Александр Тамоников

Крик болотной птицы

Глава 1

Собеседников было трое: полковник Грошев, майор Захаров и старший лейтенант Тузовский. Полковник и майор представляли разведку армии, Тузовский был летчиком. Разговор был серьезный. Грошев и Захаров вели себя сдержанно, Тузовский был возбужден и раздражен.

— Сколько можно спрашивать об одном и том же! — Тузовский энергично и со злостью потер лоб. — Говорю же, я все видел собственными глазами! Три раза на предельно низкой высоте пролетел над этим местом! Тут даже слепой — и то все увидел бы! А я все-таки не слепой! Я — летчик! — И Тузовский раздраженно махнул рукой.

— Да ты не сердись, — вздохнул Захаров. — Дело-то серьезное. Еще какое серьезное! Тут, понимаешь, ошибиться нельзя. Ошибемся — останемся в дураках. Да если бы только в одном этом было дело. — Захаров еще раз вздохнул. — Но ведь там — люди! Много людей! Наши пленные солдаты, партизаны, попавшие в плен… Наверно, есть и гражданские. Пропадут, если мы им не поможем. Убьют их фашисты. Поэтому все надо знать точно.

— Расскажи все еще раз, — сказал Грошев. — Со всеми подробностями, не упуская никаких мелочей. Сам понимаешь — в разведке мелочей не бывает. А ты летал в разведку. Ну, мы тебя слушаем.

— Ох! — вздохнул Тузовский. — Но зачем же в третий раз повторять одно и то же? Ведь и без того все, что видел, рассказал…

— Ну а вдруг что-нибудь да упустил? — сказал Захаров. — Сам того не желая… Тут ведь дело такое… В общем, успокойся, выдохни и рассказывай. А мы, если понадобится, будем задавать уточняющие вопросы. Понятно тебе или непонятно?

— Понятно. — Тузовский еще раз потер лоб. — Оно, если вдуматься, то и впрямь… Мог что-то упустить. Ведь кутерьма — не приведи и помилуй. Я лечу, по мне стреляют. Да и видимость не ахти.

— Ну, вот видишь! — ободряюще усмехнулся Захаров. — Так что ты, авиация, не ерепенься. Ну, мы тебя слушаем. Мы тебя очень внимательно слушаем.

— Значит, так, — начал Тузовский. — Позавчера утром я получил задание слетать на разведку в город Астаповичи. Далеконько, конечно, но приказ есть приказ. А что, спрашиваю, разведывать? Отвечают: доберешься до Астаповичей, покружишь и выведаешь, есть ли там концлагерь. По предварительным данным вроде как есть, но нужно уточнить. Сверху оно все видно. Ну и вот: разведаешь, уточнишь координаты того лагеря и назад. Понятен приказ? Так точно, отвечаю. Ну, тогда готовься и вылетай. И чем быстрее, тем лучше. Дело долгое, потому что те Астаповичи далековато, почти у самой границы, так что нужно успеть засветло. Что ж? Поднимаю по тревоге свой экипаж — второго пилота и штурмана, седлаем мы свою «пешку»… Точнее сказать, Пе-2, самолет для дальней разведки. Вылетаем.

— Добрались без происшествий? — уточнил полковник Грошев.

— Можно сказать и так, — кивнул Тузовский. — Коль живыми и целыми, то, значит, без происшествий. Подлетаем к цели, к этим самым Астаповичам. А видимость — рыдать хочется! Сплошная мгла, серость, туман… Весна, понятное дело. У штурмана в руках фотоаппарат, да разве с такой высоты что-нибудь сфотографируешь? Штурман кричит мне: спускайся ниже! Да я и сам понимаю, что надо ниже… Ладно, спускаюсь. А только толку от того никакого. Ничего не видать! Еще ниже, кричит штурман. Ладно, ниже так ниже. Летим, едва не задевая крыши тех Астаповичей. Туда-обратно, туда-обратно… Город-то небольшой. Как говорится, не разгонишься. Штурман то и дело щелкает фотоаппаратом, а мы со вторым пилотом вглядываемся в эту окаянную муть.

— И что же вы увидели? — спросил полковник Грошев.

— Увидели… — Тузовский покрутил головой. — В четыре глаза — отчего бы и не увидеть? Тем более что летали мы низехонько. По крышам, можно сказать, ходили. Есть там лагерь, точно вам говорю. На западной окраине города. Народу там много. Стоят, сидят, лежат прямо на земле, несмотря на то что ранняя весна… Зачем бы они там лежали, если это не лагерь?

— А что, никаких строений вы не видели? — уточнил Захаров.

— Видели и строения, — ответил Тузовский. — Какие-то длинные здания вроде бараков. Или, может, заводские цеха. Но отчего-то люди сидели и лежали на голой земле… Не знаю почему. Лагерь это, точно вам говорю. Иначе для чего там такое количество людей? Да вы спросите у моего второго пилота и штурмана!

— Уже спрашивали, — сказал полковник Грошев.

— И что же?

— Они говорят то же самое.

— Ну, вот видите. — Тузовский помолчал и спросил: — А что же фотографии? Получилось что-нибудь?

— Кое-что можно разглядеть и на фотографиях, — ответил Грошев. — Не слишком подробно, но можно.

— И что же на них? — спросил Тузовский.

— То же самое, что вы рассказываете, — скупо ответил полковник.

— Ну, вот видите, — выдохнул Тузовский. — Лагерь это.

— Рассказывайте дальше, — велел полковник.

— А что дальше? — развел руками летчик. — Дальше по нам начали стрелять. Ну а как не стрелять, если мы туда-сюда, туда-сюда… Пришлось уходить. Стрельнули они пару раз по нам вдогонку, да на этом и все. Не попали… И погони тоже не было. С тем и вернулись. Аккурат успели к сумеркам.

Наступило короткое молчание. Каждый думал о своем: и полковник Грошев, и майор Захаров, и летчик Тузовский. О своем и одновременно об одном и том же. Они думали о концлагере в далеком отсюда городишке Астаповичи. И о людях, которые томятся в лагере. Сейчас не важно было, кто именно эти люди: военнопленные, партизаны, совсем невиновные гражданские лица. Все это были советские люди. И они сейчас находились в беде. Вот о чем, всяк по-своему, размышляли и полковник Грошев, и майор Захаров, и летчик Тузовский.

— Лагерь это, — в который уже раз повторил Тузовский. — Концлагерь…

— Хорошо, ступайте, — сказал полковник летчику. — Благодарю за службу.

Тузовский хотел ответить по-военному, но почему-то не ответил, лишь скривился, махнул рукой и пошел к выходу.

— Итак, что мы имеем? — спросил полковник Грошев, когда за летчиком закрылась дверь. — А имеем мы вот что. Весна, сорок третий год. Белоруссия. Городок Астаповичи. Оно вроде бы не так и далеко, а только топать нам еще до того городка и топать. И это плохо, потому что в тех Астаповичах — фашистский концлагерь.

— А в том концлагере люди, — продолжил майор Захаров, — которым надо как-то помочь. Иначе… — Майор не договорил и вздохнул: — И сомнений, что там есть лагерь — никаких.

— Какие уж тут сомнения. — Полковник Грошев поморщился, будто у него внезапно разболелся зуб. — И партизаны говорят об этом, и подпольщики, и наша разведка. Концлагерь… Вроде бы располагается на территории бывшего завода. До войны там выпускали всякие сеялки-веялки. В общем, мирные машины сельскохозяйственного назначения. А теперь… — Полковник опять поморщился.

— Помочь надо людям, — сказал Захаров. — Спасти. Да вот только как? Что говорят местные партизаны?

— Силенок у них маловато, — ответил полковник. — Не возьмут они лагерь приступом, тут и говорить не о чем. Только людей зря положат. И армейский десант туда не высадишь. На каждый концлагерь десанта не напасешься. И бомбить нельзя… Все-таки там наши люди. Да и посбивают к чертовой матери наши бомбардировщики, пока они туда доберутся.

— Ну, так разведчики на самолете добрались, — возразил Захаров. — И благополучно вернулись.

— Так то — разведка, — в свою очередь, возразил Грошев. — Один единственный самолет. А тут целая армада. Да и повезло нашим разведчикам, что и говорить. Ведь и их могли запросто сбить.

— Да уж, — вздохнул Захаров, помолчал и спросил: — Ну и что будем делать? Начальство нас ждет с конкретными предложениями.

В ответ полковник лишь пожал плечами. Он размышлял. Размышлял он довольно-таки долго, а затем с улыбкой взглянул на Захарова.

— Коль полковник Грошев улыбается, — сказал Захаров, — значит, он придумал что-то стоящее. Верная примета! Народ так и говорит…

— Что, и вправду говорит? — не поверил полковник.

— А то! Самому приходилось слышать. И притом неоднократно. Ну, так порадуйте меня гениальными откровениями!

— Да какие там гениальные откровения! — отмахнулся Грошев. — Так, мыслишка… С недавних пор образовалась у нас одна дюже интересная служба. Называется — Смерш. Вроде как «смерть шпионам». Слышал о такой?

— Краем уха, — кивнул Захаров. — Хотя кто они и где находятся — того я не ведаю. Поговаривают, службу учредили совсем недавно.

— Да, — кивнул Грошев. — Что-то около месяца назад. Ну а кто они и где находятся — это мы выясним. Мы же с тобой разведка, не так ли?

— Так-то оно так, — не слишком уверенно согласился Захаров. — Да вот только… Они же вроде, этот самый Смерш, если судить по их названию, должны ловить всяких шпионов. А тут концлагерь. Пленные…

— А в концлагере, по слухам, имеется школа диверсантов, — сказал Грошев. — Во всяком случае, так нам сообщили тамошние партизаны. Да и подпольщики тоже…

— Впервые о такой слышу! — удивленно произнес Захаров.

— А вот я — слышал о том из нескольких источников, — назидательно произнес полковник. — И скорее всего, так оно и есть. Школа диверсантов… И вот скажи ты мне, какая такая принципиальная разница между шпионами и диверсантами? Не вижу особой разницы.

— Школа диверсантов, — продолжал удивляться Захаров. — Надо же… И кто же они, эти диверсанты? Где их немцы находят?

— В лагере и находят, — ответил Грошев. — Где же еще? Из числа тех же узников. Или может, ты думаешь, что не найдутся желающие?

— Нет, не думаю, — вздохнул Захаров. — Отыщутся…

— Вот то-то и оно, — сказал полковник. — Отыщутся… И в скором будущем появятся в наших тылах. Думаю, для того Смерш и создан, чтобы их обезвреживать. Вот мы и подкинем им работенку.

— Значит, так начальству мы и скажем? — в раздумье произнес Захаров.

— Так и скажем, — подтвердил полковник Грошев. — Мы — свое дело сделали. Установили, что в белорусском городке Астаповичи есть концлагерь и при нем — диверсионная школа. А все прочее — дело не наше. А, допустим, того же Смерша. — Полковник помолчал и усмехнулся: — Хм, Смерш… Интересно знать, что там за люди, в том Смерше? Что знают, что умеют, чем располагают?..

Глава 2

В тот день у смершевцев были занятия по стрельбе. Хотя что значит занятия по стрельбе? Стрелять умел каждый смершевец. В Смерше новичков не было, народ здесь был обученный, опытный и обстрелянный. У каждого смершевца была за плечами война, почти два полных года самой страшной войны, страшнее которой человечество еще не знало. Все они не раз сталкивались со смертью, ощущали на себе ее дыхание и прикосновение — и остались в живых. А разве можно было остаться в живых на войне, если не умеешь стрелять?

Но приказ есть приказ. Велено было заниматься огневой подготовкой, смершевцы ею и занимались. И старались делать это с выдумкой. Например, стреляли по целям сразу с обеих рук. В одной руке пистолет, и в другой тоже — и пли! Стрелять из двух пистолетов сразу — намного труднее, чем из одного. Это подтвердит любой, кто хотя бы единожды держал в руках оружие.

Или — стрельба на звук с завязанными глазами. Это упражнение еще сложнее, чем стрельба с обеих рук. Там ты хоть видишь, куда стреляешь. А здесь — не видишь. Здесь у тебя завязаны глаза, а в руке — пистолет. Мишенью же служит пустая банка из-под тушенки, к которой привязана длинная веревка. Один боец тащит эту банку по земле за веревку, банка, понятное дело, гремит и дребезжит, а стрелок с завязанными глазами старается в эту банку попасть, ориентируясь исключительно на звук. Сложная задача, но вместе с тем почетная, потому что попробуй-ка попади в ту банку!

Конечно, смершевцы не знали, пригодится ли когда-нибудь им такое умение. Но уметь стрелять на войне из любого положения и в любой ситуации — дело не лишнее. Авось да пригодится. Война, если разобраться, соткана из неожиданностей. Порой может возникнуть такая ситуация, что ни в каких учебниках, даже самых мудрых, о том не говорится ни слова. И тут уж надо полагаться только на себя и на свое умение стрелять.

По сути, это касалось любого бойца, а тем более смершевцев. Потому что Смерш — это… Впрочем, покамест смершевцы и сами еще толком не знали, что такое Смерш. Подразделение с таким громким названием было создано совсем недавно, буквально месяц назад, а за такое время поди разберись, что оно такое — Смерш. Но тем не менее все новоявленные бойцы Смерша подспудно понимали, что это дело нешуточное. Возможно даже, что оно гораздо труднее, чем отражение вражеской атаки на фронте. Там-то все понятно. Вот — ты и твои боевые товарищи, а там — враг. А тут, служа в Смерше, еще и не знаешь, кто тебе враг? Тут его еще надо заметить. Разоблачить. Доказать, что он враг. И — не ошибиться. Мудреное дело, что и говорить.

Впрочем, все это была теория, а вот практики покамест не было никакой. Какая могла быть практика, когда подразделению с грозным названием Смерш едва-едва исполнился месяц? К практике бойцам Смерша еще предстояло прикоснуться. Впрочем, теперь они и бойцами-то не именовались, теперь они были оперуполномоченными. Все было вновь — и название подразделения, и наименование должностей. Да, и это была война, но, похоже было, какая-то другая война, война с другим лицом, с другими правилами и законами, которые смершевцам предстояло вызубрить в кратчайшие сроки, потому что как же ты будешь воевать, если не знаешь и не понимаешь правил, по которым необходимо сражаться с врагом? А без знания правил на войне нельзя. Все в этой жизни делается по правилам, хочешь того или не хочешь. А уж воевать тем более нужно по правилам. Сгинешь бесславно и бессмысленно, если не будешь знать правил, по которым ведется война.

В числе прочих смершевцев в стрельбе упражнялись майор Петр Стариков и капитан Евдоким Лысухин. Оба из кадровых военных, оба опытные бойцы, оба разведчики. Только того и разницы, что Старикова направили в Смерш сразу после выписки из госпиталя, а Лысухина — выдернули прямо с передовой.

Что касается Старикова, то к своему новому назначению он отнесся с полным спокойствием и пониманием. В конце концов, обычное дело — новое назначение после госпиталя. Повоевал почти два года в армейской разведке, теперь будет воевать в Смерше. Хотя оно и непонятно пока, что это такое — Смерш, но — именно пока. Там — разберемся. Тем более что никто Старикова особо и не спрашивал, где он желает дальше воевать. Новое назначение было приказом, а приказы, как известно, не обсуждают. Да и не таким человеком был майор Петр Стариков, чтобы протестовать, возмущаться или каким-то другим способом выражать свои эмоции. Что касаемо эмоций, то их Стариков всегда держал в узде — даже в самых отчаянных случаях. Он был человеком спокойным, уравновешенным, немногословным и поэтому надежным и понятным для других.

А потому, услышав о своем новом назначении, он бесстрастно произнес: «Есть!» — и лишь поинтересовался, где именно находится его новое место службы. И получив ответ, молча удалился, чем ввел в некоторую оторопь полковника, дававшего ему распоряжение о новом назначении. «Вот ведь не человек, а непрошибаемый идол! — сам себе сказал полковник, почесав затылок. — Даже не поинтересовался, а что же оно такое, этот Смерш? Хотя, признаться, я и сам толком не знаю, что же оно такое. Мне лишь было велено подбирать для этой службы толковых людей. Ну, я и подбираю. Вот подобрал этого майора. А то, что он идол, так это даже хорошо. Такие люди надежные».

Другое дело Евдоким Лысухин. Он, можно сказать, был полной противоположностью Петру Старикову. Резкий, импульсивный, зачастую похожий в своей импульсивности даже не на человека, а на какого-то стремительного зверя, — таков был Евдоким Лысухин. Случалось, что такая импульсивность и стремительность ему изрядно мешала, из-за них Лысухин совершал порой необдуманные и в определенной мере опасные поступки. Иначе говоря, там, где надо бы было поразмыслить, Евдоким Лысухин зачастую предпочитал действовать без всяких предварительных раздумий.

В каких-то случаях это было и хорошо, это было как раз то, что надо, но ведь бывали и другие случаи, когда без предварительных размышлений — ну просто-таки никак нельзя. Но предварительные размышления — это было не для Лысухина. Нет, думать, конечно, он умел, но большей частью уже потом. И даже винить себя мог за какие-то поспешные, а потому и не слишком разумные действия. Хотя это ничуть ему не мешало в следующий раз опять оголтело бросаться в атаки.

Но вот что удивительно — бо́льшая часть таких атак ему вполне удавалась. Никому, и в первую очередь самому Лысухину, при этом непонятно было, по каким таким причинам и законам удача ему не изменяет, а просто — факт оставался фактом. Случалось, что Евдоким Лысухин выбирался целехоньким из таких переделок, в которых кому-то другому и головы-то не сносить.

Отчаянным парнем слыл на фронте капитан Лысухин, а отчаянных — всегда уважают особым уважением и любят особой любовью. Уважали и любили и Лысухина — без этого никак. Впрочем, сам он относился к такому к себе почтению с равнодушием, потому что не ради чьего-то уважения он геройствовал — он просто был таким, каков он есть.

Понятно, что при таком-то характере Евдоким Лысухин принялся отчаянно протестовать, когда ему сообщили о его новом назначении.

— Да вы что! — возмущался он. — Какой такой Смерш? Почему именно я? Я что же — плохо воюю? Не хожу за линию фронта, не добываю ценных сведений? Вот, позавчера приволок «языка» — самого настоящего фашистского гауптмана! Сплавляете меня, как негодное бревно по течению? В тыл отправляете? А вот не желаю!

— Ты, Лысухин, перво-наперво выбирай выражения и соблюдай субординацию! — втолковывало Евдокиму начальство, привыкшее в общем и целом к подобным демаршам Евдокима. — Ты в армии или где? Ты красный командир или кто? Как это так — не желаю? Что значит не желаю? А что такое приказ, ты знаешь? А что бывает за невыполнение приказа в боевых условиях, тебе ведомо? Так что — не буди лихо, пока оно тихо. Приказано тебе отправляться в Смерш, вот и отправляйся.

— А кто же будет за меня ходить в разведку? — упавшим голосом поинтересовался Лысухин.

— Я, — безжалостным тоном ответило начальство. — Вместе с нашим поваром Федченко. Еще вопросы имеются?

— Что хоть это за зверь такой Смерш? — скривился Лысухин.

— Ну, — поразмыслило начальство и сказало: — Это такое новое подразделение. Будешь ловить шпионов и всяких прочих диверсантов и вредителей. Полезное для Родины дело! Тем более — с твоей неуемностью. Ты там, я мыслю, их всех в одиночку переловишь, — не удержалось от ехидства начальство.

— Понятно, — мрачно сказал Лысухин. — А ругаться мне можно? Вот прямо здесь, в этом блиндаже, в вашем присутствии?

— Это можно, — милостиво позволило начальство. — Это — сколько тебе угодно. Любыми словами и оборотами.

Ругался Евдоким Лысухин целых восемь минут и при этом ни разу не повторился. Начальство, подперев кулаком подбородок, терпеливо, заинтересованно и понимающе слушало, не перебивая.

— Ну что, выговорился? — спросило наконец начальство. — Это — хорошо. Человек после этого приобретает душевное равновесие. Даже такой сумбурный, как ты. А теперь ступай. Ты же у нас командир роты, не так ли?

— Был до сего момента, — буркнул Лысухин.

— Значит, приступай к сдаче дел новому командиру, который заступит на твое место. И гляди мне — никаких митингов. А то знаю я тебя. Сдашь дела, и отбывай. В общем, желаю тебе успехов на новом боевом посту. Да гляди, не суй там башку куда ни попадя! Помни, что она у тебя одна!

Лысухин хотел отдать честь, но в итоге получилось что-то среднее между отданием чести и отчаянным взмахом руки. И он молча вышел из командирского блиндажа.

Без митинга, впрочем, не обошлось. Как только бойцы узнали, что их любимый командир отбывает в какой-то Смерш, они подняли гвалт. Зачем, почему, в какой такой Смерш? Что это начальство удумало? Да и кого туда отсылают — Евдокима Лысухина! А воевать кто будет? За линию фронта кто будет ходить? Кто будет добывать «языков»? Чем это начальство только думает? Если уж так надо, отправили бы в этот Смерш кого-нибудь другого! Например, повара Федченко. С него-то какой толк? Он и кашу-то как следует не умеет варить. Да и разных других кандидатов на поварское место отыщется много. А кем заменишь такого командира и разведчика, как Евдоким Лысухин? А вот мы сейчас всей гурьбой — петицию командованию! Чтобы оно, понимаешь ли, пересмотрело и отменило свое неправильное решение!

— Ша, бродяги! — сказал на это Лысухин. — Вы что, ополоумели? Каши объелись? Какую такую петицию, да еще и всей гурьбой? Вы в армии или в колхозе? Это в колхозе можно всякие такие петиции… А тут — приказ. Приказ — понятно вам это или нет? А знаете, что бывает в армии с теми, кто протестует против приказа? Вот то-то и оно… Так что — прекращайте ваш митинг и будем прощаться. Отбываю я, братцы. Буду ловить шпионов и всяких прочих вредоносных личностей. Вот так-то.

Он помолчал, невесело усмехнулся и добавил:

— Но обещаю, что как только мне представится возможность, я тотчас же постараюсь вернуться к вам. И будем мы воевать с вами до полной победы. А вредоносных личностей пускай ловит кто-нибудь другой. К примеру, повар Федченко.

— И правильно, и возвращайтесь! — зашумела окопная братва. — Чтобы все было по справедливости!

С тем капитан Евдоким Лысухин и отбыл по месту своего нового назначения. И между прочим, это именно он затеял сейчас стрельбу из двух рук и стрельбу с завязанными глазами по пустой консервной банке. А остальные поддержали. Ну а что? Глядишь, и пригодится. Да и интересно…

Глава 3

— Майор Стариков и капитан Лысухин! — возвестил запыхавшийся солдатик, внезапно появившийся на стрельбище. — Вас вызывает командование! Велено, чтобы срочно…

Лысухин как раз в это время выполнял им же придуманную задачу — пытался с завязанными глазами попасть из пистолета в консервную банку. Стариков молча сидел в сторонке и курил. Услышав свою фамилию, Лысухин хмыкнул, снял с глаз повязку и посмотрел на солдатика.

— А ты случаем не ошибся, мой юный друг? — спросил он. — Ничего не перепутал в порыве служебного усердия? Вот прямо-таки капитана Лысухина и требует к себе начальство? Не кого-то, а именно его персонально?

— Так точно! — отрапортовал солдатик. — Капитана Лысухина и майора Старикова! Срочно!

— Ну, коль срочно… — ухмыльнулся Лысухин. — Братцы, а кто из вас майор Стариков? А то все мы здесь — народ друг к другу не притертый, так что извиняйте — не все из вас известны мне по именам и званиям…

Стариков потушил окурок и молча поднялся.

— Ну и лады, коль так, — сказал Лысухин. — Веди нас, юноша, пред грозные очи начальства.

Идти оказалось недолго. Солдатик привел Старикова и Лысухина к какому-то приземистому зданию и тут же исчез. Навстречу майору и капитану вышел другой молодой военный с лейтенантскими знаками отличия.

— Майор Стариков и капитан Лысухин? — спросил он.

— И как только ты догадался об этом с первого раза? — спросил Лысухин у лейтенанта. — Наверно, в школе был отличником. Таблицу умножения наизусть помнишь? А где находится озеро Титикака — знаешь?

— Вас ждут, — изо всех сил стараясь быть серьезным, ответил лейтенант. — Ступайте за мной.

— А кто именно нас ждет? — не унимался Лысухин. — И главное, для каких таких надобностей?

Но лейтенант ничего не ответил, лишь молча указал рукой на какую-то дверь: проходите, дескать, там все и узнаете.

Первым вошел Стариков, за ним — Лысухин. В помещении находились два человека: один — с погонами полковника, другой — в накинутой на плечи маскировочной куртке, так что погоны под ней разглядеть было невозможно. Стариков представился по всей форме, то же самое пришлось сделать и Лысухину.

— Проходите, — сказал тот, кто был с полковничьими погонами. — Я — полковник Корчагин, начальник отдела Смерш армии. А это… — Он кивнул в сторону мужчины в маскировочной одежде и, помедлив, проговорил: — Это, скажем так, специалист по всяческим хитрым делам. Тоже из Смерша. Присаживайтесь, разговор предстоит долгий и серьезный.

Стариков на такие слова не прореагировал никак, Лысухин едва заметно пожал плечами. Прошли, сели.

— Мы — Смерш, — после короткого молчания произнес полковник Корчагин. — Чем мы занимаемся, вы прекрасно знаете. Теоретически. Теперь настало время практических действий. Для того мы вас и пригласили. Да-да, — заметив, что Лысухин вопросительно посмотрел, уточнил полковник Корчагин. — Именно вас двоих — майора Старикова и капитана Лысухина. Вам предстоит выполнить ответственную задачу. Хитрую и опасную задачу — как оно и полагается в Смерше. Других задач у нас не бывает. Для выполнения этой задачи мы выбрали вас. Да-да, именно вас двоих. Почему именно вас — думаю, вы такой вопрос задавать мне не станете.

Полковник Корчагин умолк и взглянул на человека в маскировочной одежде.

— Наша армия, — сказал этот человек, — успешно освобождает страну от захватчиков. Впереди — освобождение Белоруссии. И мы ее обязательно освободим, как и все прочие наши земли. — Он помолчал, взглянул вначале на Старикова, а затем на Лысухина и продолжил: — Итак, Белоруссия. Есть там городок, называется Астаповичи. Может, слышали?

— Нет, — коротко ответил Стариков, а Лысухин лишь пожал плечами.

— Так вот, Астаповичи, — сказал собеседник. — А в тех Астаповичах — фашистский концлагерь. В нем — наши пленные солдаты, а кроме того, плененные партизаны и подпольщики. Есть, наверно, и гражданские лица. Лагерь большой, узников в нем примерно семьсот — восемьсот человек. Из их числа фашисты набирают карателей. Знаете, кто такие каратели?

— Да, — ответил Стариков. — Это те, кто борется против партизан и уничтожает мирное население.

— Правильно, — сказал мужчина. — Но это еще не все. Есть в том лагере еще и диверсионная школа. Знаете, что это такое?

— Приблизительно, — ответил Лысухин.

— Поясню точнее, — сказал мужчина в маскировочной одежде. — В той школе готовят диверсантов. Набирают их из числа узников, как и карателей. Кто-то, я думаю, отказывается, но есть и такие, которые соглашаются. Почему соглашаются — разговор отдельный. Сейчас мы говорим о другом. После окончания этой школы формируются диверсионные группы, которые забрасываются в наш тыл. Для чего — это, думаю, вам понятно.

— Что тут непонятного, — пожал плечами Лысухин. — Все здесь ясно, как ясен летний день на довоенном курорте.

— Вот и замечательно, коль вам все понятно. — Тонкие губы мужчины тронула едва заметная усмешка. — Значит, будем говорить дальше. Ловить диверсантов в нашем тылу — задача непростая. В каком-то смысле проще не допустить их заброску в наш тыл. Предотвратить ее.

Он умолк и вновь взглянул вначале на Старикова, а затем на Лысухина. По всему было заметно, что он ожидает от них вопросов. И точно, вопросы последовали.

— Это как же так предотвратить? — спросил Лысухин. — Мы — здесь, а они — там. Далековато будет. Пожалуй, что не докричишься.

— У меня — тот же самый вопрос, — произнес Стариков.

— Вопрос по существу, — кивнул мужчина в маскировочной одежде. — Правильные вопросы. Вот с этой целью нами и разработана специальная операция. Точнее сказать, основные ее положения. Ну а что касаемо всяческих тонкостей — то для того мы вас и пригласили. Чтобы, значит, обсудить их вместе. Без вас никак, потому что вы — основные, так сказать, действующие лица в этой операции.

Мужчина вновь замолчал и вновь принялся ожидать вопросов.

— Что мы должны будем делать? — спросил Стариков.

— Ваша задача, как я уже говорил, постараться предотвратить заброску диверсионных групп в наш тыл, — ответил мужчина. — Это если говорить в самых общих чертах. Что же касается частностей…

Вероятно, у мужчины была такая манера вести разговор: вначале — сказать несколько многозначительных фраз, а затем — умолкнуть и ожидать реакцию собеседника. Вот и на этот раз он явно умышленно оборвал фразу буквально-таки на полуслове. Он ждал, что скажут его собеседники — майор Стариков и капитан Лысухин. Это был умело построенный разговор, со всеми психологическими нюансами и подходами.

— Отчего-то мне кажется, что эти самые частности — и есть самое главное, — сказал Лысухин.

— Вам правильно кажется, — одобрительно произнес мужчина.

— Тогда мы вас слушаем, — сказал на этот раз Стариков.

— В том-то и проблема, — произнес мужчина, — что частностей пока нет. Есть только самые общие пункты операции.

— Какие же? — спросил Стариков.

— Для начала вам нужно попасть в этот лагерь, — спокойным, даже, кажется, чересчур спокойным тоном произнес мужчина в маскировочной одежде.

— Хм! — проговорил Лысухин. — Это каким же таким удивительным образом?

— В качестве военнопленных, — все тем же нарочито отстраненным тоном произнес мужчина.

— Виноват… — начал было Стариков, но Лысухин его перебил.

— Это каких же таких военнопленных? — В голосе Лысухина ощущалось одновременно и удивление, и возмущение, и негодование, и искреннее непонимание.

— Вам нужно будет сдаться в плен и постараться угодить в тот самый лагерь, который находится в Астаповичах. — Голос мужчины по-прежнему был ровен и бесстрастен. — Это один из пунктов нашего плана.

Какое-то время ни Стариков, ни Лысухин не говорили ничего. Оно и понятно — уж слишком неожиданными были слова их собеседника. Первым, конечно же, опомнился Лысухин.

— Вот как — сдаться в плен! — ядовитым тоном произнес он. — Мне, капитану Лысухину! Разведчику!

— Сейчас вы — не разведчик, а оперуполномоченный Смерш, — спокойно парировал собеседник в маскировочной одежде.

— А может, сейчас я заодно и не Евдоким Лысухин? — Капитан в порыве чувств даже вскочил с места. — Ну, так поведай мне, кто я теперь такой на самом деле? А заодно поведай и о себе — кто ты таков? И какое ты имеешь право говорить мне такие слова! Да я и без того знаю, кто ты такой! А потому пошел бы ты с такими своими предложениями сам знаешь куда! Или может, тебе все же уточнить подробный маршрут?

Все эти слова хоть и были сказаны в запальчивости и праведном гневе, но, как ни крути, все же являлись прямым, откровенным и неслыханно грубым нарушением субординации. И за это Лысухина должна была ожидать неумолимая строгая кара — стоило лишь мужчине в маскировочной одежде шевельнуть пальцем. Но похоже, он этого делать не собирался. Более того, мужчина одобрительно отнесся к такому выпаду Лысухина. Он переглянулся с полковником Корчагиным, затем щелкнул пальцами и впервые за все время разговора рассмеялся.

— Капитан Лысухин во всей своей красе! — сказал мужчина, обращаясь к полковнику Корчагину. — Что ж, и хорошо. Значит, мы не ошиблись в выборе.

Перестав смеяться, мужчина посмотрел на Лысухина и сказал:

— Если бы вы после таких моих слов повели себя как-то иначе, то на этом наш разговор и закончился бы. Вы нам нужны такой, какой вы есть. Даже не так: такой, какой вы есть, вы нужны Родине. Вот так в данный момент стоит вопрос…

Эти слова оказались для Лысухина настолько неожиданными, что он не нашелся даже, что сказать на них в ответ. Он лишь криво усмехнулся. Неожиданными такие слова оказались и для Старикова, и он долгим и внимательным взглядом посмотрел вначале на мужчину в маскировочной одежде, а затем на полковника Корчагина.

— Теперь будем говорить серьезно и обстоятельно, — сказал мужчина в маскировочной одежде. — Вы, конечно, понимаете, что мы не предлагаем вам сдаться в плен ради самого, так сказать, плена. Повторяю: ваша сдача в плен — это часть разработанного нами плана. Часть разработанной нами операции, точнее говоря. То есть это та же война, но в других условиях. И условия эти куда как сложнее и опаснее, чем, скажем, война на передовой. Там вы должны будете действовать в одиночку, без чьей-либо поддержки, без товарищеского плеча и в непосредственном соприкосновении с врагом. Рискуя при этом быть разоблаченным в любую минуту. Да-да, товарищи офицеры, это — тоже война. Воевать, как вы понимаете, можно по-разному. Мы Смерш, и у нас свои правила ведения войны. Привыкайте… Вы что-то хотите сказать, товарищ майор? — Мужчина взглянул на Старикова.

— Так точно, — ответил Стариков. — Я хочу знать подробности.

— Да и я — тоже, — поддержал Старикова Лысухин.

— Для того, собственно, мы сюда и прибыли, — кивнул мужчина. — Что ж… Будем говорить о подробностях. И разговор наш будет, я так полагаю, долгим.

— Надеюсь, он все же закончится раньше, чем мы победим фашистов? — не удержавшись, съехидничал Лысухин. — Хотелось бы, знаете ли, поучаствовать в нашей победе не одними лишь разговорами, но и действиями.

— Поучаствуете, — с самым серьезным видом пообещал мужчина. — Итак, разговор наш будет долгим. Во-первых, потому, что операция, которую мы разработали, в своем роде уникальна. Скажу прямо: у нас пока еще нет практического опыта проведения таких операций.

— Это хорошо, — хмыкнул Лысухин. — Смерть как не люблю шагать по расчерченным квадратикам. И всяких правил тоже терпеть не могу — с самого детства. Люблю веселую выдумку — так, чтобы никаких инструкций.

— Именно поэтому мы вас и выбрали, товарищ капитан, — сказал мужчина. — Уж чего-чего, а веселых импровизаций у вас будет много. Можно так сказать, что операция, о которой идет речь, это сплошная импровизация. Повторяю: практического опыта проведения операций такого рода у нас пока нет. Значит, не может быть и каких-то жестких правил. Это во-первых…

— Ну, — самым беспечным тоном произнес Лысухин, — тогда и вовсе все замечательно. Тогда я спокоен и даже могу попросить у вас прощения за свою недавнюю импровизацию в отношении вашей личности. Ну, за то, что едва не послал вас…

Мужчина в маскировочной одежде ничего на это не сказал, лишь махнул рукой. Помолчав, он продолжил:

— Итак, это во-первых. А во-вторых, дело, которое мы вам предлагаем, чрезвычайно опасное. Оно гораздо опаснее, чем, скажем, сходить за линию фронта за «языком». Скажу больше…

Но и тут Лысухин не дал мужчине договорить.

— Вы уже упоминали об этом, — сказал он. — Для чего повторяться?

— А для того чтобы вы накрепко это запомнили, — вмешался в разговор полковник Корчагин. — Сказано вам — дело чрезвычайно сложное и опасное. Почти без шансов на успех. Можно даже сказать и так — мы посылаем вас на верную смерть. И все же при этом вы должны постараться выжить и победить.

— Ну, — беспечно махнул рукой Лысухин, — это что! Что значит — почти без шансов на успех? Вот, скажем, попытка соблазнить передовую колхозную трактористку в тот момент, когда она выступает с трибуны, — тут и в самом деле почти нет шансов. А во всех прочих случаях шансы всегда найдутся!

Слова эти были настолько неожиданны и они до такой степени не вязались с ситуацией, что все невольно рассмеялись. Даже сосредоточенный Стариков.

— Товарищи, давайте наконец о деле! — отсмеявшись, сказал полковник Корчагин.

Глава 4

Операция, которую задумало и в общих чертах разработало руководство Смерша, и впрямь была уникальной. Ничего подобного советские органы разведки еще не проводили. Ничего похожего не проводил и Смерш — уже потому, что и существовал он всего ничего — чуть больше месяца.

Суть операции заключалась в следующем. Двум сотрудникам Смерша — Старикову и Лысухину — предстояло разыграть предельно рискованную постановку — сдаться в плен фашистам. Причем не просто сдаться, а угодить при этом в концлагерь, расположенный в Астаповичах. А попав в лагерь, начать немедленно действовать без чьей-либо помощи, рискуя при этом в любую минуту оказаться разоблаченными. Ну а коль разоблаченными, то и… Впрочем, о том, что должно было последовать далее, можно было и не говорить, ибо и так все было понятно.

Что именно должны были делать Стариков и Лысухин, оказавшись в концлагере в качестве военнопленных? А вот что: они должны были помочь другим узникам выбраться из лагеря. Спасти их, сделать так, чтобы в дальнейшем они могли оказаться полезными Родине. Но это — по самому большому счету. Если же говорить конкретнее, то Стариков и Лысухин должны сделать так, чтобы ни один каратель не поднял оружие на партизан, а тем более — на мирных советских граждан, которые проживают на оккупированных территориях. И чтобы — ни один диверсант, оказавшись в советском тылу, не причинил никакого вреда людям.

Как это сделать? Вот в этом-то и заключалась основная цель операции. Конкретных рекомендаций на этот счет быть не могло, были лишь общие мысли и предположения. Суть их заключалась в следующем. Все узники концлагеря — хоть бойцы Красной Армии, угодившие в плен, хоть партизаны, хоть подпольщики, хоть кто-то иной — это граждане Советского Союза. И если им предоставить возможность вступить в борьбу с фашистскими захватчиками, они непременно это сделают, даже находясь в концлагере. Вполне вероятно, что не все, ибо, понятное дело, разные люди бывают среди советских граждан. Но большинство — ухватится за такую спасительную соломинку. Быть того не может, чтобы не ухватились.

Как этого добиться? Конечно, организовать в концлагере настоящий боевой отряд — дело практически безнадежное. Для этого нужно будет оружие, а где его взять? Отнять оружие у фашистов — дело сложное. Пойти на врага с голыми руками? Много ли навоюешь голыми руками? Война голыми руками в концлагере — это напрасная и непростительная погибель узников.

Нет, тут нужно будет действовать тоньше. Как именно? А вот как. Когда Стариков и Лысухин попадут в концлагерь, они должны будут во что бы то ни стало убедить фашистов в своей ценности и, как следствие, возможной полезности. Как это сделать? Тут, конечно, нужна тщательно продуманная легенда. Точнее сказать, две легенды — одна для Старикова, а другая для Лысухина. Но легенды — это еще только половина дела. Другая половина дела — нужно постараться убедить фашистов, что легенды эти — подлинные, а сами Стариков и Лысухин — люди, которые могут быть фашистам полезны. Вот тут-то и пригодится та самая импровизация, за которую так ратовал капитан Лысухин. Да-да, именно импровизация, потому что невозможно предвидеть, как именно поведут себя фашисты, а значит, невозможно дать какие-то конкретные советы Старикову и Лысухину. Если удастся убедить фашистов в том, что легенды и намерение с ними сотрудничать настоящие, первую часть задачи можно будет считать выполненной.

А дальше предстоит вторая часть задачи. Дальше Стариков должен во что бы ни стало получить доступ к формированию карательных отрядов. А Лысухин — постараться попасть в школу диверсантов. Или наоборот, это уж как получится. И необходимо развернуть в лагере агитационную деятельность, суть которой должна заключаться в следующем: узники не должны отказываться от зачисления в карательные отряды и диверсионную школу; наоборот, они должны туда стремиться изо всех сил.

Для чего? А вот для чего. Оказавшись в карательном отряде или диверсионной школе, узники рано или поздно покинут стены концлагеря, чтобы приступить к выполнению определенных задач — карательных акций и всяческих диверсий. При этом и каратели, и диверсанты будут при оружии, и это замечательно! А очутившись за пределами лагеря, ни каратели, ни диверсанты не станут выполнять порученных им задач, а тотчас же сдадутся партизанам или, если случится, красноармейским регулярным частям. А если по каким-то причинам будет невозможно ни то ни другое, то карательное или диверсионное подразделение с легкостью сможет превратиться в самостоятельный партизанский отряд. Вот тут-то и пригодится оружие.

Конечно, все это было красивой и стройной теорией, а вот как оно будет на практике? Там-то, без сомнения, будут самые невероятные сложности, из которых Старикову и Лысухину придется выпутываться все тем же путем импровизации. А иначе — никак.

— А если партизаны или, скажем, наши солдаты не поверят тем карателям или диверсантам? — усомнился Лысухин. — И перестреляют их как куропаток? Между прочим, десять к одному, что не поверят. С какой стати они должны им верить? Проще — перестрелять.

— Надо сделать так, чтобы поверили, — сказал человек в маскировочной одежде.

— Первомайскую песенку им спеть хором, что ли? — иронично спросил Лысухин. — Так ведь все равно не поверят. Песенки могут петь и фашисты. Доводилось мне слышать…

— Пароль, — отозвался молчавший до сей поры Стариков. — Нужен пароль. Такой, чтобы его знали и партизаны, и наши солдаты, и, конечно, диверсанты с карателями. Тогда, я думаю, никто никого не перестреляет.

— Да, пароль, — согласился человек в маскировочной одежде. — Что ж, давайте прямо сейчас его и придумаем.

И мужчина выжидательно взглянул на Лысухина.

— Это нам запросто, — ответил Лысухин. — Сейчас изобразим.

Лысухин откинулся на спинку скамьи, на которой сидел, и стал смотреть на потолок, напевая при этом слова шальной, бесшабашной песенки: «Иволга — птица залетная, иволга — птица любви, ты мне под песенку иволги…» Пел и размышлял он недолго.

— Вот — придумал! — радостно крикнул он. — Привет от иволги — чем не пароль? По-моему, очень даже замечательный пароль. Диверсанты, значит, крикнут этот пароль, а наши бойцы в ответ скажут отзыв. Допустим такой: «Иволги здесь не водятся». И все будет в порядке! Главное — запомнить легко и пароль, и отзыв. Да и к тому же красиво. Привет от иволги, а? От такого пароля веет мирной жизнью и женщиной. В конце концов, за что мы воюем? За мирную жизнь и женщин — разве не так?

На это ни полковник Корчагин, ни мужчина в маскировочной одежде ничего не ответили. Мужчина взглянул на Старикова. Тот перехватил его взгляд и едва заметно кивнул.

— Что ж, пускай будет привет от иволги, — сказал мужчина. — Отзыв тоже сгодится. А заодно это будут и ваши позывные. Значит, Стариков — иволга один, а Лысухин — иволга два. Товарищ капитан, вы не возражаете?

— Ничуть, — отозвался Лысухин. — Но у меня имеется вопрос. Ладно — наши солдаты, но каким таким образом узнают пароль далекие партизаны?

— Ну, это уже наша забота, — ответил мужчина. — Теперь поговорим о ваших легендах. Вот что мы предлагаем…

* * *

Разговор о легендах и обсуждение всех нюансов, связанных с таким тонким делом, занял немало времени и всех изрядно утомил. Когда с легендами было покончено, полковник Корчагин предложил сделать перерыв.

— А и вправду! — согласился Лысухин. — А то у меня от всех этих премудростей просто голова кругом! А ведь еще, чувствую, это не весь разговор. Далеко не весь! Хотя бы потому, что у меня имеется целая куча всяких вопросов…

Выйдя из помещения, Стариков молча отошел в сторонку и закурил. Лысухин подошел к нему.

— К тебе, — сказал Лысухин Старикову, — у меня имеется индивидуальный вопрос. Как ты думаешь, по какой такой причине на это дело выбрали именно нас с тобой? Ведь должна же, я так думаю, быть причина. Этот замаскированный дядька, мыслится мне, дюже умный. А умные люди без причины ничего не делают. Ну так отчего именно мы с тобой?

— Единство и борьба противоположностей, — не сразу ответил Стариков.

— Чего? — не понял Лысухин.

— Разные мы с тобой, вот чего, — пояснил Стариков. — Оттого именно нас и выбрали. Что-то лучше получится у тебя, что-то — у меня. А вместе — готовая картина. А вот если бы мы с тобой были одинаковы, то картина получилась бы неполной. По крайней мере, мне это так представляется.

— Вот оно что, — в задумчивости вымолвил Лысухин. — А ведь и вправду… Ну, я же говорю, что тот замаскированный дядька — человек шибко умный. А я — отправил его в пешую прогулку по маршруту… А с другой-то стороны — как и не отправить, коль тебе предлагают такое свинство. Сдаться добровольно в плен, понимаешь ли!..

Они помолчали. Вечерело. Был май месяц, можно сказать, самый исход весны. Но безрадостной и квелой была весна в сорок третьем году. По крайней мере — в тех краях, которые на штабных оперативных картах значились как подступы к Белоруссии.

— Ты боишься? — спросил Лысухин.

— Чего именно? — глядя куда-то вдаль, уточнил Стариков.

— Ну, того, что нам с тобой предстоит. Как-никак — фашистский плен… Мало ли? Нет, оно, конечно: коль такое дело, то я готов. Правильно говорит тот замаскированный дядька: война — она бывает разной. Но видеть вблизи фашистские рожи… Мало того, кланяться им, подчиняться, заглядывать в их подлые глаза… А ведь придется! Вот чего я опасаюсь! Опасаюсь, что не выдержу и вцеплюсь зубами в какую-нибудь фашистскую глотку. Ты-то сам этого не опасаешься?

— Мне кажется, что на войне следует опасаться только одного — пули, — пожал плечами Стариков. — Потому что пуля невидима. От нее невозможно уклониться. Коль уж она в тебя летит, то и прилетит. А фашистская рожа перед глазами — что ж? На фашиста можно и не смотреть, его можно и перехитрить, и убить… Тут все зависит от тебя самого. А вот пуля… в этом случае все зависит не от тебя, а от нее.

— Будем считать, что ты меня наполовину успокоил, — усмехнулся Лысухин. — Что ж, пойдем совещаться дальше. Вот — полковник уже машет нам рукой.

* * *

Дальше обсуждали, пожалуй, самый сложный момент — каким таким хитрым и ловким способом Старикову и Лысухину сдаться в плен.

— На этот счет у нас имеется вот какое предложение, — сказал мужчина в маскировочной одежде. — Мы переправляем вас в партизанский отряд, действующий неподалеку от Астаповичей. Кто вы на самом деле такие — будет знать лишь командир отряда, и больше никто. Далее все просто. Во время стычки с фашистами вы изыскиваете возможность, чтобы сдаться в плен.

— Да уж, просто! — проворчал Лысухин. — Уж так просто, что проще и не бывает! Прямо как на колхозном сеновале с передовой трактористкой после того, как она слезла с трибуны!

— Конечно, всех моментов предвидеть невозможно, — согласился мужчина. — Но — план именно такой. Не думаю, что фашисты захотят отправить вас в какие-нибудь дальние дали. С вашими легендами вам самое место в концлагере в Астаповичах. На то и весь расчет.

— Как мы попадем в партизанский отряд? — спросил Стариков.

— На самолете, — ответил Корчагин. — Он вас и доставит прямо на место.

— Что, прыгать с парашютом? — весело удивился Лысухин. — Всю жизнь мечтал! С самого детства! И вот скоро моя мечта осуществится! Ура. — Последнее слово Лысухин произнес нарочито безрадостным тоном.

— Что, никогда не приходилось прыгать с парашютом? — едва заметно усмехнулся мужчина в маскировочной одежде.

— Это мне-то? — разыграл удивление Лысухин. — С чем только я не прыгал! И с парашютом, и без парашюта… Не о себе я беспокоюсь, а о нем. — Он указал на Старикова. — Он у нас — человек интеллигентный, а интеллигенция с парашютами не прыгает. А сам-то я прыгну за милую душу!

— Никаких прыжков с парашютами не будет, — сказал Корчагин. — Самолет аккуратно приземлится на лесную полянку, высадит вас, заберет раненых и отбудет в обратном направлении. Вот и все.

— Жаль, коль оно и вправду будет так! — поник головой Лысухин. — А то я бы прыгнул…

Полковник на такой пассаж ничего не ответил, лишь пожевал губами: похоже было, он уже отчасти привык к общению с такой сумбурной личностью, как капитан Евдоким Лысухин.

— Хочу уточнить два важных момента, — сказал мужчина в маскировочной одежде. — Момент первый: сдаваться в плен вы будете не в самой первой стычке с фашистами, и даже не во второй и не в третьей. А, скажем, в четвертой или пятой. Иначе — все будет выглядеть подозрительно. Не успели, мол, появиться в отряде, как уже сдались.

— А откуда фашисты смогут узнать, когда именно мы появились в отряде? — не понял Лысухин.

— Скорее всего, узнают, и очень скоро, — вздохнул мужчина в маскировочной одежде. — Найдутся желающие им доложить…

— Понятно, — скривился Лысухин.

— И момент второй. Оказавшись в лагере, напирайте на то, что вы друг друга не знаете. Точнее сказать, познакомились друг с другом лишь перед самой отправкой в отряд. Долгое знакомство также будет выглядеть подозрительно.

— Но и короткое — тоже, — сказал Стариков.

— Не понял, — удивленно посмотрел на него мужчина в маскировочной одежде.

— Ну, как же, — пожал плечами Стариков. — Едва только познакомились — и тотчас же решили сдаться. Подозрительно… Совместная сдача в плен — дело тонкое. С малознакомым человеком на пару в плен не сдаются…

— А ведь и вправду. — Мужчина посмотрел на полковника Корчагина. — Вот этого-то мы и не учли. Но как же тогда быть?

— А давайте сделаем так! — после короткого раздумья произнес Лысухин и даже радостно заулыбался — так ему, должно быть, понравилась пришедшая в голову мысль. — Я — сознательно сдаюсь в плен, а его, — он указал на Старикова, — волоку с собой в качестве ценного трофея. Ну, чтобы мне, значит, было больше доверия у фашистов. Оказавшись в плену, я с радостью соглашаюсь сотрудничать с этими паразитами фашистами. Он же, — Лысухин еще раз указал на Старикова, — вначале сопротивляется и брыкается, но затем также соглашается на сотрудничество. Дескать, раз уж угодил в такую передрягу, то куда деваться, человек живет единожды, ну и все такое прочее. И уж тогда-то, я думаю, у господ фашистов не будет оснований подозревать ни меня, ни его. — И Лысухин в третий раз указал на Старикова. — Как вам такая идея? По-моему — неплохая идейка. Может, даже — единственно возможная в такой-то ситуации.

После таких слов воцарилось всеобщее молчание. Идея и впрямь стоила того, чтобы ее как следует обдумать. Тем более что Лысухин стопроцентно был прав в одном — никакой другой идеи ни у кого не имелось.

— Что вы думаете? — Мужчина в маскировочной одежде глянул на Старикова.

— По-моему, подходяще, — ответил Стариков. — Конечно, здесь очень сильно отдает авантюризмом, но ведь и вся наша операция, если разобраться, авантюра. Так что — почему бы и нет?

— Ну, хорошо. — Корчагин в раздумье потер лоб. — Допустим… Но ведь все это пока одна только идея. Никакой конкретности. Надо бы подумать о деталях.

— Да какие уж тут детали? — не согласился мужчина в маскировочной одежде. — Это в театре — сценарий, детали и все такое прочее. А там — не театр, а война, настоящий риск и ничего переиграть нельзя. И предусмотреть тоже ничего нельзя. А потому вся надежда на сообразительность товарища Старикова и товарища Лысухина. Иначе говоря, на импровизацию. Я правильно говорю, товарищ капитан? — Мужчина внимательно взглянул на Лысухина.

— Справимся, — беспечным тоном ответил Лысухин.

Стариков и вовсе ничего не сказал, но по всему было видно, что он согласен с Лысухиным.

— Что ж, — вздохнул Корчагин. — С этой частью задачи все более-менее понятно. Итак, допустим, что все прошло гладко и вы оказались у фашистов в плену. И тогда-то ваша главная задача — убедить фашистов в своей ценности и полезности. Ну, то есть, что вы — не просто сами по себе офицеры Красной Армии, а… — Полковник многозначительно пошевелил пальцами и посмотрел на мужчину в маскировочной одежде.

— Да, — подтвердил мужчина. — Но об этом мы говорили предостаточно, а потому повторяться не будем. Скажу лишь, что и здесь очень многое зависит от вашей выдержки, вашего мужества и…

— Импровизации, — улыбнулся Лысухин.

— И от нее тоже. — Мужчина в маскировочной одежде скупо улыбнулся в ответ. — Ну а попав в плен, вам изо всех сил нужно постараться угодить в лагерь в Астаповичах. И там — начать действовать. Как именно действовать? Как получится. Подбирать единомышленников. Убеждать карателей, чтобы они, как только окажутся вне лагеря, тотчас же начинали искать встречи с партизанами. Или, если по каким-то причинам это будет невозможно, сами становились партизанами. Это что касается именно карателей. А вот диверсанты, которые окажутся в нашем тылу, должны тотчас же изыскать возможность сдаться нашим воинским частям, либо милиции, либо НКВД.

— Побоятся, должно быть… — покрутил головой Лысухин. — Немцы — они ведь тоже не дураки. Думаю, что прежде чем сделать из пленных солдатиков карателей или диверсантов, они настолько задурят им головы, что… — Лысухин махнул рукой. — Скажут: теперь вам возврата нет, теперь вас никто не простит, а коль попадетесь, то сразу к стенке. Ну, или что-то в этом роде. Боюсь, что поверит народишко… А коль поверит, то и сдаваться не пожелает.

— Кто-то, может, и поверит, — возразил мужчина в маскировочной одежде, — а другие — поверят вам.

— Тут многое будет зависеть от того, какими словами и оборотами вы их будете агитировать, — дополнил полковник Корчагин. — Немцы, конечно, будут агитировать, но и вы — тоже. Тут уж кто кого переагитирует.

— Ну, тогда всё в порядке! — Лысухин улыбнулся озорной улыбкой. — Уж в чем в чем, а в плане агитации мне просто-таки нет равных! Помню, до войны наша боевая часть шефствовала над одним колхозом. И трудилась в том колхозе одна передовая трактористка… Уж как я ее агитировал — куда там карателям и диверсантам! И, представьте себе, сагитировал.

— Товарищ Лысухин, — сдерживая улыбку, сказал Корчагин. — Дело, о котором мы сейчас говорим, серьезное. Поэтому хотелось бы, чтобы и мы все так же были серьезными.

— А я сейчас такой серьезный, что дальше некуда, — ответил Лысухин. — Это просто у меня такое представление о серьезности. Так, значит, я ее выражаю, свою серьезность.

— Как долго мы должны быть в том лагере? — спросил Стариков. — И каким способом мы сможем из него выбраться?

— В идеале — до той поры, пока Красная Армия не освободит Белоруссию. Хотя, конечно, сейчас никто из нас не знает, когда произойдет этот долгожданный момент. Ну а по сути — как получится. Сами понимаете: чем дольше вы будете оставаться в лагере, тем больше людей будет спасено. И наших пленных, и гражданских.

— Что касается того, как вам, в случае чего, покинуть лагерь, — продолжил мужчина в маскировочной одежде. — Скажу честно — не знаю. Всего предвидеть невозможно. Никто сейчас не может сказать, как там у вас все сложится. А потому — все оставляем на ваше усмотрение. Иными словами, действуйте в зависимости от обстоятельств.

— Понятно, — обронил Стариков.

— Все это очень похоже на смертельный риск. — Лысухин опять улыбнулся, и его улыбка была все такой же беспечной и по-детски искренней, будто он говорил сейчас не о собственной смерти, а совсем о другом — например, все о той же мифической передовой трактористке из подшефного колхоза. — Что-то вроде того, как кинуться под вражеский танк с гранатой. Доводилось мне однажды видеть. Очень, знаете ли, впечатлительно…

— Это приказ! — жестким тоном произнес полковник Корчагин.

— Понятно, что не любовное предложение, — дурашливым тоном ответил Лысухин. — Разрешите приступить к выполнению?

Ни Корчагин, ни мужчина в маскировочной одежде ничего не ответили. Оба они прекрасно понимали, что сейчас творится в душах и Старикова, и Лысухина. В самом деле — им предстояло отправиться на задание, вернуться с которого живым было почти немыслимо. Это действительно было примерно то же самое, что броситься под вражеский танк с гранатой. Или сунуть голову в пасть какого-нибудь немыслимого, кровожадного дракона. Но на то и война. Да-да, она и есть тот самый немыслимый, кровожадный дракон.

— Через два дня вы должны быть готовы, — сказал полковник Корчагин. — На самолете вас доставят в партизанский отряд. Доберетесь — тотчас же сообщите об этом по рации. Ваш позывной — «иволга». Открытым текстом ничего не говорить. Скажете: «Иволга прилетела в гнездо». Мы поймем… Выходить на связь — раз в два дня. Если что-то срочное и непредвиденное — то по мере надобности. Все говорить иносказательно. Мы разберемся… Каждое сообщение начинать словами… ну, скажем, такими: «Иволга поет». А дальше — о сути. Все понятно?

— Так точно, — почти в один голос ответили Стариков и Лысухин.

— Вы — боевая группа, — сказал Корчагин. — В каждой боевой группе должен быть старший. Старшим назначаю майора Старикова… Да, и еще, о нашей встрече и вашем задании — никому ни слова. Ни устно, ни письменно, ни даже полунамеком.

— Ну, на этом все, — сказал мужчина в маскировочной одежде и поднялся. — Готовьтесь. Переправлять на место вас будем не мы, а другие товарищи. Всего вам доброго и всяких успехов. Надеюсь, что когда-нибудь мы еще встретимся.

— Помнится, точно такие же слова сказала мне передовая трактористка после того, как я ее успешно сагитировал. — Лысухин улыбнулся своей обычной улыбкой — искренней, дурашливой и в то же время чуть-чуть хитроватой. — Именно такие — точь-в-точь!

— И что же — встретились? — спросил мужчина в маскировочной одежде.

— Не успели, — вздохнул Лысухин. — Потому что невпопад случилась война. А война — это сплошные расставания. Встречи будут после победы. Так что — встретимся, когда победим. И с передовой трактористкой, и с вами тоже.

…День близился к исходу, красное, совсем даже не весеннее солнце барахталось в темно-синих облаках, сгрудившихся на западной части неба. Воздух, пронизанный холодком, казался созданным из какого-то невиданного тончайшего хрусталя.

— Заморозками пахнет, — сказал Стариков. — И снегом.

— Да-да, — рассеянно согласился Лысухин. — Заморозками и снегом… А нас ждут веселые приключения. Уж такие веселые, что и не описать.

Стариков ничего на это не ответил, лишь искоса взглянул на Лысухина.

— А ты на меня не косись, — скривился Лысухин. — Ты лучше косись на самого себя. А я что ж? Я готов. Просто я сейчас в задумчивости. Размышляю.

— И о чем же, если не секрет? — спросил Стариков.

— Не секрет, — ответил Лысухин. — Но вот сказать не смогу. Потому что это лирические размышления. А разве их выразишь словами? Да и когда на такие темы размышлять, если не сейчас? Дальше, думаю, будет не до лирики.

Глава 5

Через два дня Старикова и Лысухина на самолете перебросили в партизанский отряд, который располагался в глухом лесном урочище и был с трех сторон окружен болотами. Казалось бы, болота — это сплошное неудобство и даже, если вдуматься, погибель для отряда. Если, предположим, с той стороны, где болот не было, к расположению отряда подберутся каратели, то, спрашивается, куда было деваться партизанам?

Но так мог рассуждать человек незнающий. То есть такой человек, который не был уроженцем здешних мест и никогда не жил в здешних краях. Для местных обитателей болота были сущим спасением. Ведь оно только на первый и неосмысленный взгляд представляется, что любое болото — это безвозвратная погибель. На самом же деле это совсем не так. Если в болоте знать потайные тропинки, знать ходы-выходы (а они — есть), то болото может оказаться и спасительным. Подступили каратели к расположению отряда — отряд тотчас же собрался и ушел по тем самым потайным тропинкам и ходам-выходам вглубь болот. Вот и спасение. А погоня, понятное дело, туда не сунется, а если и сунется, то себе на погибель. Каратели — они ведь не здешние и ничего о болотах не знают.

Теоретически рассуждая, тем же карателям можно было нанять знающего проводника из местных. Но попробуй-ка его для начала найти, такого проводника! Любой житель из окрестностей тотчас же станет уверять, что ничего он о болотах не знает, никакие ходы-выходы ему неизвестны, а коль так, то и сам он пропадет в тех ужасных трясинах, и всех карателей те самые трясины также поглотят. А потому лучше в те болота и вовсе не соваться.

Конечно, изредка находилась какая-нибудь продажная душа, которая либо из корысти, либо по злобности, либо из-за страха соглашалась сопроводить карателей через те болота. Но опять же, толку от того было мало. Потому что — мало было иметь при себе знающего проводника, надо было еще и самим понимать и чувствовать болото. А такого понимания у карателей как раз и не было. Все они были или фашистами, или их прислужниками-полицаями и карателями из числа подлых людишек. А потому, едва сунувшись в болото, они с проклятиями отступали. А партизаны, переждав лихое время, возвращались из болот, чтобы продолжить борьбу.

Вот в такой отряд и вылетели на самолете Стариков и Лысухин. Летели ночью — другой возможности беспрепятственно добраться до места просто не было. В самолете помимо двух пилотов находились Стариков с Лысухиным, и больше никого. Чтобы скоротать томительное время полета или просто по причине своего неуемного характера, Лысухин тотчас же вступил с пилотами в диалог.

— И как это так вы летаете ночью? — тараторил он. — А вдруг вы летите не в ту сторону, а заодно и мы с вами?

— В ту, — коротко отвечали пилоты, напряженно вглядываясь в приборы и во тьму за стеклами кабины. — Можете не сомневаться.

— В ту — это хорошо, — соглашался Лысухин. — Ну а вдруг вы не заметите во тьме какое-нибудь препятствие и врежетесь в него? И что тогда делать?

— Какие препятствия могут быть в воздухе? — возражали пилоты. — Разве что какой-нибудь Змей Горыныч… Это тебе воздушное пространство, а не деревенская околица!

— А как мы поймем, что добрались до места? — не унимался Лысухин. — А вдруг да заблудимся? Вдруг угодим в какое-нибудь болото!

— Авось не заблудимся! — скалились пилоты. — Не впервой! Да ты не суетись, все будет в норме! По всему видать, что ты летишь в первый раз!

— Это я-то лечу в первый раз? — оскорбленным тоном возражал Лысухин. — Да если хотите знать, у меня — двенадцать прыжков с парашютом! Даже — четырнадцать!

— И столько же — без парашюта! — уже в открытую хохотали пилоты.

Лысухин, выговорившись и тем самым приведя в лад свою нервную систему, успокоился. Какое-то время летели молча, а затем один из пилотов сказал:

— Подлетаем к месту! Снижаемся. Так что будьте готовы!

Стариков и Лысухин прильнули к иллюминаторам. Вначале они ничего не увидели в кромешной тьме, но затем Лысухин разглядел внизу четыре небольших огонька. Они были расположены квадратом.

— Видал? — обернулся Лысухин к Старикову.

— Это сигнальные костры, — сказал Стариков. — Аккурат между ними самолет и должен приземлиться. Обычное дело для ночных полетов.

— Что, приходилось сталкиваться? — поинтересовался Лысухин.

— Приходилось…

Самолет снижался. Четыре огня, расположенные внизу квадратом, становились все больше. Вскоре стало понятно, что это и впрямь были костры — сигнальные огни для самолета. Вскоре самолет затрясло, снаружи замелькали какие-то продолговатые силуэты и тени — кажется, это были деревья, обступившие поляну, на которую приземлился самолет. Мотор самолета натужно взревел, что-то внутри самолета чихнуло, заскрежетало, и наступила тишина.

— Прилетели! — сказал один из пилотов, выглянув из кабины. — Так что — выгружайся!

Первым из самолета вышел Стариков, за ним — Лысухин. Огляделись. Сигнальных костров уже не было, вокруг их остатков суетились люди. Должно быть, они тушили костры.

Вслед за Стариковым и Лысухиным из самолета вышли и пилоты.

— А вот и хозяева! — сказал один из пилотов.

К ним приближались несколько смутных силуэтов людей. Когда они приблизились, стало понятно, что в группе три человека.

— Привет героям-партизанам! — откликнулся кто-то из летчиков. — Вот встречайте гостей.

— Летунам наше почтение! — отозвался хриплым голосом один из подошедших.

После этого в руках у одного из них вспыхнул фонарик и осветил лица Старикова и Лысухина.

— Красиво живете! — сказал Лысухин. — В достатке. Вот даже фонарик у вас имеется.

— Трофейный, — ответил тот же самый голос. — А вы, значит, и есть те самые иволги?

— Они самые и есть, — ответил Стариков.

Фонарик погас, да в нем уже не было и надобности. Глаза людей постепенно привыкали к темноте, и стали видны самые крупные и общие детали.

— Я — командир отряда, — сказал обладатель хриплого голоса. — Зовут меня Федос. Так, значит, меня и называйте.

— Я — Иволга один, — представился и Стариков.

— Ну а я — Иволга два, — отрекомендовался Лысухин.

— Ступайте за мной, — сказал Федос обеим Иволгам.

— Один момент! — отозвался Лысухин и повернулся к пилотам. — Что ж, прощайте покамест, летуны! Доставили нас как на блюдечке! Одно только не пойму — как это вам удалось?

— Лети, канарейка! — со смехом произнес один из пилотов.

— Сам ты канарейка! — ответил Лысухин. — Сказано тебе — мы иволги! Понимать надо!

— Ну и какая разница? — ответил из темноты пилот. — И та птаха, и эта тоже птаха.

— И как только тебя, такого непонятливого, взяли в пилоты? — горестно сказал Лысухин. — Ну, как бы там ни было, а покудова прощайте. Смотрите, не заблудитесь на обратном пути. И не расшибитесь при посадке!

Глава 6

Подсвечивая фонариком, Федос привел Старикова и Лысухина в какое-то помещение — по всему видать, землянку. Помещение было довольно-таки тесным — это угадывалось даже в темноте.

— Это — наш штаб, — пояснил Федос. — Сейчас здесь никого нет, так что можем поговорить без лишних ушей. Меня предупредили, чтобы без свидетелей… Вот сейчас я зажгу огонь и поговорим.

Вскоре в землянке вспыхнул неяркий огонь — Федос зажег самодельный факел, воткнутый в стену между двумя бревнами. Стариков и Лысухин осмотрелись.

— Шикарно устроились! — одобрил Лысухин. — Основательно! К примеру, у нас на фронте не было ничего подобного! Обитали во всяких норах…

— Здесь тоже фронт, — спокойно возразил Федос.

— Да, конечно, — согласился Лысухин. — Война — она бывает разная…

— Давайте к делу, — сказал Стариков. — Кто мы такие и с какой целью прибыли — об этом вам сообщили.

— Точно так, — подтвердил командир отряда.

— Вот и отлично, — сказал Стариков. — Ну а для всех прочих мы посланцы командования Красной Армии. Он, — указал Стариков на Лысухина, — специалист по взрывному делу. Прибыл, чтобы подучить вас правильно обращаться с минами и взрывчаткой. Я — специалист по агентурному делу. Прибыл, чтобы помочь вам наладить агентурную работу во вражеском тылу. Так всем нас и рекомендуйте. Причем как можно чаще и громче, чтобы все знали…

— Понятно, — кивнул командир отряда.

Все, что Стариков сказал сейчас Федосу, было частью той самой легенды, которую несколькими днями назад сообща придумали Стариков, Лысухин, полковник Корчагин и мужчина в маскировочной одежде. Именно так — только часть. Остальные части легенды дожидались своего часа.

— Если у вас есть вопросы, — сказал Стариков Федосу, — то спрашивайте.

— Есть у меня вопросы, — откашлялся командир отряда. — Как не быть… Точнее буду говорить — вопрос один. Когда вы намереваетесь… ну, на ту сторону? И какая вам от меня понадобится помощь?

— Слишком торопиться мы не будем, — ответил Стариков. — Иначе это будет выглядеть подозрительно. Вот, мол, только прибыли в отряд и сразу же оказались в плену… Но и затягивать с этим делом нам тоже несподручно. Надо выполнять задание — сами понимаете.

— Да-да, понимаю, — сказал Федос.

— А потому поступим так, — продолжил Стариков. — Поживем недельку у вас, обозначим, так сказать, свое присутствие. Он, — Стариков указал на Лысухина, — поучит партизан взрывному делу, я — поучу всяким агентурным премудростям. Заодно…

Стариков вдруг умолк и резко переменил тему разговора.

— Скажите, — спросил он у Федоса, — как вообще у вас обстоят дела с агентурой?

— Ну, — не сразу ответил командир отряда, — есть у нас, конечно, помощники. Без этого как же? На хуторах, в Астаповичах… А что такое?

— А вот, скажем, в отряде имеется ли фашистский осведомитель? — спросил Стариков.

Должно быть, вопрос для Федоса показался настолько неожиданным, что он даже закашлялся.

— Да как вам сказать… — не сразу ответил он. — Если бы, допустим, мы знали, кто он такой на самом деле, то, конечно, его давно бы уже в отряде не было. А так… Имеется у нас подозрение на одного человечка, но ведь подозрение — это не доказательство. Этак и напраслину возвести на человека недолго. Не хотелось бы… А вот как доказать, что тот человечек и в самом деле есть фашистский прихвостень, того мы пока не знаем. За руку пока никто его не поймал. Он, должно быть, хитрый, этот человек. Скользкий, как вьюн. Ни за хвост его не ухватишь, ни за жабры.

— Угу… — задумчиво произнес Стариков. — Ни за хвост его не ухватишь, ни за жабры… А вы вот что. Вы его пока и не хватайте: ни за хвост, ни за жабры, ни за прочие части тела.

— Это как же так? — оторопел командир партизанского отряда. — Это почему? Ведь чем больше он будет вокруг нас виться, тем больше вреда принесет! Одно дело — если у фашистов нет в отряде своих глаз и ушей, и совсем другое дело, если они есть!

— Ну, так вы же сами говорите, что не можете его ухватить, — возразил командиру Лысухин. — Вот пока и не пытайтесь. Пускай он покамест чувствует себя в безопасности. Тут такое дело… Если он будет чувствовать себя в безопасности, то обязательно попытается с нами сблизиться. Со мной и с ним, — уточнил Стариков и указал на Лысухина. — Быть того не может, чтобы не попытался! Мы — люди в отряде новые, по легенде — прибыли издалека, из-за линии фронта, мы — специалисты-инструктора… А значит, личности для фашистов очень даже интересные. Вот они и приставят к нам своего человека, если, конечно, таковой в отряде и впрямь имеется. А коль приставят, то тут-то мы его и вычислим. Определим, кто он есть на самом деле, этот человек. Подсобим, так сказать, в разоблачении его двуличной сути. Я правильно понял и развил твою мысль? — глянул Лысухин на Старикова.

— В целом — да, — кивнул Стариков.

— Что ж, — поразмыслив, сказал Федос. — Можно, конечно, и так… Отчего бы не попробовать?

— Ты, главное, нам скажи, кто он, этот сомнительный человек, — сказал Лысухин, обращаясь к Федосу. — Чтобы мы случаем не перепутали его с кем-нибудь другим. С каким-нибудь, понимаешь ли, безобидным любопытствующим субъектом.

— Есть тут у нас такой, — нехотя произнес Федос. — Воробей у него прозвище.

— Ты глянь, что делается! — присвистнул Лысухин. — Воробей! Ох, неладно что-то в нашем птичьем царстве! Ну, Воробей так Воробей. Поглядим, что это за птаха. Я правильно мыслю? — Лысухин опять глянул на Старикова.

Стариков на это ничего не ответил, лишь кивнул.

— Да, вот что еще… — Командир отряда почесал затылок. — Условия у нас — стесненные, сами понимаете… Так что никакого отдельного помещения мы вам выделить не можем.

— А и не надо, — ответил Стариков. — Будем жить, как и все остальные. Лучше, если мы будем на виду, чтобы и партизаны о нас знали, и немцы. Через того же Воробья, или еще через кого-нибудь…

— А немцам-то для чего о вас знать? — не понял командир отряда.

— Так надо, — не вдаваясь в разъяснения, ответил Стариков. — Так что Воробья пока не трогайте. Если этот Воробей — и вправду фашистский шпион, то немцы именно от него и получат о нас сведения.

— Надо так надо, — пожал плечами Федос.

— Вот и отлично, — подвел итоги разговора Стариков.

Быть на виду с таким расчетом, чтобы о Старикове и Лысухине прослышали немцы — было частью разработанной операции. Нужно было, чтобы фашисты заинтересовались Стариковым и Лысухиным, обратили на них внимание как на ценных специалистов и, соответственно, как на опасных врагов. Тогда-то и отношение у фашистов к ним будет особое, когда оба смершевца приступят к следующей части задуманной операции, то есть попадут к фашистам в плен. Вот потому-то и ценен был для Старикова и Лысухина этот самый Воробей — конечно, если он и вправду был фашистским осведомителем. А не он — так кто-то другой. Хотя, конечно, лучше, если бы немецким агентом был именно Воробей. Потому что иначе пришлось бы тратить время и силы, чтобы обнаружить или хотя бы заподозрить другого человека и разыграть уже с ним, а не с Воробьем тот же самый спектакль. А попробуй-ка вот так запросто, с наскоку, вычислить такого человека! Поэтому Старикову и Лысухину очень хотелось, чтобы фашистским агентом оказался именно Воробей. Если агентом окажется именно он, то это, можно сказать, настоящий подарок судьбы. Что ж, поглядим…

* * *

Нельзя сказать, что Лысухин был непревзойденным мастером взрывного дела. Все-таки он был разведчиком, а не диверсантом-взрывником, а это далеко не одно и то же. Впрочем, кое-что он в этом все же смыслил — во всяком случае, больше, чем партизаны, которые в недавнем прошлом были обычными штатскими людьми: колхозниками, рабочими, партийными сотрудниками, мирными стариками, а то и вовсе школьниками-старшеклассниками. На то и был расчет.

То же самое касается и Старикова. Он не был большим специалистом в подготовке и заброске агентов, он пока лишь приступал к этому тонкому делу.

Впрочем, ему все же было проще, чем Лысухину. Агентурная работа предполагает молчание и таинственность, тогда как Лысухин со своими громогласными уроками обязан был находиться на виду. Ну да сам Лысухин в этом никакой проблемы не видел. На виду так на виду. Для него гораздо проще было находиться именно на виду, общаясь с разношерстным и разномастным партизанским народом и разъясняя партизанам всяческие истины относительно взрывного дела.

— Вот смотрите! — втолковывал Лысухин двум партизанам-минерам — болезненного вида пареньку и степенному старику с окладистой бородой. — Это немецкая мина! Между прочим, хорошая вещь. Надежная! Взрывается на счет «раз-два-три». А вы говорите, что она у вас не взорвалась. Заложили вы ее под рельс, а она — железяка железякой… Даже и не подумала взрываться. А почему так? А потому, что заложили вы ее неправильно. Не по инструкции. А немецкие мины взрываются только при соблюдении инструкции.

— Как нас научили, так мы ее и заложили! — глухим басом пробубнил старик. — А то как же еще?

— Значит, неправильно вас научили — коль не взорвалась! — махнул рукой Лысухин.

— Так ведь у других — взрывалась, — пожал плечами парнишка.

— Ну, стало быть, вы не усвоили науку, — ответил Лысухин. — Что-то сделали не так. Оттого она у вас и не взорвалась. Что ж, будем учиться заново. С нуля. Да-да-да! Ну а как вы хотели? Мина — это очень даже ценная штука! Это, можно сказать, взорванный фашистский поезд. Или мост. Или какой-нибудь другой вражеский объект.

— Да мы это понимаем… — сокрушенно покрутил головой старик.

— А коль понимаете, то слушайте меня внимательно! Вот глядите, как это делается…

…Воробья Лысухин заметил рядом с собой ближе к полудню. Точнее сказать, вначале ощутил его присутствие, а потом уже обратил на него внимание. Он, конечно, не знал, что это Воробей, но понял, что это именно он, каким-то особенным внутренним чутьем. Воробей оказался щуплым мужичонкой средних лет со сморщенным, усталым лицом, какие обычно бывают у многих жителей здешних мест — жителей, занятых постоянным тяжким трудом, обремененных заботами, а в последнее время еще и войной и всевозможными связанными с войной опасностями и тревогами. Хотя Лысухин пробыл в отряде всего ничего, но все равно со свойственной ему как разведчику наблюдательностью он заметил, что у многих партизан в отряде — такие же лица, как и у Воробья. То есть в этом плане Воробей ничем не выделялся из всех прочих партизан. Но все же это был именно Воробей и никто другой — тут Лысухин ошибиться просто не мог. Воробей стоял в отдалении и молча наблюдал за уроком, который Лысухин проводил с партизанами-минерами.

— Привет, — сказал Лысухин Воробью. — Подходи поближе, коль уж пришел. Что это ты такой робкий? Подходи, поучишься. Ты ведь тоже взрывник, как я понимаю?

— Нет, я не взрывник, — торопливо ответил Воробей. — Я по другой части… Просто проходил мимо, а тут, гляжу, новый человек в отряде…

— А-а-а, — с нарочитым равнодушием протянул Лысухин. — Значит, ты по другой части… А все равно — подошел бы, если есть время. Поучился бы… Авось и пригодится в будущем. Партизан должен уметь все. Он и взрывник, и разведчик, и… Я правильно рассуждаю?

— Да-да, — все так же торопливо ответил Воробей. — Вы правы… Я и сам хотел подучиться взрывному делу, но все недосуг.

— Тогда тем более присоединяйся, — сказал Лысухин. — Заодно поведай, как тебя кличут?

— Воробей.

— Что ж, Воробей так Воробей… А меня можешь называть Минер. Я инструктор по взрывному делу. Так что — прозвище мое по существу.

Воробей подошел к партизанам-минерам и молча стал слушать. Лысухин старался не обращать на него видимого внимания, но краем глаза он неотрывно следил за тем, как ведет себя Воробей. То, что он подошел к Лысухину и партизанам — было неспроста. Просто так, любопытства ради, он бы не подошел. Другие партизаны ведь не подходили, хотя урок Лысухин давал не где-нибудь в землянке, а под открытым небом. Все, кто проходил мимо, видели и слышали Лысухина, даже косились на него, но никто не остановился поблизости. А вот Воробей остановился. Значит, у него имелся какой-то конкретный интерес к личности Лысухина. И к тому же минувшей ночью командир отряда Федос также упоминал Воробья. Говорил, что подозревает его в том, что он — немецкий шпион.

А в результате получается очень даже любопытная картина. Тот, кого командир отряда подозревает в шпионстве, подходит к Лысухину и останавливается рядом. Нарочно подходит, целенаправленно — иначе бы прошел мимо, как проходят другие партизаны. И вряд ли это может быть случайным совпадением. Лысухин как опытный разведчик в такие совпадения не верил. Более того — он их не допускал. А стало быть, очень интересная птаха — этот Воробей. Что ж, пускай он полетает рядышком. Как раз это и надо Лысухину и Старикову.

…Встретились Стариков и Лысухин лишь с наступлением сумерек. Отошли в сторону подальше от посторонних ушей и глаз, присели на поваленное, обросшее мхом бревно.

— Ну и как прошел денек? — спросил Лысухин. — Научил дедов и юношей внедряться во вражеские тылы?

— Так ведь это дело секретное и тонкое. — Стариков устало махнул рукой. — Тут чем больше таинственности, тем вернее. Вот я с таинственным видом провел весь день. Утомительное, знаешь ли, дело.

— Это потому, что нет в тебе артистического таланта, — заявил Лысухин. — Прямой ты и понятный, как это бревно, на котором мы сидим. В отряде — оно и ничего, народ здесь простой и бесхитростный, а что будет, когда мы угодим туда?.. — Лысухин указал рукой куда-то вдаль. — А там-то, я думаю, нам нужно будет проявлять весь наш артистический талант во всю мощь. Иначе — хана нам. Так что учись, пока есть такая возможность, лицедействовать.

Помолчали. Над лесом сгущались сумерки. Неба почти не было видно, его застилали густые кроны сосен. Откуда-то издалека доносились глухие непонятные звуки, как оно всегда и бывает в лесу, когда надвигается ночь.

— Будто и войны нет никакой, — задумчиво сказал Стариков. — Тихо, покойно…

— Как же, — скривился Лысухин. — Куда же она подевалась, та война? Здесь она, проклятая, совсем рядышком… А потому давай будем говорить о войне. — Он помолчал, глядя во все густеющую тьму, затем усмехнулся. — Познакомился я сегодня с одним интересным человечком…

— С Воробьем? — спросил Стариков.

— С ним, красавцем, — кивнул Лысухин. — А ты откуда знаешь?

— Догадался, — ответил Стариков. — И что же?

— Да в общем ничего особенного… Подошел ко мне, когда я вел урок взрывного дела. Ну, то есть разъяснял героическим минерам, как нужно правильно закладывать немецкую мину, чтобы она в нужный момент взорвалась. Подошел значит, стоит, слушает… Подходи, говорю, поближе, что это ты такой робкий? Подошел поближе. Я, говорит, всю свою партизанскую жизнь мечтал подучиться взрывному делу. Ну, говорю, учись… А как тебя звать? Воробей, говорит. Вот так-то. Интересно?

— Интересно, — кивнул Стариков. — А еще интереснее то, что…

— Эта птица прилетала сегодня и к тебе, — перебил товарища Лысухин. — Я правильно понял?

— Правильно, — сказал Стариков.

— И, как я понимаю, уверял тебя, что всю свою жизнь мечтал научиться всяким таким агентурным штучкам, — продолжил Лысухин.

— Именно так, — сказал Стариков.

Они опять замолчали, вслушиваясь в близкие и отдаленные ночные звуки леса.

— Прав, стало быть, командир отряда Федос насчет этого Воробья! — вздохнул Лысухин. — Не нашего полета эта птица! Иначе не стал бы он так настойчиво кружить вокруг меня и вокруг тебя. Вот только…

— Что? — спросил Стариков.

— Уж слишком все просто получается! — Лысухин прислонился к стволу сосны и закрыл глаза. — Как-то не по-шпионски, что ли… Что ж он так откровенно? Просто-таки не таясь… Ведь так и засветиться недолго…

— Непуганый потому что, — предположил Стариков. — И не знает, что находится под подозрением. Оттого и прет напропалую.

— Или, может, просто дурак, — в свою очередь, предположил Лысухин.

В ответ Стариков лишь шевельнулся в темноте.

— Надо бы еще раз поговорить с командиром насчет этого Воробья, — предложил Лысухин. — Разузнать, кто он, что он, как появился в отряде, давно ли воюет… Ну и все такое прочее. Выяснить, насколько это возможно, что он за личность.

— Завтра и поговорим, — сказал Стариков. — А пока будем устраиваться на ночлег. Федос расстарался и выделил нам отдельный шалаш. Сказал, что соорудили специально для нас.

— Ну да? — весело удивился Лысухин. — Это же просто замечательно! Шалаш — это просто-таки царские апартаменты применительно к партизанским условиям!

Глава 7

Но долго спать им не пришлось. Едва только занялся рассвет, как откуда-то послышался надсадный вой и где-то невдалеке раздался взрыв. А за ним — другой, третий, четвертый…

— Что такое? — первым вскочил на ноги Лысухин. — А, дьявол… Немецкие минометы! Отличаю я голос любимой средь десятка других голосов…

И Лысухин со Стариковым выбрались из шалаша. Не выскочили наобум и очертя голову, а выбрались со всеми предосторожностями, почти по-пластунски, как и подобает бывалым фронтовикам. Весь отряд был уже на ногах. Большинство, пригибаясь и оглядываясь, уходили в сторону болот. Некоторые вели на поводу лошадей, запряженных в обычные крестьянские телеги — оказывается, в отряде были и лошади. Небольшая группа вооруженных людей, перебегая от дерева к дереву, устремилась в ту сторону, откуда раздавался вой минометов и сухо трещали редкие винтовочные выстрелы.

— Прикрытие! — догадался Лысухин. — Будут держать оборону, пока все прочие не укроются в болотах! Эхма!

И ни секунды не медля, Лысухин с автоматом наперевес устремился вслед за бойцами группы прикрытия.

— Куда? — заорал Стариков, и Лысухин от неожиданности остановился: он никогда еще не слышал, как Стариков кричит.

— Туда, — указал Лысухин. — Помогать… Куда же еще?

— Назад! — жестко произнес Стариков.

— Это почему же? — прищурился Лысухин, и в этом своем прищуре стал похож на какого-то стремительного, готового к смертельному прыжку невиданного зверя. — Что же, нам вслед за всеми бежать на болота?

— Да! — отрывисто произнес Стариков. — На болота!

— Это почему же? — повторил Лысухин.

— Чтобы нас не убили, — уже спокойнее сказал Стариков. — Вот почему. Нельзя нам сейчас погибать. Сам понимаешь.

— А… — пытался что-то возразить Лысухин, но не возразил. — Да, в самом деле… Нельзя нам с тобой сейчас погибать… Еще успеем…

И он, волоча за собой автомат, не спеша пошел в ту же сторону, куда второпях ушла большая часть отряда.

— Бегом! — приказал Стариков. — Нам надо догнать отряд. — А то ведь утопнем в тех болотах…

Отряд они догнали быстро. Тут же увидели и командира отряда Федоса.

— А, вот вы где! — выдохнул Федос. — А я-то все ищу вас… Куда, думаю, вы запропастились?

— Да, это мы и есть, — невесело усмехнулся Лысухин. — Во всей своей красе, целые и невредимые.

— Ну, тогда старайтесь ступать след в след за другими, — сказал Федос. — Ни влево, ни вправо — ни шагу. Утопнете. Наших болот-то вы не знаете…

— Не знаем, — согласился Стариков.

— Вот и не уклоняйтесь от маршрута, — сказал Федос. — Повторяю — след в след!

* * *

Шли не так и долго — не больше часа. Отряд остановился.

— То ли берег, то ли остров, — предположил Лысухин. — Короче говоря, твердь земная. Фу-х!

Похоже, дальше отряд идти не намеревался. Коноводы отвели лошадей подальше от болота, люди в изнеможении опустились на землю. К Старикову и Лысухину подошел Федос.

— Дальше не пойдем, — сказал он. — Сюда они не сунутся. Утопнут…

— И долго мы здесь будем сидеть? — спросил Стариков.

— Как обычно — два или три дня, — ответил Федос. — Потом вернемся. Да вы не переживайте — это дело обычное. Они на нас приступом, а мы — в болота. Затем, конечно, мы возвращаемся, и снова в бой.

— А те, которые остались в прикрытии? — спросил Лысухин.

— А что те? — не понял Федос, но тут же догадался о чем речь. — Ах, те… Вернутся к нам, если останутся живы. Или дождутся нас на твердом берегу.

— А что, бывает, что выживают? — спросил Лысухин.

— Всякое бывает, — ответил Федос. — Ну, главное я вам объяснил. А во всем прочем разберетесь и без меня.

И он отошел, на ходу давая какие-то распоряжения партизанам. Какое-то время Стариков и Лысухин молча лежали на майской траве и смотрели в небо, по которому бесконечной чередой с запада на восток плыли рваные серые облака.

— Просушиться бы, — сказал наконец Лысухин. — Да и грязь с себя отмыть не помешает. А то ведь мы будто и не люди, а какие-то водяные. Или болотные черти. Как ты думаешь, если мы снимем с себя всю одежку вплоть до исподнего — это будет прилично смотреться в здешнем обществе?

— Другие вот — сушатся и моются, — кивнул Стариков. — Значит, можем и мы.

— Ну, тогда я совершенно спокоен относительно собственного целомудрия! — махнув рукой, весело сказал Лысухин. — А то ведь оно такое дело… Сдается мне, во время нашего болотного похода я заметил нескольких дам…

Он поднялся с травы, нерешительно потоптался и глянул искоса на Старикова.

— Не держи на меня души, — вздохнул он. — Ну, за мое желание помочь тем, кто остался в прикрытии. Ты же понимаешь… Ведь там сплошь мальчишки да старики. Вояки… Вот мне и захотелось им подсобить. Можно сказать, спонтанно. В порыве чувства. Ведь, я думаю, полягут они все… А так-то ты, конечно, прав. Нельзя нам сейчас погибать.

— Ладно! — без всякого выражения произнес Стариков. — Что об этом говорить… Здесь все понятно и без разговоров.

* * *

Из болот отряд вышел через двое суток. Без всякой опрометчивости и не с бухты-барахты, конечно, а предварительно отправив ночную разведку. Вернувшись на рассвете, разведчики доложили, что немцев в лагере нет, как, собственно, нет и никакого лагеря. Весь нехитрый, неустроенный, временный партизанский быт немцы, уходя, разрушили до основания. Что-то сожгли, все остальное — разломали. Из группы прикрытия в этот раз осталось довольно-таки много бойцов — целых восемнадцать человек. Из них — половина раненых. Все они ждут отряд на прежнем месте.

Опять же, очертя голову, отряд на место постоянного своего расположения не двинулся. Имелись веские причины подозревать, что постоянное место расположения отряда немцами заминировано. Равно как и дорога, ведущая от расположения лагеря к болоту, где скрылись партизаны. Поэтому прежде всего надо было разобраться с минами, а уже затем выводить отряд из болота на твердую землю.

На этот раз Федос принял решение и вовсе не возвращаться на прежнее место.

— Лес — большой, места нам хватит, — сказал он. — Так что где-нибудь поселимся. И мин там нет, и немца хотя бы на время собьем с толку. А вот дорогу разминировать надо бы. По минам — как выберешься из болота?

— А, командир? — глянул Лысухин на Старикова. — Подсобить бы надо братьям по оружию! Как-никак я — специалист по взрывному делу. Не поймут товарищи партизаны, если мы не подсобим. Заподозрят…

Стариков ничего не сказал, но в словах не было и надобности. Молчание порой бывает красноречивее всяких слов.

— Вот и хорошо! — весело улыбнулся Лысухин и нашел взглядом Федоса. — Командир, а позволь мне самолично возглавить разминирование дороги!

Федос, ничего не говоря, посмотрел на Лысухина, затем — на Старикова, и так же молча кивнул.

…Разминирование дороги продолжалось с раннего утра до поздних сумерек. Нашли и обезвредили не так и много мин — всего двенадцать. То ли у немцев была нехватка мин, то ли они просто поленились минировать дорогу гуще.

— Все в порядке, командир! — доложил Лысухин Федосу. — Можешь безбоязненно вести своих гусар к новому месту подвигов… Петро! — обратился он к Старикову, присутствовавшему здесь же. — Как видишь, я живой. Правда, грязи на мне — целый пуд, но ты знаешь — я уже начинаю к ней привыкать. Какой-то, понимаешь, образуется внутренний душевный уют, когда я в грязи. Будто, понимаешь, так оно и надо.

Выводили отряд ночью. Здесь, конечно, присутствовали дополнительные сложности. Даже днем ходить по болотам — дело опасное, а что уж говорить о ночных путешествиях? Но выбрались все, никто не утоп — ни люди, ни лошади. По пути прихватили бойцов из группы заслона — уцелевших и раненых, и перешептываясь, вполголоса понукая упрямившихся лошадей, пошли на другой край леса обустраивать себе новую временную партизанскую базу — с такой же тревожной и опасной жизнью, как и на всех предыдущих пристанищах. Ну а куда было деваться? Надо было воевать, надо было побеждать.

Глава 8

Полковник Вайскопф, комендант лагеря, с молчаливым, злобным прищуром смотрел на стоящего перед ним гауптмана Ауга. Этот самый Ауг вызывал у полковника раздражение — причем с каждым разом все большее. А буквально вчера он довел полковника до настоящего бешенства. Конечно, Вайскопф старался своего раздражения не показывать, он в силу своего звания, должности и положения обязан был держать себя в руках. Ведь что такое раздражение, выплеснувшееся наружу? Это всегда — признак собственного бессилия. Собственной несостоятельности, если угодно. А высказанное собственное бессилие и собственная несостоятельность — вещи опасные. В конце концов, у полковника Вайскопфа также имеется свое начальство. И что будет с полковником, если он распишется в собственном бессилии? Ничего хорошего не будет. В лучшем случае отправят на Восточный фронт. А в худшем… Об этом не хотелось даже и думать.

Но и не раздражаться было нельзя. Не получалось у полковника Вайскопфа быть спокойным и душевно уравновешенным. И причиной тому в первую очередь был гауптман Ауг. Ведь это ему, Аугу, было поручено уничтожить партизанский отряд, действовавший неподалеку от городка Астаповичи, в окрестных лесах. Казалось бы — что тут такого сложного? В том отряде человек сто, не больше. Причем большей частью старики и юнцы. Казалось бы, какие из них партизаны? При должном умении и старании уничтожить такой отряд — дело, не стоящее даже того, чтобы о нем рассуждать. Простейшая задача!

Но гауптман Ауг, которому была поручена эта задача, не мог с ней справиться вот уже более года! Несмотря на то и дело повторяющиеся карательные экспедиции, невзирая на наличие в отряде своего агента, отряд оставался неуловим. Каждый раз, как только каратели подступали к отряду, отряд тотчас же снимался с места и уходил в болота. Партизанская тактика была простейшая, по мнению полковника Вайскопфа — предельно примитивная, но тем не менее всякий раз она спасала партизан. Болота были для них спасением. Каратели в те болота соваться опасались. Сунулись вначале, как только партизанский отряд обозначил себя в здешних местах, да так половина карателей в тех болотах навеки и осталась. А самим партизанам хоть бы что! Пересидят в болотах и вновь объявляются в окрестностях Астаповичей, и вновь все начинается снова: диверсии, обстрелы, прочие партизанские пакости…

И ладно бы в партизанском отряде были опытные, матерые бойцы, а то ведь — обычные здешние обыватели, селяне! Все сплошь, как и их командир — какой-то Федос! Это обстоятельство раздражало полковника Вайскопфа больше всего. Его, опытного военного, выигравшего немало сражений, больше года водит за нос какой-то селянин Федос! Было от чего прийти в ярость полковнику Вайскопфу! И главным виновником полковничьей ярости был не Федос, а именно гауптман Ауг, которому была поручена ликвидация партизанского отряда. Бездарь, тупица! Таким самое место на восточном фронте! Будь его воля, полковник давно бы уже избавился от этого ничтожества Ауга! Но не он назначал его на это место, а потому и снимать Ауга с должности у полковника не было никакого права.

Да и не хотел полковник поднимать лишний шум вокруг гауптмана, потому что такой шум как ни крути, а обязательно сказался бы и на его, полковника Вайскопфа, служебном благополучии. Ведь это именно он был ответственным за ликвидацию партизанского отряда, а Ауг всего лишь являлся исполнителем.

А ведь у полковника, помимо постоянной головной боли с отрядом, была еще и другая головная боль — концлагерь в Астаповичах, комендантом которого он являлся. Там тоже дела шли не самым лучшим образом. Ох, уж этот лагерь! Основным смыслом его существования была подготовка карателей и диверсантов из числа узников лагеря. Казалось бы, дело простое. Но не желали узники становиться ни карателями, ни диверсантами. Конечно, какая-то их часть, соблазнившись сытной кормежкой и относительной свободой, записывалась в каратели либо в диверсанты, все же прочие под разными предлогами отказывались, по сути, самим себе подписывая смертный приговор. И вот этого упрямства полковник Вайскопф понять не мог! Почему они так себя ведут, эти заключенные? Отчего они выбирают смерть вместо жизни? Ведь жизнь — одна, другой не будет! Фанатики! Их и людьми-то нельзя было считать, потому что любой нормальный человек выбрал бы для себя жизнь, а не смерть!

Так считал полковник Вайскопф, однако же все это была философия, а вот его начальству, которое сидело высоко, в самом Берлине, не было никакого дела до философии. Начальству нужен был результат, и причем результат немедленный. То есть набрать как можно больше карателей и диверсантов из числа узников лагеря. Да-да, именно так — из числа узников, потому что других людей взять было неоткуда. На восточном фронте наметился явный перелом, причем не в пользу Германии, на Восточном фронте погибало все больше и больше солдат, и все это были немецкие солдаты. А вот воевать с партизанами и устраивать диверсии в советском тылу было некому. Это могли делать только каратели и диверсанты из числа заключенных в лагерях. Да вот только эти заключенные не желали записываться ни в диверсанты, ни в каратели…

— Ну и что вы мне скажете на этот раз? — спросил полковник Вайскопф, с раздражением глядя на гауптмана Ауга. — Впрочем, можете не говорить ничего. И без того понятно — упустили партизан и на этот раз. Опять ушли партизаны в болота! Я прав?

— Болот в округе много, — мрачно ответил гауптман. — А троп к ним — еще больше. Каждую тропу не перекроешь — для этого надо много людей. А у меня их — нет. И в болота следом за партизанами не сунешься…

— Хватит, наслышан! — раздражению полковника не было предела. — Каждый раз одно и то же!.. Вместо того чтобы плакаться, лучше бы придумали какой-нибудь коварный план! Что-нибудь неожиданное для противника… Черт вас побери! Больше года не можете справиться с сотней селян, которые и оружия-то в руках никогда не держали! Какой из вас гауптман! Вас даже рядовым на Восточный фронт — и то страшно посылать! Вы же там…

Полковник не договорил и с молчаливым озлоблением зашагал по кабинету. Ему нужно было во что бы то ни стало взять себя в руки. Что толку выплескивать злобу? Злоба — чувство не созидательное, а разрушительное. Особенно если это злоба не на врага, а на соратника. Пускай даже такого, как это ничтожество Ауг.

— Ладно, — прохрипел полковник. — Что нового в отряде? Кажется, у вас есть там агент, не так ли?

— Да, — ответил гауптман. — Вчера мы получили от него сообщение.

— И что же? — В голосе полковника ощущалось недоверие и равнодушие. Ну, агент. Ну, сообщение. И что с того? Толку с того агента… Кажется, он уже больше года действует в отряде, а отряд по-прежнему неуловим и все так же причиняет немецкой власти неприятности. Причем немалые неприятности.

— Агент сообщает, что в отряде появились новые люди. Два человека.

— Неужели? — В голосе полковника послышалась злая ирония. — Целых два человека! Вот так новость! Два бородатых местных старика! Грозная сила! Ценное сообщение, нечего сказать!

— Два человека, — повторил гауптман. — Из-за линии фронта. Позапрошлой ночью прибыли в отряд на самолете.

— Самолет, конечно, вы не перехватили, и он благополучно отбыл обратно! — В голосе полковника чувствовалась просто-таки железная уверенность в том, что так оно есть на самом деле: самолет из-за линии фронта прибыл и беспрепятственно отбыл.

Гауптман Ауг ничего не сказал, лишь отвел глаза.

— Что хоть за люди? Хотя бы это ваш агент вам сказал? — вздохнул полковник.

— Специалисты, — ответил Ауг. — Один — специалист-взрывник, другой — специалист по подготовке и заброске агентуры в наш тыл.

— А что — неплохо! — саркастически скривился полковник. — Это значит, что очень скоро партизанских диверсий в нашем тылу станет намного больше. И наших секретов партизаны будут знать намного больше. Советы — не дремлют! С чем я вас и поздравляю, господин гауптман! Ну и что вы намерены предпринять в связи с такими радостными известиями?

— У меня на этот счет имеются два плана, — не сразу ответил Ауг.

— Ну да? — не поверил полковник Вайскопф. — Целых два! Вы делаете заметные успехи! Что ж, я готов выслушать оба ваших плана…

— План первый — взять этих двух специалистов в плен, — сказал Ауг. — Они прибыли из советского штаба, значит, много чего знают.

— И каким же образом вы намерены осуществить эту ценную мысль? — поинтересовался полковник.

— Пока что я не готов ответить на этот вопрос, — сказал гауптман.

— Вот как — не готовы? — Полковник опять ощутил в себе нарастающее раздражение. — Значит, это никакой не план, а всего-навсего благие намерения, цена которым — известная. Точнее сказать — никакой цены. Готов поставить десять к одному, что и второй ваш так называемый план ничуть не лучше.

— Убить, — одним словом ответил на все ехидные полковничьи словоизлияния гауптман Ауг.

— Вот как — убить? — Полковник неожиданно для самого себя задумался. — Что ж, это уже хоть на что-то, да похоже… Убить человека — гораздо проще, чем взять его в плен. Даже — двух человек сразу… Что ж… За неимением выбора… Тем более в отряде у вас есть свой человек. Вот ему и поручите это дело.

— Да, но в этом случае есть немалый риск, что этот человек окажется разоблаченным, — осторожно возразил Ауг. — А как партизаны поступают с нашими разоблаченными агентами, нам прекрасно известно…

— А мне наплевать! — рявкнул Вайскопф. — Пускай его там разоблачат и линчуют — какая разница! Главное — чтобы он в точности выполнил поручение! Тем более что толку от вашего агента — никакого. Никакой особенной ценности его сообщения для нас не представляют! А так — хоть что-то. Вы поняли мою мысль, господин гауптман? Или — вам ее растолковать дополнительно?

— Понял. — Гауптман вытянулся в струнку.

— Вот и действуйте, — сказал полковник. — И не забудьте доложить мне о результатах операции. Хотя — нет, погодите… — неожиданно произнес полковник. — В чем-то вы правы — эти двое могут кое-что знать, а значит, быть для нас полезными… Ведь не исключено, что взрывное и агентурное дело — лишь прикрытие. Так сказать, легенда. А тогда — с какой целью они прибыли на самом деле? У мертвых об этом не спросишь. А живые — расскажут. Конечно, если им задать правильные вопросы… В общем, так. Убийство тех двоих пока отменяется. Вместо этого подумаем, как их взять в плен. Или — как к ним найти подход, если взять их в плен не получится. Мне нужно время, чтобы все как следует обдумать. И вы тоже думайте. Вдруг в кои-то веки вас осенит гениальная мысль? Бывает, знаете ли…

Гауптман щелкнул каблуками и повернулся, чтобы идти.

— Погодите, — окликнул его полковник. — А где сейчас находится партизанский отряд — это вы знаете?

— Наш агент сообщил, что они ищут новое место для своей базы, — ответил Ауг. — Где будет то место, агент не сообщил.

— Ступайте! — сквозь сжатые зубы произнес полковник Вайскопф.

Глава 9

— Итак, что вам известно об этом Воробье? — спросил Лысухин у Федоса.

Стариков, Лысухин и Федос сидели на пригорке недалеко от болота. Никого рядом с ними не было — разговор был важным, а потому лишние слушатели были ни к чему. Вечерело. Тут и там копошились партизаны — они обустраивали новый лагерь. Стариков и Лысухин в обустройстве не участвовали, им было некогда, их поджимало время. Нужно было приступать к следующему этапу задания — сдаче в фашистский плен. И Воробей, по замыслу Старикова и Лысухина, мог сыграть здесь важную роль.

— Не так и много, — пожал плечами Федос. — Не наш он, не здешний. Никто его до войны здесь не видел. Сам он говорит, что откуда-то из-под Могилева.

— Как он оказался в отряде? — спросил Стариков.

— Да я уж и не припомню. — Федос потер лоб. — Времени-то с той поры прошло — больше года! Как тут все упомнить со всей этой круговертью? Тем более что не один он у меня, а вот их сколько! — Федос повел вокруг рукой. — Хотя… сдается мне, он пристал к нам в какой-то деревне… Ну да, в деревне. Ходили наши мужики туда за провизией, ну и познакомились там с ним. И привели его с собой в отряд. Люди-то нам нужны, так что… А уж как он очутился в той деревне, того я не припомню. И тех мужиков не спросишь — погибли мужики… Так-то вот.

— Он не говорил, почему он не в действующей армии? — спросил Стариков.

— Сдается, что говорил, — припомнил Федос. — Ну да, говорил… Лично мне и говорил. Я-то стараюсь беседовать с каждым, кто приходит в отряд, чтобы, значит, понять, что у каждого в душе… Так вот, сказал, что не взяли его в армию по причине болезни. А уж какая это болезнь, о том я и не спрашивал. Оно и без того видно — хлипкий мужичонка. Сказал, что хоть он и хворый, а сражаться с врагом желает. Что я мог возразить на такие слова? Желаешь — так становись в наши ряды. Тем более что у нас тут много всяких: и хворых, и старых… Вот, даже женский пол и тот воюет.

— И с чего вы решили, что он фашистский агент? — спросил Лысухин.

— Да тут ведь как… — пожал плечами Федос. — Конечно, прямых доказательств у нас нет — о том я вам уже докладывал. Но… чужой он, понимаете? Дух у него чужой. Ведь что такое партизанский отряд? Он как одна большая семья. Неужто в семье не видишь, кто каким духом дышит? Так-то. А избавиться от него — так ведь он за руку не пойман. О чем, опять же, я вам сообщал. Вот и маемся с этим чужим человеком…

Разговор прекратился сам собой. Уже изрядно стемнело, работы в лагере почти прекратились: в темноте — много ли наделаешь? Тут и там вспыхивали костры — готовился ужин. Это были не открытые костры, которые видно издалека, а — потайные, в ямах и прочих укрытиях. Опасно в партизанском лесу зажигать открытые костры.

— Ты вот что, командир, — сказал наконец Лысухин. — Насколько я понимаю, не мешало бы сходить в разведку. Определиться, что к чему, нащупать ходы-выходы… Место-то — новое, неизведанное. Сидим здесь, как в мешке. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Федос. — С рассветом отправлю разведгруппу…

— Две разведгруппы, — сказал Стариков.

— Что? — не понял Федос.

— Говорю — две группы, — повторил Стариков. — В первую группу можешь включать, кого хочешь. А вот во вторую группу — включи нас двоих и еще — Воробья.

— Долго объяснять наш замысел, — сказал Лысухин, почувствовав удивление Федоса. — А просто — пора нам…

— Это я понимаю, — осторожно заметил Федос. — Но как же Воробей? Он-то вам для чего?

— Говорю же — долго объяснять, — терпеливо повторил Лысухин. — Да и не надобны тебе такие знания… А просто — будь готов к тому, что мы с той разведки не вернемся. Только и того. А своим партизанам что-нибудь приврешь. Скажешь, что, наверное, мы пали в неравном бою. Обычное дело…

— А Воробей? — спросил Федос.

— Не вернется и Воробей, — сказал Стариков.

— Но… — недоуменно проговорил командир отряда.

— Гад он, этот твой Воробей! — поморщился Лысухин. — Могу сказать определенно — фашистский агент. Вот как все это время он вертится вокруг нас! Никто — не вертится, а он — просто-таки не отходит! С чего бы вдруг? А с того, что хочет разузнать о нас побольше. Спрашивается — для чего? Ради своего любопытства? Это отчего же он такой любопытный, а? Никто, понимаешь ли, не любопытствует, только он один… Вот тут-то и кроется разгадка. Старается, воробышек! Но — перестарался… — Лысухин помолчал и продолжил: — Так что не терзай душу, командир! Избавим мы тебя от этого подарка!

— Ну, коль оно так… — Казалось, Федос все еще не мог прийти к какому-то окончательному решению.

— Так, командир! — приободрил его Лысухин. — Вам этот Воробей — лютая вражина, а нам — пригодится. Так сказать, сослужит последнюю службу, сам того не желая. На благо Родины, хотя и нет у него никакой Родины!

* * *

О том, что Воробей должен идти в разведку с Лысухиным и Стариковым, ему сообщили ранним утром буквально за полчаса до того, как отправиться в путь. В этом таился определенный расчет — нельзя было сообщать ему ничего такого до самого последнего срока. А вдруг он что-то почует или заподозрит? Вдруг удумает совершить что-то неожиданное и опасное? В конце концов — мало ли какие поручения ему дадены от его фашистского начальства? А о том, что они дадены, ни у Старикова, ни у Лысухина не было никаких сомнений.

Предположения смершевцев оказались правильными: услышав от Федоса о том, что ему буквально через полчаса предстоит идти в разведку, да притом — с только недавно прибывшими в отряд специалистами-инструкторами, Воробей заметно испугался. Что, конечно же, не ускользнуло от внимательных взглядов Старикова и Лысухина.

— Ты это чего? — улыбаясь, спросил Лысухин и положил руку на плечо Воробья. — Никак испугался? Что, никогда не хаживал в разведку? Не бойся, все будет как надо. Мы народ тертый, да и ты парень не промах. Так что управимся.

— Да я и не боюсь… — промямлил Воробей.

— Вот это другой разговор! — Лысухин хлопнул Воробья по плечу. — Нам ли бояться? Наше дело правое, победа будет за нами — разве не так?

— Так, — кивнул Воробей, глядя на Лысухина, и взгляд этот был, как у затравленного зверя.

— А тогда — готовься, да и выступаем! — сказал Лысухин. — Путь-то неблизкий.

Воробей тяжело вздохнул и исчез в темноте. Подождав, когда шаги Воробья затихнут, Стариков подошел к Федосу.

— Пароль, в случае чего, вы знаете, — сказал он. — И как вам действовать, тоже.

— Да, — односложно ответил Федос.

— Повторите пароль, — потребовал Стариков.

— Привет от иволги, — сказал Федос.

— Все правильно, — проговорил Стариков.

— Что ж, будем прощаться, — произнес Лысухин. — Как говорится, спасибо за хлеб-соль. И не поминайте лихом. Кажется, именно такие слова полагается говорить при расставании?

Федос ничего не ответил, лишь вздохнул. Он, конечно, не знал доподлинно, куда именно отправляются Стариков и Лысухин, не знал цели и смысла их задания. Он лишь догадывался, что задание это неимоверно трудное и опасное. Такое опасное, что вернуться с него живым — дело почти немыслимое. Но что поделать — на то и война.

Глава 10

Выступили в самое глухое предрассветное время — когда ночь, перед тем как уступить свои права утру, окрашивает все вокруг в непроницаемый черный цвет. Все трое были вооружены немецкими трофейными автоматами — с автоматом ходить в разведку куда как сподручней, чем с винтовкой. Впереди шел Стариков, за ним — Воробей, замыкающим был Лысухин. В первую очередь в обязанности Лысухина входило следить за Воробьем, чтобы он не дал деру или не натворил чего-то другого — такого же неожиданного. Хотя Лысухин и не верил, что Воробей наладится убегать. Куда ему бежать и, главное, для какой такой надобности? Если он и вправду фашистский агент (а Лысухин в этом не сомневался), то, стало быть, у него имеется задание. Спрашивается — какое? Находиться в отряде и сообщать своему начальству разные интересные сведения — какое же еще? Каким таким способом — вопрос отдельный, и не это сейчас главное. Это — должно разъясниться потом, по ходу дела. А пока… Пока все должно идти по плану.

Постепенно начало светать. Рассветы в здешних местах — долгие, неторопливые, а к тому же еще и лес, в котором ночные сумерки задерживаются надолго. Но как бы там ни было, с наступлением рассвета приходилось быть осторожным вдвойне — а вдруг кто-нибудь разведчиков заметит?

— Почаще верти башкой по сторонам! — шепотом наставлял Воробья Лысухин. — И замечай. А коль что-нибудь заметишь, дай знать. Подними и опусти руку.

— Ага! — кивал Воробей. — Понимаю! А куда именно мы идем?

— Сказано — в разведку! — отвечал Лысухин. — А коль в разведку, то, стало быть, ближе к врагу. Но ничего — посмотрим на врага, сосчитаем его по головам и назад. Не дрейфь, партизан! Мы разведчики бывалые, с нами не пропадешь!

— Да я ничего… — отвечал Воробей.

Беседовал Лысухин с Воробьем не просто так, не скуки ради. Лысухину нужно было понять, что именно чувствует сейчас Воробей. А от его чувств зависело и то, что он может совершить, какой неожиданный поступок. Лысухин во что бы то ни стало должен был предвидеть этот поступок — точнее сказать, все возможные поступки, которые, теоретически рассуждая, может совершить Воробей. Ну а как это можно предвидеть? Только — с помощью разговоров. Спокойных, незатейливых, на понятную, незамысловатую тему. Лучше всего — отображающую актуальность момента. Стариков, Лысухин и Воробей идут в разведку — значит, нужно говорить о разведке. Но при этом не нагнетать страху, не напрягать собеседника, а стараться говорить легко, просто, как бы играючи, тем самым успокаивая собеседника. В таких-то разговорах и проявляется сущность собеседника самым наилучшим образом.

Шедший впереди Стариков поднял руку. Все остановились.

— Привал! — полушепотом произнес Стариков. — Десять минут, и пойдем дальше.

Все трое спустились в ложбинку, поросшую густым кустарником, и опустились на землю.

— Давно партизанишь? — спросил Лысухин у Воробья.

— Год с лишним, — ответил Воробей.

— Год с лишним — это хорошо, — кивнул Лысухин. — На войне — это просто-таки огромный срок. Сам-то — здешний?

— Здешний, — ответил Воробей. — Здесь недалеко…

— Здешний — это замечательно, — повторно кивнул Лысухин. — Стало быть, и с этими местами знаком?

— Знаком…

— А тогда скажи — в какую сторону мы идем? И что нам ожидать в ближайшем будущем?

— К Астаповичам мы идем, — ответил Воробей. — Отсюда километра три до Астаповичей.

— Что ж, тогда все просто расчудесно! — усмехнулся Лысухин. — Значит, говоришь, мы не сбились с пути?

— Вроде нет… — ответил Воробей.

— Астаповичи — это то, что нам и нужно, — сказал Лысухин. — Где Астаповичи — там и враг. Я правильно мыслю?

— Да-да… — ответил Воробей.

Лысухин искоса глянул на него, усмехнулся, но не сказал ничего.

— Подъем! — скомандовал Стариков. — Вперед!

Дальше шли молча. Подходили к Астаповичам, а здесь надо было соблюдать повышенную осторожность. Астаповичи — город, а значит, место людное. Мало ли кто мог встретиться им на пути — свои ли, чужие. Скорее всего, именно чужие, потому что для разведчика — все чужие. Тем более — Стариков и Лысухин в данном случае были не просто разведчиками, у них была другая задача, гораздо сложнее и опаснее. Это была такая задача, которую, может быть, не выполнял еще ни один разведчик.

Стариков остановился, молча поднял руку и резко ее опустил. Это означало, что всем нужно также остановиться и залечь. Остановились и залегли. Впереди, сквозь просветы в кустах, виднелись строения: продолговатые приземистые то ли склады, то ли цеха, какие-то отдельно стоящие не то будки, не то домики, столбы с проводами на них, еще что-то смутное и неопределенное, чего невозможно было разглядеть в точности из-за дальности и мешавшего кустарника. Это была окраина большого населенного пункта — города Астаповичи.

У Старикова был с собой бинокль. Он приложил его к глазам, какое-то время водил биноклем вправо-влево, затем молча передал его Лысухину. Тот глянул в бинокль, хмыкнул, посмотрел на Старикова, поднял руку и энергично пошевелил пальцами. Это означало, что он заметил в бинокль людей. Стариков молча кивнул — он тоже их заметил. Лысухин, все так же ничего не говоря, притронулся пальцами к своему плечу. Это означало, что люди, увиденные в бинокль, с погонами. То есть — военные. То есть — фашисты или, может, полицаи. Никаких других военных сейчас в Астаповичах быть не могло. Стариков опять кивнул — он был согласен с Лысухиным. Капитан сделал еще один жест — вытянул руку вперед и пошевелил ею таким образом, будто это была не рука, а змея, ползущая меж кустов. Это означало, что Лысухин предлагает подобраться к вражеским солдатам или, может, полицаям как можно ближе. Причем по-пластунски, так, чтобы враг ничего не заметил. Стариков опять кивнул.

— Ползем! — шепотом сказал Лысухин, обращаясь к Воробью. — На пузе, не поднимая кверху ни головы, ни задницы. Как змея. Чтоб ни одна травинка не шелохнулась. Понятно тебе?

Воробей молча кивнул и взглянул на Лысухина. Лысухин заметил — взгляд у Воробья был испуганный и затравленный. Воробей явно что-то чувствовал — что-то для себя неприятное, опасное, может быть, даже погибельное. «Будто зверь…» — мимоходом подумал Лысухин, глядя на Воробья. Но конечно, ничего такого он не сказал, лишь ободряюще улыбнулся и указал рукой вперед: ползи, дескать, партизан, и ничего не опасайся.

Они проползли метров сто и разом свалились в подвернувшуюся по пути канаву, заросшую свежей весенней травой. На дне канавы зеленела вода, оставшаяся здесь от растаявшего снега, и это было неудобно, но выбирать не приходилось. Да и долго засиживаться в этой канаве Стариков и Лысухин не намеревались. То, что они должны были сделать, много времени не требовало.

— Значит, такое дело… — сам себе сказал Лысухин.

Неожиданным резким рывком он приблизился к Воробью и таким же резким рывком выдернул у него из рук автомат.

— А-а… — растерянно произнес Воробей, ничего не ожидавший такого выпада.

— Цыть! — свистящим шепотом произнес Лысухин и приставил к горлу Воробья нож.

Как нож оказался в руках Лысухина — о том, наверно, не мог бы сказать даже он сам. Лысухин действовал автоматически.

— Вякнешь хоть слово или дернешься — перережу глотку! — злобно оскалившись, прошипел он. — Я понятно сказал?

— А-а… — еще раз произнес Воробей. Он явно не понимал, что творится.

Зато все прекрасно понимали Лысухин со Стариковым. Сейчас они играли спектакль — мгновенный, предельно рискованный, спектакль без зрителей. Воробей не был в этом спектакле зрителем, он был таким же актером, как и Стариков с Лысухиным. С той лишь разницей, что смершевцы отчетливо понимали суть и конечную цель этого спектакля, Воробей же не понимал абсолютно ничего.

— Что такое? — шепотом спросил Стариков.

— Ползи сюда, поможешь! — сквозь зубы проговорил Лысухин.

Стариков, стараясь не потревожить застоявшуюся на дне канавы воду, пополз к Лысухину и Воробью. И когда он приблизился почти вплотную, Лысухин нанес неожиданный резкий удар по голове Старикова. Стариков охнул и обмяк.

Конечно же, это был не удар, а лишь видимость удара, имитация, хорошо разыгранная часть спектакля. Точнее сказать, часть плана, который Лысухин и Стариков претворяли сейчас в жизнь. Но Воробей ни о чем таком даже не подозревал, поэтому он принял этот удар за чистую монету и отчаянно испугался. Кто эти двое, что они задумали, для чего один из них отобрал у него, Воробья, автомат и приставил нож к его горлу?

— Вот, — продолжая скалиться, проговорил Лысухин, глядя на Воробья, и вынул из кармана обрезок веревки. — Пока он не очухался, свяжи ему руки, да покрепче. Умеешь?

— Да-да… — пролепетал Воробей.

— Тогда — приступай! — Лысухин провел ножом перед глазами Воробья. — Да гляди у меня!..

Воробей ползком придвинулся к неподвижно лежавшему Старикову и принялся связывать ему руки.

— Готово! — испуганным шепотом произнес он. — Уже…

— Ползи сюда! — приказал Лысухин. — И — разгружайся!

— Что? — не понял Воробей.

— Выкладывай из карманов все, что у тебя есть! Патроны, гранаты! Больше они тебе не понадобятся!

— Э… — только и произнес Воробей.

На это Лысухин не сказал ничего, лишь злобно цыкнул и поднес нож к самому горлу Воробья. И еще — глянул ему в глаза. Сейчас у Лысухина был страшный взгляд. Это был взгляд хищного зверя, готового на любой, самый ужасный и решительный поступок. Это был взгляд убийцы. Капитан Смерша Евдоким Лысухин был хорошим актером.

Воробей, опасливо втянув голову в плечи, принялся шарить по своим карманам. Он вытащил из них и сложил в кучку запасной магазин с патронами, немецкую гранату и два сухаря, завернутые в тряпицу. Больше у него в карманах ничего не было.

— Так! — жестко произнес Лысухин. — А теперь будешь отвечать на мои вопросы! Но только — чистую правду. А вздумаешь врать…

Лысухин не договорил и с необычайной ловкостью повертел ножом у лица Воробья. Нож описал круг в воздухе, и его лезвие замерло буквально в десятой доли миллиметра от горла Воробья.

— Думаю, ты понял! — Оскал на лице Лысухина стал еще шире и страшнее.

— Да-да… — пролепетал Воробей.

— Тогда отвечай, кто ты есть на самом деле! — потребовал Лысухин.

— Так это… партизан, — не слишком уверенно произнес Воробей.

— И больше — никто? Я спросил — больше никто?

— Так это… как же… никто… я не понимаю…

И едва только Воробей произнес эти слова, как ощутил на своем горле тонкое лезвие ножа. Лысухин чуть повел рукой — и горло Воробья прочертила тонкая борозда, из которой тотчас же заструилась горячая кровь…

Воробей инстинктивно хотел отпрянуть, но Лысухин не позволил ему это сделать. Второй рукой он взял Воробья за затылок. Рука у Лысухина была как железная, освободиться от такой руки было невозможно…

— Дурачок, — со злобной иронией произнес Лысухин. — Ах ты, дурачок… Ты думаешь, я не знаю, кто ты такой на самом деле? Знаю… И другие тоже знают… Например, командир отряда Федос. У тебя же на лбу написано, кто ты такой! Огромными буквами! Вот я читаю: фашистский агент. Я правильно прочитал, не так ли? Кого ты собрался обмануть? Меня? Ах ты, дурачок… Ты спросишь — а отчего же тебя никто до сих пор не прижучил, коль все знают, что ты фашистский осведомитель? А я тебе скажу: а оттого, что ни у кого нет против тебя стопроцентных улик. Так, подозрения… А то бы тебя уже давно приставили к стволу сосны и… А вот мне не нужны никакие доказательства, потому что я и без того знаю, кто ты таков на самом деле.

Лысухин умолк и покосился на Старикова. Майор со связанными руками лежал неподвижно. Он старательно делал вид, что он по-прежнему без памяти, но это было притворством. Он лежал и слушал, о чем говорят Лысухин и Воробей.

— Ну, я жду от тебя чистосердечного признания! — Лысухин улыбнулся волчьей улыбкой. — И не заставляй меня еще раз шевельнуть рукой, в которой у меня ножик. Потому что — это очень острый ножик… Да ты не бойся, дурачок! Разоблачать тебя перед Федосом и другими партизанами я не собираюсь! И вообще волочь тебя обратно в отряд я не намерен. Да и сам я туда возвращаться не собираюсь. У меня, знаешь ли, другие планы… Просто — мне нужно доподлинно знать, с кем я имею дело. Ну, так как же — ты будешь говорить правду? Или мне чиркнуть ножичком? Ножичек у меня острый…

— Э-э… — прохрипел Воробей. Железная рука Лысухина, сдавившая ему горло, мешала свободно произносить слова.

— Начало хорошее, — одобрительно произнес Лысухин. — Хотелось бы, чтобы и продолжение было таким же. Скажешь правду — останешься жить. Потому что есть у меня на тебя планы, на живого. Ну а соврешь — сам понимаешь…

— Какие планы? — прохрипел Воробей.

Это был не просто вопрос, это, по сути, было признание. Признание того, что Воробей — и вправду фашистский агент. Не будь он агентом, не стал бы спрашивать о планах. Наоборот, он изо всех сил старался бы доказать, что он честный партизан, и никто больше.

— Серьезные планы, — ответил Лысухин. — С дальними перспективами. И ты, живой, мне в этом поможешь. Но для начала я должен знать…

— Кладовщик, — перебил Лысухина Воробей. — Это для партизан я Воробей. А так-то…

— Хорошее имя, — одобрительно произнес Лысухин. — Можно сказать, по существу. И давно ты в кладовщиках?

— С начала войны. Как только немцы вошли в Белоруссию. Вначале — в Могилеве, затем — в партизанском отряде…

— Угу, — кивнул Лысухин. — О нас-то ты успел сообщить своим хозяевам?

— Успел, — прохрипел Воробей.

— И что именно? — Лысухин даже слегка ослабил хватку, чтобы Воробей мог изъясняться свободнее.

— Сказал, что в отряд прибыли два специалиста из штаба Красной Армии.

— Что ж, правильно сказал, — с легкой насмешкой произнес Лысухин и еще больше ослабил хватку — до такой степени, что Воробей смог даже повертеть головой и опасливо дотронуться до кровоточащей борозды на шее.

— Не бойся, — ухмыльнулся Лысухин. — От этого не умирают. А теперь слушай меня внимательно. Я собираюсь перебраться к немцам. Сдаться им. Ну, что ты на меня вытаращился? Да, перейти к немцам. Зачем — тебя это не касается. И не просто сдаться, а преподнести им в подарок вот этого гуся. — Он кивнул на Старикова. — Этот гусь много чего знает… Но вот какое дело! Гуся-то они примут, а меня могут шлепнуть. Запросто могут, не разбираясь, кто я таков на самом деле. Скажут, что партизан — и готово дело. Сам небось знаешь, как немцы поступают с партизанами. Так вот — ты должен замолвить за меня словцо. Сказать своим хозяевам, что я никакой не партизан, а тот самый, который из штаба… Тебе-то они поверят, ты их человек. Вот, стало быть, что ты должен сделать в обмен на свою жизнь. Ну, дошло?

— Дошло, — не сразу ответил Воробей. — Вот только…

— Что такое?

— Нагоняй мне будет за то, что покинул отряд, — неохотно ответил Воробей. — Не было у меня такого распоряжения — покидать отряд.

— А ты им объясни, что не завтра, так послезавтра тебя все равно бы не стало в отряде. Расстреляли бы тебя партизаны. Федос мне так и говорил… Не завтра, говорит, так послезавтра… Это — первое. А второе — ты ведь ушел из отряда не с пустыми руками! Ты привел с собой двух специалистов из штаба Красной Армии, которые немцам очень даже пригодятся. Вот так и скажи. И никакого нагоняя тебе не будет. Тебя еще и наградят за такую расторопность.

— Так ведь это не я вас привел, а вы сами… — с сомнением произнес Воробей.

— А ты скажешь, что это сделал именно ты, — возразил Лысухин. — А я подтвержу. Так что готовься к заслуженной награде. Ну-с, хватит рассуждать. Сейчас приведем в чувство этого гуся, — Лысухин вновь указал на Старикова, — и в путь-дорогу!

— А для чего вы его того… — спросил Воробей.

— Лишил чувств, ты хотел спросить? — Лысухин ухмыльнулся. — А для того, чтобы преподнести немцам приятный подарок. Я тебе уже объяснял — зачем спрашиваешь еще раз? — Лысухин помолчал и добавил: — Ценный это гусь, опытный и много знающий. А вот сам бы он к немцам не перешел бы ни за что. Знаю я его. Фанатик, патриот, и все такое прочее. Такие сами не сдаются. Пришлось поспособствовать.

— А вы? — несмело спросил Воробей.

— А что я? — скривился Лысухин. — Я — это я. У меня свои жизненные планы. Ну, вперед. Значит, так. Сейчас ты выйдешь из этой канавы, высоко подняв руки, и с криком «Не стреляйте!» пойдешь прямо к немцам. Умеешь кричать по-немецки «Не стреляйте»?

— Умею, — упавшим голосом произнес Воробей. — Так ведь все равно выстрелят…

— Авось не выстрелят! — успокоил его Лысухин. — Значит, подходишь к немцам — ну, или полицаям, — сообщаешь им, кто ты таков есть и дополнительно говоришь, что там, в канаве, присутствуют два важных персонажа — то есть я и вот этот гусь. И они желают сдаться в руки доблестным немецким властям. А дальше, думаю, все пойдет своим чередом…

— Выстрелят они в меня… — тоскливо повторил Воробей.

— Это — вопрос спорный, — нетерпеливо произнес Лысухин. — А вот если ты откажешься идти, то уж тогда-то тебе точно конец! — И Лысухин ловко повертел ножом перед самым лицом Воробья. — Так что выбирай, друже Воробей! Или как там тебя — Кладовщик.

Воробей еще какое-то время с видом обреченного человека потоптался на месте, затем опасливо выглянул из канавы. Невдалеке, буквально в пятидесяти метрах, суетились вооруженные люди. Уже совсем рассвело, и было хорошо видно, что это не немцы, а полицаи. Должно быть, здесь находился пост, охраняющий подступы к городу. «Что ж, полицаи так полицаи! — подумал Лысухин. — Может так статься, что это даже еще лучше, чем немцы. Эти-то хоть знают русский язык. Ну, или белорусский. Значит, объясниться с ними будет проще».

— Ну, пошел! — сказал Лысухин и сильно толкнул Воробья в спину.

Воробей на четвереньках выбрался из канавы и выпрямился. Его заметили. Кто-то из полицаев что-то громко крикнул Воробью, но что именно, разобрать было невозможно.

— Не стреляйте! — по-русски закричал Воробей. — Не стреляйте! Не стреляйте!

И с высоко поднятыми руками он пошел в сторону полицаев. От волнения и страха он позабыл, что лучше в данном случае кричать эти слова не по-русски, а по-немецки.

— Пошел наш гонец! — процедил сквозь зубы Лысухин и посмотрел на Старикова. — Ну, подождем, коли так. Эх, как же мне жаль, что нет сейчас у меня такого права — прикончить эту гниду! Что ж, пускай поживет… Все равно скоро сдохнет. Такие не имеют права жить. Ты-то как?

— Нормально, — ответил Стариков. — Подсоби, я тоже хочу посмотреть… Со связанными руками неудобно…

Полицаи не стреляли. Но и навстречу Воробью никто из них не пошел. Наоборот, все они мигом попрятались, кто в вырытом неподалеку окопчике, кто за сложенными штабелем мешками с песком, — и с настороженным любопытством выглядывали оттуда, наблюдая за приближавшимся к ним Воробьем. В таких действиях полицаев имелся резон: а вдруг этот неизвестный человек с поднятыми руками — партизанский провокатор? Они, значит, опрометчиво побегут ему навстречу, а из недалеких кустов тут же раздастся пулеметная очередь…

И только когда Воробей приблизился к полицаям вплотную, кто-то из них ухватил его за шиворот и уволок за штабель из мешков, набитых песком. Какое-то время там ничего не происходило — вернее сказать, Старикову и Лысухину ничего видно не было. Но вскоре из-за мешков во весь рост поднялся Воробей и призывно замахал руками. Это был сигнал для Лысухина и Старикова: идите, мол, сюда, вас здесь ждут.

— Что ж, пошли, коль так, — вздохнул Лысухин. — Где наша не пропадала!

И он первым выбрался из канавы. Затем выволок оттуда связанного Старикова. Делал все это Лысухин демонстративно, не торопясь, чтобы полицаи все хорошо видели и прониклись значимостью момента. Вот, мол, в плен сдаются важные люди — прибывшие аж из самого штаба Красной Армии. Оружие Стариков с Лысухиным оставили в канаве — сейчас оно было им без надобности. Сейчас у них было другое оружие, незримое…

Глава 11

Какое-то время полицаи с молчаливым, опасливым подозрением смотрели на Лысухина и связанного Старикова. Стариков изо всех сил делал вид, что ему худо, несколько раз он порывался упасть на землю, и если бы не поддержка Лысухина, то обязательно упал бы.

— Ладно, комиссар, можешь сесть на землю, коль желаешь! — проворчал Лысухин, неприязненно косясь на Старикова. — Сдалась мне такая радость — поддерживать тебя. Падай, сука, если желаешь…

Лысухин отпустил Старикова, и Стариков тотчас же тяжело опустился на землю.

— Что, и вправду комиссар? — спросил один из полицаев, по всей видимости, старший.

— Нет, — нехотя ответил Лысухин. — Это я так сказал, для красивости слога. А так-то он специалист по другой части.

— А ты-то сам — кто такой? — недоверчиво спросил главный полицай.

— Не твоего ума дело, — лениво ответил Лысухин. — Твое дело — свести нас к немцам. Вот и выполняй.

— А ты не командуй! — взъярился главный полицай. — Ишь, раскомандовался! Вот возьму и шлепну тебя как опасного элемента!

— Ну, шлепни, — равнодушно согласился Лысухин. — А примерно через полчаса шлепнут тебя самого. За твою бестолковость. Тебя устраивает такой расклад?

Главный полицай выругался, злобно взглянул на Лысухина и больше не сказал ничего. Он соображал, что ему делать дальше. Похоже было, никогда раньше от с такими случаями и такими непонятными личностями, как эти трое, не сталкивался.

— Нам нужно срочно видеть гауптмана Ауга! — вмешался в разговор Воробей. — Вам мы ничего говорить не будем!

— Знаешь такого? — с прищуром взглянул на полицая Лысухин. — А коль знаешь, так и выполняй. Отыщи его и доложи. Причем срочно, прямо-таки выпрыгивая из штанов! А то ведь этот Ауг сам тебя вытряхнет из штанов!

— Смотрите за этими орлами! — приказал главный полицай своим подчиненным. — Еще неизвестно, кто они на самом деле… А я — мигом.

— Давно бы так! — проворчал Лысухин и опустился на землю рядом со Стариковым.

Что они думали, что чувствовали? Можно сказать, что почти ничего. Сейчас они были как путники, сделавшие первые шаги по опасной, непредсказуемой дороге. Терзания и сомнения — идти по той дороге или не идти, когда сделать первый шаг, каким должен быть этот шаг — остались позади. Они ступили на эту дорогу, и теперь возврата не было. Все просто — нужно идти по той дороге и обязательно дойти до цели.

Ждать пришлось недолго. Примерно через полчаса послышался звук мотора, и вскоре к полицаям подъехал крытый грузовик. Из кабины грузовика вышел офицер с погонами гауптмана, из кузова выскочил десяток вооруженных солдат и с ними — старший полицай.

— Вот они, господин гауптман! — указал полицай на Старикова, Лысухина и Воробья. — Прибыли со стороны леса. Кто такие — говорить не желают. Требуют лично вас.

Должно быть, гауптман знал русский язык, потому что внимательно выслушал старшего полицая: так слушают собеседника, когда понимают, о чем он говорит. Но при этом он смотрел не на него, а на сидевших на земле Лысухина, Старикова и Воробья. Воробей, увидев гауптмана, подался ему навстречу — из чего Стариков с Лысухиным сделали однозначный вывод, что гауптман и есть тот самый Ауг.

Офицер что-то приказал солдатам, они подошли к Старикову, Лысухину и Воробью и окружили их плотным кольцом. Гауптман усмехнулся и сделал знак рукой, чтобы они следовали за солдатами. Все трое поднялись. Тяжелее всех пришлось Старикову, так как руки у него по-прежнему были связаны.

Когда они поднялись, их сразу же разделили. По всему было видно, что дальше их поведут или повезут порознь. Стариков и Лысухин предвидели это заранее, а потому настало время сыграть очередную сцену спектакля. На этот раз в присутствии зрителей, которыми являлись гауптман Ауг, немецкие солдаты и полицаи.

— Сволочь! — произнес Стариков, неприязненно глядя на Лысухина. — Предатель! Думаешь, осыплют тебя немцы золотом за твое предательство? Сдохнешь, как собака!

И Стариков презрительно плюнул в сторону Лысухина. Капитан же ничего не сказал в ответ, лишь презрительно усмехнулся. Полицаи, немецкие солдаты и гауптман Ауг внимательно наблюдали за Стариковым и Лысухиным. Наиболее внимательным зрителем был Ауг — на это обстоятельство Лысухин и Стариков обратили особое внимание.

Лысухину приказали лезть в кузов грузовика, Старикова повели пешим порядком, а Воробей остался на месте. Вместе с ним остался и Ауг.

Все, что успели Стариков и Лысухин, — так это обменяться короткими прощальными взглядами. Эти взгляды не были частью спектакля, они были непроизвольными, это был молчаливый разговор двух душ. Может быть — последний разговор, потому что как знать, что ожидало Лысухина и Старикова…

Глава 12

— Итак, повторите, что именно сказал ваш агент об этих двух людях! — требовательно произнес полковник Вайскопф. — Меня интересуют все нюансы. Даже те слова, которые ваш агент лишь хотел сказать, но отчего-то не сказал.

Гауптман Ауг досадливо поморщился. Он уже трижды во всех подробностях докладывал полковнику о своем разговоре с Воробьем — точнее говоря, со своим давним агентом Кладовщиком. Что еще хочет слышать от него дотошный полковник? Но делать было нечего — пришлось гауптману докладывать четвертый раз на ту же самую тему.

— Да, это те самые люди, которые прибыли из штаба армии, которая ведет наступление в сторону Белоруссии, — четко произнес Ауг. — Один — специалист по взрывному делу, другой — по агентурной работе. Специалист-взрывник сдался нам добровольно. А чтобы его переход к нам имел бо́льшую ценность, он прихватил с собой своего напарника. Оглушил, связал… Все это происходило на глазах нашего агента. Агента же он прихватил с собой с другой целью — чтобы он подтвердил, что эти двое не партизаны, а специалисты из штаба армии. На мой взгляд, — Ауг помедлил, — этот человек, кем бы он ни был на самом деле, действовал логично и разумно.

— Да, но как же он вычислил вашего агента? — спросил полковник. — Не сам же агент рассказал ему о себе!

— Этого я не знаю, — сказал гауптман Ауг. — Но, как видите, вычислил. И не ошибся. Возможно, сам агент дал ему какой-нибудь повод… Не будем забывать, что один из перебежчиков — специалист по агентурной работе. Из чего следует, что он умеет вычислять и разоблачать вражеских агентов. Наших агентов, — поправился Ауг.

— Может быть, может быть… — в раздумье проговорил полковник. — Скажите, гауптман, а вам не кажется это странным?

— Что именно? — не понял Ауг.

— Ну, как же… Лишь недавно мы рассуждали о том, как бы нам половчее взять в плен этих двоих — и нате вам! Едва ли не на следующий же день они сами предстают перед нами! Добровольно отдают себя в наши руки! Разве вы не замечаете в этом странности?

— Совпадение, — ответил Ауг. — И ничего другого. Или везение…

— Для кого? — задумчиво спросил полковник Вайскопф.

— Виноват, не понял…

— Кому именно здесь повезло? — уточнил полковник. — Нам или им?

— Разумеется, нам! — уверенно произнес Ауг. — Им-то в чем повезло? Ведь это они в нашем плену, а не мы в их плену!

— Ну-ну, — с сомнением проговорил полковник.

— Разумеется, с этими двумя нужно как следует поработать! — с уверенностью произнес Ауг. — Всесторонне их проверить…

— И каким же образом? — скривился полковник.

— Самый верный способ — приставить к ним агентов, — предложил Ауг. — Надежных, проверенных профессионалов.

— Вы уже приставляли к ним такого проверенного профессионала, — презрительно фыркнул полковник. — И что же? Они раскусили его, как гнилой орех. Уверен, что и с другими вашими агентами будет то же.

— Есть еще один надежный способ — пытки, — сказал Ауг.

— Больше вам ничего не приходит в голову? — Полковник презрительно глянул на гауптмана. — Ладно, ступайте. Займитесь своим прямым делом — ликвидацией партизанского отряда. Надеюсь, что в конце концов это у вас получится. Иначе — мне придется связаться с Берлином, чтобы вам подыскали другое место службы — по вашим способностям. Например, на Восточном фронте.

Гауптман Ауг вышел. Полковник Вайскопф задумался. Он думал о двух перебежчиках. Точнее сказать, перебежчик был один. Второй был своеобразным подарком от этого перебежчика. С такой ситуацией полковник, при всей его многоопытности, никогда еще не сталкивался. Нет, с перебежчиками ему приходилось иметь дело многократно. Все они были на одно лицо, вели себя одинаково, говорили одинаковые слова и при этом одинаковым тоном… Поэтому полковник никогда особо не интересовался этими личностями. Но тут совсем другое дело! Перебежчик с подарком! Да еще со свидетелем в лице им же разоблаченного агента! Действительно, умно. Так умно, что и не подкопаешься.

И все же полковника не оставляли сомнения. Точнее сказать, это были даже не сомнения, а некое смутное предчувствие. А что, если они никакие не перебежчики, а… А кто же они тогда? Вражеские разведчики? Диверсанты? Да нет, чушь! Чушь! Какие разведчики, какие диверсанты? Преднамеренная сдача в плен — это не метод работы разведчиков или диверсантов! Что можно разведать, находясь в плену? Какой вред может причинить плененный диверсант? Тем более что далеко не факт, что этот самый разведчик или диверсант доживет до следующего рассвета… А может, они — какие-нибудь диверсанты-смертники из числа коммунистов-фанатиков? Полковнику доводилось слышать, что бывают и такие… Да нет же, и это также чушь!

Здесь надо рассуждать здраво. Они — обычные перебежчики, пожелавшие добровольно сдаться в немецкий плен. Точнее сказать, перебежчик один, а другой — насильно им плененный. Оказывается, бывает и такое. На войне все бывает.

На этой мысли полковник Вайскопф решил остановиться основательно. А заодно поразмыслить, какое полезное применение можно найти этим двум людям. Этот болван Ауг уверяет, что они специалисты: один взрывник, другой мастер всяческих агентурных штучек. Возможно, так оно и есть на самом деле. Что ж, и хорошо, если оно и вправду так. Здесь — концлагерь, а в концлагере — специальная школа, готовящая карателей и диверсантов. Значит, эти двое могут пригодиться в качестве инструкторов. Почему бы и нет? Инструкторов в школе катастрофически не хватает, а эти, если опять же верить болвану Аугу, — мастера своего дела. Причем знающие и понимающие все моменты и тонкости советской действительности. И в этом их особая ценность.

Понятно, что с ними нужно поработать. Убедить их. Особенно тщательно нужно будет поработать со вторым, которого полковник, чтобы не запутаться, решил называть «подарком». С первым все более-менее понятно. Коль он добровольно перешел на сторону немцев, значит, и сотрудничать с немцами согласится. Что же касается «подарка», то здесь, конечно, дело обстоит сложнее. Прежде всего, этого человека нужно сломать, а уже потом вести с ним разговор о сотрудничестве.

Конечно же, не должно быть никаких пыток, как предлагал болван Ауг. И не потому, что полковник Вайскопф был принципиальным противником пыток. Приходилось и полковнику пытать… Но сейчас — это был совсем другой случай. По мнению полковника, сломленный физически инструктор школы диверсантов ни на что не годен. Совсем другое дело — тот, кто сломлен психологически. Такой будет готов на все. Здесь главное — поставить перед ним цель и указать пути к этой цели. Ну и конечно, найти к такому человеку нужный подход.

Что касается первого перебежчика, то здесь у полковника особых сомнений не было. Коль он самостоятельно перешел на сторону немцев, то, стало быть, он заранее готов на все. Конечно же, и в этом случае нужно будет покопаться в его душе, а то мало ли что может в ней таиться? Но, по большому счету, загадкой этот человек для полковника Вайскопфа не был.

Другое дело — человек, которого полковник называл «подарком». С ним, скорее всего, придется повозиться. Придется его сломать. Впрочем, и здесь полковник Вайскопф не усматривал для себя особых сложностей. О, он умеет ломать людей, кем бы они ни были! В этом плане у полковника — большой опыт. А кроме опыта — еще и талант. Да-да, талант! Умение проникать в человеческую душу и переиначивать ее так, как полковнику того хочется — это и впрямь талант. Притом редчайший талант! Полковник Вайскопф самонадеянно считал себя обладателем этого редкого таланта.

Глава 13

Начать полковник решил с перебежчика-добровольца. Он дал команду, и вскоре к нему привели Лысухина. Русского языка полковник не знал, и потому вместе с задержанным пришел и переводчик — молодой сутуловатый унтер-офицер в очках. «Из бывших студентов!» — сходу определил полковник и остался доволен и своей наблюдательностью, и точностью своего вывода.

Какое-то время полковник молча смотрел на Лысухина. Он его изучал, а по мнению самого полковника — читал, как раскрытую книгу. Здесь значение имело все: какое у изучаемого субъекта выражение лица, как он двигается, смотрит или не смотрит в глаза, как, в конце концов, сидит на табурете… Сидеть, по мнению полковника, можно было по-разному: уверенно, робко, подобострастно… Все это, так или иначе, характеризовало человека, являлось штрихами к его психологическому портрету. А объединив все эти штрихи, в итоге можно было составить полный портрет человека. И уж тогда-то, в соответствии с психологическим рисунком, можно и нужно было приступать к предметному разговору.

Так вот. Никакой психологической загадки Лысухин для полковника Вайскопфа не представлял. По мнению полковника, здесь все было предельно ясно. Лысухин для Вайскопфа был понятен и очевиден, будто он и вовсе не был человеком, а был какой-нибудь ярмарочной деревянной игрушкой. Подобострастный, угодливый тип, готовый на все что угодно, лишь бы остаться в живых. Правда, при этом несколько нагловат, но это оттого, что боится. Нагловатость — классический психологический прием, чтобы скрыть страх. Способ самозащиты, иначе говоря.

— Как тебя зовут? — Полковник даже не посчитал нужным обращаться к Лысухину на «вы». А для чего? С такими типами чем проще обращаешься, тем больших результатов достигаешь. — Переводите, — велел он унтеру.

— Евдоким Лысухин, — ответил Лысухин.

Лысухин назвал свое подлинное имя — и это также было частью продуманной заранее операции. Конечно, он мог бы назваться и вымышленным именем, но тут таился риск. Риск был не столь большим, большей частью умозрительным, но тем не менее с ним приходилось считаться. А вдруг среди узников лагеря попадется кто-то, кто знал Лысухина и Старикова раньше? И этот гипотетический «кто-то» вздумает донести немцам: вот, дескать, эти двое назвались вымышленными именами. И тут уж быть того не может, чтобы у немцев не возникли подозрения. А где подозрения — там и повышенное внимание. Ну а повышенное внимание врага Старикову и Лысухину было ни к чему — оно помешало бы им выполнять ту задачу, ради которой смершевцы оказались в концлагере. А из всего этого само собой следует, что уж лучше назваться тем, кем ты являешься на самом деле. Как говорится, целее будешь.

— Звание?

— Капитан, — ответил Лысухин. — Был…

— Что значит — был?

— Ну, теперь я у вас. Стало быть, какой же я теперь капитан Красной Армии?

— И кем же ты себя считаешь в данный момент? — спросил полковник.

— А как прикажете, — ответил Лысухин и даже позволил себе улыбнуться.

Полковник Вайскопф, разумеется, обратил на это внимание: и на саму улыбку, и на то, какой она была. А была она, по мнению полковника, явно не соответствующей моменту: легкой, беззаботной, даже отчасти детской. Это полковника удивило, но он тут же нашел такой улыбке объяснение. Подобная улыбка обычно бывает у двух категорий людей: у наивных, простых и чистых душою личностей или же у отъявленных мерзавцев. Да-да, отъявленные мерзавцы также умеют улыбаться легко и по-детски — такой вот, стало быть, психологический парадокс. После короткого размышления полковник пришел к выводу, что сидящий перед ним перебежчик именно мерзавец, и никто более. Здесь все было просто: личность с чистой душой не побежит сдаваться врагу, такой человек скорее умрет, чем сдастся. Правда, присутствовало у полковника некоторое сомнение в том, что здесь что-то не так, что-то нечисто, что все это какая-то непонятная полковнику игра. Но он с досадой прогонял от себя такое сомнение. Полковник не видел и даже не предполагал сути и смысла такой игры, а коль так, то, по его мнению, никакой игры здесь нет и быть не может. Потому что если бы она присутствовала, то полковник, без сомнения, ее заметил бы. Учуял бы. Играющий человек — всегда фальшивит, а коль так, то и заметить это несложно. Особенно человеку, вооруженному психологическими знаниями и практическим опытом, каковым считал себя полковник.

— Военная специальность? — спросил полковник.

— Разведчик, диверсант, минер-взрывник.

— Практик или теоретик?

— Диверсант-теоретик и теоретик-разведчик — это бессмыслица, — усмехнулся Лысухин. — Как можно ходить в разведку теоретически? Как можно теоретически взорвать вражеский объект? Так что — практик. Хотя, конечно, и теоретик тоже. Не умея взрывать — как можно взорвать?

— Не боишься говорить такие слова? — прищурился полковник.

— Боялся бы — не перешел к вам, — пожал плечами Лысухин и опять усмехнулся той же самой усмешкой.

— Мы можем тебя расстрелять, — сказал полковник.

— Меня и там могли расстрелять. — Лысухин указал рукой куда-то вдаль. — А уж погибнуть в бою я мог семь раз в день. А то и все десять.

— Для чего ты перешел к нам? — спросил полковник.

— Ну, — усмехнулся Лысухин, и на этот раз усмешка у него была совсем другой — жесткой, будто звериный оскал. — Есть у меня на то основания…

— А точнее?

— Точнее спросите у моего отца, расстрелянного большевиками, — ответил Лысухин. — Или у тех большевиков, которые сожгли наш дом. Я помню: и расстрелянного отца, и сожженный дом. Оттого я сейчас здесь, а не там.

— Почему же не перешел к нам раньше?

— Не было подходящего момента. Перейти к вам из партизанского отряда намного проще. Вот и перешел…

— С какой целью тебя забросили в отряд?

— Учить партизан взрывному делу, — ухмыльнулся Лысухин. — А заодно показать им личный героический пример.

— Что же, партизаны не умеют взрывать? — спросил полковник.

— Может, и умеют, — пожал плечами Лысухин. — Но я умею лучше. Советское командование поручило партизанам активизировать борьбу в тылу. В вашем тылу, — дополнил Лысухин. — А для этого нужно хорошо уметь взрывать. Чаще и больше.

— Вот как, — сказал полковник. — Активизировать борьбу… И с какой же целью тебе о том не сказали?

— Понятно с какой. — Лысухин вновь изобразил на лице оскал. — Красная Армия готовит наступление. Будто вы сами этого не знаете…

— Сколько людей в партизанском отряде? — спросил полковник.

— Не знаю, не считал, — пожал плечами Лысухин. — Да мы и были в том отряде всего двое суток. Тем более что пришлось уходить в болота, а затем возвращаться. Как тут сосчитаешь?

— Немецкие войска смогут пройти по тем болотам? — спросил полковник.

— Нет, — покачал головой Лысухин. — Не смогут… Страшное дело — те болота! Чтобы по ним ходить, в тех краях нужно родиться. А так, как говорится, шаг влево, шаг вправо…

— Но ты же по ним прошел, не так ли?

— Ну, — самодовольно усмехнулся Лысухин. — Мы с напарником — совсем другое дело! Нас, можно сказать, бережно перенесли на руках. Вначале туда, затем обратно. Как долгожданных гостей и ценных специалистов. Ваших солдат, я думаю, носить на руках не станут…

Полковник Вайскопф ничего на это не сказал. Молчал он довольно-таки долго. Это было умышленное молчание — так сказать, молчание психологического свойства. Все это время полковник незаметно — это он умел — наблюдал за Лысухиным. Ему было важно знать, как перебежчик себя ведет. Но ничего особенного в его поведении он не заметил. Внешне перебежчик казался спокойным: и его поведение, и поза, и лицо — все выражало спокойствие. А помимо спокойствия, на лице читалась даже легкая скука. А вот тревоги, беспокойства и страха, как полковник ни старался, он на лице Лысухина не заметил.

Вначале полковник пришел в легкое недоумение от таких своих наблюдений, но вскоре подвел под наблюдения психологическую основу. Тут одно из двух, решил он: либо этот перебежчик изрядно глуп и не понимает, что ему может грозить, либо у него просто-таки сверхчеловеческая выдержка. Впрочем, второе обстоятельство полковник тут же отмел. Перед ним обыкновенный, не слишком умный солдафон, каковых полковник за свою жизнь насмотрелся предостаточно. Есть они в избытке в каждой армии, так отчего бы им не быть и в Красной Армии?

— Что ты можешь сказать о своем напарнике? — спросил наконец полковник.

— О ком? — глянул на полковника Лысухин. — Ах, о нем… А что я должен о нем сказать?

— Как долго вы с ним знакомы?

— Да я его и вовсе не знаю! — пожал плечами Лысухин. — Познакомились лишь перед самой отправкой в отряд. А кто он, что он — мне не докладывали.

— Он что-нибудь о себе рассказывал?

— Вроде ничего особенного, — поморщил лоб Лысухин. — Он вообще парень неразговорчивый…

— Как его зовут?

— Мне он отрекомендовался как майор Петр Стариков. А так оно или не так — спросите у него сами.

— Как тебе удалось его связать и доставить к нам?

— Я и вас мог бы связать точно так же, — развязно произнес Лысухин. — И доставить куда надо. Тут все дело в неожиданности. Ну и в сноровке. Тут я человек ученый! — И Лысухин самодовольно улыбнулся. — Это, знаете ли, примерно то же самое, что связать «языка». Извиняюсь, конечно, за напоминание…

Не то чтобы полковник Вайскопф не обратил внимания на такую развязность: конечно же — обратил. Но он не придал ей видимого значения, потому что решил испробовать на Лысухине некий психологический прием, а именно внезапно переменить тон разговора. Полковник знал: иногда такая перемена дает очень интересные результаты для наблюдений и выводов. Нередко даже полностью разоблачает застигнутого врасплох собеседника.

— Врешь! — крикнул полковник и резко поднялся с места. — Как все было на самом деле? Ну! Отвечать!

Этот выкрик и это движение было настолько неожиданным, что его испугался даже переводчик. А вот Лысухин, похоже было, не испугался ничуть. Он лишь хмыкнул, пожал плечами и сказал:

— Так ведь ваш агент обо всем вам рассказал, не так ли? Все происходило на его глазах. И даже при его участии. Так что тут я если бы и хотел соврать, то разве при свидетеле соврешь?

Полковник Вайскопф неожиданно почувствовал себя загнанным в ловушку. Он даже знал, кто его туда загнал — этот самый перебежчик. Он был очень логичен и убедителен, этот туповатый на вид парень. И вновь у полковника возникло смутное ощущение, что во всей этой истории таится некое двойное дно. Но, как и до этого, полковник отогнал от себя такую мысль. Какое такое двойное дно? В чем оно может заключаться? Просто так складываются обстоятельства. А на самом деле этот сидящий на табурете перебежчик для него, полковника Вайскопфа, понятен, как говорится, изнутри и снаружи.

— Откуда ты знаешь, что тот человек наш агент? — после молчания спросил полковник.

— Ну, так это у него написано на лбу. — Лысухин скривил рот в усмешке. — Дешевая поделка, короче говоря. Как только партизаны его не вычислили!

— Они, значит, не вычислили, а ты вычислил? — спросил полковник.

— Ну, по большому счету, вычислил его не я, а тот парень, которого я доставил к вам в упаковке, — ответил Лысухин. — Он ведь специалист по этому делу. А я лишь подвел черту.

— Что значит — черту? — спросил полковник.

— Провел слегка острым ножиком по его горлу, он мне все и рассказал о себе. — В тоне Лысухина вновь послышалось самодовольство. — Даже назвал свою агентурную кличку. Погодите, как она значится? А, ну да — Кладовщик! Откуда, спрашивается, я мог бы ее знать, если бы он сам мне ее не назвал? Одним словом, дешевое барахло этот Кладовщик, а не агент.

После таких слов Лысухина полковник Вайскопф впал в раздумья. Как бы там ни было, но не вписывался этот перебежчик в ту схему, которую для него заранее определил полковник. С одной стороны, Лысухин казался полковнику примитивной и вполне заурядной личностью, каковых на своем веку полковник навидался во множестве. А вот с другой стороны… Вот как ловко он разобрался с агентом Кладовщиком! И разоблачил его в два счета, и заставил свидетельствовать в свою пользу. По мнению полковника, никакая заурядная личность так поступить не смогла бы. Примитивные личности — они, как известно, действуют напролом. А вот в действиях этого перебежчика присутствовала психологическая тонкость… Так кто же он на самом деле, этот перебежчик? И как полковнику с ним поступить? Приказать расстрелять? Приставить к какому-нибудь делу?

— Какую пользу ты хотел бы принести Германии? — несколько витиевато спросил полковник.

— Не знаю. — Перебежчик равнодушно пожал плечами. — Хозяин — барин. Куда поставите, там и пригожусь.

— Что еще ты умеешь, кроме того, что обучать взрывному делу? — спросил полковник.

— Ходить в разведку, брать «языков», уходить от вражеской погони, — легко ответил Лысухин.

— А других можешь всему этому научить?

— Других — это кого? — Лысухин внимательно глянул на полковника.

— Других, — повторил Вайскопф.

— А чего ж — могу, — ответил Лысухин.

— Откуда такая уверенность? — спросил полковник.

— Ну, так я же был командиром разведроты, — ответил Лысухин. — А потому приходилось учить уму-разуму подчиненных. Научу и других.

— Хорошо, — после некоторого размышления ответил полковник. — Я подумаю и приму решение.

* * *

Конечно, Лысухин понимал — это была проверка. Точнее сказать, лишь начало проверки. Дальше, конечно, будет продолжение. Неизвестно, в каком виде, но будет непременно. Можно сказать и так: сколько времени Лысухин будет находиться в плену, столько времени его и будут проверять, причем самыми разными способами.

Лысухин был к этому готов. Об этом ему говорил мужчина в маскировочной одежде еще там, за линией фронта. Да и сам Лысухин понимал это распрекрасно. По сути, поведение Лысухина в его разговоре с полковником также было частью заранее продуманного спектакля. Роль Лысухина в этом спектакле заключалась в том, чтобы постараться запутать полковника. Точнее говоря, сделать так, чтобы полковник не смог определить, что собою представляет Лысухин на самом деле: примитивный ли он простак, замаскированный ли он враг или готовая на все ради сохранения собственной жизни личность. Расчет здесь был на то, что пока этот полковник не определится, кто таков Лысухин на самом деле, он не станет принимать никаких окончательных решений. Например, не прикажет расстрелять Лысухина. А следовательно, у Лысухина появится реальный шанс выполнить то задание, ради которого, собственно, он и очутился в концлагере.

Поэтому-то Лысухин и принял участие в игре, навязанной ему полковником. «Этакие психологические шахматы!» — подумал Лысухин и невольно улыбнулся такому сравнению. Сейчас он сидел в каких-то полутемных застенках и раз за разом прокручивал свой разговор с хитроумным полковником. И понимал, что эту партию психологических шахмат он, Лысухин, выиграл. А коль так, то нужно быть готовым к следующим партиям.

Устав думать о самом себе, Лысухин стал думать о Старикове. Где он сейчас, как он там? Ему, Старикову, сейчас куда как труднее. У него совсем другая роль в спектакле…

Глава 14

К Старикову полковник Вайскопф решил обращаться на «вы». Скорее по наитию, чем по каким-то реальным причинам полковник сделал для себя вывод, что Стариков — личность куда более сложная, чем Лысухин. Впрочем, факты говорили о том же. Одно дело — ходить в разведку, и совсем другое — готовить агентуру к заброске во вражеский тыл. Тот, кто занимается агентурными делами, должен быть личностью более тонкой в психологическом плане, да и уровень интеллекта у него должен быть куда как выше. А следовательно, и разговор со Стариковым должен быть построен совсем на других психологических приемах. Тем более что Стариков не по своей воле оказался у немцев, его сюда доставили насильно. Скорее всего, поначалу он будет упорствовать, изображать из себя героя и фанатика. Большинство русских, оказавшись в плену, поступают именно так — в этом полковнику неоднократно приходилось убеждаться. Что ж, тем приятнее будет сломать такого противника. А в том, что он сломает Старикова, — в этом у полковника не было никаких сомнений.

… — Надеюсь, вы понимаете, что проиграли, — втолковывал полковник сидящему перед ним Старикову.

Вид у Старикова был понурый и угнетенный — какой обычно и бывает у тех, кто нежданно-негаданно угодил в плен. По мнению полковника Вайскопфа, немаловажную роль здесь играло обстоятельство, благодаря которому Стариков угодил в плен. Одно дело — оказаться в плену во время боя, будучи раненым или безоружным, и совсем другое дело, когда тебя доставил в плен твой же товарищ по оружию. В первом случае можно чувствовать себя героем, особенно если ты убежденный фанатик. Во втором же случае — нет тебе никакого прощения. Второй случай просто обязан сломать человека, даже самого упертого фанатика. И вот сейчас полковник Вайскопф был практически убежден в том, что сидящий перед ним Стариков почти сломлен. А потому стоит лишь чуть-чуть нажать — и полковник добьется своего.

— На то и война! — философски сказал полковник. — Никто не гарантирует, что гибель на войне обязательно будет героической или хотя бы осмысленной. В большинстве случаев все бывает как раз таки наоборот. Полная бессмыслица! Равно как и попадание в плен. В плен вообще невозможно попасть героически. Вы со мной согласны?

— Что вы от меня хотите? — угрюмо спросил Стариков, глядя в пол.

— Прежде всего, осознания, — ответил полковник. — Осознания того, что с некоторых пор ваша жизнь поменялась. И следовательно, вам нужно сделать вывод. Точнее сказать, выбор.

— Выбор бывает разным, — все так же угрюмо произнес Стариков.

— Намекаете на собственную героическую смерть в нашем плену? — усмехнулся полковник. — Что ж, в определенном смысле это тоже выбор. Вот только смысла в таком выборе лично я не вижу. Да, вы правы: если мы не найдем с вами общий язык, мы вас расстреляем. Мы с вами на войне, и вы — враг. А врагов полагается уничтожать. Ну и чего вы тем самым добьетесь? Где здесь героизм? О вас никто и не вспомнит… Как там гласит ваша русская пословица? На миру и смерть красна, кажется, так? Так вот: мы не предоставим вам такой утешительной возможности — умереть на виду у других…

Полковник хотел развить эту мысль, но вдруг к нему пришла другая идея. Идея эта была сколь проста, столь и удачна. Осененный такой внезапной идеей, полковник даже не сдержался от торжествующей улыбки.

— А впрочем, для чего я вам все это рассказываю? — сказал он. — Во-первых, все это довольно-таки банально. А во-вторых… — Здесь полковник сделал преднамеренную паузу. — Во-вторых — разве вы сами не убеждали теми же самыми словами пойманных вражеских агентов? Я думаю, что именно эти слова вы им и говорили. Почему я так думаю? Потому, что никаких других, более убедительных слов просто не существует. Ну так теперь у вас имеется возможность сказать эти слова самому себе. Вот и скажите их!

И полковник еще раз улыбнулся. Придуманный психологический ход ему явно понравился. Он был почти убежден, что это переломный ход и дальше партия будет продолжаться под его диктовку и по его правилам.

И действительно: полковник скорее почувствовал, чем увидел воочию, что сидящий перед ним Стариков задумался. Вайскопф не торопил Старикова: ему казалось, что он его прекрасно понимает — Старикову необходимо было принять решение. А это — процесс непростой. Здесь надо было себя сломать. Да-да, именно так — сломать. Окончательно и бесповоротно.

— Может, вы хотите подумать? — вкрадчиво спросил полковник.

— Нет, — мотнул головой Стариков. — Не хочу…

И эти слова полковнику также казались вполне понятными и психологически обоснованными. Это как нырнуть с обрывистого берега в холодную воду. Тут чем больше думаешь, тем больше появляется сомнений и нерешительности. Значит, нужно нырять, не размышляя. Особенно когда нет другого выбора.

Какое-то время Стариков еще сидел с низко опущенной головой, затем он поднял голову и взглянул полковнику в глаза. Полковник тотчас прочитал этот взгляд. Он был убежден, что это взгляд сломленного человека. А это означало, что полковник победил. Теперь из Старикова можно было лепить любую фигуру. Точнее сказать, можно было использовать его в любом деле. И он все выполнит.

— Итак, я вас слушаю, — произнес полковник.

— Что вы от меня хотите? — спросил Стариков.

— Мы подумаем, как вас использовать во благо Германии, — ответил полковник. — Разумеется, если ваши слова — искренние.

— А у меня что же, есть какой-то другой выбор? — угрюмо спросил Стариков.

— У каждого человека выбор только один — постараться не умереть, — философски заметил полковник.

— Да, — коротко ответил Стариков.

* * *

Как и до этого Лысухин, Стариков прекрасно понимал, что против него ведется психологическая игра. Стариков понимал также, что эту игру он обязательно должен выиграть. От этого зависел успех операции, ради которой он очутился в немецком плену. Тут главное было не переиграть. Точнее сказать, согласиться на условия немецкой стороны не слишком скоро, но при этом и не слишком тянуть, не соглашаясь. Слишком быстрое согласие могло вызвать подозрение, а чрезмерное упорство могло закончиться тем, что немцы потеряли бы терпение и тогда Старикова, скорее всего, расстреляли бы.

Впрочем, в процессе общения с немецким полковником Стариков слегка изменил свои планы. Он довольно-таки скоро понял, что представляет собой этот полковник. Образно выражаясь, Стариков полковника раскусил. Уж слишком полковник был уверен в себе, упивался своими хитроумными и изысканными психологическими подходами к собеседнику. Такие люди обычно не замечают главного — всевозможных деталей, нюансов и полутонов. А в них-то и кроется основной смысл. Образно выражаясь, такие люди видят крепостную стену и полны желания ее разрушить, но при этом не замечают, что в стене имеется прореха, сквозь которую можно пролезть, не тратя при этом силы и время, а то и саму жизнь на ее разрушение. Полковник был прямолинеен, и как каждый прямолинейный человек, не слишком умен.

На этом Стариков и решил сыграть. Поупрямившись для видимости, он очень скоро согласился на предложение полковника о сотрудничестве, изобразив при этом и угнетенность, и растерянность, и страстное желание выжить во что бы то ни стало. Он рассчитывал, что прямолинейный и самовлюбленный полковник поверит в эту игру — и полковник, похоже, поверил. А коль так, то очень скоро Стариков получит от полковника или какого-нибудь другого немецкого чина конкретное предложение. В чем оно будет заключаться, того Стариков, конечно, не знал, но выбор здесь был небольшой: либо — школа диверсантов, либо — подготовка карателей для борьбы с партизанами.

Конечно, могло быть и такое, что Стариков ошибся в своих расчетах и этот полковник гораздо умнее и изворотливее, чем Старикову показалось. Вполне могло статься, что полковник лишь изображал из себя этакого прямолинейного и самовлюбленного типа, а на самом деле — он куда как тоньше и коварнее и потому прекрасно видит, что Стариков играет, но не подает виду, потому что выжидает. Выбирает момент, чтобы нанести удар — решающий и погибельный для Старикова. Все могло быть. В конце концов, Стариков и общался-то с полковником всего каких-то два часа, а разве за такое время можно составить точное представление о человеке? Для этого порой не хватает целой жизни.

Да-да, могло быть и так, но выбирать Старикову не приходилось. Нужно действовать, нужно приступать к основному этапу операции, а для этого прежде всего необходимо втереться в доверие к немцам. В частности — к полковнику Вайскопфу.

Стариков чувствовал, что он устал от таких размышлений. А потому он прислонился к стене тесного полутемного подвала, куда его поместили, и закрыл глаза. Нужно перевести дух и постараться ни о чем не думать хотя бы какое-то короткое время. Однако легко сказать! «Как там дела у Евдокима? — подумалось Старикову. — Жив ли он? Удалось ли ему перехитрить этого полковника? Или кого-то другого? Евдоким… Если разобраться, то ведь и он довольно-таки прямолинейный… И горячий. А потому мог в чем-то и ошибиться, чего-то мог не учесть… Хотя… Вот ведь как ловко он добился признания у фашистского агента Воробья! Или как там его, Кладовщика, что ли?.. Значит, Евдоким не только горяч и прямолинеен, но может быть и расчетливым. Что ж, и хорошо, коль так…»

Глава 15

Следующий разговор с полковником Вайскопфом и у Лысухина, и у Старикова состоялся на следующий день. Вначале полковник велел привести к себе Лысухина.

— Доброе вам утречко! — с некоторой дурашливостью произнес Лысухин, увидев полковника. — И вам отдельно здравствовать тоже! — поклонился он в сторону переводчика.

— Я вижу, у тебя хорошее настроение? — заметил полковник.

— Ага! — согласился Лысухин. — Прямо как у висельника на эшафоте! Скучно сидеть в ваших застенках. Охота, знаете ли, что-нибудь сделать. Не люблю сидеть без дела.

— Значит, хочешь сделать что-нибудь для Германии? — спросил полковник.

— Ну, не на пряники же я к вам перебрался! — ухмыльнулся Лысухин. — Хотя, конечно, и пряники не помешали бы.

— Будет честная работа на благо победы германского оружия, будет и награда, — сказал полковник. — Мы ценим тех, кто нам помогает. И беспощадны к тем, кто пытается нас обмануть, — добавил он.

— Это мы понимаем, — на этот раз исключительно серьезно произнес Лысухин.

— Значит, так! — приказным тоном произнес полковник. — Ты говорил, что в числе прочего умеешь минировать и взрывать…

— Так точно, — прежним серьезным голосом подтвердил Лысухин.

— Что ж… — Полковник посмотрел на Лысухина проницательным взором. — Здесь, в лагере, имеется школа по подготовке диверсантов, которых, как ты понимаешь, нужно учить взрывному делу.

— Понимаю! — с готовностью согласился Лысухин.

— Вот ты и будешь их учить. — В голосе полковника обозначились приказные нотки.

— Слушаюсь, — сказал Лысухин и встал с табурета. — Научу, можете не беспокоиться. Это мы умеем…

— Хорошо, — сухо произнес полковник.

Было заметно, что он почти утратил интерес к Лысухину. Капитан казался ему понятным, никакой загадки для полковника он не представлял, а следовательно, никаких сомнений относительно его личности у полковника не было. Он сказал несколько слов по-немецки, обращаясь к переводчику. Тот вышел из помещения и вскоре вернулся не один, а с двумя вооруженными солдатами и офицером.

— Пойдешь с ними, — произнес полковник, обращаясь к Лысухину, но не глядя на него. — Там тебе все объяснят.

— Благодарствуем за доверие! — сказал Лысухин. — Оправдаю непременно!

Но полковник лишь раздраженно махнул рукой.

Лысухина вывели из помещения и куда-то повели. Впереди него шел офицер, сзади — два солдата. «Ну вот, — думал Лысухин, шагая вслед за офицером. — Отыграна еще одна сцена представления… И, сдается, отыграна неплохо. Похоже, этот полковник поверил, что я готовый на все дурак и подлец. Что ж, и замечательно, коль так. Пускай верует… А мы будем играть следующую сцену».

Конечно же, Лысухин понимал, что не все так просто. Полковник полковником, но ведь есть еще и другие. Наверняка его будут проверять дополнительно. И насчет знания им взрывного дела и, так сказать, по всем другим параметрам. Не может такого быть, чтобы все закончилось лишь двумя разговорами с этим полковником. Наверняка к Лысухину приставят специального человека вроде того же Кладовщика, наверняка с ним будут заводить хитрые разговоры, да мало ли что? Все может быть, а потому ко всему надо быть готовым. И все же, все же… Пока все шло неплохо. Образно выражаясь, пока что спектакль не слишком отклонялся от заранее прописанного сценария.

«Как там Петро? — невольно подумал Лысухин. — Наверняка получает от полковника задание, как и получил его я. Оно и хорошо, если так…»

* * *

Лысухин угадал — в это самое время к полковнику Вайскопфу привели для беседы Старикова. Майор по-прежнему выглядел угнетенным и подавленным, а еще — невыспавшимся. Он и в самом деле не спал почти всю ночь и поступил он так преднамеренно. Вряд ли человек, судьба которого решается, а возможно, решается вопрос, жить ему или не жить, будет спать безмятежным сном. Такой человек будет думать, терзаться, переживать — все это элементарная человеческая психология. А коль человек провел всю ночь без сна, то это непременно должно отображаться и на его лице, и во всем его поведении. У Старикова все это отображалось и притом очень отчетливо. Нужно было, чтобы полковник Вайскопф сразу же, просто-таки невооруженным глазом заметил результаты душевной маеты Старикова.

Полковник, конечно же, заметил, да и как было не заметить? Какое-то время он молча смотрел на Старикова, а тот исподтишка — на полковника. По всему было видно, что полковник остался удовлетворенным результатом своих наблюдений. И это было хотя и маленькой, но все же победой Старикова.

— Я вижу, вы приняли окончательное решение, — сказал наконец полковник.

Стариков ничего не сказал. Он понимал, что полковнику сейчас не нужны его слова, полковник сейчас упивался своей наблюдательностью и проницательностью.

— Хорошо, — сказал полковник. — Значит, мы можем поговорить о деле, не так ли?

— Да, — сказал Стариков.

Он, конечно, даже не предполагал, что полковник приставит его к подготовке агентов и заброске их в партизанские отряды или советский тыл. Это была тонкая и важная работа, а главное — она была предельно засекреченной. И вряд ли вот так, с налету, после двух бесед, Старикова к такой работе допустили бы, несмотря на то что он, по легенде, выдавал себя за специалиста по этому делу. Нет, тут без дополнительных проверок — никак. Да и то далеко не факт, что даже после проверок Старикова допустили бы к такой работе. Да, по легенде, он был специалистом по всяческим агентурным делам, но это, в соответствии с замыслом, была, если выражаться рыбацким языком, ловля на сомнительную приманку. Может, рыба клюнет, а может, и нет. Поэтому при разработке операции расчет большей частью был на то, что немцы, если они поверят Старикову, определят его либо в школу по подготовке диверсантов, либо приставят его к вербовке и подготовке карателей.

Так, собственно, и случилось, и это была еще одна маленькая победа Старикова. А точнее сказать, это была всеобщая победа — и Старикова, и тех, кто вместе с ним разрабатывал операцию.

— Мы намерены поручить вам очень важное дело, — сказал полковник. — А именно — вербовку и подготовку специальных отрядов для борьбы с партизанами.

Стариков ничего не сказал, лишь кивнул.

— Разумеется, здесь имеется множество нюансов, — произнес полковник. — Впрочем, вам их объяснят.

А дальше было все, как и в случае с Лысухиным. Вскоре в помещение вошли два автоматчика и офицер, и Старикову было велено следовать за ними. «Наверно, Евдоким уже получил для себя задание, — думал Стариков, шагая за офицером. — Хорошо бы в школу диверсантов… Тогда-то все и вовсе было бы замечательно!»

Глава 16

Народная мудрость гласит: «Везет тому, кто делает правое дело». Повезло и Старикову с Лысухиным. Им определили место жительства в одном и том же бараке — правда, в разных его концах. Как поняли смершевцы, это было специальное помещение для особой категории лиц. То есть все они были инструкторами, преподавателями — короче говоря, готовили карателей и диверсантов. Формально эти люди считались заключенными, но — заключенными с привилегиями. Жили инструкторы в небольших комнатах по три-четыре человека, питались отдельно от других узников, да и кормежка у них была получше. Охрана, конечно, присутствовала, куда же без нее, но она не была такой дотошной, надоедливой и свирепой, как у обыкновенных заключенных.

Так что — повезло. Хотя, скорее всего, дело было не в везении, а, так сказать, в специфике. Всё же инструкторы, в отличие от остальных заключенных, дали свое согласие на сотрудничество с немцами, а значит, и их образ жизни показательно должен был отличаться от жизни основной массы узников. Это было нечто вроде назидания. Дескать, если и вы дадите свое согласие на сотрудничество, то и вас ожидают и ночевка в чистом и теплом помещении, и сносная кормежка, и прочие удовольствия и блага.

Конечно, это была приманка, это была западня, но некоторые из числа узников охотно шли в эту западню — потому что слаб человек. И особенно слаб тот, что упал духом и отчаялся. На это, собственно, и был у немцев расчет. Тем более что на фронте наметился перелом, людей стало не хватать, а коль так, то вполне сгодятся и пленные.

Благодаря тому что Стариков и Лысухин проживали в одном помещении, они могли изредка видеться и даже обмолвиться парой-тройкой слов. Правда, это была в большей степени теория, чем практика. На практике, то есть по легенде, Стариков и Лысухин должны были изображать двух непримиримых между собой врагов. В самом деле, какая тут может быть дружба, когда Лысухин насильно привел Старикова в плен? На этот счет была даже специально заготовлена сценка, которую Лысухин и Стариков должны были между собой разыграть при первом же удобном случае.

И такой случай им представился в первый же день их пребывания в бараке для инструкторов. Все случилось во время обеда, точнее сказать, по пути в специальное помещение, служившее столовой. Здесь-то и встретились Стариков с Лысухиным. Увидев Лысухина, Стариков нарочито громко выругался в его адрес. Лысухин ответил тем же. Стариков произнес еще несколько ругательств, после чего с кулаками бросился на Лысухина.

— Сволочь! — выкрикивал он. — Иуда! Предатель!

Они сцепились. Их никто не разнимал: все случилось неожиданно, да и потом кому какое было дело, из-за чего схватились эти двое? Стариков ударил Лысухина по лицу, Лысухин для видимости пытался ответить тем же, но демонстративно промахнулся. После этого они сблизились, и Стариков тихо спросил:

— Как?

— Буду учить диверсантов, — так же тихо ответил Лысухин, почти не разжимая губ. — А ты?

— Каратели, — одним словом ответил Стариков.

— Понятно, — ответил Лысухин. — Вмажь мне еще раз!

Но вмазать Стариков не успел. На шум прибежали вооруженные охранники и разняли дерущихся. Никаких карательных действий не последовало — охранники лишь загоготали, сказали несколько веселых слов по-немецки, да и все. Видимо, такие схватки были для них делом привычным.

Ну а для Старикова и Лысухина такая демонстративная схватка была попыткой доказать немцам, что они самые настоящие враги. А коль так, то и все то, что они рассказали немцам о своем попадании в лагерь, есть чистая правда. Поверили ли немцы в то, что короткая драка была настоящей — того ни Стариков, ни Лысухин, конечно же, не знали. Но они сыграли еще один короткий акт спектакля, потому что таков был сценарий, да и сама логика событий требовала такой игры.

* * *

Ночью Старикову не спалось. Он думал. Подумать было о чем. Завтра он должен будет приступить к самой главной и самой сложной части задания — начать вербовать заключенных в ряды карателей. В этом для Старикова таилось огромное, страшное противоречие. Какими словами он будет уговаривать несчастных заключенных? Конечно, подходящие слова можно было и подобрать, это не так и сложно, но как их произносить? Он не хотел их произносить, в душе он хотел говорить заключенным совсем другие слова… Конечно, со временем он их скажет, такие слова, но прежде нужно было говорить совсем другое… И не только говорить, но и видеть, как заключенные будут относиться к сказанному им, а значит, и к самому Старикову. Видеть их презрительные, тяжелые взгляды, улавливать ход их мыслей — как к этому приспособиться, как это выдержать, как не подать виду, что ему больно?

Стариков успел изучить внутренний распорядок того помещения, в котором он находился, и потому знал, что выходить из него ночью без специального разрешения нельзя. А вот бродить по коридору можно. Стариков встал и вышел в коридор. Здесь было большое, забранное решеткой окно. Стариков подошел к окну и стал смотреть в ночную тьму.

Тьмы, собственно, не было, была полутьма, размытая светом прожекторов. В этой полутьме угадывались приземистые, угрюмые бараки — в них, по всей вероятности, маялись заключенные. Бараков было видно всего два — остальные Стариков видеть из окна не мог. Где-то за бараками угадывался белый свет прожекторов: самого света из окна также видно не было, пространство освещали лишь размытые, будто разведенное водой молоко, полосы. Никаких звуков Стариков также не слышал. Вернее сказать, звук был лишь один. Это был звук ветра. Ветер был сырой, тяжелый, будто бы в мире сейчас была не весна, а самый настоящий ноябрь.

— Не спится? — послышался сзади голос, и Стариков вздрогнул от неожиданности. Вот ведь как — он даже не услышал, как к нему сзади кто-то подкрался! «Разведчик, так-переэтак!» — выругал себя Стариков и обернулся.

Сзади него стоял какой-то человек. Из-за полутьмы его лица Стариков разглядеть не мог, однако же ему показалось, что человек улыбается. Стариков насторожился. Он понимал, что просто так этот человек к нему не подошел бы. А значит, он подошел с умыслом. И скорее всего, это был нехороший умысел. Другими словами, это была еще одна проверка.

— Да вот… — неопределенно ответил Стариков.

— Понятное дело! — сказал человек и подошел ближе. Теперь Стариков мог разглядеть его. Впрочем, и разглядывать особо было нечего — человек как человек, ничем не примечательный, примерно одного со Стариковым возраста. — Очень даже понятно! Я на первых порах также не мог уснуть. Все думал, думал… Как-никак — новая страница в жизни! К этому надо привыкнуть… Ну, или притерпеться — кому как.

Стариков ничего не сказал. Человек потоптался, вздохнул и подошел еще ближе. По всему было видно, что он хочет продолжить разговор. Более того — вызвать Старикова на откровенность.

— Давно в плену? — спросил человек.

— Не очень, — ответил Стариков.

— И где воевал?

— В разведке.

— О-о-о! — уважительно протянул человек. — Серьезное дело! А я — бывший минометчик. Тоже, знаешь ли, серьезное дело!

— Знаю, — все так же коротко ответил Стариков, не отрывая взгляда от окна и при этом боковым зрением наблюдая за своим собеседником.

Тот опять помолчал, переступил с ноги на ногу, покряхтел и сказал:

— Видел, как ты днем дрался… Что, встретил знакомого?

— Встретил, — ответил Стариков.

— Как я понимаю — давние нелады? — спросил мужчина.

— Почему же сразу нелады? — хмыкнул Стариков. — Наоборот, трогательная и долгожданная встреча.

— Как же — встреча! — хмыкнул в ответ мужчина. — При долгожданной встрече морды друг другу не бьют.

— Ну, это смотря кому, — сказал Стариков. — Бывает, что и бьют.

— И то правда, — согласился мужчина. — И куда же тебя определили?

— Готовить людей для борьбы с партизанами, — ответил Стариков.

Он отчетливо понимал, что говорить сейчас неправду нет никакого смысла. Любое неточное слово, сказанное им, обязательно станет известно немцам — этот самый собеседник все им и доложит. И тогда у немцев могут возникнуть сомнения: а для чего, мол, Стариков солгал? А вслед за сомнениями непременно возникнут и подозрения. Уж что-что, а ненужные подозрения со стороны немцев Старикову были ни к чему.

— Вот и у меня та же самая работенка, — признался мужчина.

— Ну и как успехи? — без особого интереса спросил Стариков.

— Да какие там успехи! — вздохнул собеседник. — Хреновые успехи, откровенно говоря! Не желает народишко записываться в каратели. Предпочитает сдохнуть в лагере, но только лишь не идти в каратели. Не понимаю я таких людей…

— Что же, так никто и не записывается? — спросил Стариков.

— Ну, кое-кто — записывается, — ответил собеседник. — Но — мало таких… Большинство — выражает молчаливый протест. Хотя — вряд ли его можно назвать молчаливым. Да… Поверишь — они меня даже пытались убить! Целых два раза!

— И почему же не убили? — Стариков впервые взглянул на мужчину.

— Ну… — рассмеялся мужчина. — Можно сказать, что повезло. Я к чему это тебе говорю? А к тому, чтобы и ты был к этому готов и держал нос по ветру. А то ведь — в любое время и в любом удобном углу… А что ты хотел? Такая у нас работа…

— Благодарю за предупреждение, — сухо ответил Стариков.

— Да чего там! — махнул рукой мужчина. — Одно дело делаем! Так сказать, плывем в одной лодке. А потому у меня имеется к тебе предложение. Давай держаться вместе! Ты, я вижу, парень серьезный, ну и я тоже не промах. Вдвоем-то оно проще. Так что же, по рукам?

Стариков на такое предложение ответил не сразу. Он размышлял. То, что этот навязчивый человек подошел к нему не просто так, а с конкретным умыслом — точнее сказать, с заданием от немцев, — в этом Стариков ничуть не сомневался. Вопрос был в другом — нужно или не нужно Старикову держать этого человека рядом с собой? С одной стороны — вроде бы и не нужно. Ведь это же — вражеские глаза и уши, которые постоянно будут рядом. А работа Старикову предстоит тонкая, опасная, и как ее выполнить, если рядом постоянно будет фашистский осведомитель? Но это была лишь одна сторона медали, а если вдуматься, то присутствовала еще и другая. Если, предположим, Стариков откажется от навязчивой дружбы с этим человеком — ну, так немцы приставят к нему кого-нибудь другого. Третьего. Четвертого. И не факт, что Старикову так вот запросто удастся их раскусить. Так что уж пускай лучше будет этот. А там поглядим.

— По рукам, — кивнул Стариков. — Тем более что у меня как у новичка в этом деле имеется много вопросов…

— Ну, так я тебе на них и отвечу! — радостно произнес собеседник. — Не к немцам же тебе обращаться. Мало ли как немцы отнесутся к твоим вопросам! А я — человек свой. В одной, как говорится, лодке…

— Я тоже так думаю, — согласился Стариков.

— Вот и расчудесно! — Радости собеседника, казалось, нет предела. — Да, а кличут-то тебя как?

— В смысле? — не понял Стариков.

— Ну, тут у каждого из нас свое прозвище, — пояснил собеседник. — По именам, видишь ли, нам называться нежелательно. Опасно…

— А в чем опасность? — спросил Стариков.

— Да опасность-то — на виду. — На этот раз собеседник показался Старикову вполне искренним. — Вот ты представь: а вдруг когда-нибудь этот лагерь захватят большевики? И что тогда? А тогда — нам с тобой надо будет спасаться. Скрываться от их пролетарского возмездия. — Собеседник невесело усмехнулся. — А скрываться под прозвищем куда как удобнее, чем под собственным именем. Разве не так? Есть и другая опасность. Вот ты представь. Подготовил ты человечка, а он взял да и сдался большевикам. Или партизанам… А кто, спросят они, тебя обучал всяким таким премудростям? Ну, он и ответит — такой-то и такой-то. И занесут тебя товарищи большевики в свои списки… Равно как и всех твоих родных. Ведь остались же у тебя на той стороне родственники, не так ли? Мать, жена… Так что скрываться под прозвищем куда как надежнее. Целее будем. Разве не так?

— Наверно, так, — поразмыслил Стариков. — Но…

— Думаешь, нас спасут наши нынешние хозяева-немцы? — скептически спросил собеседник. — Ну да, надейся… Им бы свои собственные шкуры уберечь! А мы — расходный материал.

— А ты не боишься говорить мне такие слова? — глянул на мужчину Стариков. — А вдруг донесу немцам?

— Не боюсь, — ответил мужчина. — Потому что знаю — не донесешь. Я понимаю в людях.

Такое направление разговора еще больше убедило Старикова, что перед ним — приставленный провокатор. Никто другой не стал бы затевать такой разговор с незнакомым человеком. А собеседник — затеял. Значит, он не опасался последствий. Почему не опасался? Ответ здесь мог быть только один: а потому, что затеять такой разговор ему велели его хозяева-немцы, чтобы лишний раз проверить Старикова.

— У меня свое мнение на этот счет, — осторожно произнес майор.

— Какое же, если не секрет? — спросил собеседник.

На это Стариков ничего не ответил. Вместо ответа он спросил:

— А тебя-то самого — как кличут?

— Веселый, — ответил собеседник. — Давай уж заодно изобретем прозвище и тебе.

Стариков неожиданно задумался. Ему вдруг показалось важным — придумать себе прозвище. Хотя в чем заключалась такая важность, он не знал. В любом случае это будет временное прозвище. Вот выполнит он задание, вернется к своим боевым товарищам, и не нужна ему будет эта кличка. Ну а если не вернется, если погибнет — то тем более. Так какой же смысл размышлять над таким пустяком? И все же Стариков задумался… Он вдруг припомнил, как будучи мальчишкой, вместе со своим родным дедом Игнатием рыбачил на реке Томи, откуда сам он был родом. Он очень любил рыбалку, любил деда Игнатия, любил плавать с ним на лодке по Томи, любил тихие, таинственные сибирские летние рассветы, запах воды, крики невидимых птиц на реке, саму реку, ее берега…

— Рыбак, — сказал Стариков. — Я буду зваться так.

— Рыбак так Рыбак, — тотчас же согласился Веселый. — Вот так всем и представляйся. В том числе и немцам. Ну а меня — не забывай. Если что — я всегда поблизости.

Стариков молча кивнул и отправился к себе в комнату. Собеседник, назвавшийся Веселым, пошел следом. Он жил в соседнем помещении, через стену.

* * *

В ту же самую ночь провокатор пытался подобраться и к Лысухину. Капитан, в отличие от Старикова, в коридор не выходил. Отчасти потому, что ему просто не хотелось этого делать, а отчасти потому, чтобы там не встретиться со Стариковым. Он изучил характер своего напарника и командира и почти наверняка знал, что этой ночью Стариков вряд ли уснет. А коль так, то обязательно выйдет в коридор, тем более что никто этого не запрещал. А вот если в это же самое время в коридор выйдет и Лысухин, то произойдет неизбежная встреча. А этого следует избегать, потому что за такой встречей обязательно будут наблюдать чьи-то вражеские глаза. А коль так, то Старикову и Лысухину поневоле придется сыграть незапланированную сцену спектакля — устроить какую-нибудь свару или полноценную драку. Ведь по легенде они — непримиримые враги. Все это было бы ненужным, а главное — подозрительным.

А потому — Лысухин лежал на нарах и смотрел в потолок, по которому в разные стороны скользили размытые пятна света от невидимых прожекторов. А потом и вовсе заснул спокойным, безмятежным сном. Ему даже кто-то приснился. Кажется, это была та самая передовая трактористка из подшефного колхоза, с которой Лысухин познакомился до войны…

Проснулся он так же внезапно, как и уснул. Рядом с ним на нарах сидел какой-то человек.

— Что надо? — недовольно спросил Лысухин.

— Проснулся? — спросил человек. — А я все сомневался — будить тебя или не будить.

— Уже разбудил, — сказал Лысухин и сел. — Что, спрашиваю, надо?

— Поговорить, — ответил человек.

Лысухин внимательнее пригляделся к неожиданному ночному гостю. По виду это был мужчина средних лет, а по одежде — кто-то из жильцов помещения, в котором с недавних пор обитал и сам Лысухин. Ну а поскольку ночной гость говорил на чистом русском языке, то Лысухин сделал вывод, что этот человек — скорее всего, бывший пленный, перешедший на сторону немцев. То есть какой-нибудь инструктор или кто-то в этом роде.

— Кто ты такой, чтобы мне с тобой говорить? — зевнув, равнодушно спросил Лысухин.

— Тот же, кто и ты, — ответил ночной гость.

— Вижу, — все так же равнодушно произнес капитан. — И о чем мы будем говорить?

— Ну, тема всегда найдется… — уклончиво ответил ночной гость.

— А почему ночью? — спросил Лысухин.

— А это смотря какой разговор, — все так же неопределенно ответил незнакомец.

— По ночам я веду только любовные разговоры с барышнями, — недовольным тоном произнес Лысухин. — А беседы на разные прочие темы — днем. Ты, как я вижу, не барышня. Так что если у тебя есть такая нужда, то подруливай днем. А сейчас я хочу спать.

Незнакомец еще какое-то время посидел на нарах, вздохнул, поднялся и ушел. Лысухин поглядел ему вслед и презрительно хмыкнул. Он прекрасно понимал, кто этот незнакомец и для чего он разбудил Лысухина. Провокатор он, вот кто — тут и сомневаться не приходится. Ведь не для душевных излияний он уселся к Лысухину на нары. Кто же будет изливать душу перед незнакомым человеком, особенно в плену? Значит, провокатор.

Другой вопрос — как Лысухину с ним поступить, когда он подойдет к нему днем? А в том, что он подойдет, капитан ничуть не сомневался. Провокаторы — они такие. Им надо выполнять задание. Значит, подойдет и еще раз попытается затеять разговор. Скорее всего, попытается устроить какую-нибудь провокацию. Должны же немцы окончательно убедиться, кто таков Лысухин на самом деле! Что ж, убедить их не так и сложно, — но вот как быть с провокатором? Приблизить его на всякий случай к себе? Демонстративно набить ему морду?

Сколь ни размышлял Лысухин над такой дилеммой, к окончательному выводу он так и не пришел. А потому этот вопрос он решил отложить на утро и спокойно уснул.

Да, а прозвище себе он придумал еще загодя. Здесь он ничуть не терзался ни раздумьями, ни воспоминаниями, а решил назваться своей детской кличкой. Друзья и ровесники в детстве звали его Лысым — это было производное от его фамилии. Вот и сейчас он решил назваться Лысым. Хотя никакой лысины у него не было даже в помине.

Глава 17

Утром Старикову и Лысухину удалось переброситься несколькими словами по пути в столовую.

— Провокатор? — не разжимая губ, спросил Стариков.

— Был, — коротко ответил Лысухин.

— У меня тоже, — сказал Стариков. — Держи его при себе.

— Понял, — ответил Лысухин.

На том они и разошлись. Дилемма, над которой мучился Лысухин минувшей ночью, разрешилась сама собой. Хотя желание набить провокатору морду у Лысухина не пропало. Но после короткого общения со Стариковым это уже было сугубо теоретическое желание. Ну или желание, отодвинутое на неопределенное будущее.

Конечно же, ночной гость не заставил себя ждать и подошел к Лысухину сразу же после завтрака. Разговор был ни о чем — так решил капитан. Назвали лишь друг другу свои прозвища — оказывается, ночной гость прозывался Змеем, — Лысухин пообещал по всем затруднительным вопросам обращаться к своему навязчивому собеседнику, да на том и разошлись. «Пускай, — подумал Лысухин, — этот Змей побегает за мной подольше. Никуда он от меня не денется. Надо же ему выполнить хозяйское задание. А вообще скучно все это. Потому что всё на виду. Предсказуемо. У них, у этих провокаторов, все написано на лбу. Глянул — и прочитал. А все, наверно, потому, что других немцам взять неоткуда. Да оно и хорошо, коль неоткуда. Коль так, то и нам с Петром будет проще».

* * *

В тот же день Стариков и Лысухин приступили к своим новым обязанностям. Некий немецкий офицер с погонами майора велел им для начала присмотреться к тому, как работают их более опытные коллеги. И — поучиться у них.

— Советую вам, — сказал майор на ломаном русском языке, — как можно быстрее усвоить науку и приступить к самостоятельным действиям. От этого будет зависеть мнение о вас со стороны немецкого командования и ваша дальнейшая судьба.

Ни Лысухин, ни Стариков ничуть не удивились таким словам майора — они их ожидали. Не удивились они и тому, что их наставниками оказались те самые провокаторы — Змей и Веселый. Более того, Старикова и Лысухина это даже обрадовало. Полезно все-таки знать, кто именно находится с тобой рядом. Сами же смершевцы подчеркнуто не обращали друг на друга внимания — по легенде, они должны были делать вид, что ненавидят и презирают друг друга. Они это и изображали, тем более что рядом были два внимательных зрителя — Веселый и Змей.

По сути, это был показательный урок — и для Старикова, и для Лысухина. Вначале их привели к баракам, в которых обитала основная масса заключенных. Бараки были расположены в виде огромной буквы «П». Внутри этой буквы находилась вытоптанная земляная площадка. На площадке, опять-таки в виде буквы «П», в две шеренги были выстроены заключенные. Их было много — человек, наверно, двести.

— Это — не все, — пояснил Веселый сразу и для Старикова, и для Лысухина. — Всего в лагере заключенных больше шестисот человек. Не считая, конечно, инструкторов. Просто агитировать всех сразу — дело сложное. Не докричишься. Поэтому агитируем частями. — Он рассмеялся, довольный своей незатейливой шуткой.

Стариков и Лысухин внимательно смотрели на заключенных, перебегая взглядом с одного лица на другое. Вернее сказать, с одной фигуры на другую, потому что почти никто из узников не смотрел на агитаторов и стоящих поодаль вооруженных солдат. Все смотрели в землю, не поднимая головы.

До этого ни Старикову, ни Лысухину не доводилось видеть пленных советских солдат, а тем более узников концлагеря. И конечно, это зрелище произвело на них соответствующее впечатление. Особенно на эмоционального и потому не слишком уравновешенного Лысухина. Стариков интуитивно угадывал настроение своего боевого товарища, он даже подспудно опасался, что Лысухин не справится с эмоциями и вытворит что-нибудь этакое — необдуманное, а потому и смертельно опасное для них обоих. Но Лысухин ничем себя не выдал. Он лишь переступил с ноги на ногу, произнес нечто невразумительное вроде «так-так-так», да и больше ничего.

— Сейчас мы будем агитировать этих глупых и несознательных личностей, — весело произнес Веселый. Он во всем старался быть веселым, он просто-таки тыкал всем в глаза своей показной веселостью — оттого, наверно, и получил такую кличку.

— Так ведь до этого их уже, я так думаю, агитировали, — пожал плечами Стариков.

— Конечно, — согласился Веселый. — И неоднократно. Но, как говорится, сила солому ломит. А вдруг кто-нибудь из них все же надумал принести пользу великой Германии? Были, знаете ли, случаи. Вначале — он упрямится, изображает из себя героя, а потом, глядишь, и соглашается.

— А все потому, — добавил Змей, — что уж очень им хочется кушать! И конечно, еще малость пожить. А другого выбора нет. Вот, бывает, и соглашаются.

— Это точно! — проговорил Веселый. — В общем, учитесь у меня!

Он выступил на середину площади, набрал в грудь воздуха, и закричал пронзительным голосом:

— Ну и что? Еще кто-нибудь надумал обрести свободу и сытую жизнь? Или все вы желаете подохнуть в этом лагере в грязи и муках? Решайтесь, выбор у вас пока что есть! Или может, вы надеетесь, что завтра сюда придет Красная Армия и всех вас освободит? Как бы не так! Знаем мы, как она освобождает таких, как вы! Для Советов вы все изменники! Предатели, которые заслуживают лишь одного — расстрела! Да вы и сами это знаете! Да и потом где она, эта ваша Красная Армия? Вы того не знаете, а вот мы — знаем! Отступает она сейчас, разбитая на голову! Немецкие войска — вновь под Москвой, и уж на этот раз они ее возьмут! Буквально-таки завтра-послезавтра. Я знаю, о чем говорю, так что можете мне верить. Но и это еще не все. Еще немецкие части почти полностью заняли Кавказ! Вчера они вошли в Тбилиси, сегодня войдут в Баку! На севере взяты города Мурманск и Архангельск! И где, спрашивается, ваша долгожданная Красная Армия! Нет ее! Вся разбита, а ее остатки массово сдаются в плен. И скажу я вам, многие бывшие красноармейцы поступают намного разумнее, чем вы. Они соглашаются на сотрудничество с непобедимой Германией и тем самым искупают свою вину перед ней. Ну, так искупите и вы! Что вам терять? Родину? Так нет ее у вас, кончилась ваша Родина! А жить-то дальше надо или не надо? Впереди у вас свобода, еда и выпивка, женщины! А что у вас есть сейчас? Грязь, голод, холод, смерть. Так будьте же разумными и выбирайте жизнь, а не смерть!

Веселый выдохся и на какое-то время умолк. Затем, отдышавшись, он закончил свою речь такими словами:

— Кто желает жить, а не подыхать, выходи из строя! Веселей, ребята! В самом деле, что вы теряете?

Но шеренги безмолвствовали, в них не было заметно даже самого малого шевеления. Все узники по-прежнему смотрели в землю, не поднимая глаз. Лишь спустя пять, а то, может, и все десять минут из шеренг вышли несколько человек. Если говорить точнее, то шестеро.

— Ну вот, начало положено! — весело крикнул Веселый. — Не робей, ребята! Где наша не пропадала! Мы, как видите, чуть раньше вашего сделали правильный выбор. И, как видите, ничего страшного с нами не случилось! Даже — наоборот! Одним словом — выходи из строя, и ваша жизнь сразу же изменится в лучшую сторону!

Но никто больше не вышел. Веселый подождал еще несколько минут, затем махнул рукой. К шестерым вышедшим подошли немецкие солдаты и куда-то их повели. Все шестеро шли, не поднимая голов. Прозвучала резкая команда на немецком языке, строй заключенных разом повернулся и двинулся с места.

— Куда их повели? — спросил Лысухин.

— На работу, — махнул рукой Змей. — Куда же еще?

— И чем они занимаются? — спросил Лысухин.

— Работают в цехах, — пояснил Змей. — Ремонтируют разбитую немецкую технику. Раньше здесь ремонтировали всякие сеялки-веялки, теперь вот — военные грузовики и прочие машины.

— А что, за пределы лагеря их не выводят? — спросил Стариков.

— Какое там! — махнул рукой Змей. — Немцы боятся партизан. Опасаются, что как только пленные окажутся за стенами лагеря, тотчас же налетят партизаны и отобьют их. Потому и не выводят.

— Ну, видали? — включился в разговор Веселый. — Слыхали? И так — каждый раз. Почти никто не хочет выходить из строя! Бывают дни, что ни одного человека! А немцы требуют! Им вынь да положь! Им нужно количество. Чем больше — тем лучше. Охо-хо! Если так пойдет дальше, то, чего доброго, мы и сами станем в этот печальный строй! Так что, ребята, вам предстоит стараться прямо-таки изо всех сил.

— Ну, мне-то это не грозит! — сказал Лысухин и беспечно махнул рукой. — Я кто? Инструктор по минированию объектов. То есть завтра-послезавтра я начну учить тех, кого вы сагитировали.

— Так ведь если тебе некого будет учить, то и ты встанешь в строй вместе с нами! — возразил на это Змей.

* * *

Далее Старикова и Лысухина разделили. Однако, расставаясь, они успели переброситься несколькими короткими фразами. Со стороны могло показаться, что они — выясняют старые отношения, и Стариков с Лысухиным изо всех сил старались, чтобы посторонние наблюдатели подумали именно так, но на самом деле разговор шел об ином.

— Этак мы с тобой ни хрена не сделаем! — шепнул Лысухин Старикову. — Не будем же мы орать на всю площадь, кто мы на самом деле такие и что нам надо! Тут надо придумать что-то другое…

— Индивидуальная работа с каждым в отдельности, — сказал Стариков. — Для начала главное — подобрать небольшую команду. А там пойдет по нарастающей…

— Ну да, — согласился Лысухин. — Это называется арифметическая прогрессия. Или, может, геометрическая — пес их разберет. Но что-то в этом роде.

— Именно так. — Стариков улыбнулся одними глазами.

На этом их разлучили. Веселый увел Старикова на полигон, находившийся на задворках лагеря. Здесь немногочисленные будущие каратели отрабатывали приемы и способы борьбы с партизанами.

— Оружия им пока не дают, — пояснил Веселый, указывая на копошащиеся фигуры будущих карателей. — Опасаются… Да и для чего им сейчас оружие? Каждый из них в прошлом солдат, так что стрелять они и без того умеют. Оружие выдают перед самой акцией. Так у немцев называется атака на партизанский отряд. Ну, ты-то побывал в партизанском отряде и видел, что это такое…

— Откуда ты знаешь, что я был в партизанском отряде? — глянул на Веселого Стариков. — Кажется, ничего подобного я тебе не говорил…

— Ну, — отвел глаза Веселый, — здесь каждый про каждого знает все досконально… А что ты хочешь — концлагерь!

Стариков ничего не ответил, да и не было необходимости что-то отвечать. Тут дело было в другом: Веселый ненароком проговорился. О том, что Стариков, прежде чем угодить в лагерь, побывал в партизанском отряде, знали немцы — ни сам Стариков, ни Лысухин этого и не скрывали. Но откуда об этом мог знать Веселый? Ответ напрашивался сам собою — от немцев. Вот так, походя и ненароком, Веселый дополнительно подтвердил, что он провокатор. «Что ж, и хорошо, коль так, — подумал Стариков. — Если он проболтался один раз, то проболтается и в другой, и в третий раз. Это уж наверняка! С провокатором-болтуном — проще. Понятнее его намерения».

И Стариков намеренно перевел разговор на другую тему. Он стал задавать вопросы Веселому относительно подготовки карателей: что они делают, для чего это делают, как все это можно будет применить на практике — то есть во время стычки с партизанами… Веселый охотно отвечал. Даже — чересчур охотно. Похоже было, он и сам понял, что проговорился, и теперь изо всех сил старался, чтобы Стариков как можно скорее забыл о его досадной оговорке.

— Видишь, сколько их на самом деле? — спросил Веселый. — И взвода не наберется. И как таким количеством воевать с партизанами, когда тех партизан, должно быть, полон лес? Да и эти, которые согласились, так и зыркают исподлобья, так и косятся… Того гляди придушат где-нибудь в темном углу. Хоть меня, хоть тебя. Вояки… Так что, друже Рыбак, верти головой во все стороны! А то ведь и вправду придушат.

— Так ведь, наверное, не одни они будут воевать с партизанами, — осторожно предположил Стариков. — Есть еще полицаи, да и немцы тоже…

— Да ну! — Веселый раздраженно махнул рукой и сплюнул. — Полицаи… Сколько тех полицаев? Не так и много, как и этих. — Он указал рукой на карателей. — Да и в самом городе тоже надо блюсти порядок. И все это — на полицаях. А немцы… А что немцы? Немцы сейчас больше нужны на фронте. Прут большевички! Того и гляди, доберутся и в здешние края!

— Боишься? — глянул Стариков на Веселого.

— Ну, так ведь оно как… — неопределенно произнес Веселый и тотчас же перевел разговор на другую тему. — Ты лучше ответь, что думаешь делать? Горланить каждый день на площади перед пленными? Или, может, у тебя имеется другой вариант?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Стариков.

— Ну, гляди… — сказал Веселый, помолчал и спросил: — А ты-то сам не боишься?

— Чего? — спросил Стариков, хотя и знал, о чем спрашивал Веселый.

— Прихода большевиков, — ответил Веселый.

Веселый как провокатор обязан был задать такой вопрос Старикову — он его и задал. Стариков это прекрасно понимал.

— Есть такая поговорка, — усмехнулся Стариков. — Для вареного рака все самое страшное уже позади.

Веселый недовольно поморщился — он рассчитывал на какой-то другой ответ, чтобы донести этот ответ до немцев, своих хозяев.

* * *

Лысухин в это самое время находился в учебном классе, где велась подготовка диверсантов. Класс представлял собой узкое, вытянутое помещение с низким потолком и несколькими оконцами, похожими на бойницы. По всему было видно, что раньше здесь был заводской цех.

В помещении находились люди. По укоренившейся привычке разведчика Лысухин тотчас же их незаметно сосчитал. Всего в помещении было двадцать четыре человека.

— Вот, — сказал сопровождавший Лысухина Змей. — Это — ваш инструктор по взрывному делу. Кличут его Лысый. Так к нему и обращайтесь.

Будущие диверсанты посмотрели на Лысухина. Капитан тотчас же оценил эти взгляды и не увидел ни одного приветливого или хотя бы любопытствующего взора. Это были взгляды, в которых таились злоба, раздражение, откровенная ненависть, в крайнем случае — равнодушие. Именно такими взглядами и одарили курсанты своего нового инструктора — Лысого.

Нельзя сказать, что Лысухина такие взгляды смутили или испугали. Напротив — он им даже обрадовался. «Эге, ребята! — мысленно обратился он к будущим диверсантам. — Вы меня как фашистского прислужника ненавидите, и это хорошо! Значит, самих немцев вы ненавидите еще больше. А потому будем искать общий язык и общие точки соприкосновения. Ненависть нам в этом поможет!»

Но вслух, конечно, он сказал совсем другое:

— Ну что, орлы? Будем изучать тонкости и премудрости взрывного дела. Чтобы, так сказать, преподнести большевикам красивый сюрприз — в нужное время и в нужном месте. Для того-то мы здесь и собрались.

— А ты сам-то кто такой будешь? — спросил один из курсантов.

— А ты? — спросил в ответ Лысухин.

Курсант ничего не ответил, лишь злобно скривился и сплюнул.

— Вот и я такой же, как и ты, — усмехнулся Лысухин. — Так что мы на равных. Еще у кого-нибудь имеются вопросы? Задавайте, отвечу по мере возможности.

Больше никто ничего не спросил. Лысухин покосился на Змея — уйдет он или останется? Похоже было, что Змей никуда не собирался уходить. Лысухин мысленно усмехнулся. Он прекрасно понимал суть поведения Змея и все его намерения. Помимо того что Змей был провокатором, он еще исполнял и обязанности надсмотрщика. То есть следил за каждым действием Лысухина. И конечно, вслушивался в каждое его слово. Так ему велели те, кто его к Лысухину приставил. То есть немцы. Возможно, тот самый полковник, с которым Лысухин обстоятельно беседовал, или майор, с которым Лысухин познакомился после полковника, или кто-то другой. Какая разница? Немцы — они и есть немцы. Все они одинаковые. Все фашисты. «Что ж, пускай торчит! — подумал Лысухин о Змее. — Ничем этаким я его не обрадую, факт! А вот морду — набью. По прошествии времени…»

— Ну-с, братва, — обратился он к курсантам, — кто из вас хотя бы отчасти знаком со взрывным делом?

Оказалось, что знакомы были многие, едва ли не половина присутствующих. Одни были минерами и взрывниками, когда служили в Красной Армии, других научили всяким таким премудростям уже здесь, в лагере, в диверсантской школе.

— Что ж, замечательно! — сказал Лысухин. — Значит, у нас будет больше времени для всяких хитростей и веселого творчества. Например, в какое такое неожиданное место поместить взрывчатку, чтобы большевики о том не догадались, а также — в какое подходящее время привести бомбу в действие, чтобы нанести большевикам как можно больший урон. Выучимся, а там и за дело!

Глава 18

Первую неделю ни Стариков, ни Лысухин ничего не предпринимали — то есть даже не приступили к выполнению своего задания. Почему — понятно: они изучали обстановку, присматривались к людям, которые их окружали, прикидывали планы. Без этого было нельзя. Приступать к делу, не изучив обстановки, рискованно до чрезвычайности: и дело погубишь, и себя самого — тоже.

Тем более что рядом постоянно торчали соглядатаи — Веселый и Змей. Да и не просто соглядатаи, а еще и провокаторы. Буквально по нескольку раз на день, а случалось, что и ночью, они пытались завести со Стариковым и Лысухиным специфические разговоры, задавали им каверзные вопросы, делали вид, что хотят излить свою душу — словом, самыми разными способами вызывали на откровенность. Конечно же, и Лысухин, и Стариков проявляли бдительность, в душевные разговоры с провокаторами не вступали, на вопросы отвечали сухо и односложно, но при всем при этом постоянное присутствие провокаторов рядом утомляло и раздражало Старикова и Лысухина. В особенности, конечно же, Лысухина. Но что было поделать? Приходилось терпеть, потому что иначе вместо Веселого и Змея к смершевцам обязательно приставили бы каких-нибудь других провокаторов, и кто знает, кем бы и какими бы они были?

В течение недели Старикова и Лысухина дважды вызывал к себе немецкий майор — тот самый, который изъяснялся на ломаном русском языке. Оказалось, что именно он и курирует подготовку карателей и диверсантов.

— Его фамилия Литке, — объяснил Старикову Веселый. — Он-то и является нашим непосредственным начальником. У полковника Вайскопфа другая задача. Он высоко сидит и далеко глядит. А Литке — вот он, поблизости. Именно от него и зависит наша с тобой судьба. Так что старайся ему угодить, этому Литке. Угодишь — будет тебе полный профит, а не угодишь… — Веселый не договорил и лишь развел руками.

Литке спрашивал и у Старикова, и у Лысухина, как у них идут дела. Больше, конечно, он интересовался по этому поводу у Старикова. Лысухин работал с уже завербованными людьми, а вот Старикову приходилось их вербовать.

— Я считаю, — сказал Стариков, — что тот метод вербовки, который применяют другие мои коллеги, малоэффективный.

— Почему? — спросил майор Литке.

— Вчера была речь перед заключенными, — пояснил Стариков. — Сегодня — тоже. Завтра будет то же самое. Одни и те же слова и, соответственно, один и тот же эффект. Точнее сказать, почти никакого эффекта. Потому что заключенным приелся такой способ агитации, они его перестали воспринимать. А кроме того, заключенные, насколько я понимаю, внимательно следят друг за другом. Можно сказать, что и среди них происходит агитация, и такая агитация не в нашу пользу.

— Что вы предлагаете? — холодно спросил Литке.

— Индивидуальный подход, — сказал Стариков.

Майор Литке потребовал пояснить, что он имеет в виду.

— Индивидуальный подход — это беседа с каждым, — пояснил Стариков. — Причем без свидетелей. В такой ситуации от человека можно добиться многого.

Майор Литке ничего не ответил. Было видно, что он размышляет.

— Вы готовы к такому методу? — наконец спросил он.

— Да, — ответил Стариков.

— Что ж, попытайтесь, — опять-таки не сразу произнес майор. — Жду от вас результатов. Скорых результатов! — многозначительно уточнил он.

Едва только Стариков вышел от Литке, как к нему тут же подошел Веселый.

— Ну и как, побеседовали? — спросил он.

— Побеседовали, — с нарочитой рассеянностью ответил Стариков.

— И как?

— Нормально, — усмехнулся Стариков. — Решили попробовать новый способ агитации.

— Это какой же? — поинтересовался Веселый.

— Индивидуальная беседа с каждым заключенным, — пояснил Стариков. — Один на один, без всяких свидетелей.

— Вот, значит, как… — произнес Веселый.

Стариков уловил в тоне Веселого недовольство, а еще — растерянность. Причины этого для Старикова были вполне понятны. Теперь-то Веселый не сможет неотрывно присутствовать рядом со Стариковым. А коль так, то и не сможет услышать, о чем он разговаривает с каждым заключенным. А вдруг Стариков будет говорить с заключенными о чем-то запретном? Как Веселому это узнать? А не узнаешь, проворонишь — тогда Веселому несдобровать. Мигом окажешься в рядах заключенных! А уж там-то — долго не проживешь… И как, спрашивается, тут быть?

— Вот, значит, как… — повторил Веселый.

— Таков приказ майор Литке, — сказал Стариков, и этими словами он окончательно добил провокатора Веселого.

* * *

Примерно то же самое, то есть об индивидуальных беседах с каждым завербованным в качестве диверсанта, сказал майору Литке и Лысухин. Более того, Лысухин решился на довольно-таки рискованный для себя шаг — поселиться в одном помещении с курсантами.

— Зачем? — с подозрением спросил майор.

— Ну как же, — улыбнулся Лысухин. — Психология, господин майор! Когда я буду день и ночь рядом с ними — доверие ко мне будет куда как больше. А то ведь косятся! Смотрят злобными взглядами! Не доверяют! Какое уж тут обучение взрывному делу! А я парень компанейский. Залезу в душу, то-се… Глядишь, и результат будет другим. То есть потянутся людишки: и в диверсанты, и в каратели. Ну, так как же, господин майор? Позволите мне перебраться на постоянное жительство к моим ученикам?

Майор Литке довольно-таки долго ничего не отвечал. Похоже, у него была привычка — основательно думать перед тем, как дать ответ на какой-то важный вопрос.

— Предыдущий инструктор, — сказал, наконец, майор, — погиб при невыясненных обстоятельствах. У нас есть подозрения, что его убили заключенные — те, кто уже нами завербован.

— Дурак, стало быть, этот ваш предыдущий инструктор, коль погиб, — усмехнулся Лысухин. — Значит, он чего-то не учел и не доглядел.

— А вы, значит, надеетесь уцелеть? — Помимо подозрительности, в голосе майора Литке прозвучали иронические нотки. — Вы, значит, считаете себя умнее?

— Я парень рисковый, авось и выкручусь.

— Хорошо, — помолчав, произнес майор. — Разрешаю вам переселиться к курсантам. И жду от вас скорых результатов.

— Можете не сомневаться! — заверил его Лысухин.

На том разговор и закончился. Само собою понятно, что к Лысухину, как только он вышел от майора, тотчас же подбежал Змей.

— Ну и что? — спросил он.

— Что ж, будем мы с тобой прощаться, друг ты мой Змей! — беспечно ответил Лысухин.

— Это как так? — опешил Змей.

— Да вот так, — ответил Лысухин, внимательно наблюдая за реакцией провокатора. — Майор приказал мне переселяться в помещение к моим ученикам-диверсантам. То есть пребывать с ними рядышком денно и нощно.

— Это для чего же? — спросил Змей, и в его голосе ощущалась растерянность.

— В целях повышения эффективности обучения взрывному диверсантскому делу! — витиевато объяснил Лысухин. — Майор, понимаешь ли, так мне и сказал. Так что хочешь не хочешь — а надо переселяться. Ну а что? Переселяйся и ты со мной! Спроси позволения у майора и перебирайся! И будем мы с тобой рядышком, как два голубка. А?

На это Змей лишь огорченно махнул рукой. Какое там — переселяйся? Да кто бы ему дал на то позволение? А если бы и дали, то, скорее всего, недолго прожил бы Змей в новых апартаментах. В буквальном смысле — до ближайшей ночи. Потому что знал Змей, как заключенные относятся к тем, кто перешел на сторону немцев. Хотя, конечно, будущие диверсанты и сами перешли на немецкую сторону, а все равно…

Но с другой-то стороны — надо ли Змею денно и нощно следить за Лысухиным или не надо? Надо, потому что такой у него приказ. И как же тут быть? Растерянность, уныние и, как следствие, страх за свою дальнейшую судьбу овладели Змеем. Лысухин, конечно же, все это замечал — и не потому, что он был таким уж проницательным, а просто — и уныние, и растерянность, и страх читались сейчас на лице провокатора Змея.

— Ты-то хоть делись по-дружески результатами своей работы! — пролепетал Змей.

— Обязательно поделюсь! — заверил Лысухин. — Даже не сомневайся! Уж так поделюсь, что никаких дополнительных вопросов у тебя не возникнет!

Глава 19

В тот же вечер Лысухин переселился в помещение, где обитали будущие диверсанты. Старикову он об этом не сказал — не было такой возможности. Он лишь издалека, по пути в столовую на ужин, сделал Старикову несколько знаков руками, а уж понял их Стариков или не понял — кто знает. Ну а сразу после ужина Лысухин и перебрался к диверсантам. Причем в сопровождении вооруженного солдата — другого способа передвигаться по лагерю ни у Лысухина, ни у Старикова покамест не было.

— Привет, — сказал Лысухин, входя в помещение и улыбаясь. — Давно не виделись…

Понятно, что будущие диверсанты, увидев во внеурочное время Лысухина, да еще и у себя в бараке, да еще и в сопровождении вооруженного конвойного, удивились и даже растерялись.

— Где здесь можно поселиться? — спросил Лысухин, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

Никто ему не ответил, и Лысухин, постояв и осмотревшись, самостоятельно направился к нарам. Свободное место оказалось на нижнем ярусе — туда Лысухин и скинул свои немудрящие пожитки. Скинул и сам присел на нары, осматривая помещение, а заодно его обитателей спокойным, изучающим взглядом.

Так продолжалось довольно-таки долго. Лысухин не торопился начинать разговор, он знал, что его рано или поздно начнет кто-то другой — как говорится, ситуация к этому обязывала. Ведь это именно Лысухин неожиданно возник в бараке у диверсантов, а не наоборот. Значит, и спрашивать первыми должны диверсанты. Так и получилось.

— А что, господин инструктор, ты теперь тоже вроде как бы с нами? — наконец спросил кто-то из курсантов.

— А я и до этого был с вами, — спокойно ответил капитан.

— Это как же понимать? — спросил курсант.

— А как хочешь, так и понимай, — ответил Лысухин и прилег на нары.

Такой ответ, похоже было, ввел диверсантов в замешательство. Какое-то время они молчали, а затем уже другой голос спросил:

— А в каком, интересно знать, качестве ты сейчас с нами? По-прежнему инструктор или как?

— По-прежнему инструктор, — лениво ответил Лысухин и зевнул.

— А тогда почему же тебя доставили к нам под конвоем? — спросил тот же голос.

— А мне здесь лучше, — ответил Лысухин. — И спокойнее, и надежнее.

И опять ответ был неожиданным, и вновь он поверг диверсантов в замешательство.

До самой ночи никто на Лысухина больше не обращал внимания. Хотя что значит — не обращали? Конечно же, обращали, но только — исподволь, издалека, так, чтобы Лысухин по возможности ничего не почувствовал и не понял. Хотя, конечно же, он все чувствовал и понимал. И в частности, он понимал, что основной разговор еще впереди, и случится он позднее, глухой ночью. Глухая ночь — самое удобное время для таких разговоров.

В ожидании разговора Лысухин даже вздремнул. Однако когда к нему приблизился человек, Лысухин почувствовал сразу. Он открыл глаза и сел на нарах. Непроглядной темноты в помещении не было, у входа горела красного цвета дежурная электрическая лампа — так полагалось. От этого по всему помещению расстилалась окрашенная в сумрачный красноватый цвет полутьма, так что Лысухин сразу же разглядел приблизившегося к нему человека, да и этот человек разглядел Лысухина также.

— Во как! — сказал человек. — Учуял… Похоже, ловкий ты парень!

— Ну, — проговорил Лысухин, — в разведке бывало и не такое.

— Так ты, значит, разведчик… — неопределенно хмыкнул подошедший мужчина. — Ну-ну…

Он узнал этого человека. Это был тот самый курсант, который, помнится, задал Лысухину самый первый вопрос — откуда, мол, ты такой взялся? И вот сейчас — опять он. Из этого Лысухин сделал хотя и не окончательный, но все же вполне уверенный вывод: этот человек у диверсантов за главного. Так сказать, неформальный лидер. Что ж, и хорошо, коль так. Значит, разговор предстоит серьезный и основательный.

— Что надо? — спросил Лысухин.

— Поговорить, — ответил мужчина.

— Понятно, — ответил капитан.

— А коль понятно, то зачем спрашиваешь? — хмыкнул мужчина.

— Ну так разговоры бывают разные, — сказал Лысухин. — С мордобоем, без мордобоя… Или, например, с ножиком… Оттого и спросил, что ко всему нужно быть готовым.

— Не бойся, — после молчания ответил мужчина. — Не такие мы тут дураки, чтобы в этом самом месте тебя ножиком… Для этого есть и другие места…

— Логично, — согласился Лысухин. — Значит, будем беседовать?

— Может, будем, а может, и не будем, — ответил мужчина. — Тут уж как ты себя поведешь. Но только знай, что от этого разговора зависит твоя судьба.

— Да и твоя судьба — тоже. — Лысухин смачно потянулся — так, что у него хрустнули кости. — И еще судьба вас всех, кто сейчас находится в этом помещении. Так что мы на равных.

— Что, донесешь немцам? — спросил мужчина.

На это Лысухин не ответил ничего. Он понимал, что любой ответ в данной ситуации выглядел бы фальшивым. Можно было бы сказать «да, донесу» или «нет, не донесу» — и что бы от этого изменилось на самом деле? Сказать можно все что угодно… Главное не слова, а поступки. И еще то, что таится за сказанными словами. И еще в том тоне, каким они произнесены. Понимал это и Лысухин, и его ночной собеседник.

— Кто ты? — спросил мужчина, пристально вглядываясь в Лысухина.

— Сдается, ты уже задавал мне этот вопрос, — спокойно произнес капитан.

— Что — запомнил? — прищурился мужчина.

— Тебя — да не запомнить! — усмехнулся Лысухин.

— Чем же это я тебе так запомнился?

— Ну, хотя бы тем, что задал мне такой вопрос. Ты задал, а другие промолчали. Как тут не запомнить!

— И что же ты на него ответишь?

— Да ты погоди требовать с меня ответ. — Лысухин поднялся с нар. — А лучше-ка мы выйдем с тобой в сенцы. Кажется, это не возбраняется. Там и побеседуем. А то ведь уж слишком много вокруг ушей да глаз… И все они направлены сейчас в нашу сторону. Разве не так?

— Ну, выйдем…

Вышли, прошлись по тесному полутемному коридорчику. Выходить из помещения во двор было нельзя. Во-первых, двери на ночь запирались, а кроме того, снаружи прохаживался часовой.

— Вот ты в вашей компании главный, а не понимаешь, что вести серьезные разговоры при свидетелях — дело опасное, — назидательно произнес Лысухин. — Свидетели — они бывают разными. Разве не так? Особенно в концлагере. Или ты настолько уверен в своих бандитах, что все тебе нипочем?

— С чего ты взял, что я самый главный? — спросил мужчина.

— С того, что именно ты сейчас со мной разговариваешь, а не кто-то другой, — ответил Лысухин. — Разве это не аргумент? Да и по твоей роже очень даже хорошо заметно, кто ты есть на самом деле.

— Ты что же, такой большой специалист по рожам?

— А то!

После таких слов мужчина невольно рассмеялся. Засмеялся и Лысухин. Смех — это тоже оружие. Но оружие особого свойства. Оно не разъединяет, а объединяет. Особенно если обе стороны смеются над одним и тем же.

— Ну, так что же мне отвечать на твой вопрос? — отсмеявшись, спросил Лысухин. — В смысле того, кто я есть на самом деле…

— Не надо. — Мужчина также стал серьезным. — Потому что мы и без твоих ответов тебя раскусили.

— Это как же понимать такие твои слова? — Лысухин удивленно посмотрел на собеседника. — И кто же я, по-твоему, такой?

— Инструктор по взрывному делу, — хмыкнул мужчина. — Да вот только навыворот. Или, правильнее сказать, снаружи. А вот внутри…

— Ну, договаривай, коль уж у нас пошел такой интересный разговор, — осторожно произнес Лысухин.

— Да тут и договаривать нечего, — спокойно ответил мужчина. — Тут и без того все ясно-понятно… Вот, к примеру, для чего ты переселился в наш барак? Главное никто из других, подобных тебе, не переселился, а ты — вот он. Другие побоялись бы, а ты просто-таки весь на виду. Нате, мол, берите меня голыми руками…

— И что же, по-твоему, из этого следует? — спросил Лысухин.

— А следует из этого то, что тебе от нас что-то надо, — ответил мужчина. — Что-то такое, чего фашистам знать не нужно. Причем надо в срочном порядке. Оттого ты и пошел на риск. Дал нам понять, что ищешь с нами сближения. А из этого следует лишь один вывод: что-то такое таится в тебе внутри. Ты, понимаешь ли, как орех: снаружи — скорлупа, а настоящий ты внутри. Вот так. Перестарался ты, парень, вот что.

После таких слов наступило молчание. В первую очередь из-за Лысухина. Это был редчайший случай: Лысухин молчал, потому что не знал, как ему быть дальше. Что говорить, как действовать? Открыться перед собеседником? А вдруг он еще один провокатор, а весь этот ночной разговор еще одна фашистская провокация? Могло ли такое быть? Еще как могло! Но с другой стороны, а вдруг этот ночной собеседник единомышленник и соратник? А тогда такой случай упускать нельзя. Никак нельзя! Ведь именно ради такого случая Лысухин и Стариков стали заключенными! Ради этого они и рискуют сейчас своими жизнями!

— И что же, это так заметно, что я перестарался? — спросил наконец Лысухин.

— Для кого как, — ответил мужчина. — Для нас — заметно. Не ты один такой хитрый да ловкий. Мы, знаешь ли, тоже…

— И что же вы до сих пор не донесли на меня, коль я весь на виду? — скривился в усмешке Лысухин.

— Оттого и не донесли, — ответил мужчина.

— А если точнее? — вкрадчиво спросил Лысухин.

— А если точнее, то может так статься, что и у нас имеется к тебе интерес.

— Вот как… — покрутил головой Лысухин. — Имеется интерес… У вас… А вы — это кто?

— Диверсанты, — ответил мужчина и усмехнулся. — Будто сам не знаешь. Вот как окажемся в советском тылу, как взорвем там что-нибудь!.. Ох, и взорвем же! Ты ведь именно тому нас и учишь, не так ли?

В этих словах мужчины таилось нечто невысказанное, какой-то подспудный, потаенный смысл, и этот смысл явственно угадывался. Так, во всяком случае, казалось Лысухину. Но, опять же, а что, если это ему только кажется? Тут рисковать нельзя, тут надо действовать наверняка. А и не рисковать тоже нельзя. Не получится ничего без риска. Это как сдвинуть с горы самый первый камень. Тяжело, рискованно, опасно. Но вот камень сдвинулся и увлек за собой другие камни. А дальше уж все получается само собою. Получается лавина. И если эту лавину удастся направить в нужную сторону, то будет и вовсе замечательно. Тут главное — решиться и рискнуть.

И Лысухин решил рискнуть. Он вообще любил рисковать и в обыденной жизни, и на фронте. Так отчего бы ему не рискнуть и сейчас? Тем более что если вдуматься, то чем была вся эта кутерьма для него и Старикова? Сплошным риском. Образно выражаясь, какая разница, сколькими пулями тебя убьют — одной или целым десятком?

Конечно, Лысухин наметил для себя и отход. Или, если выражаться шахматным термином, этакий ход конем. В крайнем случае, если его ночной собеседник все-таки окажется провокатором и немцы возьмут его, Лысухина, в оборот, он всегда может сказать им, что он, дескать, давно уже раскусил их провокатора и все его действия — лишь веселая игра, и ничего более. Потому что — уж такой он, Лысухин, веселый человек, что не мыслит себя без игры. Какое-никакое, а все же будет оправдание.

— Ладно, — сказал Лысухин. — Коль пошла такая игра, то предлагаю не блефовать, а выложить карты на стол. Посмотрим, у кого какие козыри и совпадает ли масть. Иначе мы ни до чего не договоримся до самого утра.

— Что ж, выкладываем, — согласился мужчина.

Лысухин понимал, что его собеседник также рисковал. Ведь он не знал, кем на самом деле является Лысухин, он лишь предполагал, опираясь большей частью на интуицию и такие же интуитивные логические умозаключения. А знать и предполагать — это не одно и то же. В предположении всегда таится риск.

— Тогда у меня такой вопрос, — сказал Лысухин. — Если, предположим, ты ошибаешься и я окажусь курвой, что тогда? Что будешь делать?

— Наверно, погибну, — пожал плечами мужчина и добавил: — Погибну молча.

— Вот как. — Лысухин потер лицо ладонями. — Тогда и мне, если ты окажешься такой же курвой, тоже придется погибнуть. И тоже молча. Так что козыри, похоже, у нас одинаковые.

— Да, похоже, что так, — согласился мужчина.

— Вот и дивно, — усмехнулся Лысухин. — А кличут-то тебя как?

— Грач, — ответил мужчина.

«Ну надо же! — мысленно усмехнулся Лысухин. — Мы с Петром — иволги, этот — Грач. Сплошное птичье царство!»

…А дальше пошел разговор начистоту. Конечно, всего о самих себе Лысухин и Грач друг другу не сказали — для первого раза это был просто-таки рискованный шаг. И в первую очередь они не сказали друг другу, кто стоит за их спинами. Все ограничилось намеками. Грач намекнул, что он представляет некую тайную организацию, Лысухин обтекаемо обмолвился, что и он тоже не в одиночестве. Грач сказал, что цель их организации — изыскать возможность побега из лагеря. Лысухин на это ответил, что он, собственно, для того и оказался в лагере, чтобы помочь заключенным в этом опасном деле.

Конечно же, вначале Грач Лысухину не поверил — уж слишком неправдоподобными были его слова. Как, мол, это так — добровольно угодить в концлагерь, пускай даже и ради спасения других узников? Ведь это же какой риск! Да и кому это нужно? Неужели советское командование до такой степени озаботилось судьбами узников концлагерей, что готово рисковать жизнями своих лучших подчиненных?

Пришлось Лысухину вкратце посвятить Грача в суть операции и даже сообщить ему пароль. Тот самый — «Привет от иволги». Удивительное дело, пароль на Грача отчего-то произвел большее впечатление, чем слова самого Лысухина.

— Ну, если даже есть специальный пароль — тогда другое дело… — покрутил он головой. — Но все равно как-то сомнительно…

— И в чем же сомнение? — спросил Лысухин.

— Мы-то, допустим, выберемся из лагеря, а как же ты? — недоверчиво спросил он.

— Ну и я как-нибудь выберусь! — Лысухин беспечно махнул рукой.

— Да, но… — все никак не хотел поверить капитану Грач.

— Говорю же тебе — такова суть спецоперации советского командования! — втолковывал Лысухин. — И проводит ее Смерш. Слышал или не слышал такое веселое словечко?

— Нет…

— Ну да, откуда бы ты мог слышать… Так вот — Смерш. Переводится — как «смерть шпионам».

— Так ведь шпионы, — продолжал сомневаться Грач, — получается, мы, диверсанты или, предположим, каратели.

— Если вы сразу же сдадитесь Красной Армии или партизанам, ничего при этом не взорвав и никого не убив, то какие же вы шпионы? — возразил Грачу Лысухин. — Тем более вы назовете пароль. Верное дело!

— Так что же нам делать? — спросил Грач.

— То, что делали до сих пор, — ответил Лысухин. — Что же еще? Учитесь всяким диверсантским премудростям, причем учитесь с усердием. Чем быстрее выучитесь, тем быстрее вас отправят в советские тылы. А уж там… Повторяться не буду, а то у меня уже мозоль на языке от таких повторений.

Перевели дух, выкурили по цигарке.

— У вас есть связи с другими заключенными? — спросил Лысухин у Грача. — Ну, которые бедствуют в лагере?

— Сложное дело, — покрутил головой Грач. — Ведь они считают нас предателями. Ненавидят… Но если надо, то связи можно и наладить. Есть у нас такая возможность. Так надо или не надо?

— Надо, — ответил Лысухин. — Очень надо.

— Зачем? — не понял Грач.

— Чтобы и другие тоже оказались на свободе, — ответил Лысухин. — Что же тут непонятного? Ведь иначе как они отсюда выберутся? Пропадут.

— Понятно, — кивнул Грач.

— Так вот пускай они и валят валом в диверсанты и каратели, — усмехнулся Лысухин. — Пускай в очередь выстраиваются на радость немцам! Пускай говорят немцам, что у них просто-таки руки чешутся, чтобы чего-нибудь взорвать в советских тылах! Или, допустим, стрельнуть в партизана… Главное — говорить все это убедительно, чтобы немцы поверили. А уж коль они поверят, то дальше все ясно.

Разговор этот был длинным и трудным, и он изрядно утомил и Лысухина, и Грача. А ведь он еще не закончился, потому что предстояло поговорить еще об одном очень важном предмете — о немецких агентах и провокаторах.

— В твоей компании много народа? — осторожно спросил Лысухин.

— Хватает, — так же осторожно ответил Грач.

— Ты во всех уверен? — поинтересовался капитан.

— Вроде бы да, — с некоторым сомнением ответил Грач. — Были до этого два сомнительных человека — ну, так их уже нет… Такая, понимаешь, беда — оба подорвались при закладке мины. Неловкие оказались диверсанты, сплоховали… А все прочие — что ж… Надежные ребята.

— И все равно держите нос по ветру, а глаза открытыми, — сказал Лысухин. — А то ведь неровен час… Немцы они ведь тоже не дураки.

Грач ничего не сказал, лишь кивнул.

— Ну и — опасайтесь человека, который вьется вокруг меня, — сказал Лысухин. — Змеем его кличут. Сучья душа, провокатор.

— Об этом мы уже догадались, — усмехнулся Грач. — Может, и его того… Скажем, шел, оступился, угодил в канаву, ударился виском о каменюку…

— Нет, — покрутил головой Лысухин. — Пускай малость повьется. А то ведь приставят другого… Теперь вот что. Связь будешь поддерживать со мной — больше ни с кем. Если кто-то подчалит к тебе от моего имени, то знай, что это провокатор.

— Понятно, — кивнул Грач.

— Ну а я буду общаться с тобой, — сказал Лысухин. — Только с тобой и ни с кем больше. Никого другого из твоей компании я и знать не хочу. Так будет надежнее. Да и мне больше будет от вас доверия, разве не так?

— Наверно, так, — согласился Грач.

На том их разговор и закончился.

Глава 20

Утром Лысухину и Старикову удалось перекинуться несколькими короткими фразами. Как и обычно — по пути в столовую.

— Я так думаю, скоро к тебе валом попрут добровольцы в каратели, — сказал Лысухин. — Так что будь готов. Ну и ко мне тоже — в диверсанты.

Конечно, здесь просто-таки напрашивались более подробные объяснения. Но не было у Старикова и Лысухина возможности поговорить подробнее. А потому приходилось обходиться полуфразами, полусловами и полунамеками. И даже угадывать то, что и вовсе не было сказано.

— Понятно, — проговорил Стариков, и на этом они разошлись.

* * *

Грач ничуть не лгал, когда сказал Старикову, что он представляет сплоченную подпольную группу из числа заключенных. Такая группа действительно существовала в лагере. Цель ее была одна — изыскать возможность побега из лагеря. За короткое время были рассмотрены и всесторонне обсуждены несколько вариантов побега. И каждый раз подпольщики приходили к выводу, что предполагаемые варианты никуда не годятся, что все они ничего, кроме гибели, не принесут. Всеобщее восстание заключенных, рытье подкопа, побег наудачу на виду у немцев — все это было практически неосуществимо.

В конце концов кто-то из подпольщиков высказал мысль, что самый надежный способ побега из лагеря — это согласиться записаться в диверсанты или каратели. Расчет здесь был прост: запишемся, рано или поздно окажемся за пределами лагеря, да еще и при оружии, а там — вперед к своим.

Конечно, и в этом случае также были сомнения, и немалые. Во-первых, всех диверсантов или карателей в условиях лагеря не сагитируешь. Это — дело тонкое да к тому же и опасное — того и гляди нарвешься на фашистского осведомителя. Поэтому о побеге таким способом должны знать лишь немногие заключенные, записавшиеся в диверсанты или каратели. Остальным же все придется объяснять по ходу действия. Конечно, и это тоже — дело тонкое и опасное, потому что неизвестно было, как воспримут такие разъяснения все другие диверсанты и каратели: поверят ли, не испугаются ли… Всякое могло быть.

Во-вторых, и у самих подпольщиков были сомнения, и немалые. Допустим, им удастся добраться до передовых частей Красной Армии или набрести на партизан. А дальше-то что? Поверят ли им командиры Красной Армии или партизаны? А вдруг не поверят? Вдруг сочтут врагами и тотчас же расстреляют? Ведь говорят же агитаторы — и немцы, и те, которые перешли на сторону немцев, — что всех пленных в Красной Армии считают предателями и врагами. Ежедневно говорят, вбивают эти слова в головы и души людей. А что, если так оно есть на самом деле? А тогда для чего городить огород? Какой в том прок? Чтобы получить пулю не от немцев, а от своих? Велика ли разница? Пуля — она везде пуля…

Имелся и третий вариант — не пробиваться ни к частям Красной Армии, ни к партизанам, а организовать свой собственный партизанский отряд и бороться с фашистами. Долго ли, коротко ли будет длиться такая борьба — неизвестно, но в этом случае хотя бы умрешь достойно, с оружием в руках, а не как бессловесная скотина в лагерных застенках.

Сомнения и впрямь были существенными, и они очень сильно мешали принять какое-то единственное решение и далее действовать в соответствии с ним. Поэтому ночной разговор Грача с Лысухиным имел здесь просто-таки неоценимое значение.

Закончилась ночь, когда состоялся этот разговор, за нею прошел день, и наступила следующая ночь. Ночью состоялся важный разговор среди заключенных, записавшихся в диверсанты. Всего таких заключенных было шестнадцать человек. Грач у них был за главного, и в этом имелся свой резон. Как-никак в прежней жизни, до пленения, он был майором Красной Армии и командовал батальоном. Да и вообще он был человеком рассудительным и основательным, а таким обычно доверяют без опасений.

Лишних либо просто сомнительных людей здесь не было. Раньше, конечно, они были — целых два человека. Но так уж случилось, что оба они в одночасье подорвались на мине, когда учились ее закладывать. Да, так оно и было — Грач Лысухину ни в чем не солгал. Конечно же, немцы не поверили в то, что это был несчастный случай, они подвергли допросу с пристрастием и Грача, и других будущих диверсантов, и даже инструкторов, но доказать так ничего и не смогли. Тем более что всякого рода несчастные случаи с курсантами нет-нет, да и происходили на самом деле. Готовили их в спешке, немецкий фронт трещал по всем швам, а потому время поджимало.

— Значит, ты говоришь, что ему можно верить? — Этот вопрос Грачу, кажется, задали по очереди все пятнадцать заключенных-подпольщиков.

— Считаю, что да, — отвечал каждому Грач.

— Доверчивый ты, однако, человек! — возразил кто-то.

— А ты рассуди сам, — возражал в ответ Грач. — Если бы, скажем, этот инструктор был провокатором, разве он рискнул бы переселиться к нам? Да он и ночи не прожил бы. Вспомни тех двоих, которые подорвались на мине.

— Оно вроде и так… — продолжал сомневаться скептик. — Да вот только…

— И все-таки я считаю, что надо рискнуть! — решительно сказал Грач. — В конце концов, что мы теряем? Окажемся в тылу, назовем пароль… Ну а дальше что будет, то и будет. Нас шестнадцать человек. Помнится, Литке говорил, что всю нашу группу должны перебросить в советский тыл, чтобы взорвать какой-то важный объект. Вот пускай и перебрасывают. Все вместе и сдадимся.

— Ну да… — все никак не желал униматься скептик. К нему по ходу разговора присоединились еще несколько скептически настроенных курсантов. — Оказывается, все так просто…

— Это для нас все просто, — втолковывал скептикам Грач. — А вот для Лысого — или кто он есть на самом деле — все очень даже непросто. Человек добровольно угодил в это пекло — в лагерь! Угодил ради нас! Ради меня, ради вас, ради других, которые подыхают сейчас в бараках. Да притом, насколько я понял, он здесь такой не один. Может, их здесь столько же, сколько и нас. Откуда нам знать? Смерш — вы когда-нибудь слышали такое слово?

— Нет…

— Оказывается, есть сейчас в Красной Армии такая служба, — дал разъяснения Грач. — Об этом мне сказал наш инструктор — Лысый. Переводится как «смерть шпионам». Вот он, то есть этот Лысый, и служит в этом Смерше. Вот он и прибыл в лагерь, чтобы нас вызволить. Вселить в нас уверенность, что о нас на Родине помнят, и нас там ждут.

— Рисковые, однако же, хлопцы в той службе! — отозвался кто-то из полутьмы. — Решиться на такое — добровольно угодить в лагерь! Просто-таки не верится…

— У каждого своя война, — ответил на это Грач.

— Оно, конечно, так… — неуверенно согласился голос из полутьмы.

Помолчали. Каждый из шестнадцати думал свою собственную думу, но, в общем, это была одна и та же дума — одна на всех.

— Тут вот в чем еще дело, — отозвался наконец Грач. — Как вы понимаете, не только ради нас, шестнадцати, прибыл в лагерь этот Лысый… который из Смерша. Но наверно, и ради других — тоже. Он мне так и сказал, что ради всех… А потому нам надо ему помочь.

— И чем же? — спросил кто-то из полутьмы.

— Надо как-то убеждать других заключенных, чтобы они также записывались в диверсанты и каратели. Не стояли, опустив головы, а просто-таки выстраивались в очередь, чтобы записаться! — сказал Грач. — Нужно им объяснить, что это самый верный и притом единственный путь выбраться из лагеря.

— Хорошенькое дело! — присвистнул кто-то. — Это каким же таким образом мы это сможем сделать! Допустим, взять меня. Так они меня и послушают. Да еще, может, и придавят где-нибудь в углу… Ведь я же для них — предатель Родины. Враг!

— Ну, тебя-то, может, и придавят, — отозвался другой голос. — А вот, допустим, я — рискнул бы. Есть у меня среди пленных пара земляков-однополчан. Вместе призывались, вместе воевали, вместе попали в плен… Ну, так они и врагом-то меня не считают. А считают — заблудшим человеком. А это, мыслю, не одно и то же. Так что можно попробовать начать с них. Я мыслю так. Если нам удастся сагитировать хотя бы одного из них, то уж дальше не наша забота. Дальше все пойдет само по себе. Это как лавина. Стронул один камешек, посыплются и другие. Так что я бы попробовал пообщаться с моими земляками.

— Вот и попробуй, — сказал Грач.

— Да, но как мне с ними встретиться? Ведь мы порознь…

— А вот я поговорю с нашим инструктором! — после короткого раздумья сказал Грач. — Он парень ловкий, а потому что-нибудь придумает!

* * *

С Лысухиным Грач встретился в тот же день, точнее сказать — утром во время развода на занятия. Сделать это оказалось не так и сложно. Лысухин был инструктором, Грач — курсантом. Поэтому разговор между ними ни у кого подозрения не вызывал. За исключением, разве что Веселого, но того поблизости почему-то не было.

Идею насчет того, чтобы переговорить с земляками-однополчанами, Лысухин полностью одобрил.

— А что, и хорошо! — улыбнулся он. — Надо же с чего-то начинать! Ты вот что, Грач. Назови мне прозвище того переговорщика. А уж дальше мы сами…

— Гром, — сказал Грач.

— Вот и дивно. — Лысухин продолжал улыбаться. — Хорошее прозвище! Ладно, пока ступай. Завтра в это же самое время встречаемся вновь. Поговорим… Ну а если что, то я найду тебя и раньше. Как-никак обитаем в одном бараке.

Расставшись с Грачом, Лысухин внимательно осмотрелся. Он рассчитывал где-нибудь поблизости увидеть Веселого. Но не увидел. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо — потому что Веселый Лысухину не будет надоедать и не станет возбуждать в нем почти неудержимого желания свернуть Веселому голову. Плохо — потому что могло быть и такое, что Веселого, что называется, открепили от Лысухина как не справившегося с заданием. А коль так, то не исключено, что к нему приставят кого-то другого. И этот гипотетический «другой» вполне может оказаться куда хитрее, проворнее и незаметнее Веселого. И попробуй тогда его вычислить… Конечно, могло быть и такое, что немцы за столь короткий срок убедились в надежности Лысухина, а потому и вовсе не считают нужным приставлять к нему своего осведомителя. Однако на этот вариант Лысухин, можно сказать, не рассчитывал вовсе.

Лысухин решил встретиться с майором Литке и завести с ним разговор, от которого многое зависело. Можно даже сказать, что от него зависела судьба всей дальнейшей операции по спасению пленных из концлагеря.

Встретиться с Литке было не так и сложно — майор ежедневно самолично проверял, как идут занятия. Пришел он и сегодня. Лысухин проводил на задворках лагеря, на так называемом полигоне, практические занятия с курсантами. Тема занятий была важная и ответственная — маскировка заложенных под объект мин. Объекты на полигоне были самые разные: кирпичная стена, фрагмент деревянного моста, отрезок железной дороги вместе с настоящими рельсами и шпалами, несколько вагонов, стоящих на рельсах, два советских автомобиля — грузовой и легковой. И под каждый из этих объектов нужно было ловко заложить мину, да еще и так, чтобы никакой посторонний глаз, даже самый внимательный и зоркий, не смог бы обнаружить, что объект — заминирован.

Курсанты старались изо всех сил, сам Лысухин также был преисполнен усердием. Это было что-то вроде негласного уговора между Лысухиным и курсантами. Все понимали, что чем быстрее курсанты научатся всяческим диверсантским премудростям, тем быстрее их отправят на задание. А значит, тем быстрее они смогут оказаться на свободе.

Какое-то время Литке молча наблюдал за тем, как идут занятия, а затем пальцем подозвал к себе Лысухина.

— Как идут дела? — спросил он.

— Проводим практические занятия! — отрапортовал Лысухин. — Маскируем заложенные мины.

— Я не об этом, — с выражением брезгливости на лице произнес Литке. — Почему нет новых курсантов? Ведь их — нет, не так ли?

— По этому поводу я и хотел с вами поговорить, — ответил Лысухин. — У меня есть прекрасная идея. Нужно только, чтобы вы, господин майор, дали свое разрешение.

Целую минуту майор ничего не отвечал, будто раздумывал, стоит или не стоит ему вести дальнейший разговор с Лысухиным. Наконец сказал, почти не разжимая губ:

— Я слушаю.

Лысухин постарался как можно короче и убедительнее доложить майору суть идеи. Нужно, дескать, немедля приступать к индивидуальной работе среди заключенных, и он готов немедленно приступить к делу. Вместе с курсантом Громом, потому что у курсанта среди заключенных есть знакомые. И если Лысухину и Грому удастся сагитировать хотя бы нескольких заключенных, то далее никакой агитации не понадобится и вовсе. Потому что дальше вступит в силу так называемый закон лавины.

— Стронешь с места один камешек — остальные покатятся за ним, — сказал Лысухин. — Это — намного легче, чем пытаться сдвинуть с места сразу много камней. То есть дальше заключенные начнут агитировать друг друга. Ручаюсь, у них это получится гораздо лучше, чем у ваших, господин майор, агитаторов.

— Хорошо, — опять же не сразу произнес майор. — Можете приступать. Результат должен быть через неделю. Это крайний срок.

Сказано это было таким тоном, что Лысухину стало ясно без всяких дополнений: если через неделю заключенные не начнут сами проситься в диверсанты и каратели, Лысухину придется очень плохо. А вместе с ним, наверное, и Старикову.

— Да, но… — почесал затылок Лысухин. — Как мы попадем к другим заключенным? Кто нас пропустит?

Майор ничего не ответил, повернулся и ушел. Лысухин подозвал к себе Грома. Гром Лысухину понравился с первого же взгляда. Это был крепко сложенный, со спокойным лицом и таким же спокойным взглядом человек. Помимо того, что взгляд Грома был спокойным, в нем, помимо того, светились рассудительность и ум. Люди такого склада всегда были Лысухину симпатичны, они вызывали в нем уважение и доверие, с такими людьми Лысухину всегда было спокойно. Таким, к слову, был и Стариков: Лысухин невольно обратил внимание на то, что Гром и Стариков очень друг на друга похожи.

— Сейчас мы с тобой пойдем агитировать твоих землячков, — сказал Лысухин Грому. — Так что настраивайся на разговор. Подбирай самые проникновенные слова. Душа из тебя винтом, а сагитируй хотя бы одного! Иначе нам придется худо. Господин майор так и сказал…

— И как мы попадем в рабочую зону? — пожал плечами Гром.

— А хрен его знает! — развел руками Лысухин. — Но, думаю, попадем. Коль уж господин майор дал на то нам свое позволение…

Буквально через несколько минут после этих слов к ним подошел офицер с погонами лейтенанта.

— А вот и наш провожатый в пекло! — усмехнулся Лысухин. — Господин майор Литке напрасных слов не говорит! Этот со мной! — Лысухин указал на Грома. — Приказ господина майора!

— Ком! — сказал лейтенант, едва взглянув на Лысухина и на Грома.

Глава 21

Встречаться с земляками-однополчанами Грома Лысухину, в общем-то, было не резон. Если разобраться, то для чего ему было лишний раз светиться в своем истинном обличье? Притом неизвестно было, как себя поведут эти самые земляки-однополчане и за кого они его посчитают. Лысухин и так, если вдуматься, сильно рисковал. Но и не идти было нельзя уже хотя бы потому, что у майора Литке могли возникнуть подозрения. Вот, дескать, идея Лысухина, а сам он отчего-то воплощать ее не стремится… Поэтому приходилось рисковать. Так сказать, открывать забрало.

Лейтенант привел их в рабочую зону и отвел в какое-то тесное, захламленное помещеньице с небольшим квадратным окном.

— Вер? — спросил он одновременно у Лысухина и у Грома.

Это означало, что лейтенант спрашивает — кого из заключенных привести в помещение. И вот тут возникли затруднения. Как лейтенанту объяснить, кто им нужен? Где искать этих земляков-однополчан? Цехов-то в рабочей зоне — много. Живы ли они вообще, те земляки? Примерно неделю назад Гром мельком видел двух из них, но ведь неделя — это просто-таки огромный срок! В концлагере — свой ход времени, он совсем не такой, как на воле.

— Вер? — нетерпеливо повторил лейтенант.

Лысухин и Гром беспомощно взглянули друг на друга. Лейтенант уловил их взгляд, и, кажется, понял его правильно.

— Ком! — поманил он рукой Грома и указал куда-то вдаль.

Это означало, что Гром вместе с лейтенантом пойдут искать нужных заключенных. Лысухин встал, чтобы тоже пойти, но лейтенант жестами показал, чтобы Лысухин оставался. Лысухин пожал плечами и сел на какой-то ящик.

Примерно через полчаса лейтенант и Гром вернулись. Причем не одни, а с двумя заключенными. Лейтенант пропустил заключенных и Грома в помещеньице, а сам застыл у дверей. Лысухин досадливо поморщился. Неужто лейтенант намерен присутствовать при разговоре? А тогда какой может быть разговор? Даже если лейтенант не знает русского языка, все равно в его присутствии толком ни о чем не поговоришь. О содержании разговора у лейтенанта и без знания языка может сложиться представление. По интонации говорящих, по их выражению лиц, по жестикуляции — да мало ли как? А если он знает русский язык, но скрывает это? А ведь и такое могло быть!

Но все обошлось. Лейтенант какое-то время помаялся у входа, затем взглянул на Лысухина, выразительно постучал пальцами по часам на своей руке — дескать, постарайтесь не затягивать время — и вышел.

— Глянь, — сказал Лысухин Грому.

Гром приник к оконцу.

— Ничего не видно, — сказал он. — А нет, видно… Гуляет наш лейтенантик. Любуется видами.

— Что ж… — невольно вздохнул Лысухин. — Пускай себе гуляет. А у нас серьезные дела.

…Впоследствии, анализируя свой разговор с заключенными, Лысухин, сам себе удивляясь, отмечал, что он почти ничего не помнит из этого разговора. Это было тем более удивительно, что капитан обладал прекрасной, цепкой памятью. В некоторых случаях просто-таки фотографической. А тут нате вам: содержание разговора не отложилось у него в памяти. Скорее всего, это случилось из-за того, что уж слишком были напряжены нервы Лысухина. И еще — он чувствовал, что устал. Причем это была не физическая, а какая-то другая усталость — душевная, что ли… А может, все произошло из-за того, что говорил с заключенными большей частью не сам он, а Гром. А Лысухин лишь изредка вставлял слова и короткие фразы. Так он делал преднамеренно, потому что не хотел быть многословным. Он понимал, что чем больше он будет говорить, тем меньше его собеседники-заключенные будут ему верить.

Но вот результат разговора Лысухин помнил прекрасно. Тем более что этот результат был очень обнадеживающим. Совместными усилиями Лысухину и Грому удалось преодолеть молчаливую неприязнь заключенных к собственным персонам и убедить их, что они, Лысухин и Гром, никакие не изменники и не враги, а друзья, пришедшие на помощь. И еще — что в данной ситуации они рискуют гораздо больше, чем сами заключенные.

— Что нам делать? — спросил один из заключенных.

При всем при том, что бо́льшая часть разговора не отложилась в памяти Лысухина, этот вопрос он запомнил накрепко. Потому что это был не просто вопрос, это было выражение доверия к нему. Этот вопрос означал, что не напрасно Лысухин вместе со Стариковым подвергали сейчас свои жизни просто-таки немыслимому риску, что они, как бы ни сложилась их дальнейшая судьба, а сдвинули с места непосильную глыбу. Отныне все зависело уже не столько от них, сколько от самих заключенных — поверят ли они в то, что на далекой и, казалось бы, навсегда утраченной ими Родине кто-то о них помнит, переживает, желает им спасения. Вот даже прислали в лагерь спасителей…

Помнил Лысухин и свой ответ.

— Что вам делать? — переспросил он. — Записываться в диверсанты либо в каратели. Лучше, конечно, в диверсанты, потому что диверсантов рано или поздно отправят в советский тыл. А уж там-то сдаться проще простого. А с паролем и того проще. Но всех-то в диверсанты, конечно, не возьмут. Значит, записывайтесь в каратели. Сдадитесь партизанам. Они тоже в курсе… Главное, ничего не бойтесь. Помните, что это ваша единственная возможность оказаться на свободе. Так что агитируйте тех, кому доверяете. А те пускай агитируют других. И получится у нас лавина… Да, а когда будете сдаваться, то не забудьте пароль. Скажете «Привет от иволги», и все для вас будет замечательно. А обо мне забудьте. Вот прямо-таки нет меня в лагере в моем настоящем обличье! А есть инструктор по взрывному делу Лысый. Сволочь и изменник.

— Мы-то, допустим, выберемся таким способом из лагеря, — сказал на это один из заключенных. — А как же ты?

На это Лысухин лишь усмехнулся и махнул рукой. Потому что он и сам не знал, как выберется из концлагеря.

Глава 22

На следующее утро перед заключенными, как и обычно, произносились агитационные речи. На этот раз говорили Стариков и Лысухин — так распорядился майор Литке. Ради такого случая он самолично прибыл на утренний развод, стал в стороне и с отсутствующим видом принялся наблюдать за традиционным действом. Было непонятно, для чего Литке совершил такой демарш: то ли он в чем-то подозревал Старикова и Лысухина, то ли руководствовался какими-то другими соображениями, то ли просто решил развлечься. Но факт оставался фактом: вот понурый строй узников, вот перед строем Лысухин и Стариков, а вот в стороне с непроницаемым лицом — майор Литке.

Первым перед заключенными говорил Стариков. Говорил он в общем и целом то же самое, что много раз говорили до него и другие агитаторы. Ну а что он еще мог сказать, коль все уже было говорено и переговорено?

Затем речь произнес Лысухин. Он был краток.

— Братва! — сказал он. — Не желаю я произносить перед вами никаких речей. Для чего они, речи, коль вы и сами все понимаете? А если понимаете, то делайте выбор. А выбор такой: или вы загнетесь в этом лагере, или еще малость повоюете против нашего заклятого врага. Ну а кто он, этот враг, мне вам объяснять не нужно — вы и без меня это знаете. Вот и все, что я хотел вам сказать.

Речь, которую произнес Лысухин, была обтекаема и многосмысленна, и всяк мог оценить ее по-своему. По этой самой причине произнесенные Лысухиным слова были рискованны и опасны. А вдруг, к примеру, тот же майор Литке учует в этой речи нечто крамольное? Мало ли кого Лысухин мог назвать заклятым врагом? Но все обошлось. То ли майор плохо знал русский язык и по этой причине не уловил истинный потаенный смысл слов, сказанных Лысухиным, то ли он принял их за чистую монету, то ли он вовсе не слушал Лысухина… Но после произнесенной Лысухиным краткой речи майор Литке даже не пошевелился и не подал охранявшим узников солдатам никакого знака.

Зато в рядах заключенных произошло оживление. Многие узники подняли головы, в строю послышались голоса, задняя шеренга стала напирать на переднюю. Солдаты насторожились, майор Литке поднял голову. Из строя один за другим стали выходить заключенные. Это были желающие записаться в каратели или диверсанты. Тех, кто вышел, было довольно-таки много — никак не меньше пятидесяти человек. При виде такого количества добровольцев Литке даже сдвинулся с места.

— Вот это молодцы! — бодрым голосом произнес Лысухин. — Правильный поступок! Ну а что же остальные? А, братва? Понимаю, вам надо подумать и решиться. Что ж, думайте… Время у вас еще есть.

Майор Литке отдал распоряжение, солдаты подошли к вышедшим из строя узникам, отделили их от остальных заключенных и увели. Старикову и Лысухину майор велел быть у него через пятнадцать минут.

— Слушаюсь! — ответил за себя и за Старикова Лысухин. — Непременно будем!

Удивительно, но сегодня рядом с Лысухиным и Стариковым не было вооруженных солдат. Смершевцы сейчас были одни и потому могли более-менее спокойно поговорить.

— Видал? — Лысухин прищелкнул языком. — Мы с тобой — бесконвойные! И моего закадычного друга-провокатора что-то не видать…

— Да и мой куда-то пропал, — почти не разжимая губ и глядя в сторону, ответил Стариков. Он делал так преднамеренно, потому что, по легенде, они с Лысухиным по-прежнему были непримиримыми врагами.

— Ох, чувствую, не к добру это дело! Этот Литке хитрая сволочь! — поморщился Лысухин. — Вот прямо-таки печенкой чувствую — наблюдает сейчас какая-нибудь зараза за нами откуда-нибудь из-за угла… Зато, — Лысухин улыбнулся, — сколько добровольцев за один раз! Вот что значит индивидуальный подход!

— Подробнее, — все так же не разжимая губ, произнес Стариков.

— А, ну да… — Лысухин потер лоб. — Ты же не в курсе… В общем, есть в лагере подпольная группа. Это мои диверсанты в количестве шестнадцати душ. Можно сказать, подфартило нам. Старшего у них кличут Грачом. Свел я с ними знакомство, обговорили мы всякие моменты и детали… Они-то и развернули правильную агитацию среди братвы. И вот тебе результат. Так что, говорю тебе, жди пополнения в свои ряды карателей. А я в свои — диверсантов. Все, расходимся. К майору нам лучше идти поодиночке. Все-таки мы с тобой враги.

По пути Лысухину встретился Веселый.

— Привет! — изобразил он радость на лице.

— И тебе не хворать, — скривился Лысухин, а сам подумал: «Вот оно что! Зря я надеялся, что провокаторы от нас с Петром отстали! Не отстали… А просто, видать, поменяли тактику. Теперь они наблюдают за нами издалека».

— Видел, наблюдал! — радостным голосом произнес Веселый. — Здорово это у тебя получается!

— Ты о чем? — глянул на него Лысухин.

— О твоей агитации, о чем же еще! Раз-два, и половина строя вдруг захотела записаться в диверсанты! Меня прямо-таки зависть взяла! И как это ты так? Поделился бы опытом, что ли!

— Ну, так ты и сам все видел, — пожал плечами Лысухин. — Вот и учись на наглядном примере.

И Лысухин пошел дальше, даже не взглянув на Веселого. Он чувствовал, что если бы задержался еще хотя бы полминуты, то непременно набил бы Веселому морду. А то, может, и вовсе удавил бы его собственными руками. А это в данный момент было бы совсем некстати.

* * *

Старикова майор Литке приглашать к себе не стал — и непонятно было отчего. А вот с Лысухиным у него состоялся разговор.

— Я жду пояснений, — произнес майор.

— О чем? — непонимающе глянул на него Лысухин.

Майор ничего не ответил, он лишь посмотрел на Лысухина в упор, и Лысухину вдруг показалось, что на него смотрит самый настоящий мертвец. У живых людей такого взгляда быть не может. Лысухин невольно передернул плечами.

— Вы, наверно, о сегодняшних добровольцах? — спросил он. — Ну, так здесь все просто и понятно. Индивидуальный подход! Особенности русской души, так сказать. Русский человек, знаете ли, не уважает всяких таких громких речей, обращенных сразу ко всем. Он таких слов просто не воспринимает, они до него не доходят. А вот если с русским человеком поговорить по душам, один на один, тогда другое дело! Тогда он проникнется. Уверен, завтра будут еще добровольцы. И послезавтра тоже.

Это объяснение майор Литке выслушал с бесстрастным лицом, и непонятно было, поверил он Лысухину или нет. Он лишь сделал жест рукой, что означало, что Лысухин может идти и заниматься своими делами.

Выходя от Литке, Лысухин заметил Веселого. Но на этот раз Веселый не подошел к Лысухину, а едва увидев его, тотчас же спрятался за угол. Лысухин никак на это не отреагировал, лишь усмехнулся.

Глава 23

На следующий день и агитации никакой не понадобилось — заключенные и без нее едва ли не в очередь выстраивались, чтобы записаться в каратели и школу диверсантов. На третий день было то же самое. В последующие дни желающих поубавилось, но все равно из строя на утреннем разводе выходили многие.

В конце концов, на такое небывалое дело обратил внимание лично полковник Вайскопф. И он пригласил к себе для разговора майора Литке.

— Ну и что вы на это скажете, Вилли? — спросил полковник у майора. — Просто-таки небывалая ситуация! Едва ли не половина заключенных вдруг пожелала стать диверсантами и карателями!

— И что же в этом плохого? — спросил Литке. — Разве мы не к этому стремились?

— Да, это так. — Полковник Вайскопф потер в задумчивости лоб. — Но скажите — лично вас в этой ситуации ничего не настораживает?

— Что именно должно меня насторожить? — с недоумением спросил Литке.

— Ну, как же… То практически никого, а то каждый день выходят из строя едва ли не целыми ротами.

— И что же? — все с тем же недоумением спросил Литке.

— Так, знаете ли, не бывает, — авторитетно изрек полковник Вайскопф. — То никого, а то — целыми ротами. Тут, на мой взгляд, кроется какая-то загадка. И далеко не факт, что отгадка такой загадки окажется для нас приятной и полезной.

— Не вижу никакой загадки, — пожал плечами майор.

— А вот я вижу! — отчеканил полковник. — Более того — я вижу истоки этой загадки. Ее причину!

— И в чем же причина? — спросил майор.

— Вилли, вы — хороший специалист и офицер, но вы не наблюдательны! — сказал полковник. — Нет в вас задатков психолога! Если бы они у вас были, то вы бы обязательно обратили внимание на один любопытный факт. Припомните, когда у заключенных началось это массовое желание записаться в диверсанты и каратели?

— Несколько дней назад, — сказал майор. — И что же с того?

— Узко мыслите, Вилли! — Полковник по-отечески похлопал майора по плечу. — А нужно уметь мыслить широко. И сейчас я преподнесу вам урок широкого мышления. Так вот. Все это половодье желающих помочь Германии началось вскоре после того, как в лагере появились два новых инструктора. Этот перебежчик и тот офицер, которого он привел с собой.

— Пожалуй, что так, — неопределенно ответил майор.

— Именно так и есть! — отчеканил полковник. — Я размышлял на эту тему… Как только они появились в лагере, так и возник поток желающих послужить великой Германии. Что вы на это скажете?

— Ну, так это же хорошо, — ответил майор. — Просто они оказались способными агитаторами. Способнее, чем другие…

— Вот как — способнее! — Полковник энергично махнул рукой. — И в чем же заключаются их способности?

— Они предложили новый метод агитации заключенных, — сказал майор.

— И в чем же он заключается?

— В индивидуальных беседах с каждым заключенным, — пояснил майор. — Или, иными словами, в особенностях русской души. — Губы майора тронула холодная усмешка. — Слов, обращенных сразу ко всем, она не воспринимает.

— И вы им позволили индивидуально беседовать с каждым заключенным? — Полковник внимательно глянул на майора.

— Разумеется, — ответил майор и добавил: — Не вижу в этом ничего плохого. В конце концов, главное — это результат. А он налицо.

— Вы не видите в этом ничего плохого? — сощурился полковник. — А вот я, представьте себе, вижу! Усматриваю! Индивидуальные беседы! Вы представляете, о чем эти двое могли беседовать с заключенными с глазу на глаз?

— И о чем же? — спросил майор.

— О чем угодно! — отчеканил полковник Вайскопф. — Ведь свидетелей рядом нет!

— Я не понимаю. — Майор уставился на полковника своим безжизненным взглядом. — О чем таком они могли беседовать? В чем опасность таких бесед? Я вижу другое — результаты. А больше ничего.

— А если эти результаты — всего лишь видимость? — спросил полковник.

— То есть? — не понял майор.

— Прикрытие, — пояснил полковник. — Ширма, за которой кроется совсем другое.

— И что же именно может скрываться за этой ширмой? — Майор вновь усмехнулся своей холодной усмешкой.

— Все что угодно! — ответил полковник. — Скажем, подготовка к лагерному восстанию!

— Вот как! — удивился майор. Впрочем, скептицизма в этих словах было больше, чем удивления. — По-моему, господин полковник, вы преувеличиваете опасность. Просто они стараются сохранить себе жизни. Вот и все.

— О ком вы говорите? — не понял полковник.

— О заключенных. Ну и об инструкторах, которые, по сути, такие же заключенные. И всецело находятся в наших руках. Рано или поздно их неразумное упрямство должно было закончиться. Вот оно и закончилось. А то, что оно закончилось с появлением этих двух инструкторов, — не более чем совпадение.

— Вы так считаете? — в задумчивости спросил полковник.

— Да! — отчеканил майор Литке.

Полковник на это ничего не сказал, но было заметно, что он остается при своем мнении.

— И что эти двое? — наконец спросил он. — Надеюсь, вы приставили к ним своих агентов?

— Разумеется, — бесстрастно ответил майор.

— И что же?

— Ничего подозрительного, — сказал майор.

— Они общаются между собой?

— Лишь изредка. Да и то — ссорятся и даже дерутся. Похоже, второй не может простить первому своего пленения.

— Продолжайте за ними наблюдать, — сказал полковник. — Еще раз проинструктируйте ваших агентов. Втолкуйте им, что они должны замечать даже самые незначительные мелочи в их поведении. Ну и сами тоже присматривайтесь к ним. О результатах докладывайте мне ежедневно.

— Слушаюсь! — ответил майор, помедлил и спросил: — Вы все-таки думаете, что они не те, за кого себя выдают? Тогда кто же они?

— Допустим, русские разведчики, — сказал полковник. — Почему бы и нет?

— Но ведь это самоубийство! — возразил майор.

— Вы же сами только что толковали о загадочной русской душе! — скривился полковник. — Ну и вот мы с вами изволим наблюдать ее воочию. Разумеется, это пока лишь предположение. Но…

— А может, нам поступить проще? — предположил майор. — Арестовать и как следует допросить? Если они не те, за кого себя выдают, то, думаю, они в этом сознаются.

«Вот еще один болван вроде Ауга! — подумал полковник и с откровенной неприязнью взглянул на майора. — Везет же мне на болванов! Сплошные болваны»!

— Ступайте! — резко сказал полковник. — И выполняйте мои приказания!

После ухода майора Литке полковник Вайскопф задумался. Неожиданный успех в деле вербовки заключенных в диверсионные и карательные отряды его почти не радовал. Каким-то непонятным ему самому образом он чувствовал, что в этом что-то кроется — что-то такое, чего он пока не может постичь. Ведется какая-то игра, правил которой он не знал и не понимал — и это вгоняло его в озлобленную задумчивость. Нет, он не опасался, что заключенные устроят бунт в лагере или побег. Какой может быть бунт без оружия? Какой побег? Заключенные в его, полковника, полной власти. В его горсти. Он комендант лагеря, и стоит ему эту горсть покрепче сжать… А все-таки, все-таки… Что-то в лагере происходило такое, что полковника смутно тревожило, вызывало у него глухое беспокойство, не давало ему покоя. И это свое беспокойство он связывал с теми двумя инструкторами…

Он не собирался их ни арестовывать, ни подвергать допросу — как предлагали эти дураки Ауг и Литке. Он понимал, что это, скорее всего, не дало бы никакого результата. Полковник рассуждал так. Если и вправду предположить, что эти двое совсем не те, за кого себя выдают, то арестом ничего не добьешься. Возможно, они разведчики-профессионалы высшего класса, ловко внедрившиеся в лагерь в качестве заключенных. А значит, при допросе они будут молчать. А вот поиграть с ними, как пресловутая кошка играет с пойманными мышами — отчего бы и нет? В любом случае, результат будет намного лучше, чем от ареста и допроса. К тому же арестовать этих двоих он может в любой момент. Они — такие же заключенные, как и прочие, а потому — куда они денутся из горсти полковника Вайскопфа? Даже если они и впрямь не те, за кого себя выдают.

Правда, в этой игре полковнику придется большей частью полагаться на себя самого. Ну а что поделать, если он окружен болванами вроде Ауга или Литке, а других толковых помощников ему взять неоткуда? Поневоле приходится рассчитывать на самого себя. Ничего, он справится. Он, полковник Вайскопф, — незаурядный профессионал и психолог, и в его карьере были случаи, когда он оказывался победителем еще и не в такой схватке! А Литке и Ауг — что ж, пригодятся и они. В качестве, так сказать, подсобных работников для всяческих одноразовых поручений.

Итак, главное на данном этапе — не спускать глаз с этих двух инструкторов. Нужно со всех сторон обложить их соглядатаями и наблюдать, наблюдать. И делать выводы из полученной информации. А там поглядим.

Глава 24

Конечно же, и Стариков, и Лысухин понимали — их не оставят в покое. Разумеется, за ними будут следить, да и пытаться спровоцировать — тоже. Если не Змей и не Веселый, то кто-то другой. Или все разом. Вполне возможно и то, что их подвергнут допросам и пыткам. Или просто расстреляют без объяснения причин. Что ж, они были готовы и к этому. Они знали, на что шли. И все-таки Стариков и Лысухин надеялись, что им удастся победить в этой изначально неравной схватке. Победить — и выжить. В конце концов, каждый, кто вступает в бой, надеется победить и остаться живым. А иначе — бой не имеет никакого смысла.

Несомненным плюсом в этой борьбе было то, что Лысухин и Стариков успели проделать бо́льшую часть предварительной работы до того, как их стал подозревать полковник Вайскопф. Они убедили заключенных в том, что им следует записываться в каратели и диверсанты, так как это самый короткий и надежный, а возможно, и единственный способ выбраться из лагеря. Заключенные им поверили. И это было победой Старикова и Лысухина. Конечно же, это была не окончательная победа, а всего лишь победа в одном-единственном сражении, но ведь известно, что так оно и бывает — решающая победа куется из отдельных маленьких побед.

Буквально на второй день занятий после того, как заключенные валом повалили в каратели и диверсанты, к Старикову подошел один из заключенных из числа тех, кто недавно записался в каратели.

— Привет от иволги, — сказал он. Это был пароль, который заключенный мог узнать лишь одним единственным способом — от Лысухина.

— Иволги здесь не водятся, — произнес отзыв Стариков.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а затем Стариков спросил:

— Среди вас все надежные?

— За всех не поручусь, — ответил заключенный. — Есть всякие.

— Но ведь они могут донести, — сказал Стариков. — Как же быть?

— Ну, так им мы ничего такого не говорили, — сказал заключенный. — Правду знают лишь некоторые. Остальные — слепые.

— Слепые? — не понял Стариков.

— Да, — ответил заключенный. — Так мы называем тех, кто пошел с нами за компанию. Все пошли — ну и они заодно.

— Понятно, — сказал Стариков. — А почему именно ты подошел ко мне?

— Меня уполномочила братва, — сказал заключенный. — Надо же кому-то поддерживать связь хоть с тобой, хоть с тем твоим бедовым товарищем — Лысым.

— Надо, — согласился Стариков. — Лысого старайтесь не тревожить и вообще не замечать. Он работает с диверсантами. А я — с вами. Связь будем поддерживать только через тебя. Если что, меня кличут Рыбак.

— Знаю, — кивнул заключенный. — Ну а меня Колхоз.

— Хорошо, — сказал Стариков. — Значит, задача такая. Вам нужно как можно быстрее выбраться из лагеря. А потому старайтесь. Усваивайте науку карателей. — Стариков едва заметно усмехнулся.

— Понятно, — кивнул заключенный.

— Я так думаю, что скоро вас бросят против партизан, — сказал Стариков. — В любой день. Так что будьте готовы. Вряд ли у вас будет много времени для учебы.

— Понятно, — повторил заключенный, внимательно глядя на Старикова.

— И еще, — сказал Стариков. — Опасайтесь провокаторов. Наверняка они есть среди вас. Не знаю как, но вычисляйте их. А когда наверняка вычислите…

— Понятно, — в третий раз повторил заключенный.

— Я имел в виду не это, — сказал Стариков. — Не надо их трогать. Просто имейте в виду, что они провокаторы. Сторонитесь их. Водите, как можете, за нос. И ничего больше.

— Почему так?

— Иначе немцы могут что-нибудь заподозрить, — пояснил Стариков. — И не выпустить вас из лагеря. Сводить счеты с провокаторами будете потом, когда окажетесь на свободе.

— Понятно, — в который уже раз повторил заключенный.

— Все, ступай, — сказал Стариков.

В это же самое время примерно такой же инструктаж проводил и Лысухин своим подопечным-диверсантам. Только разница была в том, что собеседником Лысухина был другой заключенный — Грач.

* * *

Когда Стариков говорил Колхозу, что новоиспеченных карателей скоро должны выпустить из лагеря, он знал, о чем говорил. У него и Лысухина имелась договоренность с командиром партизанского отряда Федосом — в самое ближайшее время усилить или хотя бы обозначить партизанскую активность. Лучше, конечно, не обозначить, а усилить самым настоящим способом. То есть провести несколько громких акций. Лучше с привлечением к акциям других партизанских отрядов. Расчет здесь был на то, что немцы, всполошившись, обязательно захотят подавить партизанскую активность. Но поскольку сил у них не хватает да и приноровиться к партизанской тактике они никак не могут, то, скорее всего, они бросят в бой карателей из числа заключенных. А дальше — все понятно. Пароль и отзыв на него известны и карателям, и партизанам…

Это что касалось новоиспеченных карателей. Что же касаемо диверсантов, то тут логика была совсем другая. Ни Старикову, ни Лысухину не было известно, когда именно подготовленные группы диверсантов будут заброшены в советский тыл. И повлиять на заброску смершевцы никак не могли. Впрочем, одно было ясно: чем быстрее диверсанты освоят диверсантскую науку, тем быстрее они окажутся в советском тылу…

* * *

— Господин гауптман! — Полковник Вайскопф смерил злобным взглядом стоящего перед ним навытяжку Ауга. — Известно ли вам, что в последнее время партизаны значительно активизировали свои действия? Вот не угодно ли: минувшей ночью был совершен успешный налет на наш передовой пост в одном из поселений недалеко от города. Повторяю — успешный налет! Пост вместе с укреплениями и живой силой практически уничтожен! До этого был уничтожен склад с горючим. Наш склад с нашим горючим, господин гауптман! Более того — минувшей ночью непосредственно в городе были подожжены казармы с расквартированными в них полицейскими. Погибли более десятка полицейских. Наших полицейских, господин гауптман! Скорее всего, это сделали местные подпольщики, которые связаны с партизанами! Но и это еще не все. Еще партизаны активизировали свои действия и в других местах. Там, знаете ли, также причинен немалый ущерб германской армии!

Всю эту тираду полковник произносил гневным, громким голосом, а потому скоро выдохся. Отдышавшись, он продолжил речь, но уже совсем другим голосом, в котором слышались и усталость, и угроза в адрес гауптмана, и глухое отчаянье, и много чего еще:

— И что вы предприняли в ответ на все это? Ведь вы же что-то предприняли, не так ли?

— Так точно! — ответил гауптман Ауг. — Мы предприняли атаку на партизанский лагерь!

— Ну и каковы успехи? — ядовито спросил полковник. — Как обычно? Партизаны, как я понимаю, опять скрылись в болотах… Я прав?

— У нас не хватает людей, чтобы перекрыть все подходы к болотам, — ответил гауптман Ауг. — Об этом я вам неоднократно докладывал. И преследовать их в болотах мы тоже не можем. О чем я вам также сообщал.

— То есть партизаны могут путешествовать по болотам, как по парижским тротуарам, а ваши люди в тех болотах тонут? — Ядовитости полковника, казалось, не было предела.

— Партизаны — уроженцы здешних краев, — уныло произнес Ауг. — А мои люди…

— Да-да, я слышал! — раздраженно перебил Ауга полковник. — Ваши люди привыкли разгуливать по берлинским мостовым! Ничего не скажешь, уважительная причина для ваших неудач!

Полковник умолк. Такой разговор повторялся раз за разом, после каждого безуспешного налета на партизанский отряд, и разговор этот изрядно полковнику надоел — еще больше, чем сам гауптман Ауг. Но как бы там ни было, а необходимо было что-то предпринимать. Буквально сегодня утром полковнику сообщили из Берлина весьма тревожные вести. Похоже было, что Красная Армия в самом ближайшем будущем намерена начать крупную военную операцию, суть которой — наступление на Белоруссию. Да-да, именно так — на всю Белоруссию, частью которой является и город Астаповичи, в котором полковник Вайскопф на данный момент полновластный хозяин. И возросшую активность здешних партизан полковник связывал именно с будущим наступлением Красной Армии. А коль так, то партизан необходимо было немедленно уничтожить, иначе полковнику несдобровать, на него уже косилось начальство.

Некоторое время полковник, ничего не говоря, расхаживал взад-вперед по кабинету, подчеркнуто не обращая внимания на Ауга. Затем он резко остановился напротив гауптмана и так же резко произнес:

— Хорошо, Ауг! Я дам вам еще один шанс! Точнее сказать, я дам вам людей! И не каких-то там путешественников по бульварам, а местных уроженцев, которые просто обязаны знать эти чертовы болота со всеми их ходами и выходами! Но это будем моя последняя вам услуга! Не справитесь — пакуйте чемодан и на Восточный фронт! Может, там от вас будет больше толку!

* * *

В тот день майор Литке явился на полигон, где тренировались будущие каратели, едва ли не раньше, чем сами каратели. Почти полчаса он, ничего не говоря и не меняя выражения лица, наблюдал за тренировками, а затем подозвал к себе Старикова.

— Сворачивайте занятия! — приказал он. — Готовьте отряд к боевым действиям! Все должно быть готово через два часа!

— Слушаюсь, — ответил Стариков. — Какое количество людей нужно подготовить?

— Всех, кто хоть немного готов к бою, — ответил Литке.

— Понятно, — сказал Стариков.

Но Литке уже не смотрел на Старикова. Дав приказ, он тотчас же ушел. Стариков подозвал к себе Колхоза.

— Похоже, лед тронулся, — сказал Стариков. — Велено подготовить отряд к боевым действиям. В срочном порядке через два часа. Причем людей должно быть как можно больше. Это значит, что немцы погонят в лес всех курсантов.

— Вот как, — сказал Колхоз. — Похоже, партизаны и впрямь крепко зацепили немцев.

— Так и должно быть! — не вдаваясь в подробности, ответил Стариков. — В общем, так. Сейчас я начну формировать отряд. Постараюсь запихнуть в него всех, кого только можно. Запомни — ты в этом отряде старший. Так что — смотри там… От тебя будет зависеть многое. Это ваш шанс выбраться из лагеря.

Колхоз ничего не сказал, лишь кивнул.

— Думаю, самих вас немцы в лес не отправят, — сказал Стариков. — Не рискнут… Прикрепят к вам солдат. Избавьтесь от них при первой же возможности. Равно как и от осведомителей, которые среди заключенных. Там, в лесу, все должно быть четко. Или — или. В любом случае, обратного пути в лагерь для вас быть не может. Иначе какой во всем этом смысл?

Стариков волновался — оттого и произнес столь длинную речь. Такое с ним случалось нечасто, поскольку волновался он исключительно редко.

— Все, — сказал Стариков. — Скорее всего, нам больше не удастся пообщаться. Так что желаю удачи.

— А ты? — спросил Колхоз.

— А я еще малость повоюю здесь, — сказал Стариков.

На том они и распрощались. Уходя, Колхоз оглянулся — будто он хотел сказать Старикову на прощание что-то очень важное. Но не сказал ничего. По крайней мере, вслух…

Отряд Стариков сформировал через полтора часа. Он состоял из восьмидесяти четырех человек. Старикову очень хотелось включить в отряд еще больше людей, в идеале всех, даже тех, кто лишь вчера поступил в каратели, но это было рискованно — немцы могли насторожиться.

Майор Литке прибыл на полигон ровно через два часа.

— Готово, — доложил ему Стариков. — Восемьдесят четыре человека. Больше — никак. Остальные еще не до конца подготовлены.

Майор окинул холодным взглядом стоящих перед ним в две шеренги людей и махнул рукой. Тотчас же откуда-то из-за угла вышли вооруженные солдаты. Стариков насчитал их десять человек.

— Они, — указал Литке на солдат, — пойдут с ними. Скажите это вашим людям. — И Литке взглянул на Старикова.

Тот громким голосом повторил слова майора и взглядом отыскал Колхоза, который еле заметно кивнул.

…Примерно в это же самое время похожий приказ получил и Лысухин — с той лишь разницей, что ему приказали немедленно сформировать четыре диверсантских отряда для заброски в советский тыл.

— Сколько человек должно быть в каждом отряде? — спросил Лысухин у Литке.

Майор смерил его холодным взглядом и ничего не ответил.

— Ясно-понятно, — сказал Лысухин.

Он, конечно, и без майора прекрасно знал, каково оптимальное число людей должно быть хоть в разведгруппе, хоть в диверсионном отряде. Если народу будет слишком мало, группе будет сложно выполнить порученное задание. Если, наоборот, людей будет в избытке, это может демаскировать и рассекретить группу. Шесть-восемь человек — вот оптимальный состав хоть диверсионного, хоть разведывательного отряда. А то, что майор Литке ничего не ответил на вопрос Лысухина, также было понятно. Скорее всего, майор просто проверял Лысухина — насколько хорошо тот знает всяческие диверсантские премудрости и правила.

— Значит, я так думаю, что пора тебе и твоим орлам на волю, — сказал Лысухин Грачу и коротко доложил ему суть приказа майора Литке. — Решай, в какую группу тебя включить?

— Если можно, оставь меня здесь, — неожиданно попросил Грач.

— Это почему же так? — удивленно спросил Лысухин.

— Ну, ты же пока остаешься…

— Так то я, — возразил Лысухин. — Вот сколько народа мне еще надо спасти!

— Так и мне тоже, — ответил Грач. — Как же ты без меня?

На это Лысухин не нашелся, что ответить.

— Если я уйду, то тебе придется искать на мое место другого, — пояснил Грач. — А если не найдешь? Или, того хуже, ошибешься? Тогда как? Нет уж, я останусь. Уйдем вместе, когда настанет наш час.

— Во как! — растерянно произнес Лысухин.

— Да, так, — спокойно произнес Грач.

Лысухин поскреб затылок. Он понимал, что Грач прав.

— Пускай будет так, — только и сказал Лысухин.

Все группы были сформированы к указанному майором Литке сроку. Явился Литке, вместе с ним явились и вооруженные солдаты и по отдельности увели каждую группу. Куда именно — того Лысухин, конечно же, не знал. Но он знал главное: они вместе со Стариковым победили еще в одном коротком бою. А значит, победа в том сражении, ради которого они оказались в лагере, приблизилась еще на один шаг.

Глава 25

Группа карателей из числа военнопленных вышла из лагеря на рассвете. Каждый из них был вооружен винтовкой и четырьмя ручными гранатами. Вдобавок отряду выдали два ручных пулемета и два легких переносных миномета с необходимым боекомплектом. И еще — каждому из карателей выдали по пачке сигарет и немного еды — галет и консервов. Еды хватило бы самое большее на день.

Карателей сопровождали десять вооруженных автоматами немцев. Командовал немцами некий лейтенант. Он же являлся и командиром всего отряда. Об этом карателям перед выходом сообщил Литке. Перед самым выходом майор приказал группе построиться. Каратели построились в две шеренги. Немцы во главе с лейтенантом стояли гурьбой в стороне, в общий строй они не становились.

Литке несколько раз прошелся перед строем, вглядываясь в лица карателей. Бывшие узники лагеря, а в настоящее время заключенные, стояли молча. Только того и было разницы, что они не глядели сейчас, потупившись, в землю, а стояли с поднятыми головами. Ну и конечно же, было и другое отличие. Каратели были вооружены, каждый из них был одет в форму немецкого солдата — правда, без каких бы то ни было знаков различия.

— Вы добровольно изъявили желание помочь великой Германии, — на ломаном русском языке произнес Литке. — Это очень разумный шаг с вашей стороны. Если вы будете служить честно, Германия по достоинству оценит вашу службу. Не забывайте этого. Ваша дальнейшая судьба зависит от вас.

Это была вступительная речь. Произнеся ее, майор приступил к основной ее части:

— Сейчас вы отправитесь в лес, чтобы на практике доказать вашу преданность Германии. В лесу вы вступите в бой с бандитами, которые сами себя называют партизанами. Лейтенант укажет вам, где находится лагерь партизан. Скорее всего, партизаны применят свою обычную тактику. Они оставят небольшой заградительный отряд, а сами попытаются уйти в болота. Ваша задача — уничтожить заградительный отряд, догнать основную массу бандитов и также их уничтожить. Если партизаны успеют скрыться в болотах, вы обязаны немедленно организовать по их следам преследование. Я запрещаю вам оставаться на берегу. Догоните партизан в болотах и уничтожьте их. Это приказ. Лейтенант и его солдаты будут следить за выполнением приказа и предпринимать необходимые меры, чтобы приказ был выполнен.

На этом Литке закончил напутственную речь и сделал лейтенанту знак рукой. Лейтенант подал команду на немецком языке, но каратели ее поняли, вразнобой повернулись направо и зашагали к выходу из лагеря. Лейтенант шел впереди, девять автоматчиков — по бокам и сзади строя.

* * *

Каратели не знали, сколько километров им предстоит пройти по лесу, чтобы добраться до партизанского лагеря. Возможно, им предстоит пройти несколько десятков километров, а может, и меньше. Может, партизаны затаились где-нибудь поблизости, в каких-то нескольких километрах от города.

Как только отряд углубился в лес, среди карателей начались разговоры. Можно даже сказать — глухой ропот. Никому из них не понравился приказ майора Литке. Это был погибельный приказ, и каратели это понимали отчетливо. То тут, то там в строю то и дело возникали короткие диалоги и монологи по этому поводу. Колхоз шел в середине строя и то и дело пытался урезонивать того или другого карателя.

— Говори тише! — то и дело повторял он. — Чего ты разорался на весь лес? Немцы рядом, они услышат!

— Так они все равно не понимают русского языка! — возражал Колхозу кто-нибудь из карателей. — Так что пускай слышат!

— А если — понимают? — возражал в ответ Колхоз. — Если они на то к нам и приставлены, чтобы подслушивать? Не считай немцев дураками!

— Легко сказать — ступайте за партизанами в болота по их следам! — выражал недовольство другой каратель. — Да я городской житель! Я тех болот и не видел-то вблизи ни разу! Вот как шагну в них, так сразу же и утону!

— А я вырос в степи! — поддерживал его еще кто-то. — Какие там болота? Там отродясь не было никаких болот!

— Точно! — вступал в разговор третий собеседник. — Это же настоящая погибель! Нас гонят на верную смерть! Только представьте: тут тебе — болото, а там — партизанские пули! И ведь не укроешься! Разве можно укрыться в болоте?

В подобном духе высказывались и другие каратели. Какое-то время Колхоз их слушал, а затем перебил:

— А вы что же, и впрямь собрались воевать с партизанами? Забыли, для чего на самом деле все мы записывались в каратели? Или, может, кто-то передумал?

— А ведь и вправду! — произнес кто-то из строя. — Что это мы на самом деле… Какие партизаны, какие болота? Но что же тогда делать?

На этот вопрос у Колхоза уже имелся готовый ответ. И он тихо, по цепочке, от одного карателя к другому, дал инструкцию, как нужно действовать дальше. Инструкция заключалась в следующем. Он, Колхоз, дает команду, и каратели тотчас же бросаются на лейтенанта и девятерых солдат. Все должно произойти тихо, без единого выстрела, так как выстрелы могут услышать другие немцы. Откуда им тут взяться? Очень могло статься, что они находятся где-то неподалеку. Может быть, следуют параллельным курсом, чтобы таким образом сбить с толку партизан. Прием — известный, так что это обстоятельство непременно нужно было учитывать. Ведь, в конце концов, отряд карателей в количестве чуть более восьмидесяти человек плюс десяток немцев — этого мало, чтобы уничтожить партизанский отряд. Значит, поблизости должны быть еще и немцы. Услышав выстрелы, они непременно появятся, и тогда карателям волей-неволей придется вступить с ними в бой. А это очень нежелательно, так как немцев может быть гораздо больше, чем карателей. И к тому же они намного лучше вооружены. Оттого-то и надо все проделать тихо, без выстрелов и криков.

Так рассуждал Колхоз, и все эти рассуждения он вместил в одну короткую инструкцию — по его команде броситься на десятерых немцев и всех их уничтожить. Как получится — удавить руками, разбить их головы прикладами винтовок или о стволы деревьев… Главное чтобы это было мгновенно и без лишнего шума.

— Давай! — скомандовал Колхоз громким голосом.

И — сам тотчас же бросился на ближнего солдата. Он не видел, последовали ли другие его примеру, но каким-то сверхъестественным чутьем осознавал, что последовали. Не видел он также, как другие его сотоварищи расправляются с теми немецкими солдатами, на которых они набросились. Сейчас для Колхоза было главным и самым важным в жизни — убить того немецкого солдата, на которого он бросился. В каком-то невероятном прыжке он его настиг, сбил с ног, навалился на него, обеими руками схватил его за горло, изо всех сил сжал пальцы… Солдат ничего подобного не ожидал, поэтому почти не оказал сопротивления. Опять-таки каким-то наитием Колхоз понял, что его жертва мертва, и он вскочил на ноги и осмотрелся. Вокруг кипела молчаливая, яростная схватка. Точнее сказать, она уже заканчивалась. На немецких солдат набросились сразу по нескольку человек, и потому солдаты сопротивлялись недолго. Как и надеялся Колхоз, никто из них не успел ни выстрелить, ни даже громко вскрикнуть.

Колхоз ошалело повертел головой, стараясь прийти в себя. Сейчас он был главным, он был командиром, и потому ему непременно надо было обрести хладнокровие, рассудительность и уверенность. Расправившись с немцами, каратели неуверенно и как бы нехотя поднимались на ноги, какими-то дикими, шальными взглядами косились на мертвых немецких солдат, отходили в сторону, механически шарили у себя по карманам, пытаясь отыскать там курево, находили, закуривали…

— Все ко мне! — приказал Колхоз. — Забрать у убитых оружие! Трупы — замаскировать! Действуем быстро!

Тотчас же десятерых убитых обыскали, забрали у них автоматы, магазины с патронами, гранаты, ножи, сигареты, еду. Затем отволокли их в кусты и забросали ветками и травой.

— А теперь — ходу! — скомандовал Колхоз.

Никто не спросил, куда им идти. Все и так понимали, что как можно дальше в лес и, соответственно, подальше от лагеря и немцев. А там будет видно.

Глава 26

Сцена, которую помимо своего желания разыгрывал сейчас полковник Вайскопф, надоела ему до такой степени, что он, кажется, готов был пустить себе пулю в лоб, лишь бы только в ней не участвовать. А уж пристрелить собственной рукой двух других участников этого действа — майора Литке и гауптмана Ауга — полковник сейчас желал просто-таки со всей искренностью и самозабвенностью. Тем более что причина была вполне подходящая — провал операции против партизан. Точнее сказать, очередной по счету провал. А уж сколько их было на самом деле — о том полковник Вайскопф не желал сейчас и думать. Одна только мысль об этом вызывала в нем глухую, почти неукротимую ярость. С кем ему приходится воевать! С этими недоумками Литке и Аугом, которые провалили операцию, на которую он, полковник Вайскопф, возлагал такие надежды! Разве можно оставаться спокойным и уравновешенным в такой ситуации? Застрелить этих двух болванов — Ауга и Литке! А еще лучше немедля отправить их на фронт! Там им самое место!

— Итак, — мрачно вопросил полковник, глядя на стоящих перед ними навытяжку Литке и Ауга, — будем подводить итоги. Печальные итоги, которые непременно скажутся на вашей дальнейшей карьере и судьбе. Уж я об этом позабочусь!

— Я сделал все, как вы, господин полковник, приказывали! — не согласился с Вайскопфом майор Литке. — Подготовил отряд карателей, проинструктировал его, отправил в лес. Какие могут быть ко мне претензии?

— Ну и где же они, эти каратели? — прошипел полковник. — Равно как и десять наших солдат… Я спрашиваю — куда они все подевались?

На это майор ничего не ответил, да и что он мог сказать? Отряд бесследно исчез, равно как и девять солдат во главе с лейтенантом.

— Может быть, вы мне ответите на этот вопрос? — глянул полковник на Ауга.

Гауптман также ничего не ответил. Полковник тяжело вздохнул и призвал на помощь все свое терпение.

— Итак, — сказал он, — отряд карателей в сопровождении наших солдат должен был выйти из лагеря и за короткое время добраться до расположения партизанского отряда, местонахождение которого нам было заранее известно. Там их должны были встретить вы, господин гауптман, и немедленно бросить в бой. А если партизаны успеют уйти в болота, то вы должны были немедленно отправить карателей следом, а сами оставаться на берегу и прикрывать их с тыла. И вынудить их идти в болота, если они откажутся это делать. Я правильно излагаю, господин гауптман? Но каратели так и не появились, и партизаны в который уже раз ушли в болота. Разумеется, ваши люди за ними не последовали… Таким образом, операция оказалась проваленной. Причем на сей раз не просто проваленной, а проваленной с треском! И отголоски этого треска обязательно будут услышаны там! — Полковник раздраженно ткнул пальцем в потолок.

— Я в точности выполнил все ваши приказания! — отчеканил гауптман Ауг. — Заранее выдвинулся в расположение партизанской базы, занял исходные позиции. Оставалось лишь дождаться карателей…

— Которые так и не появились, — горько констатировал полковник. — Вот ведь, господа, какое интересное получается дело! Все четко выполнили мои приказы, все умники и молодцы, а операция провалена! И отряд карателей вместе с нашими солдатами бесследно исчез! И никто в этом не виноват! Просто-таки хоть награждай нас всех железными крестами за такую доблесть!

Полковник с отвращением скривился, помолчал и спросил у Ауга:

— Вы слышали в лесу стрельбу, крики или какой-нибудь другой шум?

— Нет! — отчеканил гауптман.

— А вы прошлись по тому маршруту, по которому предположительно должны были идти каратели? — спросил полковник.

— Прошлись, — ответил гауптман.

— И нашли хотя бы какие-нибудь следы? — спросил полковник.

— Никаких, — ответил гауптман.

Полковник почувствовал, что его накрывает новая волна ярости. Полковник невольно сжал кулаки.

— Просто-таки мистика! — Вайскопф потер лицо ладонью. — Они что же, все провалились сквозь землю? Или все разом утонули в болотах? Без стрельбы, без жалобных криков… Так, что ли?

— Возможно, они натолкнулись на партизан, которые всех их уничтожили, — высказал предположение Ауг.

— Ну да, разумеется. — На смену бешенству к полковнику пришла злая ирония. — Натолкнулись на партизан и погибли все до единого — без выстрелов и прочего шума. И исчезли без каких бы то ни было следов. Такую гениальную догадку могли выдать только вы, господин гаутман! Никому другому она бы и в голову не пришла! А что на это скажете вы, господин майор?

— Я думаю, что каратели ушли к партизанам, — сказал Литке. — Убили наших солдат и ушли. Солдат всего десять, карателей — больше восьмидесяти. В любом случае солдаты не смогли бы оказать сопротивления.

— Наконец-то хотя бы проблеск здравой мысли! — проворчал полковник. — Эта версия многое объясняет. За исключением одного: чтобы подобное сделать, заключенные должны были заранее обо всем договориться. И договориться еще в лагере. Выработать четкий план. А где план, там и его организаторы.

— Думаете, в лагере имеется подпольная организация? — хмуро спросил майор Литке.

— А вы что же, думаете иначе? — отрывисто произнес полковник.

— Да, но до сих пор у нас не было такой информации… — растерянно произнес майор.

— Это вовсе не означает, что подпольной организации в лагере нет! — отчеканил полковник. — Это означает другое, что вы, господин майор, скверно исполняете свои служебные обязанности! У вас имеется агентура, имеются также и другие способы, чтобы быть в курсе — и что же? Ровным счетом ничего! За такую работу, господин майор, вас следует не только отправить на фронт, но и судить! Да-да, судить! Расстрелять, черт вас побери!

Полковник от такой гневной речи выдохся, помолчал, а затем усталым, плачущим голосом произнес:

— Но поскольку вы пока еще не на фронте, при должности и вообще живы, немедленно приступайте к расследованию. И если в лагере имеется хотя бы намек на какую-то подпольную деятельность, немедленно все выясните и доложите мне! А самое главное — выявите организаторов! Считайте, что это ваш последний шанс не лишиться должности и погон. Все, ступайте!

Майор Литке вышел. Полковник злобным взглядом уставился на Ауга.

— Ступайте и вы, — сказал он. — И готовьтесь к отбытию на фронт. В самое пекло! Уверяю, я об этом позабочусь самолично!

Когда майор и гауптман вышли, полковник задумался. Мысль о существующей в лагере подпольной организации не давала ему покоя. Такая мысль казалась ему дельной и вообще вполне реальной. А почему бы подпольной организации в подведомственном ему лагере быть не может? Она вполне может быть! Разве можно доверять этим русским? Все они фанатики, а коль так, то будут сражаться в любых условиях — хотя бы даже и в концлагере. Значит, так оно и есть на самом деле. Тем более что результаты такой подпольной борьбы, можно сказать, налицо. Бесследно исчезла целая рота карателей из числа русских пленных! Разве это не результат подпольной деятельности заключенных?

В случайность в данном случае полковник ничуть не верил. Какая уж тут случайность? Все произошло четко и слаженно, во всем угадывалась продуманность. Конечно же, в этом в первую очередь был виновен Литке, ведь это его обязанность — выявлять среди заключенных всяческую смуту и непокорность. Но вместе с тем вина лежала и на самом полковнике — какой смысл таиться от самого себя? Где-то что-то он не досмотрел, не додумал, что-то пустил на самотек… Что ж, придется наверстывать упущенное и ликвидировать свой собственный промах.

И полковник погрузился в размышления. И очень скоро он пришел к мысли, что причастным к исчезновению отряда карателей могут быть инструкторы — то есть те самые люди, которые должны были учить курсантов всяческим карательным или диверсионным премудростям. Ведь это же так просто — делать вид, что учишь курсантов воевать с партизанами, а на самом деле учить их совсем другому!.. И попробуй узнай, о чем на самом деле происходит разговор между инструктором и курсантом! Осведомители? А что осведомители? Кто же будет вести опасные разговоры в присутствии кого-то третьего? Да и вообще толку от тех осведомителей ничуть не больше, чем от самого майора Литке!

А коль так, то отчего бы полковнику Вайскопфу самолично не заняться расследованием в подведомственном ему лагере? В конце концов, спрашивать будут именно с него, а не с какого-то майора Литке или гауптмана Ауга! А уж спросить с полковника есть кому, в этом он ничуть не сомневался! Много у него имеется врагов и завистников, и уж они-то, узнав о подпольной организации в лагере, возглавляемом полковником, постараются! Да-да, так он и сделает. Пускай этот недоумок Литке ведет свое расследование, а он будет вести свое. Уж он-то справится с этим делом намного быстрее и успешнее!

Тем более он знает, с чего ему начать. Здесь даже не надо быть особо сообразительным, чтобы понять: начинать нужно с недавно появившихся в лагере инструкторов. Логика здесь предельно проста: до их появления никаких побегов из лагеря не было, а ведь, по сути, исчезновение целой роты карателей из числа заключенных — это и есть побег! Да-да, это — массовый побег, и удивительно, отчего полковнику такая простая и вместе с тем ужасная мысль не пришла раньше! Массовый побег заключенных! Чрезвычайное происшествие, за которое полковнику, если оно станет достоянием гласности, несдобровать! Значит, тем более ему нужно провести стремительное, успешное расследование, отыскать виновных и тем самым устранить возможные неприятности, которые в данный момент готовы обрушиться на его голову!

Глава 27

Отряд бывших карателей в составе восьмидесяти четырех человек брел наугад по лесу. Да-да, именно так — бывших. Теперь они уже не были никакими карателями, они сбросили с себя это гнетущее, позорное звание. Теперь они были… а, впрочем, пока что они и сами еще не знали, кто они такие. Для начала им нужно было напасть на след партизан, вступить с ними в какие-то отношения, найти общий язык… Главное было напасть на след партизан, а дальше будет видно.

Вначале людьми владело то самое особое чувство, которое можно было бы назвать эйфорией. И это было вполне понятное чувство. Как-никак они успешно выбрались из концлагеря, они обрели свободу и при этом все остались живы! С этой мыслью надо было свыкнуться, убедить самих себя, что это никакой не сон, а самая настоящая правда. А это очень непросто. Ведь еще несколько часов назад ты был бесправным существом, тебя гнали на убой в погибельные партизанские болота, а сейчас вот как оно все обернулось!

— А здорово мы их, этих немцев!.. — возбужденно проговорил кто-то. — Главное — быстро, без криков и выстрелов! Раз — и все! А теперь ищи нас!

— А я, братцы, поначалу-то малость сплоховал! — нервно смеясь, вступил в разговор кто-то другой. — Немец-то мне попался здоровенный, прямо-таки медведь! Я, значит, на него, а он — на меня! Навалился, значит, и даже занес надо мной нож… Честно слово! Ну, думаю, хана мне! А тут вдруг кто-то из вас — бац его прикладом по башке! Немец и обмяк. А я выхватил у него из рук нож и прямо в сердце!..

— А мне немец едва не откусил ухо! — вступил в разговор третий собеседник. — Вцепился зубами в ухо — прямо как собака! Уж я и так и этак, а он не отпускает!

— А я укокошил самого лейтенанта! — отозвался откуда-то сзади еще кто-то. — Как прыгну ему на спину!.. Он и пикнуть не успел! То ли это он такой хлипкий, то ли это во мне проснулась силища — поди разбери.

То тут, то там то и дело раздавался короткий, нервный смех. Колхоз хотя и понимал, что отряду нужно соблюдать тишину, но все же не вмешивался в разговоры и не пресекал смех. Он понимал, что так и надо, что таким способом люди успокаиваются, сбрасывают с себя нервное возбуждение. Так что пускай говорят и смеются. Лес большой, а потому, может, никто и не услышит ни смеха, ни разговоров.

Через два часа Колхоз объявил привал. Нужно было подкрепиться, перевести дух, а заодно определиться, что делать дальше. И тут-то возникли разногласия. Колхоз предложил искать партизан и влиться в их отряд. Одни с ним согласились, другие — стали возражать.

— Как же, партизаны! — насмешливо и вместе с тем опасливо возразил кто-то. — Ну и где мы будем их искать? В каком направлении?

— Где-то рядом с болотами, — ответил Колхоз. — Ведь гнали же нас немцы к болотам! Уж они-то, немцы, наверняка знали, где партизаны. Стало быть, и нам нужно двигаться в том же самом направлении.

— Да тут везде болота! — махнул рукой собеседник. — Со всех сторон! И куда прикажешь идти? Сразу на все четыре стороны?

После этого возражения посыпались со всех сторон.

— А вдруг напоремся на немцев?

— А вдруг партизаны примут нас за настоящих карателей и вступят с нами в бой?

— А вдруг партизаны и вовсе нам не поверят и перетопят всех в болоте?

— Как это так не поверят? — попытался возразить Колхоз. — Должны поверить! Я знаю специальный пароль. И партизаны тоже его знают. Сказано вам — специальная операция по освобождению пленных! Все продумано и надежно, так что — опасаться нечего.

Многие из отряда слышали от Колхоза об упомянутой операции, для других это было неожиданной новостью.

— Это какая такая операция? — послышались голоса. — А скажи-ка ты нам подробнее!

Пришлось Колхозу дать краткие разъяснения. Кто-то им поверил, кто-то усомнился.

— А не врешь? — спросили сразу пять или шесть голосов. — Операция, пароль… Да сам-то ты кто такой? Откуда ты это все знаешь?

Колхозу очень хотелось дать подробные разъяснения, но он опасался это делать. Он понимал, что если скажет всю правду, то об этой правде могут узнать немцы. То есть немцы узнают и о Старикове, и о ком-то другом, кто вместе со Стариковым проник в лагерь, чтобы помочь его узникам обрести свободу. Очень могло быть, что среди восьмидесяти четырех человек находился немецкий осведомитель, а может, даже и не один.

— Знаю, — уклончиво ответил Колхоз на все возражения сразу. — У меня — связь с волей. Те, кто на воле, и организовали наш побег из лагеря. И что же, разве это плохо? Разве мы сейчас не на свободе? И на свободе, и все живы! А значит, и о пароле мне тоже известно. Так что какие могут быть сомнения?

И все же сомнения оставались. Их выразил рослый мужчина, вооруженный автоматом, винтовкой и четырьмя гранатами, заткнутыми за пояс. Кроме того, у него на поясе висел еще и немецкий нож-тесак. Мужчина поднялся, неторопливо откашлялся и сказал:

— Вот что, братва! А может, ну их, этих партизан! Может, они нас и примут, и не перетопят в болотах, но все равно для чего они нам, те партизаны? Давайте-ка вспомним, что все мы в недавнем прошлом — бойцы Красной Армии! А отсюда у меня предложение — пробиваться к своим. Ну а что? Оружие у нас имеется, на подходе лето, а значит, не перемерзнем, харчи мы себе добудем. Что нам делать в этом лесу? Доберемся до линии фронта, а уж там-то до своих — рукой можно дотянуться! Вот такое у меня предложение!

Кто-то из слушавших одобрительными возгласами поддержал это предложение, другие — принялись возражать. Среди возражавших был и Колхоз.

— Может, ты еще назовешь, где именно сейчас находится линия фронта? — спросил он у рослого мужчины.

— На востоке — где же еще! — уверенно ответил мужчина.

— И сколько же до нее километров? — спросил Колхоз. — Десять? Сто? Тысяча?

— А какая разница? — пожал плечами мужчина. — Хоть десять, хоть тысяча… Авось дойдем!

— Не зная дороги, сплошь по немецким тылам… — хмыкнул Колхоз. — А если к тому же нас разыскивают? Если немцы уже пустились по нашим следам, если они во все стороны разослали ориентировки? К тому же — болота. Много ли мы пройдем, не зная через них проходов?

— Оно — так. — Рослый мужчина поскреб в затылке. — В самом деле… Вроде как резон… А тогда у меня другое предложение. Давайте организуем свой собственный партизанский отряд! А что? Нас много, мы — сила! К тому же, насколько я понял, из лагеря предполагаются и другие побеги, подобные нашим? А, командир? — Мужчина испытующе глянул на Колхоза.

— Предполагаются, — подтвердил Колхоз.

— Ну, тем более! — радостно произнес мужчина. — Вот нам и пополнение! Стало быть, повоюем! А там подойдут и наши! Ведь должны же они когда-нибудь подойти!

Создать собственный партизанский отряд согласилась бо́льшая часть отряда. Отовсюду раздались одобрительные возгласы. Лишь несколько человек не согласились с таким решением.

— Это почему же так? — удивился рослый мужчина, оглядев по очереди всех протестующих. — И с чем именно вы не согласны? А может, вы такие сознательные, что намерены вернуться в лагерь? Или выполнить приказ немцев насчет партизан? Ну, так ступайте, никто вас не держит. Но только помните, что вы с этой самой поляны не сделаете больше, чем четыре шага! Лично вам гарантирую!

И мужчина взял на изготовку автомат, как будто собрался из него стрелять.

— Ну, так что же? — спросил мужчина, и в его словах ощущались решимость и злость. — Есть желающие сделать эти четыре шага?

Никто мужчине не ответил и никто не сделал ни одного шага.

— То-то же. — Мужчина оскалился в холодной усмешке. — Отсюда, братва, нам возврата нет. Стало быть, повоюем! Выберем себе командиров, и вперед за Родину!

Командиром отряда выбрали Колхоза. Его заместителем — рослого мужчину. Отряд разбили на два взвода. Колхоз назначил командиров взводов и командиров отделений. Все было четко, по-военному. В недавних узниках просыпался полузабытый военный дух.

— Подъем! — скомандовал Колхоз. — Идем дальше!

— Это куда же? — спросил кто-то.

— Будем искать подходящее место для базы, — пояснил Колхоз. — Будем окапываться. Устраиваться, короче говоря.

…Но устроиться им не удалось. Потому что спустя полтора часа они натолкнулись на партизан. Точнее сказать, на партизанскую разведку. А еще точнее — разведка сама возникла перед партизанами в составе кряжистого бородатого дедка, худого, с перебитым носом мужичка и парнишки. Разведка дала маху. Вместо того чтобы затаиться, все трое сдуру выскочили прямо на просеку, по которой двигался отряд недавних карателей. Выскочили и в недоуменном испуге замерли, разинув рты. Спустя какие-то секунды разведка опомнилась и схватилась за винтовки, но было уже поздно.

— Ну-ка, не балуй! — раздались несколько грозных голосов. — Уложим всех на месте!

У разведчиков отобрали оружие, обыскали их, выудив из карманов две гранаты на троих и несколько обойм винтовочных патронов. Разведчики сбились в кучу и испуганно смотрели на неизвестно откуда взявшихся людей. Они явно не понимали, кто это и кто их так внезапно захватил в плен. Вроде бы эти люди в немецкой одежде и с немецким оружием, а между тем говорят по-русски… Полицаи, что ли?

— Вы кто? — спросил у них Колхоз.

Никто из троих не проронил ни слова.

— Никак партизаны! — усмехнулся рослый мужчина, заместитель Колхоза. — Точно, партизаны! Как говорится, нечаянная встреча… Да вы, братва, нас не опасайтесь. Мы вроде как свои…

— Ну да, свои! — испуганно и вместе с тем с достоинством ответил парнишка. — Видали мы таких своих! Полицаи…

Дедок неодобрительно покосился на парнишку, мол, напрасно ты вступил в разговоры, но, как известно, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— А ведь хотим мы того или нет, но, я так думаю, нам все равно придется познакомиться с товарищами партизанами! — тихо сказал рослый мужчина, обращаясь к Колхозу. — Хотя бы затем, чтобы они нас сдуру не перестреляли. Как-никак будем обитать в одном лесу. Такие дела…

— Я тоже так считаю, — согласился Колхоз.

Он осмотрел по очереди всех трех партизан-разведчиков и решил пообщаться с дедком. Именно он, дедок, показался Колхозу самым надежным собеседником.

— Ну-ка, отойдем в сторону, — сказал Колхоз, обращаясь к дедку. — Надо пошептаться.

Дедок не выразил ни удивления, ни испуга, лишь оглянулся на двоих своих товарищей и спокойно пошел вслед за Колхозом.

— Стреляйте, гады! — выкрикнул парнишка. — Всех не перестреляете! Нас много! А вы сволочи! Предатели! Полицаи!

— Цыть! — сказал парнишке рослый мужчина. — Умолкни и выдохни! Никто не собирается в тебя стрелять.

— Как же! — злобно возразил парнишка. — Пряниками вы нас тут будете кормить!

— Тебя бы я накормил и пряниками, — усмехнулся рослый мужчина. — А что? Хорошее детское лакомство. Да только нет у меня пряников. Так что извиняй.

— А… — Парнишка разинул рот. Он явно не ожидал такого ответа от этого непонятного ему человека.

Тем временем Колхоз и дедок отошли в сторону.

— Вот что, дед, — сказал Колхоз. — Слушай меня внимательно. Нам нужно увидеться с командиром твоего отряда. Значит, так. Сейчас мы вернем тебе оружие, и ступай. Не бойся, следом мы не пойдем. А пойдем, — Колхоз усмехнулся, — так ты в нас стрельнешь. Оружие-то — при тебе. Доберешься до отряда, найдешь командира и скажешь ему: «Тебе привет от иволги». Запомни: именно так и нужно будет сказать. Не от вороны и не от перепелки, а именно от иволги. Ты понял?

Добрую минуту дедок ничего не говорил, лишь дважды испытующе взглянул на Колхоза. А затем сказал:

— Да, я понял.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Колхоз. — Ступай, старик, и ничего не опасайся. Нас не надо опасаться. Мы свои.

Они вернулись к отряду, и Колхоз отдал старику винтовку с патронами.

— Мы будем ждать на этом месте, — сказал Колхоз. — Так командиру и скажи.

— А они? — Дедок указал на своих товарищей.

— Они побудут с нами, — ответил Колхоз. — А то уж слишком ваш парнишка идейный и нервный. Того и гляди стрельнет в нас, если мы его отпустим. Ну а второй пускай остается за компанию. Все, старик, поспеши. А то, не ровен час, немцы нападут на наш след.

Некоторое время старик в нерешительности топтался, будто не веря, что его отпускают, затем забросил винтовку за плечо и пошел. Парнишка-разведчик и его товарищ оторопело смотрели ему вслед: они явно не понимали, что происходит.

…Первыми партизан заметили дозорные, которых Колхоз предварительно расставил по окрестным кустам и канавам.

— Слышь, крадутся! — шепнул один дозорный другому. — Да так осторожно, будто звери. Но я-то слышу, потому что я человек лесной. Должно быть, партизаны.

— А может, немцы? — не согласился второй дозорный.

— Нет, — уверенно ответил первый дозорный. — Точно, не немцы. Фашисты так не умеют, они прут напролом. Доводилось мне их слышать… чтобы красться по-звериному, нужен навык. Откуда немцам взять такой навык? Точно, партизаны. Вот что: беги и доложи командиру. А я покараулю.

Вскоре прибежал Колхоз.

— Там они, — указал рукой караульный. — Затаились. Должно быть, опасаются. Мало ли…

— Эй! — сложив ладони рупором, крикнул Колхоз. — Вам привет от иволги! Повторяю: вам привет от иволги!

— Иволги в здешних местах не водятся! — после короткого молчания раздался ответ.

— Ну, так-то лучше! — проворчал Колхоз и не таясь вышел из укрытия.

Из отдаленного кустарника навстречу вышел мужчина в тужурке, картузе и с автоматом в руках. Колхоз пошел ему навстречу. Очень скоро они сошлись и стали молча смотреть друг на друга.

— Я командир отряда Федос, — сказал наконец мужчина в картузе.

— Ну а меня можете звать Колхозом, — отрекомендовался бывший узник концлагеря.

— Сколько вас? — спросил Федос.

— Восемьдесят четыре человека, — ответил Колхоз.

— Сила, — ответил Федос. — Можно сказать, целая рота. Оружие имеется?

— Имеется.

— Давно из лагеря? — спросил Федос.

— Недавно, — усмехнулся Колхоз. — Шли по ваши души, да вот не дошли.

— А они — как? — спросил Федос.

Вопрос был предельно общим, но Колхоз понял, о ком спрашивает Федос. Конечно же, о Старикове и еще о ком-то, кого Колхоз не знал.

— Нормально, — ответил Колхоз. — Воюют.

— Отчаянные люди, — сказал Федос. — Можно сказать, добровольно сунули головы в пекло. Даже не верится, что такие есть.

— Это да, — согласился Колхоз.

Федос сделал знак рукой. Из кустов осторожно начали выходить люди. Всего колхоз насчитал восемнадцать душ. Навстречу им так же осторожно стали выходить бойцы из отряда Колхоза. Люди сошлись и стали молча смотреть друг на друга. Потом начались рукопожатия и прозвучали короткие фразы. Люди присматривались друг к другу, проверяли друг друга.

Пока длился процесс знакомства, Федос, Колхоз и его заместитель отошли в сторону. Нужно было решать, что делать дальше. После недолгого разговора решили так. Отряд Колхоза не станет вливаться в отряд Федоса, он будет действовать отдельно. Но конечно, оба отряда будут постоянно контактировать между собой. В этом заключалась особенная партизанская хитрость. Два отряда в одной местности лучше, чем один отряд. Таким способом будет легче ввести немцев в заблуждение и сбить со следа. А чтобы Колхоз и его бойцы по неопытности не перетопли в болотах, решено было выделить отряду Колхоза трех опытных людей, которым хорошо знакомы все ходы и выходы из болот. Помимо того, Федос пообещал показать Колхозу и его людям удобное место для обустройства базы. На том и порешили.

Неожиданно к Федосу подбежали плененные разведчики — мрачный мужчина с перебитым носом и парнишка. Оба они были при оружии. Подбежав, они остановились перед своим командиром, понурив головы.

— Неважные у тебя разведчики, командир! — сказал Федосу заместитель Колхоза. — Ну что это, в самом деле! Выкатились на нас, как три колобка! Прямо в наши руки! А что, если бы это были не мы, а немцы? Или, скажем, полицаи?

— Что да, то да, — сокрушенно ответил Федос. — Неважные… Не обученные. Ну, ничего будем учиться… Война-то еще не окончена.

— Ладно, парень, не горюй! — Заместитель хлопнул парнишку по плечу. — В конце концов, все обошлось. Да и парень ты смелый. Вот даже смерти не испугался. «Стреляйте, всех не перестреляете…» Словом, ты молодец. Геройский хлопец. А вот пряников для тебя у меня все равно нет…

Глава 28

Стариков торопился. Он понимал, что над ним сгущаются тучи. Если все прошло нормально и первая партия заключенных благополучно выбралась из лагеря, то быть того не может, чтобы немцы не заподозрили, что тут что-то неладно. Ну а коль так, то, следовательно, они неминуемо заподозрят и Старикова. Вполне вероятно, что не только его, но и Лысухина, и других инструкторов, но, конечно, от этого было не легче. Значит, надо торопиться. Надо успеть сделать все срочные дела, пока еще он пользуется относительной свободой.

Во-первых, надо встретиться с Лысухиным и переброситься с ним хотя бы несколькими словами. Во-вторых, надо подыскать лидера среди оставшихся в лагере курсантов — такого, каким был Колхоз — и растолковать ему, что и как. Ну а уж дальше — как получится.

Первым делом Стариков решил начать с поиска лидера. Точнее сказать, командира. У него имелся на примете один курсант: спокойный, немногословный, вызывающий подспудное доверие, по виду — представитель одного из азиатских народов. Старикову даже было известно его прозвище — Дервиш. Вот на его-то кандидатуре Стариков и решил остановиться. Конечно, он сильно рисковал, так как этот самый Дервиш вполне мог оказаться совсем не тем, за кого Стариков его принимал. Но у майора не было времени, чтобы подробнее присмотреться к этому человеку. Да и потом — точно так же Стариков рисковал, когда налаживал отношения с Колхозом. А оказалось, что он не ошибся. И потому хотелось надеяться, что и Дервиш такой же надежный человек, каким оказался и Колхоз.

Поговорить с Дервишем было несложно, и при этом такой разговор ни у кого не вызвал бы особых подозрений. Стариков был инструктором, Дервиш — курсантом. Мало ли о чем могли говорить инструктор и курсант! Главное, чтобы никто посторонний не подслушал их разговора.

Разговор состоялся в тот же день. Стариков подозвал к себе Дервиша, сделал ему несколько общих, ничего не значащих замечаний, а затем открылся ему. Так, мол, и так, я такой-то и такой-то, прибыл в лагерь за тем-то и за тем-то, первая партия заключенных благополучно обрела свободу, теперь очередь за второй партией, в которую входит и сам Дервиш. Выслушав Старикова, Дервиш, казалось, ничуть не удивился и не смутился, будто бы он заранее знал, что Стариков рано или поздно обязательно расскажет ему нечто подобное. А может, и удивился, но не подал виду, скрыл свое удивление, как это умеют делать восточные люди.

— Что мне нужно делать? — только и спросил Дервиш.

— Скоро вас пошлют за пределы лагеря воевать с партизанами, — начал пояснять Стариков. — Для того вас и готовят. Так вот, пошлют. И скорее всего, приставят к вам немецких солдат. Я не знаю, сколько их будет. Но сколько бы их ни было, избавьтесь от них, как только окажетесь в лесу. И ищите партизан. Они вас ждут. Скажешь им пароль. Он такой: «Привет от иволги». Они должны ответить: «Иволги в здешних местах не водятся». Ну а дальше — действуйте по обстоятельствам. Главное вы будете на свободе и сможете воевать.

— А ты? — спросил Дервиш.

— Не знаю, — вздохнул Стариков. — Думаю, не сегодня так завтра за меня возьмутся. Ведь первая группа не вернулась.

— Так беги и ты, — сказал Дервиш.

— Легко сказать, — усмехнулся Стариков. — Убежать отсюда можно только одним путем — под видом карателей. Ну, ничего. Попробую повоевать здесь. Авось получится. Ступай. Желаю удачи. И помни то, что я тебе сказал.

Дервиш ничего не ответил, повернулся и пошел. Хотя Стариков был уверен, что Дервиш хотел сказать ему много слов. Но не сказал. Восточные люди молчаливые.

* * *

Предчувствия не обманули Старикова. Вскоре после разговора с Дервишем к нему подошел Литке и с ним — два автоматчика. Майор ничего не сказал Старикову, он лишь сделал знак рукой солдатам. Один из солдат грубо схватил Старикова за плечо. Это означало, что тому нужно следовать за солдатами и майором.

Уходя, Стариков обернулся. Новоиспеченные курсанты-каратели оставили свои занятия и смотрели, как Старикова уводят. Среди курсантов находился и Дервиш, и Стариков встретился с ним взглядом. Выражение лица у Дервиша было бесстрастным, как оно и полагается восточным людям, которые хотят скрыть свои чувства.

Стариков понимал, для чего его уводят солдаты. Он был готов ко всему, в том числе и к собственной смерти. Он ни о чем не жалел и ничего не боялся. Он считал, что сделал все, что мог. Он запустил в лагере механизм, который позволит заключенным вырваться на свободу. Если не всем — то многим. И этот механизм будет работать и без него. Единственное, о чем Стариков все же сожалел, — ему так и не удалось увидеться с Лысухиным и переброситься с ним хотя бы двумя словами. Ну да ладно. Лысухин и без того поймет, в чем дело и куда подевался Стариков. И он продолжит свою войну в лагере.

Его привели к полковнику Вайскопфу. Полковник сделал жест, означавший, что майор и солдаты могут уходить. Они тотчас же ушли, и Стариков остался с полковником один на один — переводчик, присутствовавший здесь же, был не в счет. И Стариков невольно подумал, что именно здесь, в кабинете полковника, ему и предстоит решающий бой, который, скорее всего, окажется для него последним. И враг его — этот полковник. Именно в полковнике сейчас сосредоточилась вся та беспощадная, погибельная, людоедская мощь, которая навалилась на советскую страну. И здесь, в этом кабинете, Старикову предстоит сразиться с этой мощью и одолеть ее. Он обязан победить в этом бою любой ценой — как оно обычно и бывает на войне, когда ты сражаешься за правое дело.

Полковник Вайскопф не торопился начинать допрос. Как всякий выдающийся психолог — а полковник совершенно искренне считал себя таковым, — он перед началом допроса должен был изучить допрашиваемого с психологической точки зрения. Как допрашиваемый себя ведет, что написано у него на лице, какой у него взгляд, в какую точку пространства он смотрит, дрожат ли у него руки и колени, выступает ли на его лбу испарина — все это полковнику представлялось весьма существенным.

Но сколько полковник ни всматривался в стоящего перед ним Старикова, никаких изменений в его поведении он не заметил. Стариков казался совершенно спокойным, бесстрастным, как идол. И это полковнику не нравилось, это выбивало его из колеи. Он не любил сильных противников, ему больше нравились заранее надломленные враги. Таких врагов побеждать было гораздо проще и, соответственно, приятнее было осознавать себя победителем.

Но теперь, похоже, был совсем другой случай. Точнее говоря, сейчас перед полковником стоял совсем другой враг — твердый и уверенный в себе. Полковнику на миг даже показалось, что этот узник и вовсе никакой не враг, коль он держится так уверенно. По мнению полковника, враг обязан трепетать, опасаясь быть разоблаченным и поверженным. А этот заключенный совершенно спокоен. А если он спокоен, то, значит, чувствует свою правоту. То есть — ни в чем не виновен. А из этого должен следовать вывод, что полковник ошибался в своих психологических расчетах. Но такого не могло быть! Полковник решительно отгонял от себя даже саму мысль о том, что он может ошибаться! Хотя, опять же, ошибаются все, даже выдающиеся психологи…

— Куда подевался подготовленный вами отряд карателей? — спросил наконец полковник.

— Майор Литке распорядился отправить его в лес для борьбы с партизанами, — тотчас же последовал четкий ответ Старикова.

— Вы знаете о том, что отряд не вернулся? — спросил полковник. — Причем в полном составе.

— Разумеется, знаю, — так же спокойно ответил Стариков.

— Ну и куда же он мог деться? — спросил полковник.

Спрашивая, он был убежден, что таким образом он постепенно, виток за витком, затягивает петлю на шее допрашиваемого. Пока что допрашиваемый не ощущает этих витков, но шаг за шагом, а вернее, вопрос за вопросом петля будет все туже захлестывать допрашиваемого, и очень скоро он начнет ощущать ее погибельное прикосновение. И начнет проявлять страх и беспокойство. Обязательно начнет, иных вариантов у него просто нет. Ну а коль начнет, то, значит, тем самым косвенно признает свою вину и окажется всецело в руках полковника. А когда он окажется в его руках, то победить такого противника труда не составит. И тогда полковник гордо и надменно скажет этим недоумкам — майору Литке и гауптману Аугу: смотрите и учитесь, как надо воевать и побеждать врага! Да-да, так оно должно быть, а значит, так оно и будет! К полковнику вновь вернулась уверенность.

— Так куда же мог подеваться отряд подготовленных вами карателей? — повторил вопрос Вайскопф.

— Полагаю, об этом лучше спросить майора Литке, — спокойно ответил Стариков. — Ведь это он отправлял отряд.

— Мне лучше знать, у кого что спрашивать! — Полковник повысил голос. — Отвечайте!

— Я не знаю, — пожал плечами Стариков. — Вы поручили мне подготовить отряд. Я его подготовил. Я выполнил ваше поручение. За действия отряда вне лагеря я не отвечаю. — Стариков помолчал и как бы невзначай добавил: — Вот если бы я был с отрядом в лесу, тогда я мог бы подробнее ответить на ваш вопрос…

— Но все же — меня интересует ваша версия. — Полковник продолжал вести психологическую интригу. — Где сейчас находится отряд?

— Наверно, сражается с партизанами, — ответил Стариков. — Или партизаны его уничтожили.

— Что — весь отряд до последнего человека? Вместе с десятью нашими солдатами?

На это Стариков не сказал ничего, лишь пожал плечами.

— Допустим, отряд и впрямь уничтожили, — произнес полковник. — Но о чем это говорит? А говорит это о том, что отряд был плохо подготовлен. А готовили его вы!

— Я готовил его по плану, утвержденному лично вами, господин полковник! — тотчас же парировал Стариков. — Отступить от плана я не мог — меня контролировал майор Литке.

Полковник вдруг ощутил себя загнанным в угол. И загнал его туда этот заключенный! А должно быть наоборот, то есть не он, а заключенный должен почувствовать себя в безвыходном положении! Но борьба еще не окончена, она продолжается, а значит, полковник с честью выйдет из затруднительной ситуации!

— Должен вас огорчить — никакого боя с партизанами не было! — Полковник развел руками. — Не прозвучало ни единого выстрела! Отряд исчез без единого звука! Он будто растворился в лесу! Что вы на это скажете?

— Я не знаю, — ответил Стариков.

— А вот я знаю! — повысил голос полковник. — Да-да, я знаю! Отряд сдался партизанам! Все до единого человека!

— Что, и ваши солдаты тоже? — В голосе Старикова послышался сарказм.

— Не прикидывайтесь глупцом! — Голос полковника стал еще громче. — Повторяю — отряд сдался партизанам! А наши солдаты были убиты!

— Это вряд ли. — Стариков с сомнением покачал головой. — Партизаны ненавидят карателей. Каратели опасаются партизан. О какой сдаче в плен может в таком случае идти речь? Партизаны просто перестреляли бы карателей. Или утопили бы их в болоте. Наши бойцы это прекрасно знают.

— Значит, кто-то их убедил, что это не так! — четко произнес полковник. — Что партизаны их помилуют! Кто-то их сагитировал! Точнее сказать, переагитировал! Внушил им, что они имеют шанс на спасение! И оказавшись за пределами лагеря, все они добровольно сдались партизанам!

— Такого не может быть, — ответил Стариков. — В лагере — совсем другая агитация. Заключенных убеждают, что они — враги Советской власти и ни на какую пощаду им рассчитывать не приходится. Насколько мне известно, заключенные буквально прониклись таким убеждением, потому они и стали массово записываться в диверсанты и каратели, надеясь таким способом сохранить свои жизни. Вы, господин полковник, весьма убедительно умеете агитировать.

— Значит, кто-то оказался более успешным агитатором, чем я! — воскликнул полковник и тут же повторно ощутил себя загнанным в угол. Он даже мысли допустить не мог, что в лагере может быть какой-то другой, более успешный агитатор, а значит, и более сильный психолог, чем он, полковник Вайскопф! Но слово было сказано, и теперь полковнику нужно было выпутываться из двусмысленного положения, в котором он оказался. Он решил пойти ва-банк. Полковник знал, что в некоторых случаях такой прием — просто-таки безотказный, он пугает противника, а испуганный противник — это наполовину сломленный противник.

— Я знаю, кто убедил подготовленных вами карателей сдаться партизанам! — уверенным тоном произнес полковник. — Это сделали вы! И на этот счет у меня имеются весомые доказательства! Самое разумное для вас — во всем сознаться. В этом случае я смогу гарантировать вам жизнь. Итак, как на самом деле вы оказались в лагере? Кто вас послал? Какие связи у вас за пределами лагеря? Кто ваши сообщники в лагере? Отвечайте!

— Вы знаете, как я оказался в лагере, — спокойно ответил Стариков. — Для меня, как и других заключенных, возврата на советскую территорию нет. Советы меня не пощадят — уж об этом я знаю даже лучше, чем вы, господин полковник. Единственная для меня возможность сохранить жизнь — честно сотрудничать с вами. Что я и делаю. — Стариков помолчал и продолжил: — Кто бы поверил в мою агитацию, даже если бы я и в самом деле кого-то агитировал? Заключенные — народ угнетенный и напуганный. Единственное, что они хотят, — сохранить свои жизни. Любой ценой. Разве это так трудно понять? И еще: как это возможно — будучи в лагере, поддерживать связь с партизанами? Может, с помощью почтовых голубей? Ну, так их в окрестностях не наблюдается…

— Я прикажу тебя расстрелять! — прошипел полковник. — Сейчас же, немедленно!

— И тем самым напугаете других заключенных, — пожал плечами Стариков. — Вот, скажут, если уж полковник расстреливает тех, кто преданно ему служит, то что ожидает нас? И они перестанут записываться в каратели или диверсанты. А для чего им это делать, коль исход — один?

На это полковник ничего не сказал. Он позвал солдат, и Старикова увели. Его поместили в какое-то полутемное, с крохотным окном вверху, помещение без всякой мебели и с деревянным полом. Наверно, это было какое-то подобие карцера, хотя Старикова это ничуть не интересовало. Оставшись один, он сел, прислонился к стене и принялся размышлять. Стариков понимал, что в первой своей схватке с полковником Вайскопфом он одержал победу. Он победил. Иначе полковник не угрожал бы ему расстрелом. Расстрелом угрожают от бессилия. А что такое бессилие? Это самый главный признак собственного поражения. А полковник до предела самолюбив и тщеславен, и потому не приемлет даже мысли о собственном поражении. Оттого-то он Старикова и не расстрелял. А это означает, что предстоит вторая схватка, в которой Стариков также обязан одержать победу.

Он понимал, что силы в этой схватке неравны, уже хотя бы потому, что Стариков находится в полной власти полковника. Но это, конечно же, не значит, что он не должен сражаться. Он должен сражаться и должен победить, потому что здесь его война, его линия фронта. И эта его маленькая победа станет вкладом в великую общую победу.

* * *

Его привели к полковнику в тот же день, буквально через какие-то три часа после их первого общения. Полковник торопился, и это также было косвенным признаком того, что он чувствует себя побежденным. Тщеславный и самоуверенный человек всегда торопится, он не способен чувствовать себя побежденным, ему непременно, в любое время и при любых обстоятельствах необходимо ощущать себя победителем. Стариков это понимал, он, что называется — прочитал полковника. И это давало Старикову дополнительные шансы на победу.

— Итак, — сказал полковник, в упор глядя на Старикова, — я тебя слушаю. У тебя было время, чтобы подумать. Я даю тебе шанс остаться в живых.

Похоже, он преднамеренно решил общаться со Стариковым на «ты», тем самым подчеркивая, что они находятся в неравном положении: сам полковник вверху, Стариков — у его ног. А тот, кто находится вверху, в любой момент способен проявить свою власть и силу. Ну а тот, кто внизу, обязан это понимать и трепетать. Это также был известный психологический прием, и полковник на него рассчитывал.

— Мне нечего сказать кроме того, что я сказал раньше, — ответил Стариков.

Было похоже, что полковник ожидал именно такого ответа. Он усмехнулся и крикнул что-то по-немецки. Тотчас же в помещение вошли два вооруженных солдата и велели Старикову следовать за ними.

— Каждый из нас сам выбирает себе судьбу, — сказал полковник вдогонку.

Стариков догадывался, куда его ведут. Возможно, на расстрел. Боялся ли он смерти? В принципе да, потому что каждый нормальный человек боится смерти. Но вот сейчас — он не боялся. Он и сам не понимал, отчего это так, но не боялся. Возможно, это было потому, что, находясь в лагере и выполняя рискованное задание, он сам того не замечая, свыкся с мыслью о смерти, которая могла случиться с ним в любой момент, а возможно… Впрочем, ему не хотелось сейчас думать на эту тему. Единственное, о чем он думал, — это о том, что даже если его сейчас и вправду расстреляют, то ничего не изменится. Он сделал главное — показал заключенным путь на свободу. И это означает, что заключенные пойдут этим путем и без него. А это, в свою очередь, значит, что он победил. Если то дело, которое ты делал, будет продолжаться даже после твоей смерти, то это и есть победа.

Старикова подвели к глухой, щербатой стене. Солдаты остановились, майор сделал еще несколько шагов и тоже остановился. Дальше ему идти было некуда. Он повернулся лицом к солдатам, которые держали автоматы на изготовку и чего-то ждали. Откуда-то сбоку вышел майор Литке. Он остановился неподалеку от солдат, отдал им команду и поднял руку. Затем Литке что-то отрывисто крикнул и резко опустил руку. И тотчас же грянули автоматные очереди. Но ни одна из пуль не зацепила Старикова, все пули просвистели выше, ударились о стену и с визгом срикошетили в разные стороны. Майор Литке усмехнулся, подождал секунд тридцать и подал еще одну отрывистую команду. И опять две автоматные очереди расплескались по кирпичной стене поверх головы Старикова. После этого солдаты опустили оружие, подошли к Старикову и велели ему следовать с ними в обратном направлении. Майор Литке шел рядом и то и дело злобно косился на Старикова, но ничего при этом не говорил.

«Что ж, — невольно подумал Стариков. — Вот меня и расстреляли… А что теперь? А теперь — будет еще одна беседа с хитроумным полковником. Я так думаю, что последняя…»

И действительно, его вновь привели к полковнику. Солдаты остались за дверью, а вот майор вошел в кабинет вместе со Стариковым. Полковник что-то спросил у майора по-немецки, тот ответил, полковник задал еще два вопроса, майор ему ответил, после чего вышел из кабинета.

Стариков прекрасно понимал, для чего с ним была проделана вся эта комедия. Чтобы смертельно его напугать. Нередко случается, что человек перед угрозой неминуемого, как ему кажется, расстрела вмиг теряет волю и самообладание и готов пойти на все, лишь бы ему сохранили жизнь. В том числе, разумеется, готов правдиво ответить на все вопросы того, кто его станет допрашивать. Именно на это полковник Вайскопф и рассчитывал.

Но Стариков не потерял ни воли, ни самообладания. И полковник в который уже раз ощутил себя загнанным в угол. Теперь ему приходилось решать — верить Старикову или нет. По всему выходило, что Стариков не врет и к предполагаемой лагерной подпольной организации он не имеет никакого отношения. Иначе там, у стены, он бы во всем сознался — полковник был в этом убежден. Сам бы он, находясь в таком положении, непременно сознался бы. А следовательно, по мнению полковника, и все другие должны были бы поступить так же. В конце концов, жизнь у всякого человека одна.

— Хорошо… — неопределенно произнес полковник и зашагал по кабинету. — Очень хорошо… — Он вдруг резко остановился перед Стариковым, посмотрел ему в лицо и, снова переходя на «вы», сказал: — Итак, каковы ваши версии по поводу исчезновения отряда?

— Версия — одна, — ответил Стариков. — Думаю, никуда отряд не делся. Там он, в лесу. Скорее всего, по какой-то причине отряд не выполнил приказ и не вступил в бой с партизанами. А возвращаться бойцы боятся, так как опасаются ответственности за невыполнение приказа. В шахматах, — Стариков едва заметно усмехнулся, — это называется цугцванг. То есть какой бы ход они ни сделали, от этого их положение лишь ухудшится.

— Вы — шахматист? — спросил полковник.

— Нет, — ответил Стариков. — Просто доводилось слышать это слово. Красивое слово… Думаю, наши бойцы до сих пор находятся где-то в лесу. Ну а куда еще им деваться?

— А наши солдаты? — спросил полковник.

— Убили ваших солдат, — ответил Стариков. — Иначе они бы давно вернулись.

— И как же будет развиваться этот ваш цугцванг? — спросил полковник.

— Думаю, очень скоро эти люди превратятся в обыкновенную разбойничью шайку, — сказал Стариков. — И будут грабить и местных жителей, и партизан, и немецкие базы. Ну а что? Выживать-то как-то им надо! Да и оружие у них имеется.

После таких слов Старикова полковник задумался. По всему выходило, что этот заключенный — прав. Но если он прав, то скверное получалось дело! Мало полковнику партизан, с которыми никак не может справиться это ничтожество Ауг, так еще и разбойники, которых к тому же выпестовал и самолично отправил в лес лично он, полковник Вайскопф! Да за это, если кто узнает, не то что должности и погон, но и головы можно лишиться! Вот так ситуация…

— Что вы предлагаете? — спросил полковник.

— Только одно — как можно скорее уничтожить эту банду, — ответил Стариков. — Пока слухи о ней не разошлись… Думаю, господин полковник, что такие слухи — не в вашу пользу.

Полковник раздраженно покривился — последняя фраза заключенного угодила точно в цель. Действительно, сложившаяся ситуация была явно не в пользу полковника.

— И каким же способом вы предполагаете их уничтожить? — спросил полковник.

Стариков ожидал такого вопроса, и он понимал, что сразу на него отвечать не следует. Пускай полковник подождет и понервничает — все это пойдет Старикову на пользу в его схватке с полковником. Человек, который пребывает в состоянии нервного ожидания, обычно теряет способность мыслить логично и здраво. А значит, он будет совершать ошибки, сам не замечая того, что он их совершает. Что Старикову и надо. Ему крайне необходимо окончательно вывести полковника из душевного равновесия, запутать его и тем самым вынудить играть по его, Старикова, правилам.

— Думаю, посылать в лес немецких солдат — это не лучшее решение, — сказал наконец Стариков. — Если хотите, могу объяснить, почему я так думаю.

— Не надо! — Полковник раздраженно махнул рукой.

Он и в самом деле не желал никаких объяснений по этому поводу. Во-первых, потому, что разговор велся в присутствии переводчика и полковник не мог поручиться, что переводчик станет держать язык за зубами. Было не исключено, что этот переводчик — осведомитель каких-нибудь недоброжелателей полковника. А во-вторых, полковнику и без того было понятно, почему в данном случае нельзя посылать в лес немецких солдат. Разбойники это все же не партизаны. Воевать с разбойниками руками немецких солдат — это отчасти то же самое, что полковнику воевать с самим собой. Ведь как ни крути, а получается парадоксальная ситуация. Одной рукой полковник самолично выпустил в лес этих самых разбойников, а другой — пытается их уничтожить, послав на это дело солдат. А что, если разбойники окажутся ловчее и сами уничтожат солдат? И уж тогда-то полковнику точно несдобровать. Да, воистину парадоксальная ситуация. И смертельно опасная для полковника.

— Единственный выход — послать в лес отряд карателей из числа заключенных, — сказал Стариков и осторожно добавил: — Разумеется, решать вам, господин полковник.

— Вот как? — Полковник с подозрением посмотрел на Старикова. — Чтобы в окрестностях города появилась еще одна группа разбойников?

— Если мы учтем предыдущие ошибки, то все будет нормально, — заверил Стариков.

Он постепенно, исподволь двигался к намеченной цели. Это был скользкий, опасный путь — все равно что идти по ледяному обрыву. Даже еще опаснее. Малейшее неосторожное слово — и Стариков проиграет в этой схватке. Он свалится в пропасть, из которой нет возврата.

— Что вы предлагаете? — буркнул полковник.

Стариков ждал такого вопроса, и у него был на него готов ответ.

— Во-первых, — сказал он, — необходимо правильно объяснить нашим бойцам суть операции, в которой им предстоит участвовать. Объяснить тонко, мудро, с учетом всех возможных психологических тонкостей. Необходимо, чтобы бойцы осознали, что они действительно идут сражаться против бандитов, которые в некотором смысле еще хуже и опаснее, чем партизаны. Во-вторых, наших бойцов должно быть намного больше, чем разбойников, и при этом они должны быть вооружены гораздо лучше, чем разбойники. И в-третьих, — здесь Стариков сделал преднамеренную паузу, — я прошу вашего позволения отправиться в лес вместе с бойцами в качестве командира.

— Зачем? — с еще большим подозрением глянул на Старикова полковник.

— Здесь все просто, — спокойно ответил Стариков. — Я их инструктор. Я вербовал их в каратели. Они мне поверили — иначе предпочли бы умереть, но не записываться в карательный отряд. А это значит, что если я их поведу в лес, то никакого разброда и предательства не случится. Им нужен лидер, и я буду для них таким лидером. В предыдущем отряде лидера не было, отсюда и столь печальный результат. Господин полковник, вы — тонкий психолог, и вы понимаете, что значит лидер для такой неорганизованной и неуверенной в себе человеческой массы, как наши бойцы.

Стариков умолк. Он не был мастером по произнесению длинных речей, и сейчас ему была необходима передышка. Переведя дух, он сказал:

— Таковы мои предложения. Уверен, что на этот раз все будет в порядке. Мы уничтожим бандитов и вернемся в лагерь. И мы будем готовы выполнить новый приказ. Разумеется, окончательное решение за вами, господин полковник.

Вайскопф долго ничего не говорил. Он размышлял, и размышления его были, так сказать, двойственны. С одной стороны он понимал, что этот заключенный, стоящий перед ним, прав. Более того, полковник даже ему верил. Уж коль он прошел испытание расстрелом и не выдал своих потайных намерений, то, значит, нет у него таких намерений и планов. Просто он старается сохранить себе жизнь. А следовательно, будет все делать старательно и правильно.

Но была и другая сторона. Уж слишком этот заключенный казался полковнику умным. Полковник не терпел рядом с собой умных людей, он их опасался и даже — им завидовал. Ведь вполне могло оказаться и так, что умный человек рядом с полковником окажется умнее самого полковника! А уж этого тщеславный полковник Вайскопф вынести никак не мог. Поэтому ему было спокойнее, если рядом с ним находились те же гауптман Ауг и майор Литке, в отношении которых полковник чувствовал свое интеллектуальное превосходство. И это успокаивало полковника и тешило его тщеславие.

И вот нате вам — умный человек рядом с ним, с полковником Вайскопфом! Да притом кто! Какой-то заключенный, который отчаянно цепляется за свою жизнь и который находится в полной его власти! Такого противоречия полковник перенести не мог, и одновременно с этим фактом приходилось считаться.

— Хорошо, — сказал наконец полковник. — Я разрешаю вам действовать так, как вы предлагаете. Сейчас вас отведут к курсантам, и вы немедленно приступите к формированию отряда. Отряд должен быть сформирован к завтрашнему утру. И перво-наперво вы объясните курсантам предстоящую им задачу.

Полковник позвал солдат, отдал им приказ, и Старикова увели. Его вели к задворкам лагеря, где находился полигон, на котором тренировались каратели.

Глава 29

Лысухин знал, что Старикова — увели, и назад он не вернулся. Не знать этого было невозможно: кто-то это видел, один заключенный шепнул об этом другому заключенному, а тот — третьему… В концлагере всегда полно слухов. И в конце концов эти слухи дошли и до Лысухина.

Конечно, капитан не мог знать, в чем тут дело. Но он мог предполагать. А что оно такое — предположение в концлагере? Это постоянная готовность к самому худшему. И потому Лысухин, узнав о Старикове, тотчас же настроил себя на самое худшее. Вполне могло статься, что Старикова в чем-то заподозрили. Или он совершил какой-то очевидный промах. Например, произнес какие-то опрометчивые слова или совершил какой-то необдуманный поступок. А кто-то это услышал или увидел и донес. Доносчиков в лагере хватает…

Что мог предпринять Лысухин в такой ситуации? В общем и целом — ничего. Оставалось лишь внутренне собраться и быть готовым к борьбе — которая, в чем бы она ни выражалась, наверняка была бы последней схваткой Лысухина с врагом. Потому что если заподозрили Старикова, то вслед за этим неминуемо заподозрят и его, Лысухина. Хотя бы потому, что они одновременно попали в лагерь, да притом столь необычным способом.

Конечно, положение Лысухина было намного надежнее, чем положение Старикова. Шесть диверсантских групп, которые Лысухин подготовил и которые были накануне отправлены в глубокий советский тыл — это совсем не то, что отряд карателей в окрестных лесах. Каратели — они на виду, а вот диверсанты — поди их поищи. Нырнули они в советские тылы — и что с ними сталось дальше, никому не ведомо. Если они не дураки, то тотчас же сдадутся советским властям, как тому учил их Лысухин. А если по глупости или по неверию не сдадутся, то, скорее всего, их уничтожат… В любом случае, узнать что-нибудь об их судьбе — дело практически безнадежное. Так что с Лысухина взятки гладки. Хотя, конечно же, и ему надо быть начеку. «Ну-ну, — подумал Лысухин. — Поглядим…»

И каково же было его удивление, когда он практически нос к носу столкнулся со Стариковым на полигоне! Стариков Лысухина тоже заметил и даже сделал ему потаенный знак рукой: дескать, со мной все в порядке, а все подробности потом.

Курсанты-каратели также увидели Старикова и также удивились. Удивление промелькнуло на лице даже у Дервиша. Стариков встретился с Дервишем глазами. «Кажется, со мной все в порядке!» — мог почитать Дервиш в глазах Старикова.

Стариков оглядел курсантов-карателей и дал команду строиться. Когда курсанты выстроились в две шеренги, перед строем неожиданно возникли майор Литке и полковник Вайскопф собственной персоной. И если появление майора было для Старикова ожидаемым, то появление полковника — это было своего рода сюрпризом. Впрочем, у Старикова не дрогнул ни единый мускул. Он был готов к дальнейшей борьбе и ко всяческим неожиданностям.

— Только что мне дан приказ сформировать боевой отряд, — сказал Стариков курсантам. — Пойдем в лес сражаться с врагами Германии. Пока не с партизанами, а с самыми настоящими разбойниками. Вы их знаете. Еще два дня назад они тренировались с вами на этом полигоне и жили с вами в одних бараках. Затем они получили приказ уничтожить партизанский отряд. Но приказ они не выполнили и обратно в лагерь также не вернулись. Сейчас они где-то в окрестных лесах. Они враги Германии, потому что, повторяю, не выполнили приказ. Значит, они и наши враги. И нам предстоит их уничтожить. Германия в лице господина полковника, — здесь Стариков указал в сторону полковника Вайскопфа, — оказывает нам большое доверие. Мы это доверие должны оправдать. И мы его оправдаем!

Речь, произнесенная Стариковым, была стандартная — таких речей в том или ином виде курсанты наслушались немало. Но вместе с тем в этой речи присутствовал и другой смысл. Для большей части курсантов этот самый смысл был вполне очевидным. Они знали или, по крайней мере, догадывались, о чем на самом деле ведется речь. Очень скоро они окажутся за пределами лагеря, да еще и с оружием в руках. А это свобода, это возможность вновь вступить в сражение с врагом. Другая же часть курсантов ни о чем не догадывалась — она ничего не знала о Старикове и принимала его за обычного инструктора, вступившего в сотрудничество с фашистами. И что на самом деле думала сейчас эта часть, никому не было известно. Кроме, конечно, самих курсантов.

Полковник Вайскопф, судя по всему, остался вполне довольным речью Старикова. Он отдал какие-то распоряжения майору Литке, повернулся и ушел. Литке же — остался. Формирование отряда и его снаряжение проходило под его присмотром. Стариков этого ожидал и потому старался не обращать на Литке внимания. Литке также не вмешивался в действия Старикова, он просто стоял и наблюдал.

* * *

Лысухин стоял поодаль и также слышал речь Старикова. Уж кто-кто, а он прекрасно понимал ее истинную суть. Оставалось лишь задать Старикову один-единственный вопрос… И им удалось перекинуться несколькими словами. Конечно, это было рискованно, но другого выхода не оставалось.

— Ты тоже с ними? — шепнул Лысухин Старикову.

— Скорее всего, — ответил Стариков. — Если только Вайскопф не передумает…

— Понятно, — сказал Лысухин и отошел от Старикова.

Действительно, все было понятно. Если Стариков вместе с отрядом карателей покинет лагерь, то обратно он уже не вернется, потому что обратно не вернется и отряд. «Вот и чудно! — подумал Лысухин. — Значит, Петро окажется на свободе!»

О самом себе Лысухин не думал — да и о чем тут было думать? И без того было все понятно — он останется в лагере и будет продолжать свою войну. Один, без Старикова.

…Ближе к вечеру, когда уже темнело и отряд был сформирован, к Старикову неожиданно подошел майор Литке.

— Вы пойдете вместе с отрядом, — сказал майор Старикову. — Так приказал господин полковник.

— Понятно, — сказал Стариков.

— Я также пойду с отрядом, — сказал Литке. — Со мной будет взвод солдат.

А вот это для Старикова оказалось неожиданностью. И даже его встревожило. Но разумеется, он не подал виду: в конце концов, нечто подобное следовало предполагать. Так что необходимо принять это как данность, как факт, от которого невозможно избавиться.

Ночью, после отбоя, Стариков встретился с Дервишем и рассказал ему обо всех подробностях завтрашнего похода: и о том, что и он, Стариков, идет с отрядом, и о том, что их будет сопровождать целый взвод солдат во главе с самим Литке. Тут же они обговорили план, как они будут действовать, оказавшись за пределами лагеря.

— Перво-наперво, — сказал Стариков, — нужно будет избавиться от немцев. Без стрельбы, думаю, тут не обойдется, поэтому нужно будет отойти подальше от лагеря.

— Зачем? — спросил Дервиш. — В лагере будут думать, что мы натолкнулись на разбойников или партизан. Потому и стрельба…

— И то верно, — поразмыслив, сказал Стариков. — Значит, выбираешь удобный случай и командуешь… Надежных людей хватит?

— Хватит, — ответил Дервиш.

— А как быть с остальными, которые ни о чем не подозревают? — спросил Стариков больше у себя самого, чем у Дервиша.

— Будем разбираться по ходу действия, — спокойно ответил Дервиш.

— Да, — согласился Стариков. — По-другому — никак…

Глава 30

Отряд карателей выступил на рассвете. Всего в отряде насчитывалось сто два человека — Стариков определил в отряд всех заключенных, кого только было возможно. Поодаль от отряда шли немецкие солдаты. Вместе с майором Литке Стариков насчитал их сорок два человека. Каратели были вооружены винтовками, тремя ручными пулеметами и двумя легкими минометами. У немцев были автоматы и три ручных пулемета. «Да, будет бой! — подумал Стариков. — Большой бой, так что будет слышно на весь лес! Что ж — бой так бой…»

С Лысухиным Стариков так и не увиделся. Да и зачем им было видеться? Они виделись вчера и сказали друг другу все, что было нужно. Если не вслух, то безмолвно.

* * *

У Старикова не было при себе часов, и потому время он определял интуитивно и по особым приметам — то есть так, как он это научился делать, еще будучи фронтовым разведчиком, а не смершевцем. По его предположениям, отряд двигался по лесу уже более двух часов. Шли как положено: впереди — разведка, за нею — основная часть отряда. Немецкий взвод шел позади отряда.

Рядом со Стариковым шел Дервиш. Перед выходом они договорились быть вместе, идти рядом, чтобы, в случае чего, можно было помочь друг другу и подстраховать друг друга. Да и обговорить какие-то моменты, когда ты рядом, намного проще.

— Что, будем начинать? — спросил Стариков. — Гляди — поляна. Самое удобное место…

Дервиш молча кивнул и издал громкий гортанный звук, ничуть не похожий на человеческий крик. Так, наверное, кричит неведомый зверь в пустыне или горах. Для немцев такой крик был полной неожиданностью, а потому им необходимо было время, чтобы понять, что это за звук и по какой такой причине он возник. Для карателей же, посвященных в дело, этот звук был условным сигналом.

Тотчас же строй карателей рассыпался, стволы винтовок и пулеметов выставились в сторону немецких солдат, и началась пальба. Те из карателей, кто был не в курсе дела, ошалело и недоуменно заметались по поляне, не зная, что им предпринимать.

— Всем лечь! — что есть силы заорал Стариков. — Огонь по немцам!

Кто-то — упал на землю, другие — в испуге пытались добежать до деревьев, обступивших поляну, и укрыться за стволами. Немцы оказались практически в безвыходном положении — до деревьев, за которыми они могли бы укрыться, было далековато, да и как до них добежишь, когда по тебе стреляют? Но тем не менее они быстро сообразили, в чем дело, и открыли по карателям ответный огонь. Солдаты стояли в полный рост — вести огонь лежа не было никакого смысла, пространство было открытым, и укрыться было негде. По той же причине не ложились и каратели. Это был странный бой, это был бой вопреки всяким разумным правилам. Обе стороны стояли друг напротив друга и с яростно перекошенными лицами стремились друг друга убить.

У немцев было преимущество — автомат намного скорострельнее винтовки. Дервиш понял это первым и дал команду идти в рукопашную. Здесь у немцев также было преимущество — они были сытыми и сильными, а недавние узники — голодными и слабыми. Зато у узников было численное преимущество. И еще — они стремились вырваться на свободу. У них была надежда, а надежда значит многое. И в мирное время, и на войне — везде. Скоро в рукопашную схватку вступили и те, кто стремился укрыться за отдаленными деревьями. Если не все, то бо́льшая часть из них.

Участь немецких солдат была предрешена. Очень скоро бо́льшая часть из них была убита; лишь несколько человек, в том числе и майор Литке, остались в живых и были взяты в плен.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Недавние заключенные, они же недавние каратели, постепенно приходили в себя. Прийти в себя после боя, да притом еще и рукопашного, дело очень непростое. Здесь необходимо время, необходима привычка, необходимы особые душевные силы. Из всех недавних карателей лишь Дервиш, казалось, не утратил душевного равновесия. Он был все таким же спокойным и невозмутимым, и на его лице невозможно было прочитать никаких чувств — хотя кто, кроме него самого, знал, что на самом деле творилось сейчас в его душе. Именно эта его внешняя невозмутимость действовала на всех успокаивающе и отрезвляюще. Тут и там послышались разговоры, кто-то закурил, кто-то даже нервно засмеялся…

Изо всех сил держать себя в руках старался и Стариков. Утирая рукавом кровь с лица — он пока не понимал, свою или чужую — Стариков принялся считать убитых. Разумеется, не немцев, а своих. И насчитал их восемнадцать человек. Дорогой ценой заплатили узники за свою свободу… Были и раненые.

— Перевяжите друг другу раны, — сказал Стариков, обращаясь к бойцам. — Обыщите убитых немцев, у них должны быть бинты.

— А с этими — что будем делать? — Кто-то из бойцов указал на четырех плененных немецких солдат и майора Литке.

— С этими? — механически переспросил Стариков.

Майор Литке знал русский язык и потому без труда понял, что речь идет о нем. Точнее сказать, о его жизни. Морщась от боли, он поднялся. В его неживых глазах полыхала ненависть, смешанная со страхом. Он пытался что-то сказать Старикову, но что он мог сказать? Это была ситуация, в которой все было ясно без слов.

Стариков вопросительно посмотрел на Дервиша. Нет, ему не было жаль плененных фашистов, но тем не менее сейчас он испытывал растерянность. Может, потому что ему никогда еще не доводилось убивать безоружных врагов. У Дервиша, похоже, было на этот счет другое мнение. Не меняя выражения лица, он поднял отобранный в бою автомат и выпустил из него несколько длинных очередей. А затем произнес несколько никому не понятных слов на своем родном языке. И все…

— Похоронить бы хлопцев. — Кто-то из бойцов тронул Старикова за плечо. — Не оставлять же их вот так, неприбранными. Грех это… Да и вообще…

— Да, похоронить… — Стариков потряс головой, пытаясь окончательно прийти в себя. — Похоронить… Нет, не будем мы их сейчас хоронить. Долгое это дело — хоронить восемнадцать душ. А нам надо уходить. А то вдруг на шум сбегутся еще немцы. Не справимся… Заберем убитых с собой, отойдем подальше в лес, там и похороним.

Но уйти в лес им не удалось. Откуда-то издалека послышался шум, треск сучьев, топот ног, а затем и чье-то хриплое, тяжелое дыхание. Кто-то приближался к месту недавней схватки.

— К бою! — скомандовал Стариков. — Бегом с поляны! Всем укрыться за деревьями! Стрелять только по команде!

Бойцы бросились к укрытиям. Стариков бежал вместе с ними и подспудно ожидал выстрелов в спину. Но отчего-то никто не стрелял.

Укрывшись за толстенным сосновым стволом, Стариков напряженно всматривался в противоположный край поляны. Там также росли деревья, и за ними кто-то прятался. Тех, кто прятался, было много — Стариков замечал это опытным взглядом разведчика. Но кто они? Немцы? Партизаны? Или, может, тот самый отряд, ушедший из лагеря двумя днями раньше? Выстрелов с той стороны не было, и Стариков, соответственно, также не давал команды стрелять.

— Как ты думаешь, кто они? — спросил Стариков у Дервиша.

Тот в ответ лишь передернул плечами. Он и сам не знал, кто таится за деревьями на противоположном краю поляны.

В молчаливом ожидании невесть чего прошло, по предположениям Старикова, никак не меньше двадцати минут.

— Эй! — вдруг раздался из того места, где укрывались неизвестные, голос. — Эй, братва! Вам привет от иволги!

Это был пароль. А коль так, то там, за деревьями на другом краю поляны, были свои. Может, партизаны, может, такие же недавние пленные — это было не важно. Главное, что свои.

— Иволги в здешних местах не водятся! — сложив руки рупором, прокричал Стариков.

На другом конце поляны зашевелились кусты, и из них появилась мужская фигура. Вглядевшись, Стариков узнал этого человека. Это был Колхоз. Выдохнув, Стариков шагнул ему навстречу.

— Ба, так это — ты! — удивленно произнес Колхоз. — А мы-то гадаем — кто это устроил такую отчаянную пальбу посреди бела дня? Прибежали, пригляделись — а мертвых фрицев на поляне не счесть! Мы и смекнули… Ну, здорово, иволга! Многих привел с собой?

— Многих, — ответил Стариков. — И положил на этой поляне тоже многих…

— Ну, это уж как водится, — вздохнул Колхоз. — Без этого войны не бывает.

Они подошли друг к другу ближе и обнялись. Из-за деревьев с разных краев поляны стали выходить люди. Они также подходили друг к другу, обнимались, хлопали друг друга по плечам, что-то говорили, протягивали курево…

Колхоз оглядел поле боя и лежащих на нем мертвых фашистов.

— Ба, да это же майор Литке собственной персоной! — указал он на одно из тел. — Приятное зрелище, что и говорить. За чем шел, то и нашел.

К Старикову и Колхозу подошел Дервиш и молча встал в стороне.

— Это Дервиш, — представил его Стариков. — Командир отряда, как и ты.

Колхоз и Дервиш молча обнялись.

— А мы-то шли убивать вас, — усмехнулся Стариков. — Как разбойников, которые еще хуже, чем партизаны. Таков приказ полковника Вайскопфа.

— Хороший приказ, — улыбнулся Колхоз. — Главное по существу. Мы и есть благородные разбойники. Ну, кто же мы еще?

— Партизан-то разыскали? — спросил Стариков.

— Разыскали, — ответил Колхоз. — Ты-то, как я понимаю, обратно в лагерь не вернешься?

— Какой там лагерь! — махнул рукой Стариков. — Мне в другую сторону, за линию фронта. Я майор Красной Армии. Из Смерша.

— Понятное дело, — кивнул Колхоз. — А что, дружок-то твой все еще в лагере?

— В лагере, — кивнул Стариков.

— Нелегко ему там придется, — вздохнул Колхоз. — Хочешь того или не хочешь, а полковник Вайскопф будет его подозревать.

— Ничего, — после короткого молчания сказал Стариков. — Он выкрутится, вот увидишь! Быть того не может, чтобы не выкрутился! Это такой парень, что… — Стариков не договорил.

— Понятное дело, — кивнул Колхоз. — Абы кого на такое дело не послали бы.

— Ты на всякий случай запомни его имя, — неожиданно для самого себя произнес Стариков. — Мало ли что… Зовут его Евдоким Лысухин. Капитан Смерша.

— Запомню, — ответил Колхоз. — Обязательно запомню…

Глава 31

В ту же ночь между Лысухиным и Грачом состоялся разговор, который начал Грач.

— Пошептаться бы надо, Лысый! — негромко сказал он. — Сомнения у меня…

Сомнения были и у Лысухина. И скорее всего, они были на ту же самую тему, что и у Грача. Они уединились в углу барака.

— Вот что я думаю, — сказал Грач. — Прихлопнут тебя немцы. Коль и второй отряд карателей не вернулся в лагерь — быть того не может, чтобы не прихлопнули! Обязательно тебя привяжут к этому делу. Заподозрят тебя…

— Да я и сам это понимаю, — вздохнул Лысухин. — Но куда мне отсюда деваться? Что ж, прихлопнут, так побрыкаюсь. Авось выкручусь.

— Бежать тебе надо! — сказал Грач. — И чем быстрее, тем лучше!

— У меня та же самая думка, — усмехнулся Лысухин. — Может, и получится… Уйду с какой-нибудь диверсантской группой, как ушел мой напарник с карательным отрядом. Он ведь ушел, ты об этом знаешь?

— Догадываюсь. Да только у тебя это вряд ли получится.

— Это почему же так?

— Да кто ж тебя отпустит, коль ты под подозрением? А потом прикроют немцы эту лавочку. Коль не вернулся и второй отряд — обязательно прикроют. Не дураки же они… — Грач помолчал и повторил: — Бежать тебе надо. Вот прямо-таки нынешней же ночью!

— Это как же? — хмыкнул Лысухин. — Без подготовки, без плана… Внаглую, что ли? Надеясь на авось?

— Именно так, — подтвердил Грач. — На большее у тебя не остается времени.

Грач умолк и покосился в барачное оконце. Туда же невольно посмотрел и Лысухин. Сквозь мутные стекла, прикрытые частой решеткой, почти ничего видно не было, кроме мутных полос от лагерных прожекторов. Где-то снаружи, за стенами барака, слышались тяжелые шаги часовых.

— Один ты с этим делом не справишься, — сказал Грач. — Значит, и я побегу с тобой. Ну, и еще найдутся желающие… Ну, что ты на меня уставился, как на девку, которая тебе отказала? Сказано побегу, и все тут. И тебе подсоблю, да и сам, глядишь, вырвусь из этих проклятых стен.

Предложение Грача застало Лысухина врасплох. При всей своей бесшабашности и легкости в принятии решений, он тем не менее не додумался до такой лихой идеи — бежать из лагеря внаглую. А вот Грач додумался.

— Ну что, решился? — спросил Грач.

— А куда деваться? — хмыкнул Лысухин. — Авось и подфартит. Ну а не подфартит — так хоть не зря поляжем.

— Все верно, — согласился Грач. — Идея, значит, такая…

* * *

Спустя полчаса после этого разговора в бараке, где обитали будущие диверсанты, вдруг возник несусветный шум и гвалт. Крики, звуки ударов, грохот, треск ломающейся мебели — все это разносилось по притихшему ночному лагерю. И поскольку ничего подобного в диверсантском бараке никогда не случалось, лагерная охрана всполошилась. Снаружи раздались выкрики на немецком языке, отрывистые команды, топот бегущих ног — и вскоре в барак вломился с десяток солдат с оружием на изготовку.

На это у беглецов и был расчет. Тотчас же на охранников накинулись со всех сторон, подмяли их под себя, и скоро все было кончено.

— Взять оружие! — скомандовал Грач. — Ходу! Всем бежать к центральным воротам!

И он первым устремился в указанном направлении. Рядом с ним бежал Лысухин. За ними слышался топот множества ног. Весь ли барак устремился в этот отчаянный, бесшабашный побег, или кто-то не рискнул поиграть с судьбой в столь рискованную рулетку — того ни Грач, ни Лысухин не знали. Сейчас им некогда было считать тех, кто побежал за ними, и тех, кто остался в бараке. Они просто бежали изо всех сил.

Вскоре они оказались у центральных ворот. Солдаты, охранявшие ворота, не знали еще ни о каком побеге, они лишь слышали отдаленный, все приближающийся топот, и с тревогой всматривались в полутьму, не понимая, что им делать. Опять же, и на это тоже у беглецов был расчет. Пока солдаты опомнятся, пока поймут, что к чему, беглецы навалятся на них, сомнут, растерзают, а дальше… А дальше — надо отпереть ворота. Обязательно надо отпереть ворота! Понятно, что это будет непросто, наверняка ворота оборудованы всяческими секретами и хитростями, но надо, надо! Потому что если ворота не отпереть, то весь побег на этом и закончится…

Солдаты у ворот не сразу поняли, что на них движется арестантская лавина, а когда они это поняли, то было уже слишком поздно. Да, они успели выпустить несколько очередей в набегавших людей и даже в кого-то попали, кто-то из бегущих на ходу споткнулся, рухнул вниз лицом, но в следующий же миг толпа навалилась на солдат и подмяла их под себя… Несколько солдат, стоявших на вышках, упали наземь или так и остались на высоте, зацепившись за ограждение вышек — их сразили автоматные очереди. Стреляли заключенные, у которых имелись автоматы, отобранные у солдат, убитых в бараке.

Лысухин сцепился с одним из солдат и уже совсем было одолел его, но тут же и опомнился: сейчас этого солдата убивать нельзя, он нужен живым…

— Ворота! — заорал Лысухин прямо в лицо солдату. — Ворота!

Лысухин кричал по-русски, но солдат его понял.

— Я, я!.. — испуганно залепетал он. — Натюрлих!..

Лысухин схватил солдата за шиворот и поволок его к воротам.

— Давай, сука! — опять-таки по-русски заорал он. — Открывай!

Трясущимися руками солдат принялся шарить по засовам и прочим секретам на воротах.

— Ну, ну!.. — яростно торопил его Лысухин.

Но ворота не открывались. То ли солдат не знал, как их открыть, то ли не мог отворить ворота с перепугу. В лагере же между тем поднялась тревога. Завыла сирена, пространство исчертили широкие полосы света, они заплясали, замельтешили, то скрещиваясь, то расходясь в разные стороны, откуда-то послышались крики…

— Калитка! — откуда-то крикнул чей-то голос: кажется, это кричал Грач. — В воротах есть калитка!

Лысухин вновь ухватил солдата за шиворот и поволок его к калитке. Собственно, это была не калитка, а воротца в больших воротах, но какая разница? Солдат сделал какие-то движения, и воротца открылись! Не до конца и даже не на половину, а лишь чуть-чуть, но этого самого «чуть-чуть» вполне хватало, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель по одному. И беглецы один за другим стали протискиваться в эту спасительную щелочку…

А к воротам уже приближались солдаты. Их было много, они бежали и стреляли на бегу. Лысухин, Грач и те из заключенных, у кого имелось оружие, открыли ответный огонь. Солдаты залегли, и это для беглецов было спасением. Вернее сказать, даже не спасением, а лишь надеждой на спасение, но ведь и надежда — это так много!

Впрочем, солдаты скоро опомнились, или, может, получили определенную команду и вновь начали приближаться к воротам, но уже короткими перебежками. Это было гораздо хуже и опаснее, так как в неприятеля, который передвигается перебежками, попасть гораздо труднее. Сами же солдаты, перебегая, продолжали стрелять. Несколько заключенных упали наземь, в них попали вражеские пули. Но тем не менее, пока солдаты лежали, бо́льшая часть беглецов успела уже протиснуться сквозь щель в воротцах. Предпоследним уходил Грач, последним — Лысухин. Того солдата, который помог отворить воротца, Лысухин просто с силой отшвырнул от себя и поднатужившись затворил за собой спасительную калитку.

— А теперь, братва, врассыпную! — закричал Лысухин арестантам. — В разные стороны — кто куда! Главное отбежать подальше!

— Я с тобой! — сказал Грач, тронув Лысухина за плечо.

Лысухин взглянул на Грача, но ничего ему не сказал и пригнувшись устремился в темноту. За ним побежал Грач, за Грачом — еще несколько человек. Сейчас было главным отбежать от лагеря подальше, оторваться от погони, добраться до леса, запутать погоню, укрыться в лесу…

Погоня между тем настигала. Солдаты окончательно опомнились, и теперь они старались наверстать упущенное — догнать беглецов, задержать их, а если не удастся, то уложить их на месте. Сзади раздавались выкрики на немецком, к которым очень скоро присоединилась забористая русская матерщина. Должно быть, в погоню включились и поднятые по тревоге полицаи.

На ходу Лысухину удалось выяснить: с ним, кроме Грача, бежали еще три человека. При этом оружие — отнятые у немцев автоматы — были лишь у Лысухина и у Грача. Да и то на каждый автомат приходилось по одному магазину. «Вот ведь зараза! — с досадой подумал Лысухин. — Хоть из палок стреляй в проклятых фрицев!..»

…Первым пуля настигла одного из безоружных беглецов. За ним упал и второй. Третий шарахнулся куда-то в сторону. В итоге остались лишь Лысухин и Грач.

— Стой! — задыхаясь, крикнул Грач. — Все равно не убежим!.. Не теми харчами кормили нас немцы, чтобы нам бегать на дальние дистанции. Ты вот что… Ты, значит, беги, а я останусь. Отвлеку их на время… Или уведу в сторону — это уж как получится. Давай, двигай!..

— А вот уж хрен тебе! — решительно ответил Лысухин. — Вместе примем бой! Ишь, какой храбрый выискался! Мы тоже не из трусливых!

Грач на это ничего не сказал. Одним прыжком он неожиданно подскочил к Лысухину, вырвал у него из рук автомат, отсоединил магазин и швырнул автомат к ногам Лысухина. Вот, мол, тебе обратно твое оружие, оно хотя и без патронов, но, может, сгодится. А мне нужны патроны. Затем он, все так же ничего не говоря, отбежал от Лысухина на несколько шагов, выпустил длинную очередь в сторону темных приближающихся фигур, что-то громко и зло крикнул, полоснул очередью еще раз и побежал в противоположную от Лысухина сторону, увлекая, таким образом, погоню за собой. Вслед ему зазвучали выстрелы. Отчего-то немцы палили трассирующими пулями, и их стремительные, огненные линии сплошь были устремлены в ту сторону, куда побежал Грач. В темноте эти погибельные трассеры были видны очень отчетливо…

И вот что оставалось делать Лысухину? Бежать вслед за Грачом? Так ведь его не догонишь, а вот на шальную немецкую очередь — нарвешься. Вот как густо они исчертили ночное пространство!.. Лысухин сжал зубы, самозабвенно, от всей души выругался, причем непонятно было, в чей адрес, и пригнувшись побежал подальше от выстрелов и поближе к лесу.

Ему казалось, что бежит он очень долго, но леса все не было и не было, а выстрелы в той стороне, куда увел погоню Грач, все не утихали. Это означало, что Грач еще жив, что он продолжает сражаться в своей последней, безнадежной, но героической битве. Лысухин остановился, перевел дух, и посмотрел в ту сторону, откуда раздавалась автоматная трескотня и отрывисто бахали винтовочные выстрелы. «Ну, парень! — подумал он о Граче. — А ведь я даже не знаю, кто он на самом деле, и как его зовут! Грач — и все тут…»

И тут-то в Лысухина угодила пуля! Неведомо было, откуда она возникла и кто ее выпустил, да и какая разница? Лысухин вначале и не понял, что это именно пуля, он даже удивился — что это такое ударило его в бок и отчего это его тело вдруг стало таким горячим с ног до самой макушки, будто бы его вдруг окунул кто-то в крутой кипяток? Он лишь пошатнулся, невольно вскрикнул и напряг все силы, чтобы не упасть. Это ему удалось, он не упал. Какое-то время он в недоумении стоял, расставив ноги и качаясь, затем с острожным недоверием прикоснулся к тому месту, куда его ударила неведомая сила. И — ощутил там что-то горячее и липкое. «Это кровь, — подумал Лысухин. — Меня ранило… Вот ведь какая комедия…»

Сколько он так простоял — того Лысухин и сам не ведал. У раненых — свой собственный отсчет времени. Но он все стоял и стоял, стараясь не упасть. Он понимал, что если упадет, то, скорее всего, уже не встанет. Значит, главным было удержаться на ногах. Удержаться во что бы то ни стало. А затем собраться с силами и идти дальше. Лес — вот он, рядом. Что это там темнеет вдали? Конечно же, это деревья… «Перевязать бы рану… — мелькнуло у него в голове. — Да вот только чем ее перевязать?..»

Зажав рану пальцами, он собрался с силами и пошел. Постепенно ясный ум, самообладание, а вместе с ними и силы стали возвращаться к нему. Не все, конечно, силы, а лишь какая-то их часть, но и этого было достаточно, чтобы идти. Лес и в самом деле был близко, и вскоре Лысухин вошел в него и опять остановился. Он вдруг вспомнил об оружии. Автомата при нем не было, и Лысухин не помнил, где он его потерял. Наверно, в том самом месте, где его ранило. А впрочем, для чего ему автомат? Все равно из него нельзя стрелять… Сейчас было главным — определиться, куда идти дальше. В какую сторону? Что там может быть, в той стороне? Свои там или чужие? Ничего этого он не знал, и потому, собрав силы, пошел наугад. А сил между тем становилось все меньше. Но все равно надо было идти. Упасть и умереть — это всегда успеется. А вот добраться до какого-нибудь пункта назначения, до какой-нибудь цели — это надо еще постараться. Ничего, он доберется! Он обязательно дойдет!..

* * *

Как Лысухин очутился в этом сарайчике, он и сам того не знал. Вернее сказать, не помнил. Придя в себя, он с недоумением осмотрелся, ощупал стены, посмотрел на потолок. Стены были холодными, покрытыми мхом, потолок — дырявым, сквозь прорехи в сарайчик проникали тонкие солнечные лучи. Значит, был ясный день. Один лучик то и дело норовил заглянуть Лысухину в глаза, и капитан несколько раз автоматически пытался смахнуть его с лица, но потом понял, что это невозможно, и отодвинулся в сторону.

Сейчас для Лысухина было главным понять, может ли он двигаться. Для начала он осторожно притронулся к ране на боку — кровь, похоже, перестала течь из раны. Хорошо это было или плохо, того он не знал. Он попытался встать, и это ему удалось, но едва только он встал, у него сразу же закружилась голова, потемнело в глазах, и если бы он не оперся рукой о стену, то наверняка упал бы. Но Лысухин не упал, он удержался на ногах. Качаясь, он стоял и был похож на младенца, который только лишь учится делать первые шаги. Именно такое сравнение и пришло ему в голову, и Лысухин невольно усмехнулся этой своей мысли. «Ничего, — подумал он. — Вот я сейчас соберусь с силами и пойду дальше… Лучше, конечно, дождаться темноты — в темноте оно сподручней… Попить бы сейчас, и тогда все будет замечательно… А интересно, что это за сарайчик? И как я в нем очутился?.. А попить надо бы…»

Ложиться он не стал, но и стоять у него сил не было. Он осторожно сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Есть ему не хотелось, а вот пить — просто-таки до умопомрачения. Чтобы отвлечь себя от мысли о воде, он попытался думать о чем-то постороннем и приятном. Неожиданно ему вспомнилась та передовая трактористка из довоенного подшефного колхоза и то, как он пытался уговорить ее разделить с ним ложе на ночном сеновале. Ах, сколько же сил он потратил на уговоры, сколько остроумия, сколько слов! И уговорил-таки! Хорошей оказалась эта трактористочка, теплой и нежной. Он обещал к ней вернуться с самыми серьезными намерениями, и обязательно вернулся бы, если бы не война. Где она теперь, та трактористочка, помнит ли она о Лысухине?..

Неожиданно раздался скрип, и этот скрип вернул Лысухина к действительности. Что это там скрипит, почему скрипит? Может, это явились немцы по его душу? Выследили и явились?.. И ему сейчас предстоит принять последний бой? Да вот только каким таким способом? Ведь нет у него никакого оружия, да и подняться он может с трудом…

Но это оказались не немцы. Это был вполне себе мирный старичок с вилами в руках. Он явно не ожидал увидеть в сарае Лысухина, а потому, увидев его, испугался. И даже подался назад от испуга и удивления.

— Тише, отец, тише… — слабым голосом произнес Лысухин. — Не бойся… Свой я… Ты уж извини, что я в твоем сарайчике… Ведь это же твой сарай?

— Ну да, — опасливо ответил старик. — Сарай-то мой… А ты-то кто такой?

— Ранили меня, — ответил Лысухин. — Пить очень хочется. Ты бы дал мне попить, отец…

Старик ничего не ответил, повернулся, вышел и вскоре вернулся с кружкой. Он опасливо протянул Лысухину кружку с водой. Лысухин жадно отпил половину и поставил кружку рядом с собой.

— Спасибо, отец, — сказал он. — Ты-то сам кто такой?

— Здешние мы, — ответил старик. — Хутор здесь.

— Понятно, — сказал Лысухин, невольно прислушиваясь к самому себе. Его мутило и качало, земля, казалось, сама приближается к нему и пытается поглотить его, растворить в своем непостижимом, безвозвратном чреве. — Хуторские, стало быть… А я раненый. Подстрелили меня по нечаянности. Из лагеря я бежал, который в Астаповичах… Далеко отсюда до Астаповичей?

— Не меньше десяти верст, — ответил старик.

— Во как, — безучастно произнес Лысухин. — Не меньше десяти верст… А что, немцы в хуторе есть? Или, скажем, полицаи…

На этот вопрос старичок отчего-то долго не отвечал. А затем сказал:

— Есть. Полицаи… С утра наехали — целая орава. Кого-то ищут… Шарят по домам да по сараям. Того и гляди, доберутся и сюда. А ведь доберутся, — тоскливо произнес старик. — Сарайчик-то хотя и на отшибе, а все равно — доберутся. А у меня старуха. И дочь с внуками…

Больше старик не сказал ничего, да больше ничего и говорить-то было не нужно. Все было понятно и без того. Коль полицаи доберутся до сарайчика, то обнаружат в нем Лысухина. А коль обнаружат Лысухина, то худо придется и самому старику, и его старухе, и дочери с внуками, и всему хутору. Вот такой, значит, получается расклад — четкий и понятный.

Обо всем этом Лысухин думал так, будто он размышлял сейчас не о себе самом, а о ком-то постороннем, о ком-то, кто к нему не имеет никакого отношения. По сути, это были размышления о собственной смерти, но даже это Лысухина сейчас не пугало. И неизвестно, что тому было причиной — характер ли капитана, полученная ли им рана, подспудное ли осознание того, что сейчас война, а он солдат, и, значит, пока он жив, ему надо воевать и надо побеждать.

— Не волнуйся, отец, — сказал Лысухин. — Я сейчас уйду из твоего сарая… Все будет хорошо. Разве я не понимаю… Вот только помоги мне подняться, а то что-то я совсем ослаб…

Старик суетливо подбежал к Лысухину и помог ему встать.

— Спасибо, отец, — улыбнулся Лысухин. — Коль я встал, значит, еще повоюю… Ты вот что… Ты одолжи мне свои вилы.

— Вилы? — удивился старик.

— Да, вилы, — подтвердил Лысухин.

— Вот. — Старик поднял с земли вилы и сунул их в руки Лысухину. — Бери, коль уж они тебе так нужны…

— Очень нужны, старик, — сказал Лысухин. — Без них какой же я боец… Ты вот что. Выгляни-ка из сарайчика да посмотри, нет ли поблизости этих гадов-полицаев.

Старик приоткрыл двери и осторожно выглянул.

— Вроде как не наблюдается, — с сомнением произнес он. — Где-то вдалеке шумят, а так, чтобы поблизости не видно.

— Тогда я пошел, — сказал Лысухин. — Ты, батя, извиняй меня за беспокойство. Сам небось понимаешь — война.

На это старик ничего не сказал, лишь закивал. Он помог Лысухину дойти до дверей, даже отворил двери, но наружу не вышел, так и остался в сарае.

План Лысухина был прост. Ему надо было во что бы ни стало уберечь этого старичка, его старуху, его дочь с внуками от полицаев. То есть сделать так, чтобы полицаи не заподозрили, что он, Лысухин, какое-то время укрывался в этом сарайчике. А для этого ему надо было отойти от сарайчика как можно дальше. При этом он отчетливо понимал, что далеко уйти ему не удастся: сил у него почти не оставалось. А коль так, то полицаи все равно его обнаружат. И все, что оставалось Лысухину, — это принять свой последний бой. У него сейчас даже имелось какое-никакое оружие — вилы, ими он и будет сражаться.

Опираясь на вилы, Лысухин поковылял по заросшему молодой травой полю. Ему было все равно, куда идти — лишь бы подальше от сарайчика. Не опасался он и того, что его заметят полицаи, потому что понимал — они его заметят все равно, рано или поздно.

О чем еще он сейчас думал? Ему даже самому было удивительно, но думал он о той самой колхозной трактористке. Сейчас она вспоминалась ему особенно ясно, ему даже казалось, что он ощущает запах ее волос и вкус ее губ. А еще он думал, что — победил в своей маленькой войне. Как бы там ни было, а — победил. Ему удалось вызволить из фашистской неволи многих заключенных, он спас от полицейской расправы старика, которого он видел первый раз в жизни, а также его старуху, дочь и внуков, которых он и вовсе никогда не видел. Разве это не победа? Пускай и незаметная, и маленькая, но, может, без нее не было бы и общей, большой победы…

— Стой! — раздался сзади него голос. — Стоять, падла!

Лысухин остановился и обернулся. К нему, спотыкаясь в траве, бежали полицаи. Всего их было шестеро. Лысухин стоял и ждал, когда они подбегут поближе. И когда они подбежали, он улыбнулся озорной мальчишечьей улыбкой, собрал все оставшиеся силы, поднял вилы и резко воткнул их в ближайшего полицая. Выстрелов он не услышал, потому что пуля летит быстрее звука выстрела. Это известно каждому солдату, в кого хоть единожды стреляли…

Эпилог

Это лишь одна из операций Смерша по спасению пленных из концлагерей. Сколько таких операций было на самом деле, никто до сих пор не знает. То ли это до сих пор тайна, то ли в годы войны их никто не считал. Как знать? И уж тем более никто не знает, сколько сотрудников Смерша отдали свои жизни при проведении таких рискованных операций, и как они погибли, и при каких обстоятельствах… Очень может статься, что этого и вовсе никто и никогда не узнает. Но, думается, все это не главное. Наверно, есть что-то главнее и важнее. Вот лес с его вековечной тишиной, а вот в нем слышится голос иволги. Когда стреляют, иволги молчат. Они поют только в тишине. Может, это и есть самое главное и важное.

123

Content

Александр Тамоников
Крик болотной птицы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог