6

Воспоминания Неклюдова напечатаны в Лондоне по-английски (С. 192).

7

Diplomatic Reminiscenses – before and during the world’s war. – 1911–1917 by A. Nekludow. – London. John Murray. Albermale str. W.

8

«Му mission to Russia». Т. II. С. 104.

Content

Петр Боткин
Картинки дипломатической жизни. Воспоминания сотрудника миссии Российской империи в Вашингтоне, Брюсселе и Лондоне

Вместо предисловия

Центральное ведомство

Серенький человек

Ангел смерти

Местничество

Дипломатические права и преимущества

Гостеприимство

Закон Линча

Оклаваха, или Поездка во Флориду

Борисов

Теодор Рузвельт

Приложение Что было сделано для спасения императора Николая II

Примечания