Генерал Владимир фон Дрейер

На закате империи. О пережитом в начале XX века: дни войн, революций и мира

Владимир Николаевич фон Дрейер в 1907 г.

© «Центрполиграф», 2024

От издательства

Мемуары генерала В.Н. фон Дрейера «На закате империи» были написаны после Второй мировой войны и опубликованы в 1965 году, когда генерал приближался к своему девяностолетию. Но повествование он довел только до начала Гражданской войны в России – роковой черты, разделившей судьбы многих русских людей на «до» и «после». А Владимир фон Дрейер – человек русский, хотя и с немецкими корнями, православный, из семьи потомственных военных. Родился он в 1876 году в Ташкенте, где его отец, офицер-артиллерист, служил в Туркестанском округе.

Владимир тоже не мыслил для себя другой судьбы, кроме военной службы. Кадетский корпус в Оренбурге, куда собирали для обучения сыновей офицеров-туркестанцев, Павловское военное училище, потом, в свою очередь, служба в Туркестане, где еще жил отец, Академия Генерального штаба, гарнизоны на западной границе…

Все это нашло отражение в книге воспоминаний, но главное место в них занимает Первая мировая война.

Первую мировую войну фон Дрейер встретил полковником; генерал-майором он стал не просто в военное время, но в 1917 году, после Февральской революции, когда старая армия уже доживала последние месяцы, но русские офицеры продолжали сражаться с врагом… А Дрейер воевал героически. Получил ряд наград за отличия в боях.

Вообще, жизнь его была полна разнообразных приключений и необычных встреч. Многие знаменитые исторические персонажи – для него просто друзья, знакомые и сослуживцы… Он служил с Брусиловым, Корниловым, Врангелем и хорошо знал большинство знаменитых генералов первой четверти XX века. Будущий советский маршал Шапошников в качестве молодого офицера по прозвищу «мальчик Боря» оказался под началом фон Дрейера…

По Туркестану Дрейер хорошо знал семью Керенских и самого Александра Федоровича, отца которого перевели в Ташкент заниматься народным просвещением.

Родственница фон Дрейера вышла замуж за великого князя Николая Константиновича, брата греческой королевы Ольги Константиновны и поэта К. Р. (Константина Романова). Проштрафившийся великий князь был сослан царем в Ташкент, где вел довольно яркую жизнь, не считая женитьбы на Надежде фон Дрейер, а когда его брак был признан Домом Романовых, Надежда и ее дети получили титул князей Искандер.

Будучи военным корреспондентом на Балканских войнах, Владимир фон Дрейер близко познакомился с политиком А.И. Гучковым, оказывавшим братьям-болгарам помощь по линии Красного Креста… Эсер-террорист Савинков в 1917 году был прислан в штаб фон Дрейера в качестве комиссара Временного правительства…

Генерал мог вспомнить многое и многих.

После революции большевики пытались заставить генерала пойти на службу в Красную армию, сам Троцкий подсылал к нему парламентеров, но фон Дрейер ухитрился бежать в Крым.

Интересно сложилась и судьба его дочери, которой он посвятил свою книгу.

Эмигрантские дороги занесли фон Дрейера в Париж.

Жизнь русской колонии в Париже была тогда совсем не легкой. Генералу пришлось открыть бакалейную лавку, чтобы содержать семью и дать детям образование. Впрочем, это было не такой уж редкостью – сослуживец Дрейера генерал-лейтенант Эрдели до самой смерти работал в Париже шофером такси.

В конце 1924 года жена Владимира Николаевича Клавдия Владимировна умерла. Генерал тем не менее смог сам воспитать детей и дать им приличное образование. Ирина посещала школу католических монахинь и французский лицей. Учеба давалась девочке легко, но ей приходилось терпеть «душевные муки» – будучи православной, она не хотела переходить в католическую веру, к чему ее склоняли французские монахини.

Ирина в Париже ходила с отцом только в русскую православную церковь, как и большинство эмигрантов, приехавших из России.

Ирина Владимировна фон Дрейер в 1936 году удостоилась титула «вице-мисс Россия» на конкурсе красоты среди представительниц белой эмиграции в Париже.

К моменту участия в конкурсе красоты «Мисс Россия» Ирина, считавшаяся одной из самых красивых девушек в эмигрантских кругах, уже была популярной манекенщицей. Но ей хотелось иного положения.

Став знаменитостью в мире моды, вице-королева красоты увлеклась журналистикой и весьма преуспела в этой профессии. Она часто печаталась, а потом стала редактором в нескольких журналах, где вела рубрики, посвященные театру и кино.

Но… считая себя русской, она тосковала по России, и детям (а их у Ирины было семеро) рассказывала о своих корнях и о потерянной родине. Отец, доживший до 90 лет, предостерегал ее, говоря, что СССР – это совсем не та Россия, которую они потеряли. Его можно было понять – слишком много его друзей и сослуживцев погибли: были убиты в дни революции, пали в боях Гражданской войны, оказались у расстрельной стенки в 1930 году по делу «Весна» или в 1937-м по делу группы Тухачевского. Не каждый, как «мальчик Боря» Шапошников, упокоился в Кремлевской стене… Снова попасть в Россию было заветной, но неосуществимой мечтой генерала.

Но Ирина верила, что сможет увидеть Россию, откуда ее увезли маленькой девочкой.

Видя, как меняется страна, она, собравшись с духом, написала письмо президенту Владимиру Владимировичу Путину. На тот момент ей уже исполнилось 99 лет.

В письме Ирина Владимировна рассказала, что 15 декабря 2015 года ей исполнится 100 лет, и она, прежде чем покинуть этот мир, мечтает отпраздновать 100-летие на своей обожаемой родине в качестве настоящей гражданки России.

Президент России Владимир Путин откликнулся на ее послание и подписал указ о предоставлении Ирине фон Дрейер российского гражданства. Ирину Владимировну посетил посол России во Франции и вручил ей не только новый паспорт, но и приглашение в нашу страну.

В день своего столетия баронесса прибыла в Россию, правда, всего на шесть дней. Ей подготовили торжественную встречу и организовали множество интересных мероприятий. Она встречалась со знаменитостями, посещала храмы, присутствовала на банкетах в свою честь и побывала в Большом театре, где ей предоставили императорскую ложу.

Ирина Владимировна вернулась во Францию переполненная впечатлениями. Она смогла осуществить мечту отца, снова попасть в Россию, и была в восторге от того, что ей там довелось увидеть, от внимания, которым ее окружили.

До последних дней жизни баронесса не могла забыть свою поездку в Москву и жалела только, что не сделала этого раньше.

Через три года в возрасте 103 лет она тихо покинула этот мир…

На закате империи

Книга воспоминаний

Моей жене и дочери посвящаю

Вместо предисловия

В один из зимних вечеров, изнывая в одиночестве на американской ферме моей дочери, вдали от Нью-Йорка, когда кругом бушевала снежная буря, греясь возле камина, я предался воспоминаниям о прожитой долгой жизни и совершенно непроизвольно взялся за перо. Работа меня увлекла, и я в течение нескольких месяцев, до возвращения в Париж, продолжал писать. Получилось нечто вроде мемуаров.

Сверстников моих – к сожалению, их осталось немного – книга моя, несомненно, заинтересует; а нынешнее поколение увидит, как жилось на Руси, на далекой окраине государства Российского, какие были люди, порядки, как учились, служили, забавлялись и воевали.

Читатель простит мне, что, наряду с изложением серьезных событий и фактов, я ввел в свои воспоминания, местами, игривый элемент. Полагаю, что всякая серьезная проза делает содержание даже талантливо написанной книги утомительным и скучным.

Юные годы. Кадетский корпус

В 1887 году для уроженцев Туркестанского края, детей военных, в городе Оренбурге был открыт новый кадетский корпус – 2-й Оренбургский, – превращенный из военной прогимназии, и занял то же огромное здание на берегу реки Урал, впадающей в Каспийское море.

Кроме нового корпуса, в Оренбурге существовал другой – Неплюевский, основанный в 1828 году императором Николаем I.

В этот новый корпус меня и отправили мои родители за 2000 верст от Ташкента, где я родился. Отец, капитан артиллерии, прикомандированный к дипломатической миссии при эмире Бухарском, за свой острый язык остался за штатом; денег не было, чтобы учить меня в Ташкентской гимназии, где я прошел подготовительный и первый классы. Между прочим, в этой же гимназии учился и Керенский, будущий Верховный главнокомандующий[1], приезжавший, будучи студентом, на каникулы к своим родителям[2] и бегавший за ташкентскими гимназистками. Семья Керенских, весьма почтенная, жила довольно широко; отец – попечитель училищ целого края, мать – умная, образованная женщина и, наконец, сестра Неточка, вышедшая вскоре по окончании гимназии замуж за адъютанта генерал-губернатора штаб-ротмистра Алферьева.

Генерал-губернатором и командующим войсками Туркестанского края и всей Закаспийской области в последние годы прошлого века был барон Вревский. Говорили, совершенно серьезно, что Лев Толстой списал портрет Вронского с барона Вревского. Этот почти «наместник»[3] огромной территории жил довольно замкнуто в генерал-губернаторском дворце со своей племянницей и ее гувернанткой, жилистой и не очень красивой англичанкой мисс Хор, управлявшей домом и, кажется, самим Вревским.

На Новый год и в день тезоименитства государя к генерал-губернатору приезжал со свитой эмир Бухарский с подарками и наградами в виде звезд и шелковых халатов для ближайших сотрудников генерал-губернатора. А англичанку мисс Хор являлись поздравлять ташкентские дамы.

Халаты раздавались от одного до дюжины, в зависимости от ранга губернаторских чиновников, которые продавали их, по желанию, лицам из свиты эмира по выработанному тарифу. А для мисс Хор визитерши привозили цветы и конфеты.

* * *

2-й Оренбургский кадетский корпус, куда меня привезли в 1887 году и где я прошел в течение семи лет свое первоначальное образование и воспитание, был создан по тому же образу и подобию, как и все прочие корпуса, за исключением Пажеского. В нас основательно вбивали воинский дух; все мы горячо были преданы нашему государю, зачитывались подвигами национальных героев, особенно Скобелева и адмиралов Нахимова и Корнилова. На стенах большой залы висели портреты Суворова, Кутузова, всех героев Отечественной войны [1812 года]. Книги, как, например, «Белый генерал» Немировича-Данченко[4], «Тарас Бульба» Гоголя, читались по много раз.

Воспитатели, в большинстве армейские офицеры, не все были специалистами в деле воспитания детей и юношей и редко считались со свойствами характера каждого мальчика. Многое было построено по шаблону, далеко не всех воспитателей любили, но за других стояли горой.

Припоминаю одного, штаб-ротмистра Любарского, равнодушного, апатичного толстяка, с трудом справлявшегося с сотней подростков на своем дежурстве.

Барабанщик бьет строиться к обеду; кадеты не торопясь выходят из своих классов в залу; порядка нет, кричат, спорят, переругиваются. Любарский стоит, смотрит и время от времени произносит: «Поговорите, поговорите, я подожду». Проходит пять, десять минут, иногда четверть часа, наконец, получается нечто вроде строя, и Любарский ведет роту в столовую, где болтовня и шум не прекращаются.

Совершенно другая картина при воспитателе Энвальде. Маленький, лысый, очень способный, хороший чтец, великолепный рассказчик и актер на любительских спектаклях, этот Евгений Васильевич Энвальд за малейшую шалость наказывал беспощадно. И на его дежурстве с десяток кадетов часами стояли у печки, а в строю, выровненные в струнку, боялись дышать. И все это делалось без всякого крика, а взглянет этак исподлобья и негромко скомандует: «Смирно, равняйсь!», и через несколько секунд наступала гробовая тишина, и рота была выровнена как на параде.

Но зато, когда в 1918 году вооруженные большевики явились в корпус, чтобы арестовать офицеров, то 13—14-летние мальчуганы тоже схватили ружья в первой роте и своих любимых воспитателей Дудыря и Любарского решили не выдавать.

Большевики не постеснялись перестрелять несколько мальчишек и на глазах кадетов прикончили обоих воспитателей.

Программа обучения в кадетских корпусах приближалась к программе реальных училищ. Главное внимание обращалось на математику; из иностранных языков проходили французский и немецкий.

Преподаватели хорошо знали свой предмет, но далеко не все умели передать свои знания кадетам. По языкам требовалось, главным образом, знание грамматики и усвоение бесчисленного числа слов. В итоге пятилетнего обучения иностранным языкам при выходе из корпуса мы кое-как читали, но не могли составить правильно и двух фраз.

Француз Жагмен, молодой человек, отлично говоривший по-русски, спросив у нескольких кадетов заданный урок, немедленно переходил на личные воспоминания и анекдоты. Рассказывал все это по-русски, в классе царило веселое настроение, француза всячески поощряли, просили рассказать еще и еще, он увлекался, начинал уже врать и хвастать, пока не раздавался звонок об окончании урока.

Почти то же было и с немцем Гиргенсоном. Заставив нас вызубрить кое-какие стихи Шиллера по-немецки, спросив у нескольких учеников урок, немец эти стихи тут же переводил на русский язык, и также в стихотворной форме. Приняв соответственную позу, заложив руку за борт форменного сюртука, Гиргенсон декламировал:

Есть колодец, в том колодце есть чьюдесных два ведрэ,

Одно вверх идъет, другое опускается на дно.

Оба разом влагой чьюдной нас не могут услаждать.

Ви не можете ли сразу эти ведрэ мне назвать?

Стихотворение называлось «День и ночь».

Русский язык преподавал в трех старших классах – пятом, шестом и седьмом – некий Антоненко. Несмотря на фамилию, в нем не было ничего малороссийского, в отличие от математика Ильи Фомича Горского, типичного украинца.

Скромный, очень доброжелательный, Антоненко учительствовал также в институте благородных девиц. Мы заставляли его краснеть, спрашивая, пользуется ли он успехом у институток, и часто, когда он проходил между партами, объясняя урок или устраивая диктовку, совали ему незаметно в карманы форменного фрака записки знакомым институткам.

Дочери туркестанских офицеров и военных чиновников каждый год, как и мы, уезжали на каникулы. Очень часто путешествие это по Волге, Каспийскому морю, а затем по вновь открытой Закаспийской военной дороге совершали мы вместе.

В пути знакомились, влюблялись. Затем, уже на каникулах, встречались, танцевали и по возвращении в корпус виделись на балах в корпусе или в институте во время рождественских праздников.

Каникулы, с середины мая по конец августа, были самым счастливым временем для каждого из нас. До открытия Закаспийской дороги в 1890 году, построенной в рекордный срок по зыбучим пескам пустыни через Бухару до Самарканда военным инженером Анненковым, оренбургские кадеты ездили к родным в Туркестан на почтовых лошадях. Почтовый тракт шел из Оренбурга на Орск, населенный оренбургскими казаками, далее – через Голодную степь на Иргиз[5], Казалинск, Перовск[6], далее – вдоль Аральского моря, и затем через города Туркестан и Чимкент до Ташкента, всего протяжением 2000 верст. На всем этом пространстве было около 90 почтовых станций, на каждой содержалось от пяти до восьми троек лошадей и до десяти тарантасов. Через Голодную степь по сыпучим пескам на протяжении 300 верст в экипаж впрягались верблюды.

Вся эта длинная дорога была оборудована за свой счет купцом Ивановым, жившим в Ташкенте. Государство платило ему за ее содержание известную сумму.

Путешествие «на перекладных» длилось 10–11 дней, но при удаче можно было сделать его и за 9. Ехали обыкновенно днем и ночью и, приехав на станцию, бросались немедленно к старосте, но, прежде чем просить лошадей и тарантас, говорили: «Староста, нельзя ли самоварчик?»

Без этого самоварчика, ценою в 20–25 копеек, составлявшего доход к мизерному жалованью станционного смотрителя, получить лошадей было нельзя. Как правило, свободных лошадей у старосты не было, но, получив двугривенный, он их все же находил.

Чай пили или не пили, но лошади запрягались, вещи перекладывались в другой тарантас, ямщик-киргиз усаживался на козлы, двое других киргизов с трудом сдерживали полудиких пристяжных, путешественники быстро влезали, староста произносил: «С Богом!», и тройка, рванув, неслась карьером по степи.

Промчавшись верст пять-шесть и утомившись, лошади переходили на спокойную рысь. Чем ближе путешественники-кадеты приближались к родному дому, от которого были оторваны около года, а иногда и двух лет, как было со мной в мои первые каникулы, тем сладостнее замирало сердце.

Но вот на десятый день показываются глинобитные стены сартовского кишлака[7], предместья Ташкента. Повеяло чем-то родным, хотелось плакать и смеяться… Ожидание, что через несколько часов увидишь свою мать, свой дом, сад, арыки, наполняло грудь радостью и счастьем.

Но уже с 1890 года оренбургские кадеты и барышни-институтки стали ездить на каникулы по открытой для движения Закаспийской железной дороге. Путешествие до Ташкента тянулось тоже десять дней, но оно было настолько интересно и разнообразно, что являлось как бы вторыми каникулами. Проехав в течение полусуток по железной дороге из Оренбурга в Самару, мы садились там на великолепный пароход общества «Кавказ и Меркурий». Три дня плыли по Волге до Астрахани, там пересаживались на не очень комфортабельную шхуну и через четверо суток через Дербент, Перовск и Баку добирались к Каспийскому, всегда бурному морю, откуда начиналась Закаспийская железная дорога. Путешествие проходило весело.

Волжские пароходы останавливались в Сызрани, Саратове, Камышине, Царицыне[8]. Мы спускались на пристань и бросались к торговкам, продающим всякую снедь. На пароходе еда была недорогая и входила в стоимость билета для пассажиров третьего класса. Но на берегу все стоило буквально гроши: за десяток громадных раков платили пятачок, вобла стоила копейку, столько же стоили небольшие арбузы в Камышине, когда мы возвращались в августе в корпус. Путешествие по морю было менее приятным, особенно для тех, кто страдал морской болезнью. Шхуну трепало из стороны в сторону, мы крепились, оставаясь день и ночь на палубе, обдаваемые соленой пеной и ветром, закутавшись в свои шинели. Надо было подавать пример ехавшим с нами институткам.

В спокойную погоду пели на палубе:

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно;

В роковом его просторе

Много бед погребено.

Смотрели влюбленными глазами на институток, у каждого была уже своя «симпатия», флиртовали и, если удавалось, украдкой целовались.

Последние три дня ехали, изнывая от тропической жары, по железной дороге до Самарканда, чудесного города, утопавшего в садах, где в Средние века Тамерлан устроил свою столицу.

Два с половиной месяца, проведенные в родной семье, проходили быстро, как один день, и в середине августа мы той же дорогой возвращались в корпус, нагруженные фисташками, кишмишем, урюком и прочим азиатским «дастарханом».

* * *

При открытии 2-го Оренбургского кадетского корпуса в нем было только два класса – приготовительный и первый. Каждый год, по мере перехода кадетов первого класса в следующий, открывался новый, сперва второй, потом третий и в 1893 году – последний, седьмой.

Начиная с шестого класса каникулы наши сокращались вдвое, и в лагере, в 7 верстах от города, куда на лето отправлялись кадеты, не уехавшие к себе домой, нас начали обучать строевой службе с ружьями. Жили мы в деревянных бараках, выстроенных в степи, где не было никакой растительности, кроме выжженной травы, но вблизи, верстах в двух, росла большая роща, и внизу в долине текла бурная, полноводная река Сакмара, куда нас водили почти ежедневно купаться.

По окончании корпуса, вернувшись с коротких каникул 25 августа в Оренбург, мы стали готовиться к отъезду в училища. Большая часть должна была ехать в Петербург, где находилось пять военных училищ. Другие кадеты предпочли московское Александровское училище, где в те годы обучался писатель Куприн.

Повез нас, вместе с выпускными кадетами Неплюевского корпуса, командир роты этого корпуса полковник Воробьев, позже, в чине генерал-лейтенанта, отличившийся в Первую мировую войну на Кавказском фронте в боях против турок.

Военное училище

Не имея ни малейшего пристрастия к математическим наукам, я кончил корпус со средним баллом и поступил в Павловское пехотное училище.

Для кавалерийского училища и для дальнейшей службы в кавалерии нужны были кое-какие личные средства; отец-полковник ими не располагал.

Павловское училище, основанное императором Павлом, находилось на Петербургской стороне и считалось во всей России самым строгим по дисциплине и обучению строевой службе. Зато молодые офицеры, выпущенные из него в полки, сразу чувствовали под собой почву и без всякой подготовки со стороны старших переходили на роль учителей и начальников солдат.

Юнкера инженерного и двух артиллерийских училищ считали себя более привилегированными, ибо поступали туда кадеты с более высокими баллами, и потому на «павлонов» смотрели свысока и называли нас «м…звонами» и «пехота, не пыли».

Не прошло и недели с момента приезда в училище, как на плацу началась муштровка: маршировка гусиным шагом под барабан, отдание чести, ружейные приемы.

В дождь эти занятия проводились часами в ротных коридорах.

В ротах полагалось по два курсовых офицера и ротный командир в чине капитана. В 1-й роте – роте его величества, – куда попадали юнкера большого роста, носившие кличку «жеребцы», ротным командиром в мое время был Герцык по прозвищу Дрюк.

– Я вас, батенька мой, вздрючу, – можно было слышать постоянно, как только Герцык приходил в роту. И действительно, за малейший проступок, за неправильно повешенное полотенце, за шевеление в строю, за плохое отдание чести полагался карцер на сутки и больше.

Помню одного юнкера по фамилии Дубинский, который провел 90 дней под арестом в течение двухлетнего пребывания в училище.

Однако Герцык этот, несмотря на его строгость, пользовался уважением, был справедлив и, будучи сам подвержен культу Бахуса, старался не замечать, что юнкер, вернувшись в 12 часов ночи, пошатывался, рапортуя. За пьянство полагалось обычно переводить в третий разряд, а это было самое суровое наказание.

Многих училищных офицеров, особенно придирчивых, не любили и как только можно всячески изводили.

Особенно это практиковалось при выпуске в офицеры в Красносельском лагере, после того как государь поздравлял старший курс с производством в подпоручики. Нелюбимым офицерам тотчас же устраивали «бенефис», и они прямо с поля спасались бегством на вокзал и в Петербург.

Настоящей грозой училища в мое время был его начальник, генерал-лейтенант Дембовский, он же Дембач.

Его боялись все: юнкера, офицеры и даже старики-музыканты по прозвищу «пески». Неизменно грубый, он не стеснялся в выражениях. Посещая лазарет и обходя юнкеров, получивших венерические болезни, Дембач обращался к юнкеру и рычал: «Сколько раз я всех вас предупреждал…»

Сурова была дисциплина училища, но мы его все же любили. К офицерам, несмотря на их строгость, за редким исключением не питали никакой неприязни. Развлечений для юнкеров в стенах училища почти не устраивалось; спорт в те времена в России был не в моде, и только раз в год юнкерам давался бал с правом приглашать своих знакомых барышень.

По вечерам те, кто не зубрили, развлекались в шинельной комнате, играя в «блошки»; карт не было, и никто даже тайком в них не играл. Любители выпить пробирались в музыкальную комнату, вскладчину покупали водку и хлестали ее или отвратительный сараджевский коньяк[9]; закусывали кильками, вытаскивая их прямо пальцами.

Зимой по вечерам в роты приходил симпатичный, скромный старожил училища, ламповщик, зажигать керосиновые лампы – ни электричества, ни газа Павловское училище в те далекие времена еще не завело. Ламповщика тут же окружали и просили спеть что-нибудь.

– Николай Иванович, спойте, – говорил кто-нибудь из «подпоручиков», юнкер старшего курса. Младшие, «козероги», права вмешательства не имели.

– Господин подпоручик, – жалобно говорил Николай Иванович, – вы же видите, мне некогда. Я еще не был во второй роте.

– Пойте, ё!.. – кричал юнкер Ситников.

И бедного ламповщика тащили, ставили на скамейку, и он, годами привыкший к этому издевательству, по-видимому, не без удовольствия начинал:

Сели девки на лужок, да поймали зайца,

Посадили на песок, вырезали… хи-хи-хи…

После чего его отпускали с миром. Он шел в другие роты и там снова должен был повторять свою несложную программу. Так развлекались будущие, без пяти минут, офицеры.

В отличие от кадетских корпусов в военных училищах практиковалась репетиционная система обучения наукам, и вместо уроков преподаватели, почти все военные, в большинстве офицеры Генерального штаба, читали лекции. Учиться было нетрудно; менее способные помогали себе заранее заготовленными шпаргалками и, стоя у доски, вытаскивали их из рукава мундира.

Вспоминаю глуповатого юнкера Бетковского. Этот юноша на занятиях по артиллерии начертил, неправильно держа шпаргалку, лафет пушки вверх ногами, к общему восторгу юнкеров и ужасу профессора, генерала Потоцкого.

Главными предметами считались тактика, фортификация, военная история, топография, администрация, артиллерия, устав гарнизонной службы, причем уставам обучали вне классов курсовые офицеры. На втором месте стояли механика, химия, русский язык.

Старика-химика, полковника Богданова, производившего опыты с газами, часто приводили в бешенство, когда, отравив воздух каким-нибудь чесночным газом, он торопился уйти, а ему кричали: «Господин полковник, покажите еще какой-нибудь фокус!»

Как бы хорошо юнкер ни учился, однако, если он не был «тверд по фронту»: не имел воинской выправки, плохо отдавал честь, скверно делал ружейные приемы, неважно маршировал – он не мог рассчитывать получить повышение по службе, то есть быть произведенным на старшем курсе в портупей-юнкеры. Серьезные проступки карались переводом в третий разряд, что при выпуске лишало юнкера производства в подпоручики.

Летом 1896 года рота его величества была отправлена в Москву на коронацию его величества государя Николая II для участия в параде и для несения почетных караулов в Грановитой палате. В течение месяца мы жили в Александровском военном училище. И там на плацу нас начали ежедневно муштровать – «набивали ногу», добивались равнения и дружного ответа на приветствие царя. Для александровских юнкеров, глазевших из всех окон, наши репетиции были настоящим представлением в цирке: такая м… не была в традициях Александровского училища.

По окончании коронации перед отъездом из Москвы начальник училища решил повезти юнкеров в сопровождении офицеров роты и преподавателя военной истории капитана Генерального штаба Евгения Новицкого на Бородинское поле сражения.

Жара в те дни стояла тропическая. Выехав рано утром из Москвы, мы к полудню со станции Бородино входили строем в женский Тучков монастырь, расположенный возле развалин редута имени генерала Тучкова, героя Отечественной войны.

Встретила нас сама мать игуменья. Дембач, затем ротный командир Герцык, а за ним курсовой офицер Ципович подошли под благословение. Всех пригласили к трапезе в большую монастырскую столовую; прислуживали монашки, и юнкера оживились.

Но едва закончили завтрак и пропели молитву, как нас повели осматривать позиции знаменитого боя. Вначале все было интересно. Новицкий увлекательно рисовал картину сражения на различных участках Бородина, но по мере того, как жара становилась все невыносимее, интерес к лекции падал, юнкера стали постепенно отставать, и, когда рота дотащилась к вечеру до Шевардинского редута, любителей истории осталось меньше половины.

Дембач велел выстроить юнкеров и, увидев, что их ряды сильно поредели, пришел в негодование.

Отставшие юнкера между тем отлично проводили время в тени деревьев монастыря, окна келий которого, где жили монашки, выходили в сторону рва знаменитого редута. Молодые монахини, впервые увидевшие «жеребцов» царской роты, увлеклись и, хотя были ограждены железными решетками окон, повели самый отчаянный флирт. Началось с разговоров, продолжилось бросанием цветов, кончилось воздушными поцелуями.

Но появился грозный Дембач с уцелевшими на поле сражения бойцами, и тут началась буря. Всех отставших выстроили отдельно, и начальник училища обратился к ним с речью:

– Я не нахожу слов, такие-сякие, чтобы заклеймить ваш поступок. Здесь, где каждый шаг земли на пол-аршина напоен кровью русского солдата, вы ушли с поля битвы, чтобы возиться с бабами! До конца лагерного сбора вы все будете оставлены без отпуска, и ни один из юнкеров старшего курса не увидит портупей-юнкерских нашивок.

Через несколько дней рота его величества вернулась в Красносельский лагерь, и наказание любителям клубнички вошло в силу. Но подходило время производства в офицеры, и наказание не показалось тяжелым.

Туркестан. Артиллерийская бригада

Кажется, никогда в жизни так радостно не билось сердце, как в тот день, 12 августа 1896 года, когда, вернувшись в строю из Красного Села на Спасскую улицу, в свое училище, я облачился в форму подпоручика 8-й артиллерийской бригады. Отец и мать в это время были в Петербурге, приехав из Ташкента на мое производство и собираясь затем посетить Нижегородскую выставку[10].

Кончив хорошо училище, я воспользовался правом взять артиллерийскую вакансию и, пробыв около месяца в Пултуске – жалком польском городишке, где стояла бригада, вскоре был переведен в Ташкент для совместной службы с отцом.

Для нас, уроженцев Туркестана, казалось, что на всем земном шаре не существовало подобного рая. Так мы любили свой край, его заброшенность за 2000 верст от первого большого европейского города Оренбурга, его климат, несложные развлечения, балы в военном собрании, где танцевали, а потом ужинали в саду, среди аромата цветов и белых акаций.

Четырехлетняя служба в Туркестанской артиллерийской бригаде не тяготила. Солдатам, несмотря на их пятилетнюю службу, жилось также хорошо. Кормили их на убой, в каждой батарее были летом свои огороды; зимой на праздники устраивались солдатские спектакли.

В те далекие времена, служа на окраинах, многие офицеры, к сожалению, спивались. В Ташкенте, где все же было большое общество и часто наезжали гастролирующие труппы то театра, то цирка, таких пьяниц встречалось немного. Моя батарея была в этом отношении, увы, менее благополучна.

Командир Илья Михайлович Окунев – Ила, как его называли, – громадного роста, весом в 120–130 кило, добряк, не способный убить и мухи, службу нес исправно, но только до двенадцати дня. В полдень кашевары приносили «пробу» в канцелярию, где мы четверо – он, заведующий канцелярией капитан Кислицкий, всегда в грязном, залитом на груди салом сюртуке, старший офицер, капитан Старов, и я основательно наедались щами с мясом и жирной рисовой кашей. После чего Ила Окунев, стесняясь, подходил к Кислицкому и негромко говорил:

– Михаил Павлович, дайте мне пять рублей.

Кислицкий, милый и очень добрый человек, поднимал на него удивленный взор:

– Илья Михайлович, но ведь я же вчера дал вам пять рублей.

Но все же открывал кошелек, и золотая монета моментально исчезала в широченной ладони командира.

Сразу повеселев, Илья Михайлович выходил на крыльцо и радостным голосом кричал на весь плац:

– Полищук, запрягай!

Командирская коляска давно дожидалась, запряженная, у конюшни, и Полищук лихо подкатывал к канцелярии.

Ила садился и, уезжая, предупреждал:

– В четыре часа я приеду на учения у орудий.

В это время его приятели и собутыльники уже пили водку и пиво в офицерском собрании, куда к часу дня приезжал наш командир и откуда его увозил Полищук прямо домой в 12 ночи. Кучер понимал, что командир в батарею не поедет, поэтому распрягал лошадей, водил на водопой, там же их кормил из торбы овсом, а как и чем питался сам, никто не знал.

Обучение батареи вели мы двое: я по конской части, капитан Старов по чисто артиллерийской.

Знаток своего дела, прекрасный офицер, отлично стрелявший на военном полигоне, Старов был настоящий запойный пьяница. Таким же пьяницей был в батарее и старший сверхсрочный писарь Кривоусов, непревзойденный знаток канцелярии и всех инструкций, касавшихся батарейного хозяйства, очень сложного.

Во всей бригаде никто не знал так делопроизводства, как этот пьяница-писарь. Оба они, и Старов, и Кривоусов, напивались примерно раз в два или три месяца, но тянулся этот запой с неделю, не меньше.

У каждого из них он происходил по-разному. Старов продолжал ходить, осоловевший, на службу, придираясь к каждому слову, лез на скандал, хлестал по лицу не понравившегося ему почему-либо солдата; за столом ничего не ел, только пил…

Кончил бедный Старов плохо. В 1899 году по окончании маневров, в присутствии помощника командующего войсками генерала Мациевского, был устроен завтрак для старших офицеров. По установленному обычаю, к концу завтрака начали произносить речи.

Окунев, носивший значок Военно-юридической академии, считал себя непревзойденным оратором и, хотя говорил много и нудно, никогда себе в этом удовольствии не отказывал. В конце стола, по чину, сидел и наш Старов с не прошедшим еще к концу маневров запоем.

Ила Окунев встал и, погладив себя по животу, запел:

– Ваше превосходительство, вот мы все здесь сидим, гуторим…

Вдруг на конце стола, выпучив оловянные глаза на своего командира, Старов отчетливо произносит два слова, заставившие оратора остановиться, а всех присутствующих затаить дыхание:

– К черту!

Опомнившись, все зашевелились, зашикали. Мациевский покраснел. Тогда Окунев еще громче начал свою речь:

– Ваше превосходительство, вот мы все здесь сидим, гуторим…

И тотчас же с другого конца последовало:

– К черту!

Начался скандал, Старова немедленно вывели, отправили домой, а затем велели подать в отставку[11].

У писаря Кривоусова – он был женат – запой проходил совершенно по-иному. Он запирался дома (в Туркестан солдатам разрешалось привозить своих жен), тянул четверть за четвертью водку, никуда не выходил и только пел печальные песни церковного напева. Иногда ходил вокруг жены, как вокруг покойника, «кадил» пустой четвертью и пел «Со святыми упокой».

Пытались его вылечить. Однажды в казарме его заперли в отдельной комнате. Он высадил раму и чуть не сломал ноги, выпрыгнув с высоты трех метров. И все же его терпели, настолько в нормальном состоянии это был незаменимый человек.

* * *

Жизнь моя, молодого офицера Туркестанской артиллерийской бригады, протекала весело и беззаботно, служба была легка и приятна, начальство не притесняло. Отец занимал в то время, в чине полковника, должность правителя дел Туркестанского артиллерийского управления и считался вторым лицом после начальника артиллерии округа.

Единственный сын, я жил в своей семье, не знал никаких расходов, большую часть 55-рублевого жалованья тратил на экипировку, чтобы не отставать от щеголей-адъютантов туркестанского генерал-губернатора.

Но, встречая в собрании офицеров Генерального штаба, молодых, с обеспеченной военной карьерой, я с завистью смотрел на них, на их серебряные аксельбанты, академический значок и уже на втором году службы решил готовиться в академию.

Достав академическую программу, я пришел в смущение, увидев, что математике – науке, которую я презирал и в корпусе, и в военном училище, – там отведено весьма почтенное место. Поэтому, отложив алгебру и геометрию на конец подготовки, я начал с языков.

Приятелем и довольно частым собутыльником моего отца, когда тот после занятий у себя в управлении отправлялся в клуб – военное собрание – завтракать и играть на бильярде, с давних лет состоял француз Стифель.

Рафаил Рафаилович Стифель был известен во всем городе, как говорится, каждой собаке. Появившись в крае в 1880-х годах, вскоре после завоевания Ташкента Черняевым, Стифель в качестве коммивояжера исколесил на почтовых весь Туркестан. Говорят, что он продавал подтяжки, духи, предметы дамского туалета и в конце концов окончательно застрял в Ташкенте, где обрусел и крестился по православному обряду.

Невысокого роста, смуглый, всегда веселый, жизнерадостный, очень вежливый, интересный собеседник, он знал решительно все, что творилось в городе. Ни одна новость, ни одно событие и сплетня не могли укрыться от француза Стифеля.

Этот «Бобчинский», принятый в лучших домах ташкентского общества, целый день бегал от одних знакомых к другим, его с удовольствием кормили обедом, вечером ужином и оставляли играть в винт. Он жил уроками, брал один рубль в час, но сидел за эти деньги два-три часа, если ученик ему нравился. К деньгам Стифель был довольно равнодушен, тратил их в основном на свои костюмы и галстуки – это была его слабость. Никто не видел, чтобы он ухаживал за дамами или числился чьим-то поклонником, зато все знали, что он, подобно Генриху IV, неравнодушен к простым бабам и прачкам. Иногда он по секрету рассказывал, какое чудесное белье носит красавица, бывшая некогда фавориткой великого князя Николая Константиновича, – он видел это белье у своей прачки, развешанным на веревке.

Летом он щеголял в чесучовом костюме, всегда в новом галстуке и с цветком в петлице.

Стифель очень любил моего отца, человека большой эрудиции, незаменимого собеседника, и с удовольствием повторял всюду его bons mots[12].

Как-то, позавтракав вдвоем с отцом в офицерском собрании, выпив водки и пива, Стифель разошелся и решил поставить «флакон» шампанского. Отец не остался в долгу, велел подать вторую бутылку и очень серьезно произнес:

– Я думаю, Рафаил, что нам грешно обижать старика Редерера[13].

После чего последовали еще две бутылки.

Целая плеяда офицеров-туркестанцев, окончивших различные академии, была обязана этому французу, обучившему их своему родному языку.

С осени 1897 года Рафаил Рафаилович принялся за меня. Я оказался довольно хорошим учеником и через полгода уже мог немного объясняться, а через год свободно говорить по-французски. Учитель был страшно горд моими успехами и постоянно говорил, что я и Корнилов – его самые способные ученики. Будущий Верховный главнокомандующий Лавр Георгиевич Корнилов, офицер той же Туркестанской бригады, за три года перед этим уехал в академию, а в 1898 году, окончив ее с медалью, вернулся в Туркестан в штаб округа.

Как я говорил, Стифель не считался со временем, особенно если уроки начинались перед обедом или в ожидании обеда; у нас в то время в Туркестане обедали в час или в два дня и завтраков не было. Обучение проходило легко, и чем лучше я усваивал французский, тем веселее проходили уроки.

Рафаил без ума любил Францию, особенно Париж, где в его время увлекались оперетками Оффенбаха.

Он приходил в раж от воспоминаний, и почти не было урока, чтобы он не пел и не пританцовывал. Исполняя арии из опереток, толстый Стифель, вспотевший от волнения, поднимался на цыпочки и, приставив ладони трубочкой ко рту, надрывался… И закатывался смехом, вспоминая парижский театр Варьете.

Продолжая брать уроки французского языка, я постепенно принялся за всю программу, причем обнаружил, что математика если мне в юности и не давалась, то только потому, что я не усвоил основных начальных правил.

* * *

До поступления в академию полагалось при штабах каждого военного округа, то есть Петербургского, Московского и т. д., до самого отдаленного – а их в прежней России было тринадцать, – держать предварительный экзамен.

Весной 1900 года в Ташкент съехались со всего Туркестанского края двенадцать молодых офицеров всех родов оружия. Испытания проводили офицеры Генерального штаба, в большинстве молодежь, не забывшая наук, и проводили довольно строго. Из двенадцати кандидатов оказалось всего четыре, получившие право ехать в Петербург, и я в том числе.

Сделав одну из больших глупостей моей жизни, я в день отъезда в академию, 1 июля 1900 года, женился. И хотя это был брак по любви, я в 23 года далеко еще не отвык от беззаботной холостой жизни. Особенно это проявилось в первый год нашего пребывания в Петербурге, где мой богатый и холостой дядюшка Николай, кутила и весельчак, стал меня возить по дорогим ресторанам, кафешантанам и увеселительным заведениям.

Академия

Николаевская академия Генерального штаба, давшая России немало талантливых офицеров, находилась в 1900 году еще в старом здании на набережной Невы, возле Николаевского моста. Новое, на Песках, в тот год заканчивали строить.

Нас, будущих «моментов», со всех концов необъятной матушки России, приехало 360 человек, а в стены храма военной науки вошло только 160. Прочие, неудачники, получили обратные прогоны и отправились, огорченные, в свои части.

Экзамены были не труднее, чем при округе, но требовалась удача, самоуверенность при ответе и знание уловок каждого профессора.

По французскому языку экзаменовали двое. Один из них по фамилии Дюлу, блестящий молодой человек, одетый с иголочки, состоял профессором в Пажеском корпусе, Александровском лицее и, кажется, в Екатерининском институте благородных девиц, где пользовался большим успехом. Оперетки с пением моего друга Рафаила и знание арго очень помогли; Дюлу сделал мне несколько комплиментов и поставил полный балл. Свою педагогическую карьеру красавец-француз окончил трагически, на сибирской каторге, два или три года спустя. У него оказалось пристрастие к слишком молодым девицам, и это его погубило.

Особенно строгие экзамены были по русскому языку, где требовалось основательное знание правописания, и затем по математике, где два старичка-профессора Цингер и Шарнгорст резали без сожаления.

Сделавшись слушателями Академии Генерального штаба, мы скоро познакомились друг с другом и, разделенные на группы для тактических задач – а это был главный предмет нашего обучения, – приступили к слушанию лекций.

Вскоре обнаружилось, что большинство профессоров читают лекции наизусть по написанным ими учебникам. Поэтому многие из нас не считали интересным посещение лекций и, хотя это было обязательно, проводили время дома, а товарищи за них расписывались в особой книге. Изредка курсовой офицер проводил проверку, и тех, кто не оказывался налицо, отправляли на гауптвахту. Сутки пришлось отсидеть там и мне.

Практические занятия по тактике являлись делом серьезным, и не приходить на них не рекомендовалось.

Курс младшего класса состоял, главным образом, из истории военного искусства, тактики, геодезии, русского языка, администрации, статистики и артиллерии.

Главными предметами считались тактика и история военного искусства. Нужно было проштудировать около десяти объемистых томов этой науки. Курс античной истории читал полковник Баскаков, военную историю Средних веков – генерал Гейсман по прозвищу Гершка.

Появление на кафедре полковника Баскакова производило настоящую сенсацию. По происхождению донской казак, старовер, очень богатый по браку с дочерью известного в России предпринимателя, мукомола Парамонова, Баскаков, одетый с иголочки, в черном сюртуке, всегда новых аксельбантах, с громадным серебряным темляком на шашке, безукоризненных белых перчатках, смуглый, с бородкой клином, медленно входил, поднимался на кафедру и сразу, не кланяясь, начинал лекцию. Речь его тянулась плавно, без единой запинки, без заглядывания в конспект; он ходил из угла в угол и в течение часа не останавливаясь говорил.

Великие полководцы древности: Александр Македонский, Ганнибал, Юлий Цезарь – в его изображении являлись действительно непревзойденными мастерами военного искусства. До сих пор помню, как он, описывая разгром персидского царя Дария Александром Македонским, важно изрекал:

– В это время Александр Македонский обрушился на его правый фланг.

Если впоследствии экзаменующемуся офицеру выпадал билет про походы этого полководца, то Баскаков, прерывая отвечающего, неизменно задавал вопрос:

– А чем важен был успех Александра Македонского в сражении при Арабеллах и Гавгамеллах?

– Он важен для характеристики эпохи, господин полковник.

Всякий другой ответ влек за собой неудовлетворительный балл, как бы хорошо ни отвечал на билет бедный офицер.

Из старшего курса в младший передавались специально составленные конспекты, где у каждого профессора были его любимые «рыбьи слова»; вопросы и ответы, которые нужно было вызубривать не менее, чем сами войны[14].

У другого профессора, генерала Золотарева, в программе старшего курса следовало, например, на вопрос: «Что такое Минск?» – отвечать четырьмя словами, не больше: «Тыловой узел Северо-Западного театра», и успех был обеспечен, хотя перед этим экзаменующийся ковылял…

На старшем курсе войны Наполеона, кроме похода на Россию в 1812 году, излагал угрюмый, но очень благожелательный профессор Колюбакин, впоследствии вывезенный при большевиках с некоторыми профессорами в Сибирь в товарном вагоне. Говорили, что вагон этот остался забытым на какой-то станции, и все профессора, в том числе и старик Колюбакин, замерзли[15].

Для Колюбакина Наполеон являлся величайшим полководцем всех времен и народов. А его операцию под Бауценом он почитал шедевром военного искусства. Если офицер знал твердо про Бауцен, то он, безусловно, мог рассчитывать на высший балл.

Когда при переходе на дополнительный курс я вытащил билет «Действия немецкой конницы под Марс-Латуром в 1870 году», то почувствовал свою гибель.

Франко-прусскую войну 1870 года читал полковник Данилов, называвшийся Данилов-Рыжий, в отличие от Данилова-Черного, впоследствии, во время Великой войны[16], состоявшего в Ставке при великом князя Николае Николаевиче на должности генерал-квартирмейстера.

Данилов-Рыжий получил незадолго до экзаменов какое-то назначение, и за него экзаменовать должен был Колюбакин. Не зная деталей этого великолепного сражения под Марс-Латуром, но, вспомнив басню про ворону и лисицу, я сразу с апломбом ни к селу ни к городу начал: «А вот под Бауценом Наполеон…» Колюбакин сперва удивился, но потом удовольствие разлилось по его лицу, он долго меня не прерывал и под конец отпустил, поставив 11 баллов.

Блестяще читал историю конницы профессор, генерал Орлов, только что вернувшийся из Китая, где он сражался во время Боксерского восстания.

– Конница есть орудие богов, – так начинал свою лекцию Орлов, и речь его, полная образов, текла плавно, как ручей, вызывая всеобщее одобрение.

Бедному Орлову не очень повезло в Китае. Ренненкампф, его подчиненный, не выполняя приказаний, самостоятельно двинулся со своей казачьей бригадой и с налету взял Цицикар, Гирин, а затем и Харбин. Операция кончилась раньше, чем Орлов подошел со своей пехотой.

Два Георгиевских креста Ренненкампфу подтвердили правило, что победителей не судят. Орлов остался ни при чем.

Неудачи преследовали Орлова и в Японскую войну. В сражении под Ляояном он не проявил больших талантов, был отстранен Куропаткиным от командования дивизией и вернулся в Россию с приклеенной кличкой Орлов-Ляоянский.

Политическую историю России читал известный профессор Сергей Федорович Платонов, и читал так, что его лекции сбегались слушать все, кто был в этот час свободен в стенах академии.

Как известно, большевики не постеснялись расправиться со всемирно известным ученым, судили и затем выслали из Петрограда в Самару[17], где он и окончил свое бренное существование.

Пробным камнем способностей каждого офицера и пригодности его к будущей службе в Генеральном штабе являлись практические занятия по тактике. Велись они группами по 6–9 человек, под руководством профессоров академии, курсовых офицеров или, за их недостатком, генштабистов столичного гарнизона.

Самым неприятным считалось попасть к Баскакову, человеку очень пристрастному. Он не выносил самостоятельных и самоуверенных офицеров и даже очень способных не стеснялся без сожаления резать.

При переходе на дополнительный курс самым важным испытанием являлись практические занятия в поле в районе Царского Села, Красносельского лагеря, Усть-Ижоры и так далее. Нам присылали лошадей из полков кавалерии с вестовыми; руководители давали тактические задания для решения на местности, и каждые 2–3 дня группа выезжала в поле, во всякую погоду, часто под проливным дождем.

На дополнительный курс перешли всего 70 человек из 160, поступивших в академию. Мы получили «птицу» – серебряный значок для ношения на груди – и гордо ходили по Питеру, считая себя без пяти минут офицерами Генерального штаба.

Три года в академии прошли незаметно. Я лично не очень утруждал себя зубрежкой, и только практические занятия отнимали сравнительно много времени, да подготовка к экзаменам, продолжавшаяся около полутора месяцев.

Дополнительный курс был самым интересным. Никаких лекций не читали, все ограничивалось разработкой на дому трех тем, причем на каждую из первых двух полагалось по два месяца, а на третью – три. Первая была исторического характера, вторая общевоенного, третья называлась стратегической и состояла из трех отделов: административного, статистического и чисто стратегического.

Попав к Баскакову на вторую тему и получив всего 8,5 балла, я впал в уныние и думал, что карьера моя окончена. Но на последней теме счастье мне улыбнулось. На мой доклад по стратегической теме пришел сам начальник академии генерал Глазов. Я получил полные 12 баллов и удостоился нескольких лестных слов:

– Поручик Дрейер, я смею думать, что из вас выйдет хороший офицер Генерального штаба.

Счастью моему не было границ, хотя из-за Баскакова я кончил академию далеко не первым.

* * *

Одним из приятнейших периодов моей жизни, безусловно, были три года, проведенные в Петербурге, где, не очень затрудняя себя в Академии Генерального штаба, я познал все прелести веселой столичной жизни.

Мой дядя не был «честных правил», из ресторанов не выходил, был известен всему кутящему Петербургу и частенько возил меня с собой. Едва мы появлялись на пороге «Медведя» или «Аквариума»[18], как лицо швейцара расплывалось в широкую улыбку, и он, низко кланяясь, радостно вскрикивал: «Мое почтение, Николай Иванович!», зная, что при выходе из заведения Николай Иванович сунет ему в руку не двугривенный, а серебряный рубль. Татары-лакеи, завидев завсегдатая, кидались со всех ног, усаживая за лучший столик.

Завтрак, обед или ужин проходили весело, пока мой почтенный родственник не доходил до третьей бутылки «Клико». Тогда он ни на кого уже больше не обращал внимания и начинал беседу с татарином-лакеем на его родном языке. Уроженец и помещик Уфимской губернии, он отлично говорил по-татарски, и татары – а они-то и служили во всех лучших ресторанах Петербурга лакеями – питали самую горячую симпатию к земляку.

Когда обстановка позволяла, и особенно – в отдельных кабинетах Крестовского сада или «Аквариума», мой Николай Иванович, наговорившись с лакеями, затягивал свои уфимские песни. Пел он их соло, иногда хором с приятелями, за которых, кстати сказать, неизменно платил. Вокальная программа всегда начиналась заунывной песнью:

Наколола ноженьку на былинку…

Болит моя ноженька, да недолго,

Недолго, немало, три годочка

Уехал мой миленький в городочек.

В чистом поле яблонька не у места,

А я у мамашеньки не невеста…

Окончание мною Академии Генерального штаба по первому разряду было ознаменовано грандиозным кутежом в «Аквариуме», куда мой дядюшка просил позвать десяток моих ближайших товарищей по выпуску. Само собой разумеется, что по счету платил он. В отдельном кабинете шампанское лилось рекой, приглашенные певички-француженки канканировали; хоры, русский и цыганский, сменяли друг друга, метрдотель Заплаткин, которого Николай Иванович за глаза называл «светлая личность», разрывался на части, стараясь как можно лучше нам услужить.

В числе приглашенных находился мой коллега по выпуску Иван Павлович Романовский, впоследствии начальник штаба Деникина в Гражданской войне, убитый в 1920 году в Константинополе в русском посольстве неизвестным офицером[19].

Причисление к Генеральному штабу

Вот и закончилось почти трехлетнее обучение военным наукам, и началась служба причисленного к Генеральному штабу молодого офицера.

Все мы при окончании получили следующий чин и по существующему закону направились сперва на лагерные сборы в округа по своему выбору, дабы с осени начать прохождение стажа командования ротой. Офицеры кавалерии и конной артиллерии прикомандировывались к кавалерийским полкам, где им давали эскадрон.

Получив образование в пехотном училище, прослужив четыре года в артиллерии, я захотел пройти сборы в рядах регулярной конницы.

Блестящие юнкера Николаевского училища – «моншеры», затем элегантные кавалерийские офицеры, адъютанты туркестанского генерал-губернатора, – были всегда предметом моей зависти. Теперь, явившись в штаб Виленского округа и пробыв две недели в лагерях в литовских болотах, я просил о назначении меня в отдельную кавалерийскую бригаду в Борисов.

Разрешение было дано, и в конце июня 1903 года я явился к командующему бригадой генерал-майору Ренненкампфу.

* * *

На всякого, кто видел Ренненкампфа в первый раз, он производил потрясающее впечатление. Выше среднего роста, атлетического сложения, с большими серыми глазами, звучным голосом, покрывавшим на учениях звуки труб и конский топот, с двумя Георгиевскими крестами, только что полученными за китайский поход, Павел Карлович Ренненкампф являл собой совершенно законченный тип прирожденного военного.

Отлично образованный, числившийся по Генеральному штабу, порой остроумный, необыкновенно жизнерадостный и почти всегда веселый, он поражал своей простотой в отношениях с подчиненными, особенно с молодыми офицерами.

За всю свою долгую службу я не знал ни одного человека, который бы так любил военное дело. Чрезвычайно требовательный по службе, и это особенно чувствовалось старшими начальниками, Ренненкампф являлся непревзойденным учителем для солдат и офицеров.

Но, как и у всякого, у него, конечно, были свои недостатки.

Например, он не отличался справедливостью и беспристрастностью и выискивал всякие способы, чтобы извести подчиненного, который ему почему-либо не нравился. Любимчиков, часто малоспособных, он, наоборот, выдвигал.

Из двух командиров полков один, полковник Мезенцев, командир Иркутского полка, милейший старик, пользовался полнейшей симпатией начальника, хотя службой себя не утруждал.

Второй, Трамбицкий, Тромбон, как его за глаза называли, молодой, прошедший два курса академии, отлично ведший свой Архангелогородский драгунский полк, был самый несчастный человек. Ренненкампф систематически отравлял ему существование. Дня не проходило, чтобы в приказе по бригаде не было какого-либо язвительного замечания по адресу Тромбона. В конце концов бедный Трамбицкий не выдержал и ушел, получив другой полк.

Ренненкампф в Борисове ежедневно выезжал на учения полков и как вихрь носился по громадному плацу, отдавая приказания, делая замечания и, наконец, давая приказ к «немым учениям» – маневрированию по сигналу трубача.

С учений, в сопровождении дочери, которая ждала отца на опушке леса вблизи плаца, Ренненкампф карьером мчался домой, рубя по дороге шашкой молодые сосны. «Рубка», а на ней оказались помешаны все, была излюбленным занятием Ренненкампфа после учений.

По вечерам, примерно раз в неделю, в полковых собраниях играла музыка, молодежь танцевала. Ренненкампф, приведя свою жену, а это была третья, засаживался за карты.

История его женитьбы, за год перед этим, долго была притчей во языцех. Молодая, довольно красивая женщина, всегда молчаливая, она, несмотря на свое высокое положение – жены старшего начальника, – чувствовала себя какой-то потерянной среди общего веселья. Вначале поражало всех, что «молодой» муж не обращал на нее ни малейшего внимания и редко с ней разговаривал. На одном из таких вечеров, во время танцев, она вдруг почувствовала себя дурно. Все заволновались, кинулись к Ренненкампфу, игравшему в карты.

Не вставая из-за стола, не оборачиваясь, он только бросил своему адъютанту по хозяйственной части, любимцу Сергееву:

– Михаил Иванович, отведите ее домой.

Дома она почти всегда и оставалась, посещая изредка лишь семью богатого помещика Колодеева.

Второму адъютанту Зарецкому, который часто бывал с докладами у Ренненкампфа и приглашался к столу, она рассказывала, что от скуки открыла раз ящик письменного стола генерала и увидела там в удивительном порядке пакетики писем, завязанных разноцветными ленточками. Это была переписка со знакомыми дамами. Открытие это произвело очень тяжелое впечатление на бедную, оставленную дома Евгению Дмитриевну.

Помню, говорил Зарецкий, что как-то за ужином Евгения Дмитриевна спросила генерала – он был нумизмат, – что означает надпись на одной из монет: «Не нам, не нам».

Генерал ответил тоном раздражения: «Не нам, не нам, а денщикам», очевидно желая отметить, что жена была плохой хозяйкой, с его точки зрения. Чувствовалось, что с каждым днем нарастало неудовольствие, и Ренненкампф редко оставался дома, покидал жену, отправляясь в соседний дом к полковнику Синицыну, где с его женой, крупной, полной дамой, играл в винт. Года через полтора во время Русско-японской войны последовал развод, и он женился в четвертый раз, в Сибири.

* * *

По окончании полковых и бригадных учений начались малые маневры для подготовки к большим, в районе Минска. Для меня лично все это было чрезвычайно интересно и ново. Полки оставались в поле почти целый день, а к вечеру наш небольшой штаб – три офицера и сам Ренненкампф – занимали в ближайшей деревне «халупы», где и располагались на ночлег.

Для дневки обычно выбиралось местечко или уездный городок, где отдых проходил довольно интересно. Хорошо пообедав, выпив по две-три рюмки водки и съев каждый полсотни раков, а Ренненкампф мог съесть и полторы, мы выходили на прогулку.

Появление кавалерии в еврейском местечке или городке производило необычайную сенсацию. Молодые барышни облекались в свои праздничные платья и к вечеру выходили гулять по кругу в местном сквере или городском саду.

Мы тоже прихорашивались, и Ренненкампф, колонновожатый, весело произносил: «Идем смотреть выводку кобылиц!»

Девицы сперва конфузились, потом делались более смелыми и на громкие комплименты генерала хихикали и дарили его своей улыбкой. Расставив ноги, выпятив богатырскую грудь, на которой гордо красовались два белых креста, Ренненкампф, не стесняясь, делал комплименты.

– Посмотрите, какая красавица, а какие буфера!

О менее красивых девушках говорилось негромко, между собой, чтобы не оскорбить их слуха:

– Циферблат у этой брюнетки неплох, но ноги с козинцом.

* * *

В конце августа начались большие маневры, продолжавшиеся около недели, где Ренненкампф, командуя своей бригадой конницы, проявил все качества превосходного кавалерийского начальника, что и было отмечено главным руководителем генералом фон дер Лауницем во время разбора.

Я с сожалением покидал Борисов и офицеров кавалерии, среди которых нашел новых друзей, и особенно в лице П.К. Ренненкампфа. Мы очень подошли друг другу, несмотря на разницу лет и чинов. Провожая меня, он несколько раз повторил, что в дальнейшем будет всегда рад служить со мной. Судьбе было угодно, чтобы я встретился с ним через три года в Вильно, когда он принял 3-й армейский корпус, вернувшись с Японской войны.

С особенно теплым чувством вспоминаю одного из приятелей, иркутского гусара, адъютанта штаба Ренненкампфа поручика Николая Васильевича Зарецкого. Будучи человеком умным и образованным, он легко справлялся со своими обязанностями.

Глядя на Зарецкого, трудно было представить по его внешности и довольно небрежной экипировке, что это гусар, каковым гусар должен быть: рубака, кутила, лошадник, бретер, любитель женщин.

В его мешковатой фигуре чувствовался скорее чиновник Губернского правления, а не бесшабашный кавалерист. Импонировал Зарецкий не своим мало воинственным видом, а природным добродушием, скромностью, спокойствием, вкрадчивым голом и самоуверенностью в суждениях, особенно если это касалось искусства.

Талантливый художник новейшей в то время школы импрессионистов, что он доказал позже, будучи в эмиграции в Чехословакии, где он стоял во главе русских художников. Молодой Зарецкий пользовался в Борисове всеобщим уважением как хороший товарищ и превосходный рассказчик.

В последний раз в России мы встретились в ним в Крыму, в Ялте, куда устремились многие, бежавшие от большевиков…

Случайно пришлось узнать, что Зарецкий перебрался из «гостеприимной» Чехословакии во Францию и бывал довольно частым гостем у известного писателя В.П. Крымова на его вилле под Парижем[20].

Возвращение в Туркестан

В конце сентября 1903 года, после трехлетнего отсутствия, я вернулся в свой родной Ташкент и не узнал его. К тому времени он был уже связан железной дорогой с Оренбургом. Физиономия города сильно изменилась, появились новые люди, масса инженеров путей сообщения, богатые армяне, открыт был трамвай с лошадиной тягой, построенный бельгийским обществом группы барона Ампена, проложены новые улицы.

Инженеры-путейцы, набившие карманы на постройке дороги, сорили деньгами и задавали тон, затмив адъютантов генерал-губернатора.

Приехав в Ташкент, я принял роту в 4-м Туркестанском стрелковом батальоне. В то время батальоны еще не были развернуты в полки, и каждые четыре батальона составляли стрелковую бригаду.

Туркестанские войска, по старой традиции, были отлично выучены, что и доказали во время Великой войны; поэтому командовать ротой было одно удовольствие.

Во главе батальона стоял полковник Карабчевский, брат знаменитого адвоката Карабчевского; он знал меня еще шестилетним ребенком, когда служил с моим отцом.

Карабчевский являлся в батальон не часто; он недавно женился на молодой девушке, довольно красивой, был ревнив, как Отелло, и боялся оставлять ее одну дома. Несмотря на это, она все же ухитрилась от него сбежать, и он уехал из Ташкента.

Новый командир Шумаков, отличный служака, сидел постоянно в батальоне, ротных не стеснял, и мы ездили на службу аккуратно утром, а после обеда предоставляли заниматься с людьми младшим офицерам и сверхсрочным унтерам.

Центр тяжести всего обучения состоял в стрельбе; поэтому лагерная служба летом велась гораздо строже, чем зимой. Целая рота на смотрах обязана была давать результат «сверхотлично». Ежегодная аттестация ротного командира зависела главным образом от того, как его рота стреляла.

Первый, кого встретил из старых знакомых, был мой француз Рафаил; он чуть не заплакал от радости, обнаружив во мне новые познания во французском языке – результат моего приватного образования в приватных кабинетах петербургского «Аквариума».

Стифель тотчас же сообщил, что он меня познакомит с недавно приехавшими в Ташкент бельгийцами, его друзьями.

Первый был директором трамвайного общества, второй – его помощником и бухгалтером. Сам Стифель устроился тоже туда на службу за 100 рублей в месяц переводчиком.

Знакомство состоялось чуть ли не на третий день моего пребывания в Ташкенте, в стенах все того же военного собрания, где бельгийцы репетировали пьеску для предстоящего вскоре спектакля.

Бельгийцы оказались очень веселыми и симпатичными людьми и по окончании репетиции пригласили меня в столовую собрания ужинать.

Все они умели отлично пить, и когда за столом появилось шампанское, то принялись и за пение. Я вспомнил петербургские кафешантаны с француженками и старался не отставать, причем мой репертуар оказался свежее. К часу ночи никого, кроме нас, в столовой не было, и мы, уже не стесняясь, перебрали все модные шансонетки.

Конец 1904–1905 год

Россия продолжала вести неудачную войну на Востоке[21]. Потеряв Ляоян, потом Мукден, Куропаткин доносил в Петербург: «Наши отступают с песнями».

С весны 1905 года в Ташкент стали проникать слухи, что в тылу армии неблагополучно – начались брожения среди запасных. В октябре вспыхнула революция, и в ташкентском гарнизоне взбунтовался резервный батальон.

Начальство растерялось, но благодаря твердости младшего командного состава все обошлось благополучно.

Командующим войсками и генерал-губернатором в то время был недавно назначенный генерал Тевяшев, по прежней должности главный интендант, мягкий, незначительный человек, неизвестно почему попавший на столь высокий пост.

Но еще более неудачным в это смутное для России время оказался его помощник, начальник штаба округа, генерал Евреинов. Эта штабная крыса, Евреинов, недавний генерал-квартирмейстер при предыдущем начальнике штаба Сахарове, уехавшем на войну, всецело погрязший в бумагах, не имеющий серьезного строевого стажа, был для своих подчиненных притчей во языцех. Маленький, обезьяньего вида, с короткой талией и длинными ногами, злющий, ко всем постоянно придирающийся, доводивший подчиненных, даже почтенных полковников, почти до слез, этот Евреинов не умел самостоятельно составить ни одного доклада и лично исправить ни одной бумаги.

– Нет, это надо изложить иначе и поставить как следует запятые, – неизменно повторял он, когда ему в первый раз приносили на подпись важный доклад.

После третьего исправления, а сам он не брал в руки пера, чтобы написать, как нужно, бумага проходила.

Когда однажды полковник Зеленецкий, начальник строевого отделения, принес ему рапорт командующему войсками, после четвертого исправления Евреинов, найдя редакцию неудачной, грубо произнес: «С… и сам себе не верит!»

Зеленецкий повернулся, хлопнул дверью и, придя в отделение, заявил: «Я этой сволочи набью морду!»

Подчиненных с характером Евреинов все же боялся и даже проникался к ним уважением. В церкви на молебне по случаю тезоименитства государя он подошел к капитану Корнилову (будущему Верховному главнокомандующему) и спросил:

– Капитан Корнилов, а что мы ответили вчера дипломатическому чиновнику при эмире Бухарском Клемму по поводу Мургабского имения?

– Не время и не место, – отрезал Корнилов, едва взглянув на своего начальника.

Евреинов отскочил как ошпаренный и потом часто повторял:

– Хороший офицер, только очень самолюбивый.

В дни октябрьской [1905 года] революции Евреинов этот совершенно растерялся, перенес свой штаб почему-то в мужскую гимназию, где временно прекратились занятия, и предоставил распоряжаться всем младшим подчиненным, которые не боялись выходить на улицу и передавать распоряжения по гарнизону.

* * *

В конце лета 1904 года прибыл в Ташкент раненный на фронте в Маньчжурии и прошедший курс лечения во Франции, в Каннах, генерал Церпицкий, назначенный командиром 1-го Туркестанского корпуса. Старый туркестанец, времен завоевания Туркестана, сподвижник Кауфмана и Скобелева, прошедший все этапы строевой службы в Туркестане, знавший душу солдата и его нужды, Церпицкий олицетворял тип старого вояки без большого образовательного ценза.

В один из октябрьских дней было объявлено: такого-то числа, в таком-то часу командир корпуса произведет смотр стрелковой бригаде. Войска выстроились на плацу. Махальные, расставленные по дороге, начали сигнализировать, что командир корпуса едет. Его пока не видели в глаза, думали, приедет седой генерал, как принято, в коляске…

Но не тут-то было. На великолепном коне вынесся на плац молодецкого вида генерал и зычным голосом крикнул:

– Ура, молодцы туркестанцы, здорово, храбрецы!

И стал объезжать фронт батальонов. Как электрическая искра пронеслась по рядам, все ожило, глаза у всех засверкали и загремело дружное «ура!».

Церпицкий лихо соскочил с коня и начал обходить шеренги. Перед солдатом, который ему почему-либо понравился, он останавливался и начинал:

– Вот так молодец! А ты женатый? Не женатый, говоришь? А невеста у тебя есть? А ты ее любишь? А она тебя?

И пошел, и пошел… В рядах смех. Солдаты огорошены, никогда ни один начальник так с ними не говорил. После церемониального марша снова сел на коня, проскакал перед батальонами и унесся в пыли в сопровождении молодого адъютанта.

Через несколько дней, без предупреждения, Церпицкий является в 4-й стрелковый батальон, где я командовал ротой, и прямо направился на одну из ротных кухонь.

– Ну-ка, кашевар, покажи, что у тебя в котле?

– Пишша, – солдаты так произносили слово «пища», – и каша, ваше превосходительство.

– Ну, давай пробу.

Зачерпнул деревянной ложкой и, обращаясь к ротному командиру, заметил:

– Щи неплохие, но не наваристые и без приправы. Нет майорана… И неплохо бы туда поросенка или кур.

Ротный пучит глаза и мычит:

– Так точно, ваше превосходительство, в следующий раз положим.

И хотя поросят не клали, ибо ни в какой раскладке по солдатскому довольствию это не предусмотрено, но майоран всегда держали наготове и впредь, при приближении корпусного командира, сыпали в щи без меры.

Появляясь иногда, и тоже без предупреждения, в казармах, Церпицкий был очень доволен, когда видел в ротах чисто подметенные каменные полы, на стенах – много картин батального характера и, конечно, в золотой раме портрет государя. Солдатам он задавал вопросы «по словесности»:

– А что такое солдат? А что такое присяга?

И когда вспотевший от волнения рядовой бодро докладывал, что «присяга есть клятва перед крестом и святым Евангелием», Церпицкий быстро находил глазом какого-нибудь татарчука из Казани и, беря его за плечи, говорил:

– А что такое, братец, Евангелие?

Помню один замечательный ответ:

– Так что, ваше превосходительство, Евангелие, Евангелие…

– Ну-ну, – подбадривал Церпицкий, – что же там сказано, в этом Евангелии?

– Там про всю русскую землю сказано, ваше превосходительство.

Ротный командир покраснел, фельдфебель, выпучив глаза, погрозил здоровенным кулаком из-за спины корпусного, Церпицкий только рассмеялся.

А в ротных кухнях кашевары уже успели облачиться в белоснежные фартуки и сыпали в щи майоран.

* * *

19 октября 1905 года я был переведен в Генеральный штаб с назначением в штаб Туркестанского военного округа. Двухлетний ценз командования ротой следствие продолжавшейся войны был сокращен на год.

Предварительно сам Церпицкий устроил мне смотр ротного учения и дал отличную аттестацию.

Назначенный в мобилизационное отделение, самое скучное и нудное в службе Генерального штаба, я с сожалением покидал строй. А перспектива попасть в переделку к начальнику штаба Евреинову не сулила ничего хорошего. Так довольно скоро и случилось.

Великий князь

Чрезвычайно импозантной фигурой в Туркестане, несомненно, являлся великий князь Николай Константинович. Племянник Александра II, старший сын великого князя Константина Николаевича, генерал-адмирала Русского флота, он в 1880-х годах появился в только что завоеванном крае[22] со своей морганатической супругой, где остался до конца жизни и с большими почестями был похоронен после войны большевиками[23] в городе Ташкенте.

В годы своей молодости за скандальное поведение он был сослан сперва в Оренбург для исправления.

Вскоре после приезда в этот город в семье оренбургского полицмейстера Александра Густавовича фон Дрейера, моего двоюродного деда, он познакомился с двумя его дочерьми и на старшей, Надежде, женился.

Младшая, София, вышла замуж за князя Долгорукова, состоявшего впоследствии при императрице Марии Федоровне.

Женитьбу великого князя признали законной[24], но его сослали еще дальше, в Ташкент, под наблюдение туркестанского генерал-губернатора.

В силу своего вздорного характера, особенно развившегося с годами, великий князь причинял немало хлопот генерал-губернаторам, которые не могли не считаться с его званием.

Будучи еще молодым, великий князь при твердом и умном генерал-адъютанте К.П. Кауфмане особенных фортелей не выкидывал. Наоборот, он, как бы желая себя реабилитировать, проникся мыслью принести пользу только что завоеванному краю. На отпускаемые ему, как великому князю, ежегодные 200 тысяч рублей от ведомства Уделов, он решил оросить лежащую между Ташкентом и Самаркандом Голодную степь[25]. Из года в год набирал он сартов из ближайших кишлаков и рыл колоссальный канал – «арык», получивший название «Искандер»[26], вероятно в память Александра Македонского – Искандера по-туземному, который по истории, проходя через Туркестан, оросил его ирригационной системой[27].

С годами пыл у великого князя прошел[28], и он начал чудить, заставляя все больше и больше о себе говорить. Завел чуть ли не гарем из сартянок, затем открыто стал жить с любовницей, уральской казачкой, прижив с ней детей, и, не стесняясь, открыто ездил с ней в коляске по городу и появлялся даже в театре.

Все еще красивый, хотя и облысевший, громадного роста, породистый, с моноклем в глазу, великий князь сразу обращал на себя всеобщее внимание.

Общительный и остроумный, он любил поражать своими афоризмами. Один из них облетел весь город: «Любую женщину можно иметь, все зависит от того, сколько ей нужно дать: пять рублей или пять миллионов».

Но вот пошли слухи, что великий князь начал всерьез волочиться за пятнадцатилетней девчонкой Варькой[29]Хмельницкой. Прехорошенькая гимназистка 4-го класса Варя Хмельницкая, ее мать и старшая сестра, тоже красивая девушка, жили в скромной маленькой квартире на окраине города. Обе барышни во время каникул приходили танцевать в военное собрание, где за ними ухаживали приезжавшие из Оренбургского корпуса кадеты.

Вскоре вся семья перебралась в купленный за 30 тысяч «свой» дом, и великий князь почти не выходил оттуда.

Летом 1905 года, едва только его законная жена Надежда Александровна уехала в Петербург, где у ее свекрови, великой княгини Александры Иосифовны, гостили на каникулах дети великого князя, Николай Константинович велел подать тройку, посадил в коляску своего швейцара, заехал за Варечкой Хмельницкой и поскакал в русский Никольский поселок[30] в 12 верстах от Ташкента.

Здесь нашли попа, хорошо ему заплатили и пошли в местную церковь венчаться. Швейцар исполнял обязанности шафера.

Скандал получился колоссальный. Генерал-губернатор рвал и метал; в Петербург полетел рапорт.

И все кончилось печальным эпилогом: великого князя сослали снова, на этот раз в Крым, в Евпаторию[31], а мамашу Хмельницкую со вновь обвенчанной «великой княгиней» – в Одессу на поселение[32]. Попа расстригли, швейцара-шафера выгнали из дворца. Старшую сестру не тронули. Она вскоре вышла замуж и пользовалась таким успехом, что из-за нее сначала подрались, а потом стрелялись на дуэли двое влюбленных – инженер-путеец Горецкий с помощником прокурора Окружного суда Блоком. Муж благоразумно остался в стороне.

Моя служба офицера Генерального штаба

В конце ноября 1905 года командующий войсками Тевяшев начал объезд войск, занимавших гарнизоны в Маргелане (Скобелеве)[33], Андижане, Самарканде и т. д., чтобы убедиться, что революционная зараза не проникла во вверенные ему части Туркестанского военного округа.

В поездках этих его сопровождали обыкновенно все тот же пресловутый начальник штаба Евреинов, личный адъютант подъесаул Есипов и два офицера Генерального штаба в качестве свиты.

После одной из таких инспекторских поездок я был вынужден оставить Туркестанский округ и перевестись в Вильно. Вот как это произошло.

Экстренный поезд командующего войсками: его вагон, вагон начальника штаба и сопровождавших офицеров и салон-вагон – неторопливо тащился из Ташкента в Маргелан.

Был вечер. Мы пообедали, и в моем купе – я, капитан Генерального штаба граф Соллогуб и подъесаул Есипов – сидели полураздетые, в нижнем белье, и дулись в макао[34].

Вдруг отворяется дверь, показывается голова евреиновского денщика, и, не входя, он обращается ко мне:

– Ваше высокоблагородие, так что вас требует начальник штаба.

– Хорошо, сейчас.

А тут, как назло, пришла кому-то из нас хорошая талия[35], и нужно было тянуть до битой карты или сниматься.

Банкомет решил тянуть.

Через пять минут снова показывается солдат.

– Так что, ваше высокоблагородие…

– Хорошо, скажи сейчас.

Не проходит и двух минут, дверь купе настежь распахивается, и появляется сам Евреинов, трясясь от злости.

– Капитан Дрейер, покорнейше прошу вас пожаловать ко мне.

Мы вскочили, бросили карты, посыпались деньги… Я быстро оделся и пошел в салон-вагон.

На Евреинове не было лица. Приседая и гримасничая, он, как кошка, начал подкрадываться ко мне и забормотал всякий вздор:

– Вы что же думаете, что я девка? Хотите меня соблазнить вашими розовыми подштанниками…

Ничего не понимая, я быстро и решительно направился к нему.

Евреинов вдруг испугался, повернулся и побежал, прикрываясь большим столом, на котором лежала развернутая карта. Ему, вероятно, показалось, что его хотят бить.

– Что вы, что вы, с ума сошли? Хотите дать мне по морде? Смотрите, сошлют в Сибирь! А меня выгонят со службы.

Я совершенно растерялся, не понимая, что происходит с этим утратившим всякое достоинство человеком и почему он так перепугался. Мне и в голову не приходило учинять над ним насилие, ибо ничего оскорбительного по моему адресу он, в сущности, не сказал.

Поняв по моей спокойной позе, что произошло недоразумение, Евреинов оправился, залебезил, ласковым голосом велел что-то записать к будущему приказу по округу и даже… стыдно вспомнить… пообещал мне хорошие наградные к Рождеству.

Даже не верится, что могли в старой России на высоких постах подобные люди.

Возвратившись из этой «веселой» поездки в Ташкент, я вскоре подал рапорт о переводе меня в Виленский военный округ, и, разумеется, препятствий к тому не оказалось.

Обсуждая с сослуживцами поведение Евреинова, мы наконец поняли, почему он впал в такую панику в поезде командующего войсками. Вспомнили печальный инцидент, произошедший летом 1902 года в Красном Селе, во время маневров 1-й гвардейской кавалерийской дивизии.

Начальником штаба этой дивизии был полковник Дружинин; и к этому же штабу был прикомандирован только что окончивший академию штабс-капитан Троцкий, племянник бывшего командующего Виленским округом генерала Троцкого.

Блестящий офицер Генерального штаба, богатый, но физически мало представительный, Дружинин высокомерно держал себя с подчиненными и любовью среди гвардейцев не пользовался.

Троцкий, молодой красивый парень, веселый, отлично окончивший академию, будучи сам гвардейцем, чувствовал себя как рыба в воде среди конногвардейской молодежи. После одного дивизионного маневра, когда офицеры пришли в собрание на его разбор, за которым обыкновенно следовал обед с хорошей выпивкой, у полковника Дружинина и Троцкого началась какая-то пикировка. Во время разбора, когда очередь делать доклад дошла до Дружинина, Троцкий позволил себе негромко, но довольно язвительно с мнением начальства не согласиться.

Дружинин вспылил, обозвал Троцкого невеждой и даже, кажется, чем-то в него швырнул. Как тигр кинулся атлет Троцкий на щуплого Дружинина, ударом кулака свалил его на пол и, придя в дикую ярость, стал нещадно топтать ногами.

Все так быстро произошло, что никто не успел вовремя вмешаться.

В результате этой скверной истории Дружинин бы отчислен из Генерального штаба и уволен со службы, а Троцкого разжаловали в солдаты. Во время Японской войны он в звании рядового отличился, получил Георгиевский крест и высочайшей волей снова был произведен в прежний чин, однако без перевода в Генеральный штаб.

* * *

В самый день Нового, 1906 года я сел в поезд и навсегда распрощался с моей дорогой родиной, милым Туркестанским краем, имея четырехмесячный отпуск и собранную от продажи всего моего имущества 1000 рублей.

Первая заграничная поездка

Покинув Ташкент, я смог, наконец, осуществить давнишнюю мечту – поехать за границу. Загипнотизированный сперва рассказами Стифеля, позже – моих друзей-бельгийцев, я рисовал себе картину, как буду наслаждаться чудесами Парижа, играть в рулетку в Монте-Карло, любоваться красивыми барышнями в Вене.

Повидав предварительно в Петербурге моего дядюшку Николая, заглянув в одну-другую «тихую обитель», облачившись в штатскую пару, с 800 рублями в кармане я смело пустился в путь.

Первый этап – Берлин, где за 218 марок был куплен билет 2-го класса – «рундрайзе»[36] по маршруту Брюссель – Париж— Ницца – Монте-Карло – Генуя – Милан – Вена – Берлин.

Берлин в ту далекую эпоху, до разгрома немцев в Первую мировую войну, поражал своим блеском, чистотой улиц, великолепными магазинами, переполненными кафе и бирхаузами[37] с толстыми красивыми кельнершами и шикарными офицерами на Унтер-ден-Линден, с моноклями в глазу, ни на кого не смотревшими и не уступавшими никому дорогу.

Богатство, довольство, уверенность в превосходстве над всем миром этой Deutschland fiber alles[38] так и било в глаза. Немцы веселились вовсю, по веерам трудно найти было место в театрах, кафешантанах и даже пивных.

Мое пребывание в феврале в Берлине случайно совпало со свадьбой кронпринца.

Процессия проходила по Унтер-ден-Линден. Это было блестящее зрелище, в котором принимал участие сам кайзер Вильгельм, ехавший верхом с жезлом в руке, все немецкие принцы, иностранные дипломаты, военные атташе, за ними эскадроны гвардейской кавалерии и шефские полки пехоты. Тротуары были запружены сотнями тысяч немцев и немок, надрывавшихся от восторга.

Пробыв около недели в Берлине, отдав должное Винтергартену[39], где в то время показывала себя бывшая любовница короля бельгийского Леопольда – Клео де Мерод, в голом виде, обмазанная золотой краской, я, обкурившись дешевыми сигарами, утром сел в поезд и в 10 часов вечера очутился в Брюсселе.

Если мой ташкентский друг Стифель приходил в экстаз при воспоминаниях о Париже, то мои приятели-брюссельцы находили, что нет лучшего города в мире, чем Брюссель.

Не теряя времени, сняв комнату в маленьком отеле возле вокзала, я вышел и сразу оказался на знаменитом бульваре Анспах, на террасе кафе отеля «Метрополь» и потребовал «гез ламбик», о котором был наслышан. Гарсон посмотрел на меня с сожалением, пожал плечами, принес большой стакан, насыпал в него сахара и налил какое-то пойло. Все это зашипело, пена полилась через край, я начал ее глотать, но после второго глотка решил остановиться. Пусть пьет этот «ламбик» кто хочет, но не я. Позже мне объяснили, что это напиток студентов и нищей богемы, и подают его в маленьких дешевых пивных, а не в больших элегантных кафе.

Брюссель в ту эпоху в сравнении с Берлином походил на симпатичный губернский город, где все было просто и весело. Богатая Бельгия насчитывала сотни миллионеров и людей с большими средствами. Когда бельгийцы веселились, то от души, со смехом, шутками, не отказывая себе ни в чем.

Помню, я был в театре в день маскарада. Кажется, я один не пил шампанского и не ужинал, а грустно бродил по залам и наблюдал. Мужчины во фраках, дамы в бальных платьях пили, ели, орали, пели, плясали, веселились до утра. А утром чуть не весь город был в масках. А большинство и в костюмах; горланили, скакали, водили хороводы. С десяток девчонок окружили меня и, издеваясь над моим ростом, пели и тащили меня за пиджак.

Вспоминаю для сравнения другой вечер в Берлине, в модном кабачке на Беренштрассе. Немцы, в смокингах, с немками, в большинстве содержанками, чинно сидят за столиками вокруг большой танцевальной площадки. Играет музыка, они серьезно пьют свой зект – немецкое шампанское марки «Хенкель Трокен» (на дочери этого Хенкеля женился при Гитлере Риббентроп и благодаря ее деньгам сделал карьеру).

Немец пьет торжественно, смотрит на свою немку, время от времени поднимает бокал: «Prosit».

Немка смотрит с нежностью на своего немца и, закатывая глаза, шепчет: «Du! Du!»[40] – и целует его руку…

* * *

Задержавшись довольно долго в Брюсселе, осмотрев с «Бедекером»[41] в руках церкви, а «Бедекер», главным образом, и гонял туристов по церквям, посетив музеи, а также, само собой разумеется, и некоторые мюзик-холлы, я продолжил свой маршрут.

Выехав в полдень из Брюсселя, в три с половиной часа дня я был уже в Париже.

Меня мучил голод, но я решил сперва найти недорогую гостиницу поближе к центру.

Целый час тащился убогий фиакр, запряженный клячей, от Северного вокзала до rue St. Roch возле Оперы, где за 5 франков мне отвели довольно убогий номер.

Первое впечатление было не в пользу Парижа. Присмотревшись к своей комнате, я пришел в полное уныние: умывальник без проточной воды, с тазом и кувшином; у одной стены грязный продавленный диван, у другой деревянная кровать, и – о ужас! – вершка на четыре короче моего роста.

Позвал гарсона – тот только развел руками: «У нас все такие, длиннее нет».

Невольно вспомнился Питер, где в гостинице на Мойке возле Большой Морской за 2 рубля – те же 5 франков, можно было иметь очень приличную комнату со всеми удобствами.

И в течение трех недель, возвращаясь поздно ночью в гостиницу, я неизменно ругал эту проклятую кровать, укладываясь на ней по диагонали или поджимая ноги.

Второй сюрприз, который ждал меня к четырем часам дня, когда я вышел на улицу, чтобы где-нибудь перекусить, – это полное отсутствие открытых ресторанов. На Больших бульварах числилось около 30 Bouillon-Duval[42], но все они были заперты и на столах стояли стулья.

Оказалось, что в первом городе мира после 2 часов дня и до 6.30 вечера туристы должны были помирать с голоду. Но таков уж порядок, освященный традицией.

С трудом я нашел какую-то кондитерскую и на глазах изумленных продавщиц съел одним махом шесть пирожных.

Парижский «Duval» того времени представлял собой чудесное учреждение, где подавалось меню из сотни блюд от 20 сантимов до одного франка, где вина стоили от 25 сантимов за бутылку, где за 3 франка можно было наесться до отвала, дав щедро 5 сантимов на чай.

Те, кто хотел есть скромнее, шли в табльдот «Плон», тоже на бульварах, где меню стоило 1 франк 25 сантимов.

Но Париж начала века славился, конечно, не этой дешевкой. На весь мир гремели «Cafe Americain», «Cafe de Paris», «Marguerie», «Tour d’Argent» и десятки других, где цены были серьезные, куда приезжали любители поесть со всего света, где русские баре пользовались престижем, за ними ухаживали и держали специальных поваров для русской кухни.

После Первой мировой войны исчезли «Дювали», постепенно сошли в могилу знаменитости, такие как «Niel», «Marguerie», «Voisin», «Grand Vatel»; другие переделались во второстепенные или просто обжорки.

С моими скромными средствами – к Парижу осталось всего 1000 франков, – я не смел и думать, конечно, разгуливать по дорогим ресторанам. Здесь не было моего родственника с толстой мошной, да меня, по правде, не так уж соблазняла изысканная французская кухня. В Питере у Контана, Кюба, Данона и других, где шефами кухни были французы, я за три года академии постиг все тайны французской кулинарии и легко мог от нее отказаться. Меня интересовал другой Париж.

И в первый же вечер он меня ослепил. Все показалось таким чудесным при его газовом освещении. И в первую очередь Большие бульвары.

Чего не встретить сейчас, полвека спустя, и что было так ново тогда и у нас в России, – это веселая толпа на улицах. Сплошь и рядом встречались группы молодых шалопаев, в цилиндрах, во фраках, в белых кашне, спешивших в театры, кафешантаны, рестораны на бульварах. Они шли, напевая и отпуская шуточки мидинеткам[43] и барышням легкого поведения.

Тогда не знали никаких ограничений для коммерции этого рода, иначе просто подкололи бы ножом сутенеры.

Куртизанки всех классов были в моде, многие имели свои особняки, великолепные экипажи, конкурировали в Буа-де-Булонь[44] с дамами света, у «Максима» были в почете и даже у коронованных особ.

Франция была богатейшая страна в мире, кредитовала всех и вся, и в том числе Россию, потеряв на этом сотни миллионов золотом после революции.

Несмотря на проигранную войну с Японией, все русское ценилось во Франции высоко. Шло это еще с прошлого века. С русскими считались, их любили за широту, разбрасывание денег, за крупные проигрыши в клубах и в Монте-Карло.

Первые кутюрье наживались, главным образом, на русских дамах; лучшими клиентками считались русские, а затем уже немки. На дверях ювелирных магазинов на первом месте стояло: «Говорят по-русски», затем уже: «Говорят по-немецки» и на последнем месте: «Говорят по-английски».

Никто не думал: вот придут американцы или англичане, но все знали, что «бояр рюсс» не подведет.

До сих пор еще красуется письмо великого князя Владимира, дяди Николая II, владельцу парижского ресторана «Tour d’Argent», вставленное в рамку и вывешенное в холле, где князь сожалеет, что не может приехать в Париж, как обещал.

Великий князь Владимир Александрович долго командовал войсками гвардии и Петербургского военного округа. Высокого роста, очень красивый, доброжелательный, он пользовался популярностью и даже любовью, не в пример сменившему его на том же посту великому князю Николаю Николаевичу.

Первый Верховный главнокомандующий в Великую войну, Николай Николаевич был совершенно иного порядка. Закончив Николаевское инженерное училище, а в возрасте 20 лет в 1876 году – Николаевскую академию Генерального штаба с серебряной медалью, великий князь считал себя авторитетом во всех отраслях военного обучения и строевой службы. Тем более что он проделал еще и Турецкую кампанию, где получил Георгия 4-й степени и золотое оружие. Для подчиненных – от самого младшего до убеленного сединами генерала – это был грозный начальник. Готовясь к смотру, все заранее трепетали. Не зная, что может не понравиться генерал-инспектору кавалерии, а позже главнокомандующему войсками гвардии.

Великий князь разносил грубо, не считаясь ни с возрастом, ни с высоким положением. Грешил он иногда и в смысле такта.

7 марта 1917 года[45], в штабе Брусилова в Житомире, куда я приехал, откомандовав 275-м Лебединским полком, в оперативное управление принесли копию телеграммы с Кавказа, посланной государю: «Коленопреклоненно прошу Ваше Величество для спасения Родины отказаться от прародительского престола. Николай».

Все находившиеся в штабе офицеры не верили своим глазам и были потрясены. Брусилов, не колеблясь, подписался, Рузский за ним. Эверт и Сахаров воздержались.

* * *

Сделав довольно длинное отступление, продолжаю свои воспоминания о пребывании в Париже.

В продолжение двух недель я успел многое осмотреть: посетил Нотр-Дам, Лувр, Музей Клюни, несколько театров, «Фоли-Бержер» и кое-какие злачные места, чтобы, вернувшись домой, было чем похвастаться и о чем порассказать.

В моде были «Мулен-Руж» с его канканом и «Аббатство Телем». В отличие от теперешних ночных кабачков вроде «Шахерезады», «Монсеньеров» и других, где в потемках тянут шампанское и на пятачке под негритянскую музыку парочки жмутся в фокстроте, заведения, подобные «Аббатству Телем», являли совершенно исключительное зрелище. Огромный зал был освещен тысячами электрических ламп; было светло как днем; все кипело и жило, пело, кричало, танцевало залихватские матчиши под легкую музыку без барабанов и чудовищных гобоев.

Монмартр ночью кипел, все «буат де нюи» были переполнены, вышибалы у дверей не хватали прохожих за фраки и не зазывали к себе наперебой.

Вот каким я видел веселящийся Париж в 1906 году. Однако одиночество меня стало удручать, а главное – заметно стала уменьшаться свободная наличность. Расчет 20 франков в день оказался несостоятельным; приходилось тратить до 30, а иногда и больше, в зависимости от случайных знакомств.

Надо было двигаться дальше. Ницца, куда я приехал, встретила путешественника не очень приветливо. Шел снег, было холодно; снег таял, приходилось шлепать по жидкой грязи в легких башмаках.

Сняв у вокзала дешевую комнату и подсчитав, что в кармане осталось только 500 франков, я решил здесь устроить штаб-квартиру и отсюда ездить в Канны и Монте-Карло, возвращаясь на ночлег в Ниццу. На Монте-Карло я особенно рассчитывал, ибо в случае выигрыша в рулетку смог бы продлить свое путешествие и раньше срока на службу не возвращаться.

Разочарование не замедлило наступить. На второй же день, после проигрыша половины моих скудных средств, мне оставалось только бродить по залам и с завистью смотреть на счастливцев, бросавших на номера золотые стофранковые монеты.

Как все это было не похоже на теперешние казино, куда допускаются мужчины в рубашках навыпуск, без галстуков, женщины, неряшливо одетые, с лоснящимися от крема физиономиями.

В казино пропускали игроков с разбором; вечером почти все мужчины были в смокингах, светские дамы в вечерних платьях, бриллиантах. Игра велась в неслыханном масштабе, выигрывались и проигрывались сотни тысяч золотом, называли счастливчиков, срывавших рулетку, а через несколько дней спускавших все до копейки. Неудачники проигрывали целые состояния и кончали, случалось, жизнь самоубийством в прилегающем парке. Специальная бригада без шума, тайком, хоронила их ночью.

Россияне внесли солидную лепту в кассу знаменитого казино и были, пожалуй, самыми желанными гостями, как и на всей территории Французской Республики.

Послав в Питер депешу своему родичу: «Переведи по телеграфу 100 рублей» и не дождавшись ни денег, ни ответа, я покинул Лазурный Берег, сел в поезд, помчался не останавливаясь через Геную, застрял на сутки в Милане, на день в Вене и очутился в Берлине со ста франками в кармане.

В Милане успел подняться на Миланский как из кружева сделанный собор; пробежал по галерее Бреа. В Вене счел долгом посмотреть известный ресторан Захера, посещавшийся коронованными особами и австрийской знатью.

Ринг[46] показался пустынным и менее интересным, чем Невский проспект, а собор Святого Стефана менее импозантным, чем наш Исаакий. Берлин пролетел мимо, и к Варшаве я подъезжал, умирая с голоду.

Не теряя времени, взял билет на первый же курьерский поезд и с какими-то грошами в кармане, только-только на извозчика, вернулся к тихой пристани в Петербург, в квартиру своего благодетеля.

«Блудный сын» был встречен горячо, со смехом и шутками, и тотчас же получил 100 рублей, которые не пришлось монте-карлоским крупье грести лопатой себе под руку.

Служба в Виленском военном округе. Начальники, сослуживцы, знакомые

Прошел праздник, наступили будни. Надо было снова начинать службу его императорскому величеству.

Виленский военный округ, куда я перевелся, покинув Туркестан, являлся вторым после Варшавского по своему значению на территории Российского государства. У границы с Германией его войска должны были первыми в случае войны открыть военные действия. Так оно впоследствии и произошло, когда армия Ренненкампфа после короткой мобилизации вторглась в пределы Восточной Пруссии в 1914 году.

Штаб состоял из нескольких отделений, во главе которых стояли офицеры Генерального штаба, а также отделов, где работа была поручена офицерам, не имевшим академической подготовки. У них была специальная штабная форма, с красными околышами на фуражках, из-за чего они носили кличку «краснокожие». В отместку генштабисты презрительно назывались «моментами».

«Момент назрел», – любили говорить профессора академии на лекциях по истории военного искусства, описывая сражения, где великие полководцы угадывали момент, чтобы нанести противнику решительный удар. Отсюда и пошла эта кличка – «моменты».

Во главе штаба стоял генерал Рузский, болезненный старик[47], не обходившийся без сестры милосердия еще в Японскую войну. Он считался хорошим стратегом и сделал блестящую карьеру в большую войну, где под конец командовал Северным фронтом. В момент революции он, подобно Брусилову, подписался под телеграммой великого князя Николая Николаевича, просившего государя отречься от престола.

Бедный Рузский трагически закончил свое земное существование. Ранней весной 1918 года, в самом начале Гражданской войны, он в числе 140 человек, с Радко-Дмитриевым, генералами, офицерами и лицами старой аристократии, был арестован в Пятигорске. Их всех раздели, оставив лишь нижнее белье, отвели по снегу, в стужу, за несколько верст к подножию Машука; одного за другим рубили шашками и бросали в вырытую яму[48].

Когда большевики были изгнаны с Кавказа, могилу разрыли, трупы похоронили со всеми почестями, предварительно их сфотографировав. Как иллюстрация зверства большевиков фотографии Рузского и Радко-Дмитриева были выставлены в штабе Главнокомандующего Белой армией Деникина.

Рузского на посту начальника штаба Виленского округа после Литвинова сменил Сиверс. Это был представительный генерал, человек довольно бесцветный, но с очень властной женой, которая командовала и мужем, и его штабными. Она любила приемы, их обязательно должны были посещать офицеры Генерального штаба; «краснокожих» она игнорировала.

На войне Сиверс выдвинулся до командующего армией, но продержался недолго и за разгром в Августовских лесах 20-го корпуса, входившего в его армию, был отчислен в резерв.

В конце февраля 1915 года, в приемной главнокомандующего Западным фронтом, куда я был вызван для доклада, как единственный офицер Генерального штаба, не сдавшийся в плен в Августовских лесах, Сиверс бросился мне на шею и зарыдал как ребенок, доказывая, что он к гибели 20-го корпуса совершенно не причастен.

В 1909 году Сиверса на посту начальника штаба округа сменил генерал-квартирмейстер того же штаба Преженцов.

Назначение Преженцова было совершенно непонятно и неожиданно. Говорили, что он выслужился у мадам Сиверс и был всецело ей обязан своим назначением. Это был неприятный, мстительный человек с большим самомнением, интриган, известный только тем, что в чине полковника издал карты Польши крупного масштаба с заголовком: «Издание Преженцова и Кайгородова». На этих картах в полках ставились тактические задачи, и польские названия некоторых деревень, например Серадзь и Высерадзь, неизменно приводили молодежь в веселое настроение.

Преженцова не любили и иначе как Дунька за глаза не называли. Женат он был на очень моложавой, красивой и гостеприимной женщине. Она любила приемы, любила немного пофлиртовать, но до смерти боялась своего мужа.

Случилось, что, проезжая как-то по улице в казенном экипаже, она увидела влюбленного в нее «момента» и предложила прокатиться. На беду, Дунька раньше времени вышел из штаба и увидел свою жену. Бедная Мария Александровна со страху чуть не вывалилась из коляски. А офицеру на следующем у них приеме Преженцов в присутствии жены грубо заявил:

– Я покорнейше вас прошу больше у нас не бывать!

В те годы во главе армейского 3-го корпуса стоял генерал Ренненкампф. Преженцов считал свою позицию выше поста корпусного командира и при всяком удобном случае старался сделать какую-нибудь каверзу Ренненкампфу.

Друг к другу они питали жгучую ненависть, и, как только Ренненкампф в 1913 году был назначен командующим войсками того же округа, он немедленно отчислил Преженцова. В отличие от общего правила Преженцов вместо корпуса получил пехотную дивизию. С этой дивизией, включенной в армию Самсонова, он вышел на войну и закончил свою карьеру в немецком плену, где, кажется, и умер.

* * *

Служба в штабе, особенно в мобилизационном отделе, куда меня назначили, была мне совершенно не по душе. Стоило учиться в академии, чтобы с 10 часов утра до 4 часов дня ежедневно считать телеги, лошадей и запасных солдат, которые из такого-то уезда, волости и деревни должны были прибыть на сборные пункты. И затем вносить в журнал входящие и исходящие бумаги – это мог делать любой чиновник или «краснокожий» без специального образования. Я только и мечтал, чтобы при случае перевестись в штаб корпуса или дивизии для более интересной полевой службы.

В начале 1907 года в Вильно приехал из Сибири генерал Ренненкампф. Встреча с ним была самая сердечная, и он немедленно предложил мне место адъютанта в штабе 3-го корпуса – его корпуса, расположенного в Вильно.

Ренненкампф совершенно не изменился за четыре года; я его видел в последний раз перед Японской войной в Борисове. Он остался, несмотря на ранение на войне, таким же жизнерадостным, полным энергии и исключительно выносливым, как и раньше. К его двум Георгиевским крестам за китайский поход 1900 года прибавилось только Георгиевское золотое оружие, Анна на шею и пожалованный пожизненный мундир Забайкальского казачьего войска. Будучи сам офицером Генерального штаба, Ренненкампф неизменно носил теперь казачью форму с желтыми лампасами, и вскоре его в войсках иначе как «желтая опасность» и не называли. Он это знал, и этой кличкой гордился.

Моя четырехлетняя служба с таким прекрасным учителем и военным, как Ренненкампф, явилась прекрасной школой для всей дальнейшей карьеры офицера Генерального штаба. Она помогла мне на войне не теряться ни при каких обстоятельствах.

Кипучая деятельность Павла Карловича Ренненкампфа началась с первых же дней его командования. Он поставил себе целью довести подготовку своего корпуса к будущей войне до такой высоты, чтобы корпус этот был лучшим в целом округе, чтобы все полки, как пехотные, так и кавалерийские, были сверхотличными в стрельбе, в маневрировании и знали, начиная от солдата до старшего командира, что делать, чтобы побить немцев в возможной войне.

И он этого достиг. О 3-м армейском корпусе знали далеко за пределами округа, знали в Петербурге; о Ренненкампфе узнал государь.

Флигель-адъютанты, князья Белосельский-Белозерский и Долгоруков, командовавшие по очереди 3-м Новороссийским драгунским полком в Ковно, создали Ренненкампфу блестящую рекламу. И в 1913 году, за год до Великой войны, Ренненкампф, несмотря на все препятствия Сухомлинова, военного министра, получил золотые аксельбанты генерал-адъютанта его величества и пост командующего войсками округа.

Дольше трех-четырех дней Ренненкампф не мог усидеть на месте. Зайдет, бывало, в свой штаб, поздоровается со всеми, выслушает доклад начальника штаба Чагина и скажет:

– Собирайтесь, в три часа едем к гусарам.

Гусары – 3-й Елизаветградский полк – стояли в Мариамполе[49], в одном переходе от германской границы, против личного имения кайзера Роминтен, куда тот ежегодно ездил на охоту.

На ближайшей железнодорожной станции полковой экипаж уже ждал приезда командира корпуса. Двадцать верст по стратегическому, ровному как скатерть шоссе, тройка проносилась чуть ли не за час и подкатывала к офицерскому собранию, где на крыльце уже стоял командир гусарского полка с адъютантом и дежурным по полку.

Офицеры ждали в большой гостиной. А в столовой суетились солдаты-лакеи, накрывали стол к ужину, несли закуски к водке; в ведрах со льдом красовались бутылки с шампанским. Русское гостеприимство требовало, чтобы почетный гость не лег спать с пустым желудком. Гость это знал и за дружеской беседой, тянувшейся далеко за полночь, ел и пил не меньше любого корнета.

Первое время, пока его хорошо не знали, все держали себя с Ренненкампфом очень сдержанно, отвечая: «Так точно, никак нет».

Но спустя год молодые офицеры носили его чуть ли не на руках, солдаты любили и чувствовали, что это настоящий командир, «за ним не пропадешь».

В один из приездов в гусарский полк, когда начались неизбежные тосты, выскочил из-за стола бравый штабс-ротмистр Небо и, встав напротив Ренненкампфа, заговорил:

– Ваше превосходительство, я не «мыловар», и потому смело заявляю, что мы все вас искренне любим, верим вам и знаем, что с вами весь наш полк, куда бы нас ни повели, пойдет с радостью и без колебаний…

Говорил он недолго, но искренне, и, будучи очень хорошим офицером, притом богатым, не заискивал перед своим корпусным командиром.

Ренненкампф, привыкший уже, что ему часто курят фимиам, был все же удивлен и даже сконфужен, когда вслед за Небо встал со своего места сам начальник дивизии, генерал-лейтенант Шейдеман, и с дрожью в голосе начал:

– Ваше превосходительство, я тоже не «мыловар», но смею вас заверить, что вся моя дивизия, как один человек, по одному вашему слову…

И пошел, и пошел кадить, долго и основательно…

Павел Карлович слушал, опустив глаза, и поблагодарил за доверие.

На следующий день, когда мы возвращались в Вильно, Ренненкампф со смехом заметил:

– А здорово Шейдеман варил мыло.

Посещая части своего корпуса, Ренненкампф обыкновенно не говорил, что он будет смотреть: будут ли это тактические занятия или маневр всего полка, отдельного эскадрона, роты или просто проверка действий разъезда в обстановке военного времени.

Если он приезжал вечером и засиживался за ужином, а потом играл до двух часов в карты (он любил винт и играл очень хорошо), его совершенно не смущало, что, покинув собрание, он может лишь немного вздремнуть, а на рассвете начать смотр.

В пять часов утра – на дворе еще темно, – а Ренненкампф уже насвистывает кавалерийский подъем: «Всадники, други, в поход собирайтесь…»

На несмелое мое замечание: «Ваше превосходительство, ведь можно было еще немного поспать» – слышится резкий окрик: «В гробу выспитесь! Зовите дежурного трубача, велите играть тревогу!»

И вот сразу забегали солдаты, помчались в конюшни седлать лошадей, полным походным вьюком, заспанные офицеры, не умываясь, кинулись к своим эскадронам.

Ренненкампф стоял уже на плацу с часами в руках и наблюдал, в каком порядке и как скоро соберется весь полк с командиром во главе, с пулеметной командой и обозом.

Сбор по тревоге проходил обычно без сучка без задоринки; не явившиеся после кутежа офицеры отправлялись в тот же день под арест. Затем начинался маневр или делался пробег в 40–50 верст.

После маневра тут же в поле собирались все офицеры, и начинался весьма обстоятельный разбор. За одно хвалил, за другое бесцеремонно критиковал, до разноса и выговора в ближайшем приказе по корпусу.

В отличие от большинства старших начальников все отчеты о смотрах Ренненкампф писал лично сам. Было настоящее несчастье расшифровывать для печати его каракули. Начальник штаба Чагин беспомощно разводил руками, не понимая ни слова. Во всем штабе было только два натасканных специалиста.

* * *

Елизаветградский гусарский полк был одним из лучших полков дивизии. Ренненкампф, в недавнем прошлом сам ахтырский гусар, к нему особо благоволил. Но однажды у елизаветградцев произошло ужасное событие. Зверски был убит командир полка барон Крюденер. Убит в своей постели, зарубленный собственной шашкой.

В семь часов утра к адъютанту, штабс-ротмистру Пономареву, вбегает испуганный денщик Крюденера:

– Ваше благородие, наш командир убитый! Я пошел будить его высокоблагородие, а они лежат весь в крови.

Адъютант бросается в дом командира и не верит своим глазам… Только вчера они втроем ужинали здесь: барон, он и ротмистр Нереновский.

В спальне на постели, окровавленный, с открытыми от ужаса глазами, с лицом исполосованным шашкой, со скрюченными, надрубленными во многих местах руками и тремя отрубленными пальцами, лежал труп командира полка.

На залитом кровью ковре валялась окровавленная шашка, а на ночном столике лежал браунинг.

Первое впечатление при осмотре квартиры, где в кабинете барона и будуаре баронессы были открыты ящики и все перерыто, указывало на мотивы преступления. Непонятно было лишь зверство и остервенение, проявленные грабителем. Явился военный следователь, начался основательный допрос денщика, стали восстанавливать картину преступления. Ничего не нашли. Денщик твердил одно и то же – он ничего не слышал, ничего не знает.

Обыскали весь полк, опросили всех дежурных – никто ничего не видел и не слышал. Следователь уехал.

Не успокоились только командир 1-го эскадрона Нереновский и полковой адъютант. Они нередко замечали, с какой ненавистью смотрел денщик иногда на своего командира, когда тот его за что-нибудь ругал и при этом щелкал по носу пальцем.

В течение нескольких дней Нереновский допрашивал солдата и так его замучил, что тот наконец сознался:

– Нечего запираться, ваше высокоблагородие, я убил командира и я взял вещи.

И все подробно рассказал.

В ту ночь, когда командир ушел к себе и солдат услышал, что он спит, денщик тихо прокрался сперва в будуар баронессы – она находилась у себя в имении, – и взял все, что нашел из драгоценностей. Затем заглянул в спальню своего начальника. Барон спал; в спальне было темно. Солдат начал искать золотой портсигар и часы, которые всегда лежали на ночном столике.

В это время Крюденер проснулся, закричал: «Кто тут?» – и зажег свет. Перепуганный денщик бросился к стене, где висела коллекция оружия, схватил кавказскую шашку командира, и прежде, чем тот успел протянуть руку к револьверу, нанес ему первый удар. Затем, видя, что все пропало, в исступлении начал рубить своего командира. Тот, пытаясь, видимо, вырвать у солдата шашку, порезал себе до костей руки, получил несколько смертельных ран и скончался.

Денщик ушел к себе, тщательно вымылся, переменил забрызганный кровью мундир, зарыл в землю вещи, открыл в спальне окно, чтобы имитировать нападение, и через три часа побежал к адъютанту.

На следствии он держался смело, все твердил, что убил командира потому, что «их высокоблагородие всегда надо мной измывались», и указал, где были спрятаны вещи. Командир корпуса конфирмировал приговор полевого суда: солдат был расстрелян взводом своего эскадрона. После чего на полковом плацу в вырытую яму бросили его труп, яму засыпали и весь полк прошел церемониальным маршем над его могилой.

* * *

В течение моей четырехлетней службы в штабе Ренненкампфа во главе этого штаба стояли сначала барон Икскуль фон Гильденбанд, а затем Владимир Александрович Чагин.

Худой, высокий, породистый, всегда спокойный, полунемец-полурусский, барон Икскуль терпеть не мог военного дела, в штаб заходил часа на полтора около полудня подписать бумаги, а затем шел в «Георгиевскую» гостиницу завтракать. Это был наиболее посещаемый отель города, в нем останавливались все богатые польские и литовские помещики, он славился своим прекрасным, очень недорогим рестораном, а главное – квартетом талантливых музыкантов, окончивших консерваторию. В зависимости от присутствующей публики квартет исполнял или очень серьезные вещи, до симфоний включительно, или развлекал кафешантанной программой.

Барон почти всегда находил в «Георгиевской» приятелей-помещиков – у него самого было прекрасное имение возле Свенцян – и засиживался с ними часами, потягивая свой излюбленный Niersteiner[50].

Вечера он неизменно проводил в Дворянском клубе, где ужинал, играл в карты и продолжал пить свое немецкое вино. Он долго не мог выдержать характера своего беспокойного начальника, и, хотя Ренненкампф никогда его не тревожил, не заставлял носиться с ним по смотрам и маневрам, барон вскоре ушел в отставку и поселился в своем имении.

* * *

На смену явился Владимир Александрович Чагин, только что откомандовавший пехотным полком в том же Вильно.

Забавный человек был этот Чагин. Точно в девять часов открывалась дверь, и в штаб входил высокий, здоровенный, с круглым лицом, усыпанным веснушками, с неизменной дешевой сигарой во рту, начальник штаба.

– Здорово, писаря!

Он обходил отделения, любезно пожимал руки офицерам, шел в свой кабинет и принимал доклады по строевой, а затем по хозяйственной части.

К двенадцати часам он неизменно подходил к телефону, крутил ручку и нежным голосом, совершенно не подходящим к его грузной фигуре, произносил:

– Суса, это ты? Я не слышу, это ты? А что к обеду?

Поговорив со своей женой Сусанной Петровной, Чагин, довольный, возвращался в кабинет, где дым стоял столбом от его сигар. Не зная, чем заняться (доклады были приняты), он что-то просматривал, а к часу дня входил радостный к нам в отделение, прощался и произносил:

– С миром изыдем.

При посещении штаба командиром корпуса Владимир Александрович принимал необыкновенно деловой вид и всей своей фигурой показывал, что завален работой. Особенно он суетился на маневрах, хотя и там работы у него было немного: директивы шли от Ренненкампфа, диспозиции писал штаб-офицер Радус-Зенкович, он же делал доклады непосредственно командиру корпуса. Чагин только присутствовал и вставлял свои замечания.

Как-то во время перерыва на маневрах мы сидели у себя в «халупе» и тянули бенедиктин, запивая его кофе. Я без церемоний пошел к Ренненкампфу и пригласил его. Через полчаса входит Чагин, останавливается на пороге в недоумении, от приглашения отказывается и уходит.

Затем вызывает меня к себе и мягко – он никогда не повышал голоса – выговаривает, что на маневрах пить не полагается, а тем более спаивать командира корпуса, и торжественно заканчивает:

– Рюмка белого вина… и светлая голова.

Эта сакраментальная фраза сделалась настолько популярной, что все уже не могли без улыбки отделить Чагина от рюмки белого вина и светлой головы. Карикатура, нарисованная с необыкновенным талантом капитаном Гончаренко, позже генералом, а в эмиграции – писателем, работавшим под псевдонимом Галич, на Чагина с рюмкой вина и светлой головой, ходила в Вильно по рукам.

Над добрым, беззлобным Чагиным немало подтрунивали.

Супруга милейшего Владимира Александровича, довольно интересная дама, хорошо сложенная, не глупая, слегка косящая, что не отнимало у нее известного шарма, Сусанна Петровна немного флиртовала, но делала это вполне прилично; по-видимому, оба были довольны друг другом. Она получала цветы от земского начальника, грузина Мачутадзе, красивого, наглого брюнета; бывала в кафешантане у Шумана с губернатором Любимовым, где ела устрицы; часто прогуливалась по Георгиевскому проспекту с директором польского банка. Этот длинноносый поляк помогал Сусанне Петровне подрабатывать на бирже и был наиболее усердным ее поклонником.

Встречая мадам Чагину на улице, в офицерском собрании или у ее приятельницы княгини Щербатовой, можно было заранее сказать, что она заговорит о Ялте:

– Ах, я скоро еду в Ялту. На бархатный сезон я непременно буду в Ялте проходить виноградное лечение.

И ездила, действительно, почти каждый год.

* * *

Княгиня Щербатова появилась в Вильно в конце 1908 года. Старый князь, широкий русский барин, вдовец, бездетный, командовал корпусом в Гродно. Выйдя в отставку, он прожил недолго, но перед смертью успел жениться на своей экономке, оставив ей деньги, богатую обстановку и громадное имение в Пинском уезде, с болотами и лесами.

Вновь испеченная княгиня быстро сообразила, что литовская столица более интересна, чем провинциальный незначительный Гродно, переехала в Вильно, сняла большую квартиру и повела очень светский образ жизни. Это была неглупая женщина, полька, большая, полновесная, с пышной грудью и поверхностным образованием.

Все эти подробности, однако, были вскоре забыты благодаря ее гостеприимству, хорошему повару и старым винам из погребов покойного князя.

Большие обеды на 10–12 персон чередовались с малыми интимными приемами – «парти-карре», где бывали только свои и непременно Чагина с одним из своих поклонников. Дамы общества, за исключением Сусанны Петровны, княгиню игнорировали, считая кухаркой и парвеню. Мужчины не обращали на такие тонкости внимания и с удовольствием у нее ели, пили и веселились.

Виленский губернатор и сам командир корпуса, будучи почетными гостями на парадных обедах, не скупились на комплименты и не стеснялись рассказывать веселенькие анекдоты.

Людмила Ивановна, губернаторша, уже будучи в Париже, в эмиграции, вспоминала, смеясь, что ее муж, собираясь на «малый прием», неизменно говорил: «Ну, я иду к моим девочкам».

* * *

Виленский губернатор Дмитрий Николаевич Любимов сделал блестящую карьеру. Получив звание сенатора, в большую войну он уже занимал пост помощника варшавского генерал-губернатора.

Это была колоритная фигура на фоне виленского общества. Неизменно веселый, жизнерадостный, он пользовался общими симпатиями не только среди своих соотечественников, но в польских и еврейских кругах. Жена его Людмила Ивановна была ему отличной парой и, занимаясь благотворительными делами, донесла свою деятельность до берегов Сены, помогая обнищавшим эмигрантам в Париже дешевыми обедами и почти даровым ночлегом.

Их ежегодные балы в губернаторском доме в Вильно были одним из самых блестящих событий сезона. В праздники визитеры толпились в салоне Людмилы Ивановны, и он весь утопал в цветах. Держала она себя довольно просто, болтала без умолку, но ни на минуту не забывала, что она губернаторша.

Дмитрий Николаевич не стеснялся ухаживать за дамами, развлекал Чагину, отдыхал в обществе актрисы Саранчевой.

Саранчева, красивая, молодая, покорившая сердце первого чиновника губернии, входила в труппу приезжавшего на зимние сезоны театра. Она прекрасно играла драматические роли, театр был всегда переполнен, ей подносили цветы и подарки, за кулисами возле ее гримерной торчали поклонники. Дмитрий Николаевич не пропускал ни одного представления.

Возвращаясь как-то с приятелем ночью зимой из дворянского клуба, мы увидели, что рядом с Острой Брамой пылает пожар. Горела гостиница. Бросились туда. На улицу высыпали полураздетые жильцы, пожарные пустили в ход шланги; вскоре приехал сам губернатор и деятельно принялся руководить операцией.

Вдруг на балконе второго этажа показалась, в нижней юбке, с распущенными волосами, обезумевшая от страха, Саранчева. Дмитрий Николаевич, увидев свою пассию, растерялся, заволновался, забегал взад и вперед и, простирая к небу руки, с мольбой повторял:

– Моя несравненная, дорогая Анна Сергеевна!

Затем кинулся к пожарным:

– Лестницу, тащите лестницу!

И снова к Саранчевой:

– Дорогая моя, спускайтесь по лестнице, не бойтесь, спускайтесь…

Но та, заломив руки, продолжала кричать.

Наконец дюжий пожарный лезет наверх, хватает примадонну и тянет к себе; она упирается, боится. В конце концов ее спасают. Обрадованный губернатор целует ей руки, успокаивает и везет в другую гостиницу.

Действительный тайный советник, сенатор Любимов закончил свое земное существование в Париже перед приходом немцев, и закончил его в тяжелых страданиях.

Одно время он пытался что-то делать, открыл даже клуб с бриджем и лото; кажется, прогорел. Затем начал постепенно увядать, терять память. Дмитрий Николаевич великолепно помнил события своей прошлой жизни, мастерски рассказывал о них, но совершенно забывал обо всем, что было несколько минут назад.

– Милочка, ты дашь мне что-нибудь покушать? – обращался он к жене.

– Да ты только что позавтракал.

– Ах, уже позавтракал? – удивлялся он. – Милочка, я пойду за газетой.

– Но ты ее уже принес.

– А, принес, а я совсем забыл.

Было видно, что он уже долго не проживет.

В роковой день пришел русский домашний врач, отправился в ванную комнату, взял с полки пузырек, прочитал: «валериановые капли» – как раз то, что нужно. Налил целую ложку и подошел к больному.

– Выпейте, дорогой Дмитрий Николаевич.

Тот выпил и сразу начал дико кричать.

Все сбежались. Дмитрий Николаевич стонал, держался за живот, хватал ртом воздух. Оказалось, что вместо валерьянки он проглотил нашатырный спирт. Сжег весь рот и внутренности и к вечеру в мучениях отдал Богу душу.

Произошло все по нерадивости аптекаря, не переменившего на старом пузырьке этикетку, по недосмотру домашних и, конечно, по невниманию старого врача. Лишенный обоняния, полуслепой, он прочитал: валерьянка, ну, значит, все в порядке, можно дать…

* * *

Возвращаюсь к событиям той ночи, когда виленские пожарные отстояли гостиницу и не дали сгореть Остро-Брам – скому костелу с его чудотворной иконой.

Пожар медленно утихал, дрожавшие от холода жильцы ждали, чтобы вернуться к себе. Среди них грустно стояла миловидная певичка Шурка Чернова со слезами на глазах.

Смотрим на нее и невольно вспоминаем, каким успехом она пользовалась в кафешантане Шумана, напевая:

Люблю мужчин я рыжих,

Коварных и бесстыжих.

Они в любви могучи,

Они, как солнце, жгучи…

Спрашиваем:

– В чем дело?

– Да вот, я насилу успела одеться, выбежала, а свои золотые вещи забыла в комоде.

Приятель говорит:

– Владимир Николаевич, пойдем, может быть, доберемся до ее номера.

Задыхаясь в дыму, бросаемся в ее комнату, роемся во всех ящиках, но ничего, кроме кремов, пудры и пары кружевных панталон, не находим. Ругаемся и возвращаемся на улицу, прокопченные, как пасхальная ветчина.

Шурка улыбается, просит прощения: ее кольца и браслеты оказались у нее в кармане манто.

Позже в Берлине, в эмиграции, эта шансонетка Чернова, принятая в лучшем обществе, уж называлась графиня Салтыкова.

* * *

Продолжаю повествование о моей личной жизни молодого офицера Генерального штаба в столице прежнего княжества Литовского – городе Вильно.

Среди моих товарищей и друзей часто вспоминаю тех, с которыми особенно сошелся. Среди них Шеповальников – поручик артиллерии, Кондратьев, Федоренко и Эксе – «моменты» и Шарепо-Лапицкий – «краснокожий».

С первыми двумя я встречался постоянно, с ними ужинал в «Георгиевской» гостинице, играл в карты, ходил к Шуману, ездил за границу.

Поручик 27-й артиллерийской бригады Шеповальников, прекрасный офицер, отличившийся впоследствии на войне, был избалован судьбой. Отец его, интендант, недавно умерший, оставил сыну громадное состояние, около 400 тысяч рублей. И Саша Шеповальников «протер глазки» внезапно свалившемуся на его голову наследству. От Шумана он не выходил; вел, почти всегда с проигрышем, крупную игру в Дворянском клубе; у него была недурная квартира, где он давал периодически приемы для немногих приятелей с шампанским, дорогими коньяками и представлял новую фаворитку.

У Шумана он считался почетным посетителем, и для него всегда оставлялась свободная ложа перед оркестром. Сам Софрон – знаменитый метрдотель Софрон Иванович – встречал его с поклонами на пороге и провожал до стола. Содержательница хора Михайлова – тоже своего рода знаменитость, – увидев Шеповальникова, расплывалась в улыбке, предвкушая отдельный кабинет, 25 рублей в кармане и шампанское для ее певичек.

Кафешантан Шумана с его рестораном, где артиллерийский поручик в течение нескольких лет делал усилия растрясти интендантское наследство, был в довоенной России не менее почитаем, чем московский «Яр», петербургский «Аквариум» и позже – «Вилла Роде».

Ему было отведено место в лучшей части города, возле Замковой горы в городском саду. Здесь же находился летний театр.

Летом в саду по субботам и воскресеньям играла военная музыка, происходило гулянье виленской публики; на террасе у Шумана офицеры гарнизона после получки жалованья ели осетрину по-русски, бифштекс по-гамбургски и пили водку.

К одиннадцати часам ночи, как правило, после театрального представления, зал у Шумана был переполнен. Польские помещики, собравшие урожай или выигравшие в карты в клубе, местная знать, дамы света и полусвета, содержанки, жандармские ротмистры – все знали дорогу к Шуману.

Софрон Иванович в течение двадцати пяти лет, до самой смерти, стоял твердо, как часовой на своем посту, и каждый вечер с достоинством приветствовал дорогих гостей. Он знал в лицо весь город, со всеми был изысканно любезен, каждому отводил место согласно рангу, держал в резерве для влюбленных закрытые ложи, умело и без шума прекращал скандалы. Когда отставной гусар Фронцевич, пьяница с попорченным носом, бросился рубить шашкой не понравившегося ему «штафирку»[51], Софрон схватил его за шиворот и выволок за дверь, отобрав оружие. Два доходных дома в городе свидетельствовали о неоспоримых достоинствах этого замечательного человека.

В сравнении со столичными заведениями того же порядка виленский кафешантан Шумана мало им уступал программой своего репертуара и тонкостью кухни. Через город ехали на гастроли в Петербург из Парижа, Берлина, Вены всевозможные знаменитости в области кабаре; многие из них до начала контракта останавливались в Вильно и выступали у Шумана, чтобы не упустить случая подработать. Помимо того, старик Шуман, пока был жив, сам вербовал в России и за границей артистов для своего детища. А будучи первоклассным поваром, он поставил свой ресторан и винный погреб на серьезную ногу.

В конце артистической программы на сцену выходила труппа Михайловой, одетая то в малороссийские, то в старопольские костюмы. Кроме немногих мужчин, большинство были молоденькие певички, которые лихо плясали, неплохо пели и пользовались неизменным успехом. Их краковяк вызывал бурю аплодисментов.

К двум часам ночи хор переодевался и ждал сигнала хозяйки, чтобы идти петь в отдельные кабинеты для «хорошего гостя».

Гомельская еврейка Цигельман, она же Михайлова у Шумана, уже стояла у выхода и искала глазами жертву. С необычайной настойчивостью она уговаривала подвыпившего помещика или офицера заказать хор, доказывая, что это почти ничего не будет стоить, и заманивала в отдельный кабинет.

Михайлова широко эксплуатировала своих хористок и самых стойких сбивала с пути. В России она не осталась, очутилась в Париже, где открыла дешевый ресторан, при котором всегда состояли три-четыре неблагополучные девицы, одно время даже очень известная Анна Стеновая с ее «песнями улиц», опустившаяся на самое дно.

Судьба Михайлову не пощадила: она погибла со многими несчастными евреями, вывезенными немцами в Бухен-вальды и Равенсбрюки.

* * *

Второй мой приятель, Владимир Иванович Кондратьев, служил в окружном штабе, в отделе передвижения войск. Кондратос, как его звали в глаза близкие друзья, а за глаза чуть ли не весь Вильно, не блистал ни большим умом, ни остроумием, но всегда был в хорошем настроении, со всеми очень любезен и отлично ладил с начальством. Среднего роста, худой, как Дон Кихот, с усами а-ля Вильгельм, с козлиной бородкой и седой прядью волос, он напоминал Мефистофеля из оперы «Фауст». Это была его вторая кличка, и, видимо, ему льстила.

Убежденный холостяк, он довольно равнодушно относился к слабому полу, никогда ни за кем не волочился, был очень расчетлив, но любил посидеть в ресторане «Георгиевской», где скромно обедал или ужинал под водку, слушал музыку и порой пил красное вино. Ежедневно, когда он не уезжал в служебную поездку по железным дорогам, его можно было видеть от пяти до шести вечера на Георгиевском проспекте. Он прогуливался взад и вперед обыкновенно один, по наиболее людной части, затем заходил в кондитерскую и пил кофе с пирожными. Периодически ему попадала вожжа под хвост, примерно раз в неделю, тогда он шел к Шуману или в ресторан «Бристоль», где со своим приятелем, путейцем, часами тянул бургундское вино – свой излюбленный «Помар». По непонятным причинам он совершенно не признавал бордо, возможно, что он его даже никогда не пробовал и считал, что пить его могут только совершеннейшие невежды.

Кондратос очень ценил Шумана, затащить его туда не составляло особого труда; ходил он туда и один, зная, что всегда встретит приятелей: или жандармского ротмистра Саттерупа, или кого-нибудь из путейцев. К инженерам путей сообщения он питал особое уважение, и они ему импонировали.

По дороге к Шуману он заранее был радостно настроен и напевал:

– Я до Шумана пхне, – с ударением на «а», и на мотив из «Веселой вдовы»: «Иду к Максиму я»…

Откуда он выдумал это слово «пхне» – черт его знает.

Не часто, но случалось, что он загуливал, и тогда никакими силами нельзя было его затащить домой – ему требовалась веселая дамская компания. Всегда одна и та же черномазая девица бежала к нему навстречу, кидалась на шею и весело напевала:

Ты ж моя цыпочка,

Сыграй-ка мне на скрипочке,

Чудесный музыкант

И дивный твой талант.

Естественно, что на следующий день Кондратос запаздывал в штаб, ходил мрачный, жалуясь на головную боль, и вечером шел опохмеляться…

* * *

Совершенно в другом стиле был Генерального штаба капитан Федоренко Василий Тимофеевич.

Он поздно пошел в академию из Уфимского полка, стоявшего в Вильно: мешали карты. И он все оттягивал, чуть не до штабс-капитанского чина, тогда как обыкновенно в академию шла молодежь, подпоручики или поручики, после трех-четырех лет службы в полку.

Это был солидный человек, женатый, хороший семьянин; он очень исправно нес службу и никакими кутежами не занимался. У него было занятие другого рода: очень серьезное и весьма прибыльное – карты.

В карты он играл до академии, играл в академии, продолжал после академии. Он играл буквально во все игры, и в азартные, и в коммерческие. В азартные он скорее проигрывал, коммерческие же ему приносили верный доход.

Во всей Литве не было, вероятно, более сильного игрока в открытый винт – его излюбленную игру. В этой области Василий Тимофеевич был настоящий виртуоз.

Играл он очень крупно, смело, не боясь риска. Случались, конечно, проигрыши, но месячный итог представлял весьма почтенную сумму.

В Дворянском клубе Федоренко состоял давним почетным членом и за свои заслуги был даже выбран главным кавистом[52] погребов клуба, где хранились превосходные французские вина.

В Вильно специально съезжались со всей Литвы польские помещики, чтобы только сыграть в винт с москалем или посмотреть на его игру. Люди осторожные играть с ним боялись.

В свой шляхетский, как его называли, клуб Федоренко ходил не менее аккуратно, чем на службу. В восемь вечера он был уже в клубе и оставался, как придется, хотя бы до рассвета, пока не выигрывал.

Он жил широко, ни в чем себе не отказывал и сам сознавался, что проживал не менее тысячи рублей в месяц – оклад корпусного командира.

В день его именин, на Василия Великого, все офицеры Генерального штаба съезжались к нему на завтрак. Чего-чего только не было наставлено на громадном столе в столовой дорогого именинника! Традиционные пироги, с мясом и с капустой, индейки, рябчики, холодная осетрина, поросята под хреном, свежая икра в серебряных ведерках, белые грибы в сметане, дунайские сельди, всевозможные наливки, водки и, конечно, шампанское – не какое-нибудь «Абрау-Дюрсо», но самый подлинный «Редерер» или «Клико» с желтой этикеткой. Пей, ешь, чего душа хочет.

Под конец подавались кофе, ликеры и дорогие гаванские сигары.

Василий Тимофеевич, сам любитель поесть и в меру выпить, умел ублажить своих сослуживцев и дорогих гостей.

Жизнь свою В.Т. Федоренко кончил скверно. Его украинская фамилия[53] позволила ему без труда занять значительный пост у самого «гетмана» Павло Скоропадского в дни, когда после «похабного» Брестского мира создалась «самостийная Украина». После ухода в конце 1918 года немцев с Украины, а в начале 1919-го французов из портов Черного моря, Федоренко находился в Одессе на должности градоначальника. И его как раз застукали здесь большевики и пристрелили.

В тот же смутный период еще один мой товарищ по академии, генерал Андрианов, градоначальник в Киеве, был заколот большевиками в своей гостинице на Крещатике.

* * *

В 1908 году в 3-м Донском казачьем полку для отбытия ценза появился причисленный к Генеральному штабу подъесаул Забайкальского казачьего войска [Владимир Федорович фон] Эксе. Фамилия, ставшая в то время довольно известной, после того как два кирасира – Эксе, брат нашего виленского, и Плешков – выиграли в Лондоне 1-й приз на международных соревнованиях по верховой езде «конкур иппик» и получили из рук английского короля серебряные кубки.

Отец Эксе, жандармский полковник в Вильно, после смерти оставил сыновьям большой доходный дом на Георгиевском проспекте и прекрасное имение под Лидой, приданое своей жены, урожденной графини Маврос. Все это братьями было заложено и перезаложено; тем не менее Владимир Федорович Эксе располагал еще кое-какими доходами, чтобы позволять себе всевозможные фантазии, вплоть до крупных проигрышей в карты.

Своей внешностью Эксе очень импонировал. Высокий, великолепно сложенный брюнет с маленькими черными усиками, всегда жизнерадостный и веселый, он невольно обращал на себя внимание и пользовался заслуженным успехом у женщин. Умный, образованный, при этом совершенно беспринципный и аморальный, он непринужденно себя держал в любом обществе, очень самоуверенно, с чувством собственного достоинства.

Любовью, однако, он не пользовался; его как-то побаивались, зная, что он умеет постоять за себя и не остановится перед скандалом.

Взяв одно время на содержание молоденькую, неблагополучную девицу про прозвищу Ядька, он, не стесняясь, раскатывал с ней на мотоциклетке по главной улице Вильно. Это было совершенно невиданное зрелище: во-первых, сама мотоциклетка, а во-вторых, общество всем известной Ядьки.

Случилось, что у Эксе закапризничал мотор. Он вылез, стал его осматривать и ругаться, а в это время мимо проходил подполковник Уфимского полка Н.

– Подъесаул, – обратился он к Владимиру Федоровичу. – Вы мало того что не отдаете чести, так еще себя компрометируете.

– Вы видите, что я занят, – огрызнулся Эксе, – а это моя невеста. И вас я попрошу ко мне не лезть, не советую.

Подполковник подал рапорт; дошло до Ренненкампфа. Эксе был объявлен словесный выговор, и только. Ренненкампф, сам забайкальский казак, благоволил Эксе.

Вторая история была посерьезнее. Прехорошенькая гимназистка Катя А. бросила родительский дом, учение и поселилась на квартире Эксе. В городе это произвело сенсацию; одни жалели бедную мать, другие эту мать ругали, говоря, что это она дала дурной пример дочери, живя на содержании у польского графа Ч.

Эксе был чрезвычайно горд своей победой и менее всего старался скрыть эту связь. Он быстро привил своей новой подруге вкус к веселой безалаберной жизни, кричащим туалетам, ресторанам, театрам. Их часто видели у Шумана, в ложе, где вокруг них бегали лакеи…

Эксе явно бравировал своей связью. Холостым офицерам не возбранялось, конечно, иметь «петит ами», но показываться с ними открыто не рекомендовалось.

Но Эксе вообще на все всегда плевал и в один прекрасный день поплатился.

Предполагая, что в бенефис известной Саранчевой в театре будет весь город, он специально заказал ложу напротив лож командующего войсками и губернатора. На спектакле присутствовали губернатор с женой, в ложе командующего войсками – его помощник генерал Мартсон.

Невольно все обратили внимание на Эксе и, особенно, на его даму, великолепно одетую, необычайно красивую. Эксе держал себя непринужденно, раскланиваясь со знакомыми, и, не стесняясь, прижимался ближе, чем полагалось, к своей любовнице.

На другой день Мартсон вызвал к себе Эксе и, не предлагая ему сесть, резко сказал:

– Ваше поведение недостойно офицера; поэтому я вам предлагаю на выбор: или вы в самый короткий срок женитесь на мадемуазель А., или я буду настаивать на вашем отчислении из Генерального штаба.

Недели через две я, Федоренко и Шеповальников уже пили и веселились в Лидском замке у Эксе, где он в деревенской церкви обвенчался с Катей А. Свадебный обед был устроен на славу, с музыкой и пением. Еврейские музыканты из Лиды надрывались изо всех сил.

Но свадебная ночь закончилась довольно оригинально: под утро Владимир Федорович отхлестал по щекам свою молодую жену, так как она не захотела одеться и выйти из спальни, чтобы сняться в группе. Нас всех сфотографировали без нее. После чего счастливый муж, насвистывая, пошел в конюшню, а она лежала на кровати и заливалась слезами, как обиженный ребенок.

Обзаведясь женой, Эксе нисколько не изменил своего образа жизни, продолжал проводить ночи за картами в клубах, затаскивал в гостиницы с улицы понравившихся девиц.

Смотреть, как Эксе играл в азартную игру, было одно удовольствие. Когда он чувствовал, что ему идет карта, он пятисотенными билетами обставлял все три табло, а когда подходил банк, закладывал по 2–3 тысячи. Стол, за которым он играл, всегда был окружен любопытными.

Опытный игрок, Эксе играл хотя и азартно, но очень умно, и, когда чувствовал, что следующая карта будет бита, а на зеленом сукне лежали горы разноцветных бумажек, он делал паузу, улыбаясь, смотрел кругом, затем, бросив карты, подзывал клубного лакея и небрежно сметал тому в салфетку все деньги – и крупные, и мелочь, – говоря: «Сосчитай!»

Владимир Николаевич фон Дрейер в 1907 г.

Ташкент. Памятник К.П. фон Кауфману-Туркестанскому, первому генерал-губернатору Туркестана и командующему войсками Туркестанского округа (памятник разрушен в 1919 г.)

Ташкент. Военный Спасо-Преображенский собор

Оренбургский кадетский корпус для обучения сыновей офицеров-туркестанцев

Павловское военное училище в Санкт-Петербурге

Николаевская военная Академия Генерального штаба в Санкт-Петербурге

Знак выпускника Николаевской Академии Генерального штаба

Отдельный кабинет в модном петербургском ресторане «Медведь»

Великий князь Николай Константинович

Супруга великого князя Николая Константиновича Надежда фон Дрейер-Искандер

Дворец великого князя Николая Константиновича в Ташкенте

Романовский канал, построенный великим князем Николаем Константиновичем в Средней Азии

Кинотеатр «Хива» в Ташкенте, одно из культурных нововведений великого князя Николая Константиновича

Берлин в начале XX в.

Модная лавка в Париже в начале XX в.

Звезда европейской сцены Клео де Мерод, на выступлении которой в Берлине В.Н. фон Дрейер счел необходимым побывать

Великий князь Владимир Александрович

Великий князь Николай Николаевич

Николай Владимирович Рузский

Фаддей Васильевич Сиверс

Александр Богданович Преженцов

Павел Карлович Ренненкампф

Вильно в начале XX в. Георгиевский проспект

Дмитрий Николаевич Любимов, губернатор города Вильно

Людмила Ивановна Любимова, урожденная Туган-Барановская, супруга виленского губернатора

Вильно. Генерал-губернаторский дом

Василий Тимофеевич Федоренко

Николай Николаевич Янушкевич

Кайзер Вильгельм II принимает парад

Анри Бонналь, французский генерал

Георгий Иванович Гончаренко (литературный псевдоним Юрий Галич)

Алексей Алексеевич Брусилов

Люблин. Краковское предместье

Владимир Георгиевич Леонтьев

Ипполит Паулинович Войшин-Мурдас-Жилинский

Владимир Александрович Сухомлинов

Владимир Павлович Рябушинский

Яков Григорьевич Жилинский

Радко Дмитриевич Радко-Дмитриев

Александр Иванович Гучков

Михаил Алексеевич Суворин

Александр Васильевич Новиков

Борис Михайлович Шапошников, будущий советский маршал

Иван Георгиевич Эрдели

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич

Замок Сандомир

Сергей Николаевич Мясоедов, казненный в 1915 г. за шпионаж

Александр Васильевич Самсонов

Владимир Николаевич фон Дрейер в годы Первой мировой войны

«Вилла Роде», модный ресторан в Санкт-Петербурге, продолжавший работать и в годы Первой мировой войны

Руины крепости Осовец

Подготовка к газовой атаке

На фронте в конце 1916 г.

Алексей Алексеевич Брусилов с сослуживцами в 1916 г.

Александр Федорович Керенский приветствует войска

Барон Петр Николаевич Врангель

Демонстрация в поддержку войны до победного конца, 1917 г.

Б.В. Савинков и Л.Г. Корнилов в автомобиле в Петрограде

Молодые офицеры выносят Корнилова на руках из зала Государственного совещания после его речи о необходимости наведении порядка в стране. Август 1917 г.

Об одном его крупном выигрыше, что-то около 30–35 тысяч, стало известно всему городу. Эксе решил сразу взять заграничный отпуск, прихватил свою жену и поехал через Вену на Ривьеру.

Поездка, однако, длилась очень недолго: в Монте-Карло его обчистили до нитки, и у него едва хватило на обратный билет.

Будучи переведен в 1911 году на высшую должность в Люблин, с производством в чин подполковника, я надолго потерял из виду моего приятеля Эксе. Он почему-то ушел из Генерального штаба, тяготясь, вероятно, штабной службой или вдребезги проигравшись. Перед самой войной он оказался в роли ростовского полицмейстера[54] и начал там наводить порядки, отдавая самые дикие приказы по полиции.

Один из этих приказов начинался словами: «Мои орлы городовые, пора нам объявить свою волю этим канальям…»

За это он был высмеян левыми газетами, и против Эксе началась травля.

В дни первой революции, весной 1917 года, Эксе видели на московских площадях, где он произносил зажигательные речи, драпируясь в убежденного социал-революционера.

Зимой в начале 1918 года, когда Ленин заседал в Смольном, а Троцкий управлял Министерством[55] иностранных дел при ближайшем участии Чичерина, мне довелось быть в Петербурге.

Узнав случайно, что в окружении Троцкого состоит Владимир Федорович, пристегнувшийся к большевикам, я отправился в министерство, к Певческому мосту.

Встреча наша была довольно сердечной. Эксе повел меня в свой великолепный кабинет, но извинился, что долго задерживать не будет, так как у него очень важный доклад ровно через полчаса у Чичерина.

– Видишь ли, голубчик, на мне лежит самая ответственная работа, сам Троцкий присутствует на моих докладах, с мнением моим очень считается, а Чичерин вообще ничего не понимает и без меня ничего не решает.

Моей персоной Эксе почти не интересовался и продолжал хвастать еще минут десять в том же духе.

Прощаясь, мы условились позавтракать вместе на следующий день у меня в час дня. Все было приготовлено: великолепная осетровая селянка из ресторана «Виллы Роде» (у них я гостил), рябчики, французское вино…

Жду; Эксе не появляется. В два часа звоню ему в министерство и слышу:

– Прошу извинить, быть не могу, очень занят. Ты должен понять: прежде народ служил нам, а теперь мы служим народу…

И повесил трубку.

Все было сказано очень торжественно; вероятно, рядом стояли посторонние.

Служба бывшего полицмейстера Владимира Федоровича Эксе народу продолжалась недолго. Из своего министерского кабинета он проследовал непосредственно на Шпалерную, в тюрьму, где, говорят, и был прикончен[56].

* * *

Не могу не упомянуть еще об одном моем друге, с которым мне пришлось вместе жить на одной квартире после развода с первой женой, – подполковнике Шарепо-Лапицком.

Классик[57], он окончил Могилевскую гимназию, а затем Алексеевское военное училище. Белорус по происхождению, Шарепо считался весьма способным и добросовестным работником в штабе округа, где состоял в должности начальника этапного отделения.

Этот серьезный и остроумный, довольно ядовитый на язык человек много читал, особенно новую литературу, любил щеголять в обществе хлесткими, вычитанными фразами и огорошивал вопросами: «Вы, конечно, читали последний роман Сергеева-Ценского?», обращаясь к кому-нибудь.

Книга только что появилась в продаже, собеседник даже не подозревал о существовании такого писателя, конфузился, а довольный Шарепо мерил его презрительным взглядом:

– Советую прочесть, там отлично разработана половая проблема.

Офицеров Генерального штаба он презирал, особенно за незнание латинского языка, хотя сам не говорил ни на одном языке, кроме польского. Он копил деньги, никому не был должен, не ходил по ресторанам и питался 50-копеечным обедом из клуба, который приносил ему денщик в судках.

Возвращаясь в пятом часу из штаба и съев одним махом прямо из судков три блюда, он ложился с книгой на кровать и читал. По воскресеньям ходил в гости к Орловым, которые его очень любили, или на симфонический концерт, считая себя знатоком и ценителем классической музыки, несмотря на полное отсутствие слуха.

В те дни, когда никакой свободной наличности я в своем кармане не ощущал и поневоле проводил вечера дома, мы целыми часами сражались с Шарепо в шахматы по пяти копеек партия.

С ним никогда не было скучно; он много рассказывал про свои юные годы, похождения – собственные и его друзей в полку, знал много польских анекдотов.

Перед моим переводом в Люблин Шарепо неожиданно решил жениться. Очень некрасивый, с толстым красным носом, скверно скроенный, он соблазнил миленькую шуструю курсистку Верочку Ятовт, племянницу генеральши Орловой. Было совершенно непостижимо, как такая хорошенькая барышня польстилась на Шарепо.

– Как же это у вас вышло? – спрашиваю я его.

– Сам не понимаю, – искренне сознавался Шарепо-Лапицкий. – Гуляли мы в Зверинце (лес на правом берегу реки Вилии), разговаривали, я нечаянно прижал ее к дереву, она не возражала, а там и пошло…

Несмотря на рождение сына, брак их оказался недолговечным: вскоре на войне сестра милосердия Шарепо-Лапицкая окончательно бросила своего мужа. Во время Гражданской войны она уехала одна с сыном к родителям в Одессу, а Шарепо, бежав под Киевом из Красной армии, перешел к Деникину, затем служил у Врангеля и, наконец, эвакуировался в Сербию. Он остро чувствовал свое одиночество и тосковал о сыне.

В 1926 году я пригласил его к себе в Париж. Здесь он прожил около двух лет, переписывался с сыном, который называл его в письмах «дорогая тетя», чтобы не возбуждать подозрения большевиков.

Но в один печальный день Шарепо постиг тяжелый удар, скоро сведший его в могилу. Сынок написал своему отцу из Одессы: «Я не желаю иметь ничего общего с такой сволочью, как вы. Вы мне не отец и никогда им не были, поэтому прошу меня больше не беспокоить вашими дурацкими письмами. Комсомолец Юрий Я.».

Шарепо сложил свой чемодан, уехал обратно в Сербию и там вскоре умер полунищим.

Заграничные служебные поездки

Одной из важнейших функций окружного штаба являлся негласный сбор сведений о вооруженных силах соседей и особенностях грядущего театра войны.

Во главе разведывательного отделения штаба стоял полковник или подполковник Генерального штаба, имевший в своем распоряжении секретные суммы; на них он содержал и заграничных осведомителей, а в своем округе – агентов по контршпионажу.

Ни для кого не составляло секрета, что немцы и австрийцы тоже проявляли интерес к Российской империи и широко раскинули шпионскую организацию на нашей территории.

Начальнику разведывательного отделения предоставлялось право самому ездить негласно за границу или командировать туда желающих, не боящихся риска офицеров Генерального штаба своего округа. Разумеется, что главная работа по разведке находилась все же в руках начальника Генерального штаба. Не в пример немцам, эти лица сменялись у нас слишком часто, что очень невыгодно отражалось на работе самого Генерального штаба и подготовке к войне.

Довольно сказать, что за восемь лет, с 1906 по 1914 год, у нас переменилось пять начальников Генерального штаба, из коих лишь один, генерал Палицын, был на высоте положения.

А ведение войны в течение целого года было возложено на совершенно бесцветного, но изящного и элегантного генерала Янушкевича, профессора администрации в академии, назначенного незадолго до войны на ответственный пост начальника Генерального штаба. Согласно положению о полевом управлении войск, в день объявления войны это лицо автоматически становилось начальником штаба Верховного главнокомандующего.

Выбор Янушкевича на должность начальника Генерального штаба был сделан, говорили, лично государем и вызвал скорее удивление, чем удовлетворение среди офицеров Генерального штаба. Царь близко знал Янушкевича, когда тот получил стоявший в Царском Селе 4-й императорской фамилии стрелковый полк, и из представленных ему кандидатов выбрал именно его.

Добрый, очень доброжелательный к офицерам, Янушкевич, в бытность профессором, часто гулял в Таврическом саду, примыкавшем к академии. Иногда после лекций его видели в том же саду на скамейке в задумчивой позе, откуда и пошло его прозвище – Спящая красавица.

В Ставке великого князя Николая Николаевича генерал Янушкевич пользовался неизменным благоволением Верховного главнокомандующего, но не составляло секрета, что все операции вел генерал-квартирмейстер Юрий Данилов по прозвищу Данилов-Черный, в отличие от другого генерала, Данилова-Рыжего, занимавшего также ответственный пост во время всей войны.

Данилова судьба пощадила: он перебрался в Париж, где много писал и умер естественной смертью в начале немецкой оккупации. А бедный Янушкевич был убит в своем купе в поезде разнузданными пьяными солдатами, когда возвращался в Петербург после Октябрьской революции.

* * *

Осенью 1906 года старший адъютант разведывательного отделения штаба округа полковник Вицнуда обратился ко мне с предложением поехать в Восточную Пруссию для рекогносцировки стратегической железной дороги Вержболово[58]—Тильзит[59]—Кёнигсберг[60] и крепость Пиллау[61].

Получив 200 рублей, инструкции и заграничный паспорт, где было кратко сказано, что я – капитан такой-то, я выехал в штатском костюме в Вержболово, где сел в пассажирский поезд на Гумбиннен[62], Инстербург[63] и дальше.

Моя неопытность и неосторожность весьма скоро дали себя знать.

Поезд плелся как черепаха, останавливаясь на каждой станции. И я выходил, чтобы посмотреть ее оборудование. Возвращаясь в вагон, вытаскивал карту, путеводитель, открытки, на которых писал свои донесения, и на следующей остановке бросал их в почтовый ящик.

Я замечал любопытные взгляды пассажиров, не обращал на это особого внимания. Но когда поезд подошел к Тильзиту, кондуктор вежливо ко мне обратился и попросил посидеть, пока выйдут все пассажиры. А на платформе уже ждал немецкий жандарм, приглашая следовать за ним к начальнику станции.

Осмотрели паспорт, карту, вывернули карманы, ничего не нашли. Изобразив деланое возмущение, я резко заявил, что жандарм, свинья, не имел никакого права задерживать меня, русского офицера. Про Генеральный штаб я, естественно, умолчал.

Тут немцы пришли в необычайную ярость.

– Как вы смеете оскорблять прусского жандарма при исполнении служебных обязанностей? Три марки штрафа, немедленно платите три марки!

Ну, думаю, дешево отделался.

Дал им три марки, получил расписку и, сопровождаемый злобными взглядами, пошел в город завтракать, предполагая спокойно обдумать, что делать дальше. Больше всего я опасался, что на станциях в почтовых ящиках найдут мои условленным шифром написанные открытки, и тогда несдобровать. Жег еще карман немецкий путеводитель, где на полях были сделаны все заметки, перенесенные на открытки.

Самое осторожное, казалось, прервать на время это рискованное занятие, уехать, например, в Берлин, а вернувшись через несколько дней, продолжить.

Позавтракав и подходя к вокзалу, я, на мое несчастье, наткнулся снова на того же жандарма.

Он удивленно на меня взглянул, минуту поколебался, а потом подошел и промолвил:

– Ну, у меня на ваш счет свое мнение. Пожалуйте в Kriminalpolizei[64].

Сели в трамвай, поехали; со всех сторон глазели любопытные. А я только и думал, куда мне девать этот несчастный путеводитель: бросить – заметят, оставить в кармане – найдут в нем отметки. Все же оставил.

Приехали в полицию. Два сыщика стали обшаривать, предложили снять пиджак и штаны, пристали с вопросами, почему я выходил на каждой станции. Обратили внимание на карту и на две-три отметки в ней.

– Выходил, – говорю, – чтобы подышать свежим воздухом, в вагоне все курили ваши вонючие немецкие сигары. А что до отметок в карте – ничего сказать не могу. Я ее такой взял еще дома.

До путеводителя (я его небрежно швырнул на стол с кошельком и бумажником) не дотронулись даже. Записали фамилию, сведения из паспорта и отпустили. Уехав в Берлин, я через неделю вернулся в Кёнигсберг и благополучно закончил свою рискованную командировку.

Вицнуда был вполне удовлетворен моей работой, получив все посланные с пути открытки и в дополнение мой подробный письменный отчет.

В начале сентября того же 1906 года из Петербурга было получено предписание: командировать негласно одного или нескольких офицеров Генерального штаба на императорские маневры в Силезии.

Кроме меня, желающих не оказалось, и Вицнуда, снова вручив мне 200 целковых и паспорт, кратко сообщил:

– Поезжайте в Бреславль[65], а там уже разберетесь.

И я действительно разобрался без всякого труда.

Уже в пути из газет можно было узнать, что в маневрах будут участвовать два корпуса, один – генерала Войрша из Бреславля, второй – Макензена из Бранденбурга.

Маневрам под руководством самого кайзера должен был предшествовать грандиозный парад на поле возле Бреславля.

Не думаю, что после Второй мировой войны этот чудесный громадный город представляет собой то, чем он был полвека тому назад. Готовясь увидеть в своих стенах императора, он весь украсился флагами, цветами, арками и бюстами Вильгельма. Город кишел военными всех родов оружия, на парад съехались десятки тысяч немцев и немок со всей Силезии, в гостиницах и ресторанах трудно было найти место, в кабачках и пивных шло разнузданное веселье.

Колоссальные трибуны выстроены были на месте парада. В день торжества десятки тысяч мужчин, женщин и мальчишек с раннего утра тащились за 10 километров в сопровождении «шакалов» – торговцев шнапсом, сосисками и прочей снедью.

Неплохие парады были и у нас в России на Марсовом поле, но что поражало здесь – это обилие красок, разнообразие формы в гвардии и кавалерии, отсутствие защитного цвета и участие в параде самого Вильгельма. Он гарцевал перед строем войск, а затем лично вел перед императрицей ее конный полк.

С жезлом в руке, несмотря на полувысохшую руку – в ней он держал поводья, – кайзер объезжал перед парадом войска:

– Guten Morgen, Husaren![66]

– Hoch Maj estat[67], – неслось в ответ.

А когда он курц-галопом шел впереди полка имени своей супруги и салютовал ей императорским жезлом, на трибунах стоял стон, немцы и немки бесновались.

На другой день после парада начались маневры, продолжавшиеся около недели.

Интерес к этим маневрам у населения был столь же велик, как и к самому параду.

Специальные поезда – зондерцуги – уже спозаранку везли толпы немцев и немок на место маневров. Публика шла пешком, ехала на велосипедах с войсками и за войсками, чуть ли не вливаясь в самые цепи, тащилась на позиции артиллерии, интересуясь ходом боя.

Приняв вполне немецкий вид благодаря костюму из универсального магазина в Бреславле, с сигарой в зубах, я не возбуждал любопытства и без труда передвигался всюду.

Смешно вспомнить, с какой легкостью я буквально бежал со своим велосипедом на спине по картофельному полю на какую-то горку, где увидел Вильгельма и возле него начальника Генерального штаба Мольтке.

На почтительном расстоянии стояла блестящая свита, тут же престарелый, похожий на бабу, фельдмаршал фон Хезелер и все военные агенты[68].

Масса любопытных подбиралась со всех сторон поближе к кайзеру, сдерживаемая полевыми жандармами. Некоторые умудрились влезть чуть ли не под самые ноги лошади Вильгельма, и тот, злобно отмахиваясь, кричал:

– Rauss, rauss![69]

Все, что непосредственно наблюдал, было чрезвычайно ново и поучительно, и, вернувшись без всяких инцидентов в Вильно, я представил обстоятельный рапорт.

* * *

В течение последующих лет моей службы в Виленском округе мне пришлось побывать еще в четырех ответственных секретных командировках в Германии:

– в 1907 году – рекогносцировка стратегических шоссе в районе Мазурских озер;

– в 1908 году – императорские маневры в Эльзасе;

– в 1909 году – большие кавалерийские сборы из шести дивизий у Альтенграбова[70];

– в 1910 году – императорские маневры в Восточной Пруссии.

Две поездки прошли благополучно, а на двух других я, что называется, влип и до конца их не довел. Даже честью попросили убраться и больше вообще на территории германского рейха не появляться.

Это были маневры в Восточной Пруссии в 1910 году. В последний день маневров, когда я подходил к кассе вокзала, чтобы взять билет и ехать на место, где предполагался разбор маневра в присутствии кайзера, инстинктивно почувствовал что-то неладное. Обернулся и вижу, что двое субъектов стоят сзади, шагах в десяти, и один меня фотографирует. Подошли и попросили следовать за ними. Отвели в какое-то учреждение, где важный немец учинил допрос.

– В номере гостиницы мы нашли паспорт, где говорится, что вы учитель. Но нам точно известно, что вы капитан Генерального штаба и были уже дважды замечены на нашей территории – первый раз в Тильзите, второй – в Альтен-грабове. Я хотел бы знать: почему у вас фальшивый паспорт и что, собственно, побуждает вас так часто ездить к нам?

Заменивший Вицнуду на должности начальника разведывательного отделения, полковник Ефимов действительно сделал колоссальную ошибку, выдав мне паспорт на имя учителя. К счастью, я нашелся:

– Не приходится скрывать, что я капитан Генерального штаба, но должен заметить, что я преподаю тактику в Виленском училище (что соответствовало действительности), и меня, как специалиста в этой области, после нашей неудачной войны с Японией интересуют достижения иностранных армий. К сожалению, я вижу, что опыт данной войны в немецкой армии не учтен в достаточной мере.

Немец сперва удивился, потом чрезвычайно заинтересовался, а я, набравшись смелости, привел ему ряд примеров.

– Я и не думал, что мы так отстали, – был его ответ. – Но все же, отпуская вас теперь, я должен посоветовать вам прекратить эти поездки.

Вернувшись в отель, я обнаружил, что у меня все перевернуто, но ничего не тронуто.

* * *

Императорские маневры 1908 года на границе с Францией, в Эльзасе, прошли для меня без всяких осложнений, и по их окончании я отправился по собственному почину во Францию, где вскоре должны были состояться маневры под руководством генерала Ланглуа в районе реки Луары.

Здесь я действовал вполне легально. В военном министерстве в Париже получил разрешение и выехал через Орлеан в городок Селль на реке Шер, притоку Луары.

Мне впервые пришлось на этих маневрах столкнуться с французскими строевыми частями.

До сих пор, приезжая в Париж туристом, я встречал только отдельных солдат на улицах и в кафе. Офицеров видеть не приходилось, им рекомендовалось носить штатское платье, ибо армия долгие годы была не в почете, после проигранной войны 1870–1871 годов.

В массе французские войска имели плачевный вид. Это особенно резко бросалось в глаза в сравнении с дисциплинированными немецкими частями, где все маршировало, перестраивалось и вело бой без разговоров, по команде, в образцовом строю.

Наблюдая идущую в походном порядке французскую пехотную колонну, я не верил своим глазам, что это войсковая часть, а не галдящая толпа, где все шагают как хотят, смеются, разговаривают, поют, ружья несут как лопаты, не обращая внимания на офицеров.

В маленьком городке Селль все рестораны и кафе были переполнены солдатами. В небрежных позах, в расстегнутых мундирах, они пили, ели, пели, орали… Среди этой солдатни сидели и офицеры всех чинов и рангов; держали они себя скромно, никто на них не обращал внимания, входившие чести им не отдавали.

Городишко Селль лежал в центре маневренного района, и я выбрал его для своей штаб-квартиры, чтобы с утра выезжать на велосипеде для наблюдении за операциями. Хозяин гостиницы оказался русофилом и сразу посвятил меня в историю города.

– Месье, здесь всегда шли войны… Жанна д’Арк, идя на Орлеан, остановилась на несколько дней в нашем городе и, что более замечательно, жила в этом самом отеле и спала в комнате, которую я отвел для вас.

Вполне возможно, что Орлеанская дева проходила через знаменитый Селль, но столь же несомненно, что и хозяева других гостиниц города держали комнату, где тоже ночевала Жанна д’Арк, и укладывали туда спать выгодных постояльцев.

Я рассыпался в благодарностях любезному французу, уверяя его, что совершенно недостоин подобной чести.

На следующее утро хозяин таинственно сообщил:

– Вы знаете, кто остановился у меня? Сам генерал Бонналь. И если вы хотите, я вас ему представлю, я ему уже говорил о вас.

Генерал Бонналь, начальник французской Академии Генерального штаба, только что вышедший в отставку по возрасту, с необычайной простотой и любезностью встретил меня внизу, где я пил утренний кофе, и без лишних слов предложил совершать вместе с ним поездку в его автомобиле. Это была необычайная удача и честь для меня, молодого офицера. Бодрый, живой, чрезвычайно интересный собеседник, острый на язык, Бонналь явился на французские маневры в новой роли. Правая газета «Голуа» (ныне «Фигаро») пригласила его быть ее корреспондентом, и он без колебаний принял предложение.

В течение целой недели мы носились с ним по полям боев, наблюдая за маневрами французских войск.

Я без стеснения высказывал ему свои мысли, критиковал распущенность солдат и с большим вниманием выслушивал его меткую отповедь.

– Вы не понимаете, – говорил он, – особенности нашего солдата. Немцы – это бездушная машина, которая отлично управляется своими офицерами. Выбыли офицеры из строя – и все эти манекены обратятся в толпу. У нас каждый рядовой знает, что делать в любой обстановке, и кажущаяся распущенность не так страшна в бою, где каждый воин будет на своем месте.

Последующая война это доказала – французы ее выиграли. Правда, Россия приложила к этому свою руку, потеряв четыре с половиной миллиона убитыми[71].

На этих же маневрах присутствовал наш начальник Генерального штаба Палицын.

В день окончания маневров мы подъехали к деревушке, где должен был происходить разбор в присутствии военного министра Пикара, начальника французского Генерального штаба Брена и самого «директора маневров» генерала Ланглуа.

– Представьте меня вашему начальнику Генерального штаба, – обратился ко мне Бонналь.

Палицын меня немного помнил по поездке в Вильно, куда он специально приезжал знакомиться с офицерами Генерального штаба в Виленском округе.

Увидев меня, Палицын был весьма удивлен.

– Какими судьбами вы здесь? – был его первый вопрос.

– После немецких императорских маневров я решил поинтересоваться маневрами французскими, ваше высокопревосходительство.

– Как, не будучи командированным, по собственной инициативе? Вот молодец! А с кем это вы там?

И Палицын, оставив французское начальство, сам пошел навстречу своему коллеге.

Они долго беседовали, жали друг другу руки, а затем Палицын, попрощавшись, повел меня представлять французским генералам.

Бонналь, относившийся с полным презрением к Брену и Пикару, не пошел и ждал моего возвращения. По окончании маневров я с ним вернулся в Париж. По дороге на берегу Луары в маленьком ресторанчике мы вместе завтракали, пили прекрасное «Анжу» – он ни за что не позволил мне платить – и распрощались друзьями на Place de l’Opéra[72].

Случайная встреча с моим начальником Генерального штаба чрезвычайно выгодно отразилась на моей карьере.

* * *

Осенью 1909 года совершенно неожиданно для начальника штаба Виленского округа была получена из Петербурга телеграмма:

«По приказанию начальника Генерального штаба командировать капитана фон Дрейера негласно на немецкие кавалерийские маневры под Альтенграбовом, с выдачей ему 350 рублей».

Мои шансы поднялись, начальство пожимало плечами, товарищи завидовали. К сожалению, как я говорил выше, на этой поездке я споткнулся, задачу до конца не выполнил. Шталмейстер кайзера, с которым я случайно ехал в одном купе из Берлина, увидел меня на шоссе возле императорских конюшен, почувствовал неладное и донес на меня, как на подозрительного иностранца. Это было на третий день маневров.

В четыре часа утра ко мне в гостиницу явился жандарм и без церемоний попросил сложить манатки и убираться, вывернув все в чемодане и проверив паспорт.

Считая свою поездку не выполненной до конца, вместе с рапортом обо всем увиденном, я вернул 175 рублей, незаслуженно полученные.

Мои частые служебные поездки за границу принесли мне в последующие годы громадную пользу.

Кроме официальных отчетов часто писал статьи в специальные военные журналы, «Военный сборник» и «Русский инвалид».

Бывая в частях пограничной стражи в Вержболово и Таурогене[73] для практических занятий тактикой с офицерами, я смог побывать в немецких приграничных военных собраниях – один раз в Шталлупёнене[74] у улан, второй раз в памятном Тильзите у черных гусар.

В обоих случаях меня приглашали к обеду, и хотя за столом все сидели строго по чинам, мне отводилось почетное место рядом с командиром полка. Одна из моих статей в «Русском инвалиде» об этих визитах, написанная в сатирическом тоне, попала в переводе в немецкую прессу и вызвала бурю негодования.

Свои впечатления о французских маневрах 1908 года я передал своему другу капитану Кросу, владевшему русским языком, он сделал перевод и поместил в «Revue mi-litaire des armees etrangeres»[75]. По 200 франков золотом пришлись на каждого из нас.

Путешествия по Европе

Моя любовь к загранице в молодые годы была чем-то вроде болезни. Я буквально не мог усидеть на месте и только и мечтал сорваться и куда-нибудь поехать. Об этом знали мои приятели и настойчиво просили прихватить их с собой, в случае если бы я вздумал взять заграничный отпуск.

Первый, кому я оказал такую честь, был капитан Генерального штаба Георгий Иванович Гончаренко, старший адъютант штаба 3-й кавалерийской дивизии в Ковно.

Добрейший Владимир Александрович Чагин, поворчав немного, отпустил меня на две недели перед Пасхой 1909 года. Я написал Гончаренко, мы быстро собрались и, что называется, навострили лыжи. Приятеля интересовал исключительно Париж.

– Париж так Париж. Едем в Париж.

В Берлине задержались на двое суток. На что-то поглазели, побывали в знаменитом Паноптикуме[76] в Пассаже. На утро третьего дня, взяв билеты 3-го класса, запасшись шахматами и надувными подушками, чтобы легче вынести 14-часовое путешествие на жестком сиденье, мы пустились в путь. На коротких остановках ели сосиски, пили пиво, а в вагоне играли в шахматы, чтобы убить время. В 10 часов вечера были уже в Бельгии.

В Брюсселе, где находились мои друзья и знакомые, я охотно остался бы на несколько дней, но должен был уступить своему приятелю, загипнотизированному словом «Париж».

И вот мы в Париже – чудесном городе конца Belle epoque[77]. Подъезжая к нему, мы уже напевали:

В Париже, в Париже, в Париже хорошо,

И нам с тобой, Ванюха, побыть там не грешно.

Так пели «лапотники»[78] в «Вилла Роде» в Петербурге.

Остановились на бульваре де Страсбур, в дешевой гостинице, вдвоем в одном номере для экономии.

В те молодые годы личный комфорт не играл существенной роли, а 400–500 франков, что болтались у нас в карманах, предназначались для более интересных целей.

Заняв номер, мы наскоро помылись и помчались на Бульвары. Это было накануне Пасхи; она в тот год была ранняя, но на улицах уже цвели каштаны, погода стояла теплая, грело солнце.

В то славное далекое прошлое, когда автомобили только появились и не отравляли бензином ни людей, ни деревья, Большие бульвары, густо засаженные громадными каштанами, были поразительно красивы.

– Какая прелесть, – восхищался мой приятель. – Ты знаешь, я больше всего люблю толпу, улицу и театры.

Вкусы наши, как оказалось, были не совсем схожи, толпу, особенно праздничную, я никогда не любил, и мы вскоре стали развлекаться самостоятельно. Вместе только завтракали в дешевых бистро.

Один раз мне удалось его затащить в дорогой и тогда довольно модный ресторан «Шампо». Когда я заказал для нас лягушек a la poulette[79], Гончаренко пришел в ужас, но, чтобы не прослыть дикарем, все же их ел.

Повел я его в театр «Скала» на какое-то ревю, где выступал гремевший в Париже Полюс. Это ему так понравилось, что он в течение недели ежедневно ходил смотреть это ревю и выучил все песенки одетого солдатом Полюса. А потом в Ковно[80] с гордостью их напевал.

К женскому полу мой бедный Гончаренко относился с необыкновенной боязнью и не допускал никакого сближения.

– Слушай, – говорю я ему, – давай пригласим за наш стол вон ту мидинетку, будет веселее.

– Пригласим, – соглашается он, – но только не больше. А то знаешь… вспомни Паноптикум.

Он еще жил под впечатлением берлинского Паноптикума, где в анатомическом отделе были выставлены сделанные из воска мужские и женские торсы, и на них с жутким реализмом показаны все периоды страшной венерической болезни.

После нашей памятной поездки мне не часто пришлось встречаться с Гончаренко. В последний раз я его видел в Берлине в 1922 году. Он бежал от большевиков на Дальний Восток[81], откуда через Америку пробрался в Европу, неосторожно обосновавшись в Риге, где стал писать и этим зарабатывать на жизнь. Под псевдонимом Галич он написал и издал около полудюжины недурных романов[82], писал довольно бесцветные стихи, вел спортивный отдел на скачках и даже в цирке.

Он отыскал мой парижский адрес, и в течение десяти лет мы с ним регулярно переписывались. Жизнь его оборвалась трагически, когда в 1939 году в Москве было заключено соглашение Риббентропа со Сталиным и большевики заняли Прибалтику.

В Риге коммунисты с Маленковым во главе начали свою обычную чистку и в первую голову ударили по русской эмиграции. К Гончаренко на квартиру явились чекисты с приказом прийти на следующий день в комиссариат для регистрации.

В назначенный день в списках комиссариата фамилии Гончаренко не оказалось. К нему на квартиру снова отправились чекисты для его ареста. Но было поздно: Генерального штаба генерал-майор Георгий Иванович Гончаренко приказал долго жить: он ночью повесился на металлическом проводе от своего радио.

* * *

Зимой 1910/11 года я совершенно неожиданно снова умудрился попасть за границу, и опять в качестве бесплатного гида, со своими двумя приятелями – Кондратьевым, уже в чине подполковника, и Шеповальниковым.

Получив 20 декабря скромное жалованье, что-то около 100 рублей за всякими вычетами – портному, сапожнику, казначею Волынцевичу, – я, по обыкновению, отправился в Дворянский клуб попытать счастья.

Шеповальников уже сидел там за зеленым картежным столом, красный, вспотевший, и, что называется, раздавал.

– Не прет, черт возьми, сегодня, – криво улыбаясь, заметил он. – Хотите занять мое место и играть пополам?

– Пополам нет, а вот в треть с вами войду.

Его сто рублей, я выложил пятьдесят и сел. Будь я настоящим азартным игроком, я в тот вечер мог бы сделать состояние – так шла карта.

И вот, когда на моем третьем банке полторы сотни рублей превратились в три тысячи, я снялся и освободил место. Шеповальников был в восторге, и я не чувствовал под собой ног.

Прямая дорога повела нас, конечно, к Шуману. Здесь, за бутылкой «Клико», а вернее, многими мы решили на выигранные деньги катануть за границу.

Так как события происходили перед Рождеством, начальство без труда отпустило, и к нам пристроился еще третий компаньон – Кондратос. Это была уже музыка не та, что с моим Гончаренко. Во-первых, в бумажнике приятно шелестели около десятка новеньких сотенных билетов, более чем полугодовое капитанское жалованье, и вкусы у нас были более-менее схожими. Намеченная программа: Берлин, Брюссель, Париж и, как заключительный аккорд, Монте-Карло – принята была без колебаний.

В Берлине Кондратьев решил почему-то экипироваться. Его угнетало поношенное пальто с чужого плеча, одолженное приятелем-путейцем, и он непременно хотел купить новое, а кстати, и белье. На кой черт понадобилось ему это белье, совершенно непонятно – в России оно было лучше, чем где бы то ни было. Не говоря ни на одном иностранном языке, он так пристал, чтобы я с ним пошел за покупками, что отвязаться не было никакой возможности.

– Послушай, не могу же я появиться в Париже в таком виде: этот каналья Завадовский бог знает во что меня обрядил. Да и белье хочу непременно купить.

Не зная сам, где все это приобрести, я повел его в универсальный магазин Верхейма на Лейпцигерштрассе.

Пошли все втроем. И вот он начал выбирать: это пальто короткое, другое – слишком дорогое и узкое в плечах, третье сидит мешком. Приказчика вогнал в пот; мы безнадежно посматривали на часы. Чтобы избавить всех от этой пытки, я в экстазе остановился на каком-то реглане «наваринского пламени с дымом» и горячо его рекомендовал. Кондратьев клюнул. И никогда не мог простить мне этой покупки.

– Вы оба свиньи, – говорил он, – особенно ты. Обрядили меня, как клоуна, в это паршивое гороховое пальто. Собаки лают, когда меня видят в нем. Это называется друзья!

В Париже мы времени не теряли. Особенно приятно вспомнить, как веселились в знаменитом тогда «Abbaye Telem» на пляс Пигаль. Громадный зал бы залит светом, была прекрасная артистическая программа, элегантная интернациональная публика, танцы под хороший оркестр без дергающего нервы джаза.

Консоматорши казались нам верхом красоты, и мы не без удовольствия запускали им за декольте 20-франковые золотые.

Новый год по русскому стилю встречали в Ницце, в очень модном ресторане «Ernest». Мы вошли, не подозревая, какой сюрприз нас ожидает.

Около 12 часов ночи вдруг погас свет, и в то же время ресторан был залит красным пламенем от зажженного под окнами бенгальского огня. А когда часы начали бить двенадцать, румынский оркестр грянул русский национальный гимн «Боже, царя храни».

Зажгли электричество. Со всех сторон раздалось «ура!». Оказалось, что более половины публики были русские, за которыми следовало «ухаживать». Началось чоканье с соседями, поздравление друг друга с Новым годом, с новым счастьем.

В Монте-Карло, конечно, мы проигрались дотла.

Облегченные, но полные впечатлений, мы в том же составе вернулись к родным берегам.

В Первую мировую войну Кондратьев, уже генерал, нес службу по своей специальности – военные сообщения. В Гражданскую войну был у Деникина и Врангеля, эвакуировался в Сербию, а оттуда в любезную его сердцу Литву. В Ковно ему дали место, но он скоро умер от чахотки, без семьи, без друзей, на госпитальной кровати.

А когда-то богатый Шеповальников без гроша в кармане – у него все национализировали – в 1918 году оказался в Москве при большевиках. Его судьба мне совершенно неизвестна.

Производство в штаб-офицерский чин. Люблин. Генерал Брусилов

На Пасху 1911 года я был произведен в чин подполковника, с назначением штаб-офицером в Люблин, в штаб 14-го корпуса.

Грустно было покидать Вильно, где я прожил почти шесть лет, оставлять благоволившее мне начальство, приятелей-офицеров, милых знакомых.

Ренненкампф сделал мне у себя дома торжественные проводы с таким количеством возлияний, что я течение суток не мог прийти в себя.

Провожали и товарищи-офицеры – сперва в военном собрании, потом, по традиции, у Шумана и дальше…

Люблин, куда приехал в конце апреля, привел меня в совершеннейшее уныние. Как в этом маленьком городишке мне придется жить несколько лет?

Но постепенно привыкаешь ко всему, и в малом находишь достоинства. Все же, после Варшавы, это был лучший, типично польский город с одной красивой улицей – Краковским предместьем, выложенным от начала до конца красным кирпичом. В Люблине оказался чудесный Саксонский сад, настоящий парк с вековыми деревьями, недурной театр, великолепная кондитерская и даже два кафешантана, правда, довольно низкой пробы.

По установившемуся ритуалу полагалось прежде всего явиться начальству, а затем делать официальные визиты.

Начальника штаба корпуса налицо не оказалось. Старый получил новое назначение, новый, генерал Леонтьев, еще не приехал. Его замещал командир Тульского пехотного полка Сухомлин, офицер Генерального штаба, наезжавший два раза в неделю из Ивангорода для доклада командиру корпуса.

Вот к этому командиру корпуса, генералу Брусилову, вошедшему в историю, и был мой первый визит. Сухомлин мне сообщил день и час, в которые его превосходительство желает меня принять.

В полной парадной форме, с кивером на голове, явился я на его казенную квартиру.

Пятнадцать минут ожидания в приемной, и денщик отворяет дверь в кабинет. Из-за письменного стола поднимается невысокий сухой человек с тонкими рыжими усами и, не подавая руки, выслушивает трафаретную формулу:

– Подполковник (имярек) представляется по случаю назначения в штаб вверенного вашему превосходительству корпуса.

Генерал просит садиться, кратко осведомляется о моей прежней службе, сохраняя каменное выражение лица, затем встает, величественно протягивает руку и произносит:

– На следующей неделе вы будете сопровождать меня в Замостье. До свидания.

«Ну и сухарь», – была моя первая мысль после ухода. Это тебе не Ренненкампф!

Смотр, который устроил Брусилов Донскому казачьему полку в Замостье, был, как я скоро понял, смотром и для меня.

Казаки проводили свое учение в поле. Мы были верхом. Брусилов давал мне поручения, которые требовали передвижения карьером. Ему хотелось видеть, умеет ли этот «момент» сидеть на лошади.

Начав службу в Тверском кавалерийском полку, затем перейдя в офицерскую кавалерийскую школу, где он дослужился до начальника, Брусилов сделал карьеру благодаря великому князю Николаю Николаевичу.

Жилистый человек, жокейской складки, черствый с подчиненными, он был необыкновенно ласков с начальством и особенно в милости у самого инспектора кавалерии, великого князя Николая Николаевича. Благодаря великому князю он прямо из школы получил в командование 2-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию, не служа никогда в гвардии.

Его там не любили и даже презирали, так как он был единственным офицером русской армии, который однажды, в порыве верноподданнических чувств, поцеловал руку не то у государя, не то у самого инспектора кавалерии.

Со своей стороны Брусилов терпеть не мог Генеральный штаб, особенно офицеров – не кавалеристов.

Артиллерист по своей первоначальной службе, я начал ездить верхом еще мальчишкой-кадетом, на экзамене в академии перещеголял кавалерийских офицеров, в корпусе Ренненкампфа за пять лет сделал тысячи верст верхом. Брусилов, пока мы не познакомились ближе, всего этого не знал. Но два реприманда[83] в тот день я от него получил.

После полевого учения была назначена джигитовка и рубка. И вот один казак сорвался с седла, нога его зацепилась в стремени, и лошадь понесла. Видя, как казак бьется головой о землю, я невольно воскликнул:

– Ах, черт возьми!

Рядом стоявший Брусилов повернулся ко мне и, щелкая вставными челюстями, резко произнес:

– Ну, вы могли бы удержать ваши нервы!

Кончился смотр. Начальник Донской дивизии генерал Вершинин пригласил корпусного командира и меня у него позавтракать. Отправились к нему на квартиру. В ожидании, когда позовут в столовую, мы уселись в кабинете хозяина и закурили. Вдруг Брусилов поднялся с места, подошел к письменному столу и начал рассматривать карту – он предполагал сделать еще какой-то маневр казакам.

Я сижу и курю. Вдруг он поворачивается ко мне и злобно произносит:

– Подполковник фон Дрейер, я бы вам порекомендовал встать, когда ваш командир корпуса стоит.

Я совершенно растерялся.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

Впоследствии, когда наши отношения улучшились и Брусилов стал ко мне относиться вполне дружественно, я ему этого «Рекомендую встать» никогда не забывал. Во всех случаях вскакивал, когда он вставал, и садился, едва он опускался на стул. И на все его просьбы: «Я вас покорнейше прошу сидеть» – я, как манекен, то садился, то вставал. Он морщился, но отлично понимал, откуда шло это чинопочитание.

Прощаясь по возвращении в Люблин, Брусилов сухо произнес:

– Прошу вас представить мне завтра в одиннадцать утра проект приказа о моем смотре казачьего полка.

Написать этот приказ была совершенная ерунда, и впоследствии писал их неизменно я, а Брусилов иногда что-либо менял и подписывал.

Это так не походило на моего предыдущего начальника – Ренненкампфа, который все строчил сам после своих смотров.

Было бы несправедливо думать и утверждать, что всю свою карьеру генерал Брусилов проделал только благодаря кавалерийской выносливости и умению нравиться высокому начальству. Это был способный человек, начитанный, порой остроумный, великолепно натасканный по службе в [кавалерийской] школе профессорами Николаевской академии, которые читали там лекции будущим эскадронным и полковым командирам. Но это был сухой, черствый эгоист, строгий с офицерами, беспощадный к солдатам. У него не было другого наказания для рядового, не вставшего перед ним на улице во фронт, как тридцать суток строгого ареста на хлебе и воде.

Однако, как только грянула революция, Брусилов, как хамелеон, перекрасил свою кожу. Будучи в то время главнокомандующим Юго-Западным фронтом, он первым нацепил на себя громадный красный бант, сорвал генерал-адъютантские вензеля, пожалованные ему государем, заявив, что он всегда был революционером. Весь его штаб в тот памятный 1917 год был возмущен…

Осенью 1911 года Брусилов женился. На его казенной квартире появились две очень милые женщины: одна его жена, другая – сестра жены, обе дочери писательницы Желиховской. Была у них и тетка, по фамилии Блаватская, известная теософка, постоянно жившая в Индии.

Присутствие женщин несколько смягчало характер этого человека. У них начались приемы, как говорилось, журфиксы. Елена Владимировна, 35-летняя барышня, довольно красивая, с чудесными зелеными глазами, сестра жены Брусилова, мило кокетничала; хозяйка угощала гостей. Конечно, это были сливки люблинского общества. Сам хозяин делался разговорчивым и острил. И все-таки чувствовалась какая-то натянутость, и хотелось скорее выбраться на свежий воздух.

Брусилов продолжал делать карьеру. Возможно, ему помогали оккультные силы Блаватской, – Брусилов серьезно засел за спиритизм и верчение столов. Но скорее в его карьере сыграли роль большие маневры двух корпусов, наступавших друг против друга к северу от Люблина.

Посредники признали, что 14-й корпус одержал победу над 19-м генерала Рауша фон Траубенберга, и эта победа была зачислена Брусилову в крупный актив. Мои шансы тоже поднялись. Упоенный успехом, Брусилов горячо благодарил Леонтьева и меня и, пожимая руки, не без волнения в голосе добавил:

– Я был бы доволен, если бы в будущей войне вы оба находились у меня в штабе.

Отличаясь бессердечностью не только к малым мира сего, но даже к ближайшим сотрудникам, Алексей Алексеевич Брусилов был очень чувствителен к лести, низкопоклонничеству и угодничеству.

В первом случае мне припоминается падение с лошади на маневрах моего начальника штаба генерала Леонтьева, недавно вступившего в должность.

Брусилов на громадной лошади крупнейшей рысью шел почти два часа без остановки. Сзади едва поспевал галопом Леонтьев. Я с трудом держался непосредственно за командиром корпуса. Вдруг Леонтьев валится с лошади и без движения лежит на дороге. Он страдал болезнью сердца и не выдержал такого напряжения. Подскакиваю к Брусилову и докладываю:

– Ваше превосходительство, начальник штаба упал с лошади.

Не останавливаясь, Брусилов сухо бросает:

– Распердитесь, – так он произносил слово «распорядитесь», – посадить его в коляску или отвезти в лазаретную линейку.

И, не интересуясь судьбой своего начальника штаба, продолжал рысить дальше.

* * *

На тех же маневрах я убедился, насколько Брусилов ценил низкопоклонство подчиненных.

Инспектором артиллерии корпуса состоял генерал Булгаков, носивший значок Артиллерийской академии. Он был знающим артиллеристом, неглупым человеком и быстро понял, как в этой должности можно сделать карьеру. И он ее сделал, изучив слабости своего ближайшего начальника.

Желая быть спокойным за выдвижение артиллериста на должность командира пехотной дивизии, прежде чем дать ему соответствующую аттестацию, Брусилов решил все же проверить тактические способности начальника артиллерии и осенью устроил для него специальный маневр. Булгаков обязан был составить задание и лично провести наступление дивизии в составе воображаемого корпуса.

Совершенно беспомощный, он явился в штаб, где я временно исполнял обязанности начальника, и униженно взмолился:

– Владимир Николаевич, выручите, составьте мне задание и, если можно, дайте мне кого-нибудь из штаба, чтобы писать диспозиции.

Составил ему задание и, как бы в насмешку, дал ему поручика Солодовникова, офицера уланского полка, причисленного к штабу.

Булгаков мне этой услуги никогда не забывал. Маневр прошел благополучно, и наш инспектор артиллерии очень скоро увидел себя в роли начальника 25-й пехотной дивизии в Двинске у Ренненкампфа, бывшего в то время командующим войсками Виленского военного округа.

В 1913 году, проезжая через Вильно, я посетил моего бывшего командира корпуса и был сердечно им принят.

– Ну, как у вас Булгаков? – задал я ему вопрос.

– Ни черта не стоит, – ответил Ренненкампф.

И вот мы снова встретились с Булгаковым: сперва в Восточной Пруссии у Мазурских озер, где он командовал 20-м корпусом, куда входила моя дивизия, а затем при отступлении через Августовские леса в феврале 1915 года. Здесь мы расстались навсегда: перед Гродно весь его корпус был окружен немцами и попал в плен вместе с ним и всеми его генералами.

* * *

Возвращаюсь, однако, к Брусилову.

Как у Пушкина: «судьба Евгения хранила», так и здесь: судьба ему благоволила. И больше, чем кому-либо в течение всей войны.

Тяготясь полуадминистративной-полуподчиненной должностью в Варшаве, куда он был переведен из Люблина, Брусилов попросил снова дать ему корпус. Оно и понятно: с его характером он предпочел быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Варшава пришлась ему не по душе. У него не было подчиненных, никто ему не льстил, никто его не боялся, он сам находился в подчинении у Скалона. Деятельность его в округе сводилась к нулю, так как все вопросы в округе решались командующим войсками и его начальником штаба Клюевым. Их обоих Брусилов сразу невзлюбил и считал ниже себя.

Война застала его командиром корпуса в Виннице в Киевском округе, а вышел на войну он уже командующим 8-й армией. И вот началась полоса везения: противником оказались австрийцы, штаб составили очень способные офицеры Генерального штаба, которые разрабатывали все операции.

Успехи его армии и соседней – генерала Рузского – обозначились с первых дней; австрийцев гнали, занимали один город за другим, пал Львов, за ним Перемышль. Награды сыпались как из рога изобилия. Грудь Брусилова украсилась Георгиевским крестом, золотое оружие свидетельствовало о его талантах.

На Северо-Западном фронте картина была другая: за кратковременным успехом Ренненкампфа последовал Танненберг, отступление из Восточной Пруссии, Августовские леса, хотя ни начальники, ни войска нисколько не были хуже тех, что били австрийцев. Но здесь наступали немцы – не чета австрийцам. И вместо дождя орденов – самоубийство Самсонова, отчисление Жилинского, увольнение в резерв Ренненкампфа и целого ряда высших начальников… Колоссальные потери, помимо всего, и зависть к счастливцам австрийского фронта.

После долгого топтания на месте Ставка решает покончить с позиционной войной и прорвать неприятельский фронт.

И опять удача на стороне Алексея Алексеевича Брусилова. Пытается сделать прорыв Эверт на минском направлении, продвигается на 5–6 верст вперед и затем отходит на прежнюю позицию, потеряв до сотни тысяч солдат и шесть командиров полков[84].

Совершенно другая картина на фронте Брусилова. Великолепный знаток артиллерии, чрезвычайно способный полковник Кирей, которому было поручено уничтожение проволочных заграждений и пулеметных гнезд первой линии, труднейшая задача, блестяще справился с этой миссией: австрийский фронт трещал, войска лавой устремились в прорыв…

Имя Брусилова гремит по целому свету, он – величайший полководец Российской империи. Государь благодарит его рескриптом, посылает генерал-адъютантские вензеля и Георгия 3-й степени на шею. В Москве квартира его жены завалена цветами, поздравления сыпятся со всех концов России.

Между тем успех этого знаменитого прорыва был чисто тактический, более всего моральный, и серьезного стратегического значения не имел.

После отречения государя и ухода Алексеева генерал-адъютант Брусилов революционной волной выносится на вершину власти и в Ставке занимает высший пост Верховного главнокомандующего. Но остается недолго…

В ноябрьские дни 1917 года, в Москве, когда юнкера Александровского военного училища оказывали последнее сопротивление большевикам, палившим из пушек у Никитских Ворот, случайный осколок влетел в дом, где покинувший фронт Брусилов сидел у окна своей квартиры, и ранил его. В клинике профессора Руднева его оперировали.

Боясь большевиков, он не торопился оттуда выходить. Там я его и посещал несколько раз; а позже на квартире, уже в 1918 году, примерно в марте – апреле.

Брусилов не успокоился и решил, что роль его еще не сыграна. Хотя он и знал, что большевики шутить не будут, все же согласился принять скромную «должность» будущего диктатора России. Принять ее следовало из рук тайной организации, куда входил целый ряд московских общественных деятелей с офицерами Гренадерского корпуса. Знали большевики о планах Брусилова или нет, но после покушения на Ленина он был арестован. Рассыпалась в прах и вся организация.

Накануне моего отъезда с семьей на юг России, в начале сентября 1918 года, ко мне на квартиру прибежали жена и свояченица Брусилова и со слезами умоляли:

– Вы едете через Киев. Сделайте, что сможете, чтобы освободили Алексея Алексеевича! Там у Скоропадского немцы, они могут нажать на московских большевиков.

В Киеве я обратился к Кистяковскому.

Московский адвокат Игорь Кистяковский весной 1918 года, входя в упомянутую тайную организацию, вербовал туда толстосумов и старших офицеров. Это был ловкач и мастер на все руки. В июле он уже очутился в Киеве, заделался «щирым» и получил ни больше ни меньше как место министра внутренних дел у гетмана.

Кистяковский высокомерно меня выслушал и заявил, что ничего делать для Брусилова не желает.

О Брусилове все забыли. Но вот его имя снова появилось в печати во время польской войны, когда Пилсудский пошел на Киев. Говорят, что Брусилов признал большевистскую власть, был выпущен на свободу; его прежняя популярность была использована Кремлем, и он до конца жизни служил большевикам.

* * *

Мой первый начальник штаба в Люблине, генерал-майор Владимир Георгиевич Леонтьев, был чудный человек, добряк, очень способный, блестяще закончивший академию.

Служба в штабах корпусов в прежней России вообще была очень легкая, не в пример штабам дивизий или округов; мы заняты были лишь на маневрах и в командировках в войсковые части для тактических занятий с офицерами.

Как и в Вильно, из штаба расходились рано, на службу являлись в девять утра.

Леонтьев по вечерам играл обыкновенно в карты, я – в шахматы, у себя на квартире, с хозяином дома паном Под-грабинским, обрусевшим поляком. Играл этот «проше пана» великолепно, но чрезвычайно осторожно и строго.

Леонтьеву очень благоволил Клюев, начальник штаба Варшавского военного округа, и в 1913 году перевел его к себе генерал-квартирмейстером.

В первые же дни войны они оба печально закончили свою карьеру. Генерал Клюев, командуя корпусом у Самсонова, попал в плен, а Леонтьева сделали ответственным за этот разгром и отчислили в резерв.

Самсоновская трагедия общеизвестна. Ставка во главе с великим князем Николаем Николаевичем торопила Жилинского, командующего Северо-Западным фронтом, с наступлением.

Начальником штаба фронта был в это время генерал Орановский, генерал-квартирмейстером – Леонтьев.

Жилинский требовал от Самсонова немедленного перехода в наступление с его пятью корпусами. Самсонов резонно отвечал, что в двух корпусах еще нет обозов, а тяжелая артиллерия еще не подошла. Жилинский, боясь великого князя, ни с какими доводами не желал считаться и упрекнул даже Самсонова в трусости.

– В этом меня еще никто не упрекал, – ответил Самсонов. – Я слагаю с себя ответственность за все, что может произойти, и, исполняя ваш приказ, перехожу границу.

Ставка, конечно, за собой вины не признала. Самсонов застрелился при отступлении. Жилинского отчислили, а заодно с ним и бедного Леонтьева. Оставили одного Орановского, и то временно, дав ему 1-й кавалерийский корпус.

Леонтьев так и не получил больше никакой должности и умер под конец войны в Киеве от порока сердца.

Орановский дальше корпуса не двинулся, хотя это был незаурядный генерал, очень знающий и любимый всеми. Судьба его поистине трагична. Спасаясь от большевиков, он перебрался в Выборг. Но в 1918 году там началось вылавливание русских офицеров, их аресты и избиения. Предупрежденный, Орановский не успел переодеться и в генеральской форме вышел из своей квартиры. Его увидели на мосту, окружили и собирались схватить. Тогда он бросился в воду и поплыл. По нему открыли стрельбу и в конце концов пристрелили[85].

* * *

После отъезда Брусилова к месту нового назначения в Варшаву в командование 14-м корпусом вступил генерал-лейтенант Войшин-Мурдас-Жилинский[86]. Он в течение нескольких лет состоял генерал-квартирмейстером в штабе войск гвардии и Петербургского военного округа у великого князя Владимира Александровича.

Это был добродушнейший человек, мягкий, необычайно вежливый и воспитанный. Большей противоположности между этими двумя лицами, им и Брусиловым, нельзя и придумать. Для каждого у него было любезное слово, и я никогда не видел, чтобы он кого-нибудь разносил или сердился. Но если у Брусилова была военная жилка, то Мурдас-Жилинский при всех своих качествах был просто каптенармус. Никаких тактических учений он не проводил, никаких проверок командирам полков не делал, а посещая войсковые части своего корпуса, прежде всего направлялся в ротные кухни и хлебопекарни.

В хлебопекарнях было настоящее представление. Жилинский брал в руки каравай и внимательно в него внюхивался.

– Разрежь, – приказывал он хлебопеку.

Подносил краюху к свету и тыкал пальцем в мякиш.

– С закалом у тебя, братец, хлеб. Плохо вымесил тесто и поставил в очень горячую печь.

Затем пробовал кусок, жевал и изрекал:

– С кислотцей у тебя хлеб, перестоял на дрожжах, а ты проворонил.

– Так точно, ваше превосходительство, виноват, – отвечал испуганный хлебопек.

– Командир полка, будьте любезны обратить на это внимание.

После такого смотра – а они повсюду были схожи – Жилинский принимал приглашение откушать запросто в офицерском собрании.

Поразительная вещь, но всюду, куда бы мы ни ездили, меню этих завтраков было выработано с тем же безнадежным однообразием, как и смотры командира корпуса. Заранее было известно, что после водки и закуски дадут осетрину, затем жареную индейку, цветную капусту с горошком и мороженое.

Приказы об этих смотрах, как и у Брусилова, писались в штабе, но носили уже чисто интендантский характер.

На войне генерал Мурдас-Жилинский вышел со своим корпусом, на нем и застрял.

* * *

Жизнь моя в Люблине без близкой Варшавы была бы совершенно тусклой и, по сравнению с Вильно, неинтересной. Приятелей, с которыми можно было бы развлечься и временами кутнуть, я не нашел. Иногда лишь прогуливался в Саксонском саду с дивизионным интендантом подполковником Новиковым, но он был мало развит, собеседник блеклый, однако пользовался успехом у женщин.

Красивый, вечно улыбающийся, совершенно седой, несмотря на свои 35 лет, Новиков поразительно быстро знакомился с дамами и всегда начинал одной и той же стереотипной фразой.

– Прибавим шагу, – говорил Новиков, – кажется, впереди хорошенькая гимназистка.

Иногда это была тяжеловесная матрона.

Прибавляем шагу, идем минуты две, и Новиков очень громко говорит:

– Как бы я хотел, чтобы эта ножка была моей!

Девица или матрона невольно оборачивается, видит улыбающегося офицера, который смотрит на нее влюбленными глазами, и начинает смеяться.

Все кончается знакомством и флиртом, с последствиями или нет – в зависимости от зрелости и темперамента жертвы.

* * *

Губернатором в Люблине был камергер Келеповский, человек симпатичный. Не знаю, как он правил губернией, вероятно, не хуже других губернаторов, но, не будучи состоятельным, не блистал, как виленский Любимов, и приемов не давал.

Губернаторша, дама моложавая, занималась, как полагалось, благотворительностью. Цыганского типа дочка, фрейлина высочайшего двора, мечтала выйти замуж за богатого, но в этом не преуспела, хотя и сделалась княгиней, не то в конце войны, не то в эмиграции в Сербии.

Долгие годы вице-губернатором в Люблине состоял некий Селецкий. При каждой смене губернатора Селецкий все ждал, что его отметят и дадут ему в управление губернию. Однако его всегда обходили. Очевидно, как и в Люблине, где его считали недалеким, в высших сферах он ценился не дороже.

Человек с хорошими средствами – у него в Центральной России было крупное имение и даже конный завод, – он смело мог бы обидеться и уйти в отставку. Но он упорно добивался своего, жил холостяком, ежедневно гулял про Краковскому предместью, гонялся за гимназистками старших классов. Маленький, не очень красивый, успехом он не пользовался, хотя деньги делали иногда свое дело.

И вот он влюбился, безнадежно влюбился в губернаторскую дочку; дважды делал предложение, и дважды ему отказывали.

Едва началась война, прошло около недели – Селецкий заперся у себя на квартире. Не видя его на службе, Келеповский посылает за ним: время было горячее, учреждения свертывались, австрийцы подходили к Люблину. Идут к нему в дом, взламывают дверь и видят, что он висит, а на полу валяется револьвер. Расследование установило, что он пытался повеситься, но неудачно, оборвалась веревка. Тогда он взял другую и, чтобы было вернее, одновременно пустил себе пулю в лоб.

Никто никогда не смог установить истинную причину этой трагической смерти. Да и время было не такое, чтобы этим интересоваться: в Люблинском госпитале в те дни тысячи раненых, за неимением мест, валялись на полу, на соломе, и в мучениях умирали.

* * *

Мои двух-трехдневные поездки в Варшаву, обычно раз в месяц, примиряли с однообразной и малоинтересной жизнью в Люблине. Варшава в те времена почиталась маленьким Парижем, в ней было все, чтобы повеселиться, развлечься, полюбоваться на красивых, элегантных варшавянок, получить истинное удовольствие в театрах.

Достаточно вспомнить хотя бы про театр «Новости», где первоклассная польская труппа разыгрывала все оперетки, классические и новейшие. Известная Кавецкая, уже немолодая, но все еще красивая, вся усыпанная бриллиантами, чудесная певица, пользовалась неизменным успехом. Но еще интереснее была знаменитая Мессаль. Высокая, представительная красавица-полька, прошедшая балетную школу, с приятным голосом, она была обаятельна во всех оперетках. Трио: Мессаль, кумир варшавянок Радо и старый Мрозович в «Прекрасной Елене», вероятно, удовлетворили бы и самого Оффенбаха.

Довольно часто мы ездили в Варшаву вдвоем с генералом Вартановым, сменившим Булгакова на должности инспектора артиллерии. Артиллерист Вартанов был большой знаток своего дела, ревностный служака и прекрасный военный. Армянин по происхождению, грузный, с большим восточным носом, в свободное от службы время он не прочь был завести интрижку. В Люблине, где за ним зорко наблюдала жена, это ему плохо удавалось, поэтому он и норовил, когда представлялась возможность прокатиться «по делам службы» в Варшаву.

Останавливались мы обычно в «Римской» гостинице; в этой старой гостинице, по преданию, останавливался Наполеон, когда шел на Москву.

Пообедав в гостинице, направлялись обычно в театр, после чего Вартанов возвращался к себе в номер – с генерал-лейтенантскими погонами делать эскапады в кафешантане было несколько зазорно.

На следующий день за завтраком Вартанов с видом победителя по секрету мне сообщал:

– Я думаю, дюша мой, что провел время не хуже вас: такая замечательная горничная застилала мне постель, вах!

– Смотрите, – пугал я Вартанова, – придется вам через три дня нанести визит Радзевичу.

Радзевич был наш корпусной врач.

Прошло шесть лет, и я снова увидел Вартанова, печального, обескураженного, постаревшего, в Севастополе в 1920 году, за три месяца до оставления Крыма Белой армией Врангеля. О женщинах он, по-видимому, забыл и думать.

– Что вы тут делаете, дорогой мой? – обратился я к нему.

– Груши околачиваю. Сколько ни просился у вашего Врангеля, ничего мне не дает. Чуть с голоду не помираю, состою в какой-то дурацкой комиссии на грошовом жалованье.

Не знаю, что с ним стало после оставления Крыма и успел ли он спастись[87].

Итало-турецкая война

В середине сентября 1911 года, едва лишь кончились маневры, где так отличился 14-й корпус генерала Брусилова, я получил из Петербурга телеграмму, содержание которой меня сильно взволновало.

«Прошу срочно телеграфировать, не желаете ли отправиться в Триполи, в Африку, в качестве военного корреспондента Санкт-Петербургского телеграфного агентства. Ламкерт».

Не желаю? Да я только и мечтал поехать на эту войну итальянцев с турками, но совершенно не понимал, почему обращаются именно ко мне и кто этот симпатичный Ламкерт, с которым я в жизни никогда не встречался.

Иду к Леонтьеву, прошу двухмесячный отпуск, получаю без затруднений и телеграфирую:

«Согласен».

Через сутки я был уже в Петербурге на Морской, в Телеграфном агентстве у директора Ламкерта.

Меня любезно приветствовал высокий и очень представительный человек, без лишних слов заявивший:

– Желая иметь на только что начавшейся войне в Африке своего корреспондента, и притом военного, мы обратились к генералу Макшееву[88] с просьбой порекомендовать кого-либо. Он указал на вас, ссылаясь на то, что вы бывали часто за границей, писали в его журналах и, вероятно, говорите на иностранных языках. Если вы примете наши условия, вам надлежит испросить разрешение у военного министра генерала Сухомлинова и явиться к Гирсу для окончательной конфирмации. Гонорар: 1000 рублей в месяц, 1500 на поездку, по 10 рублей за телеграмму, не считая ее стоимости.

Такие условия мне и во сне не снились, и я немедленно согласился.

Сухомлинов никаких препятствий для моей поездки не видел, задал несколько вопросов и отпустил, пожелав счастливого пути.

Гире, бывший российский посол в Турции[89], – я так и не узнал, какое отношение он имел к этому Санкт-Петербургскому агентству, – кажется, нашел меня лицом, подходящим для столь ответственной миссии, и дал согласие.

И вот, заполучив шесть пятисотенных билетов, я помчался к моему дядюшке Николаю.

– Володя, – обрадовался он, – надо спрыснуть в «тихой обители» такое событие. Кто знает, тебя, может, еще ухлопают турки или арабы в африканской пустыне. Едем вечером к Роде!

– Нет уж, поедем после возвращения, а теперь скромно позавтракаем.

– Ну ладно, – согласился дядя Николай, – поедем в «Малоярославец», там замечательные закуски, и я позову Мишу.

– Какого еще Мищу?

– Как – какого Мишу? – удивился мой родич. – Да Михаила Николаевича Мазаева из «Нового времени», может, он тебе тоже пригодится.

Мазаев, ответственный редактор крупнейшей российской газеты правого направления (а не ответственным, то есть тем, кого в тюрьму не сажали за антиправительственные статьи, был Михаил Суворин, старший сын покойного старика Суворина[90]), оказывается, состоял в родстве с моим дядюшкой – они были женаты на родных сестрах.

И вот мы сидим за завтраком в «Малоярославце» на Александровской площади.

Познакомившись со мной и узнав, при каких обстоятельствах Санкт-Петербургское телеграфное агентство избрало именно меня, провинциала, а не какого-либо видного персонажа, корреспондентом своим, этот Миша мной заинтересовался. И после третьей рюмки водки милостиво предложил:

– Попробуйте присылать нам ваши статьи. Если подойдут, будем печатать, дадим двадцать копеек за строку.

– Благодарю, постараюсь угодить.

– Ну, Володя, покажи этим нововременцам, теперь вся Европа на тебя смотрит, – обрадовался мой Николай Иванович и потребовал «Клико».

Разошлись мы поздно. Мазаев отправился в редакцию, а я поехал уложить чемодан – и прямо на Варшавский вокзал, к себе в Люблин.

Брусилов очень дружелюбно меня принял. Ему было приятно, что выбор пал на его подчиненного, а главное – что я легко получил аудиенцию у самого военного министра Сухомлинова.

Взяв билет Люблин – Варшава – Рим, я через три дня уже был в Италии.

* * *

Военные действия в Триполи только что начались с обстрела тяжелыми орудиями флота береговых турецких батарей. Параллельная операция намечалась против Бенгази; там защищался сам Эвер-бей, один из главарей, упразднивших султана Абдул-Гамида в 1909 году.

Разрешение для корреспондента одного из главных мировых агентств и самой значительной российской газеты было получено в два счета через нашего военного агента, полковника Генерального штаба князя Волконского. А вечером, у светлейшего князя Волконского – дипломата, состоявшего при папе, мы обсудили за ужином, как и во что мне следует обрядиться. Решили, что лучше всего подойдет форма итальянского офицера. За 24 часа в офицерском экономическом обществе мне сшили мундир и галифе, снабдили колониальной каской, напечатали визитные карточки – и я, сев в поезд, поехал на Сицилию, откуда отходил пароход.

Первая остановка – Мальта, где почему-то нужно было пройти английский карантин. Но вот я в Триполи.

Являюсь в штаб экспедиционного корпуса генерала Каневы, занявшего замок турецкого паши, покинувшего город при первом выстреле, и спрашиваю сведения об успехах итальянских войск. Получаю отпечатанный бюллетень:

«Море спокойно. Высадка продолжается успешно».

Для начала немного. Телеграфирую, обескураженный, Ламкерту и иду подыскивать себе квартиру и знакомиться с городом, с собратьями по перу, узнать более интересные новости устным путем.

Триполи был в то время типичным турецко-арабским городом, с кривыми узкими улицами, отвратительно замощенными, с большим, крытым от солнца базаром, массой кофеен и громадным, окружавшим со всех сторон город пальмовым оазисом.

Население состояло из турок, арабов, мальтийцев и спаньолов – евреев, некогда изгнанных из Испании. Непосредственно за оазисом начиналась Ливийская пустыня с редкими населенными пунктами.

Триполи мне лично понравился, особенно та часть, где были базары. Она напомнила Ташкент – его туземную часть. Кофейни были похожи на сартские чайханы, с той только разницей, что вместо чая турки, поджав, как все азиаты, ноги, тянули здесь целыми днями свой чудесный кофе и так же, как сарты, курили кальян.

Отыскав довольно быстро себе комнату в квартире какой-то француженки, я уже в первые дни свел знакомство с моими коллегами – итальянскими и иностранными корреспондентами. Все они собирались для завтрака в громадном, специально для них оборудованном ресторане.

Здесь я встретил знаменитого Бардзини из «Corriere della Serra», Золи из миланской левой газеты «Mattino», где он работал вместе с Муссолини. Они были приятели, и, когда дуче превратился в диктатора, Золи был у него министром. С этим Золи мы очень подружились, и по окончании войны он прислал мне в Люблин свою книгу с трогательной надписью.

Примерно через месяц на нашем горизонте появилось двое соотечественников, сперва корреспондент московской газеты «Утро России» Мамонтов, а вслед за ним его хозяин, московский банкир Владимир Павлович Рябушинский, один из пяти или шести братьев, купцов-староверов.

Николай Петрович Мамонтов, в прошлом офицер гвардейского полка, откуда его попросили уйти из-за женитьбы на актрисе, был только однофамильцем московских Мамонтовых. Он великолепно писал и был вполне на своем месте для легких фельетонов, где не требовалось специального образования настоящего военного корреспондента.

Предполагая, что доблестные войска генерала Каневы вскоре начнут наступление, я счел нужным обзавестись перевозочными средствами. За 300 франков был куплен великолепный верблюд-дромадер, за 150 – арабская выносливая лошаденка, а за 75 – осел. Верблюд оказался совершенно излишним.

Канева не торопился наступать, решил сперва сосредоточить крупные силы и особенно орудия. И на это ушло больше двух месяцев.

Турок почти не было видно. Больше беспокоили приставшие к ним арабы. Итальянцы постепенно вытеснили их из северной и восточной части оазиса и заняли его опушку. Впереди была пустыня и ни одного человека на горизонте. Но какие-то неприятельские группы держались в чащах на восточной половине оазиса и доставляли немало хлопот берсальерам[91].

Стрельба со стороны итальянцев велась беспрерывно в самом оазисе; противник в пустыне держался на большом расстоянии. Ежедневно, то на лошади, то на ишаке, причем ноги у меня болтались у самой земли, я добросовестно с 6 утра объезжал позиции. Надо же было о чем-то доносить в Петербург, так как итальянская главная квартира неизменно ограничивалась стереотипной фразой:

«Море спокойно. Высадка продолжается успешно».

Кое-что все-таки происходило; в оазисе велась перестрелка, но о причинах ее можно было узнавать только в войсковых частях, а не в штабе. Несколько эпизодов были очень характерны, их скрывали, но мне удалось выяснить подробности и сообщить об этом в Петербург, минуя строгую цензуру, через посредство французского консула.

Самым крупным событием явилось окружение ночью в лесу целого батальона, захваченного врасплох партизанами. Очевидно, сторожевая служба велась безалаберно, и в результате от батальона не осталось в живых почти ни одного человека. Их всех вырезали и, по обычаю предков, начисто оскопили и еще надругались.

Вторая неприятность у итальянцев приключилась в воскресный день, когда солдатня болталась по городу. На базаре фанатик-араб пырнул ножом мирно гуляющего берсальера.

Началась паника буквально во всем городе. Все бросились бежать: солдаты, население с криками:

– Arabi, arabi!

И вскоре на улицах не было ни одной живой души.

Я с неким неаполитанцем завтракал в это время в каком-то частном пансионе. Неаполитанец со страху полез под стол, хозяйка завизжала, я выскочил на улицу с револьвером… Все бежало.

Никакого народного восстания, однако, не последовало, и к вечеру все пришло в норму. Канева принял серьезные меры, выставив повсюду караулы и выслав патрули.

Потом мне рассказывали, что это нападение ознаменовало собой начало переворота.

Все оказалось вздором. Ни один человек за этим арабом не пошел, и его на другой день публично расстреляли на площади, на глазах всего населения.

Вспоминаются еще два эпизода.

На опушке леса, возле могилы какого-то святого, стояла одна из батарей, великолепно замаскированная. Командир-подполковник, симпатяга парень, говоривший по-французски, сообщал мне новости, и я часто заезжал к нему на своем «арабском скакуне». Он устроил из мавзолея наблюдательный пункт, провертел дыру в одной из стен и оттуда следил, не появится ли на горизонте опасный враг.

Когда приехал Рябушинский, я предложил ему прокатиться на позицию к моему итальянцу и поприветствовать его шампанским.

Артиллерист, прапорщик запаса, Рябушинский с удовольствием согласился, шампанское купил на свой счет, и мы, взяв извозчика, отправились.

Неприятель нас заметил и стал обстреливать редким артиллерийским огнем. С пехотных позиций с недоумением и любопытством наблюдали, что будут делать под шрапнелью эти сумасшедшие русские.

Извозчик-араб норовил повернуть назад, но не посмел, и мы подкатили к святому месту. Командир был потрясен нашей смелостью, растроган подарком, но заметил, что мы своим присутствием раскрываем его наблюдательный пункт и что ему, вероятно, влетит за прием непрошеных гостей.

Не знаю, что ему сказало начальство, но я был предупрежден, что мне запретят при повторении посещать позиции.

Я все же ежедневно продолжал ездить и совать свой нос куда не следует.

Подъезжаю в одно прекрасное утро к пехотным окопам. Привязываю лошадь под горкой к кусту, поднимаюсь в ближайший окоп – пусто. Иду в соседний: человек десять лежат на дне пластом, уткнувшись в песок. Унтер поднимает голову, смотрит на меня со страхом и шепчет:

– Араби, араби…

Объясняет: арабы ночью обошли их роту, засели вон в том доме с садом, в полуверсте, и перестреляли у него часть людей.

Действительно, три или четыре человека лежали убитые в его траншее.

– Какой вздор, – говорю, – я проезжал близко, никаких арабов не видел.

Вынимаю револьвер и направляюсь к этому дому.

Никакого намека на арабов – лишь группа притаившихся за стеной итальянских пехотинцев.

Оказалось, что ночью часть солдат бросила соседние окопы, якобы под натиском противника, и, засев в каменном доме, палила куда попало. Они и убили своих товарищей впереди.

Вернулся и объяснил подоспевшему командиру роты, что в тылу находятся его же солдаты, а не арабы.

Тот начал на меня орать:

– Вы ходите здесь открыто, ездите верхом и привлекаете неприятельский огонь; я покорнейше прошу вас отсюда убраться.

Итальянская кампания, эта проба пера для последующих выступлений Италии в двух больших войнах, уже тогда заставила подозревать, что итальянская армия еще не прошла серьезной школы и едва ли явится ценным партнером для своих союзников.

* * *

Прошло почти два месяца, отпуск мой заканчивался, и, не дождавшись, когда Канева сдвинется с места, я начал снаряжаться в путь.

Отправились мы вместе с Рябушинским. Мамонтов остался еще на месяц, получив от меня в подарок коня и верблюда.

Владимир Павлович Рябушинский был интересный человек. Очень образованный, хорошо знавший два иностранных языка, он окончил Московский университет, а затем учился еще в Германии.

Его мысли были порой очень оригинальны, а порой совершенно неожиданны. С ним не приходилось скучать, пока мы ехали вместе. Ехали почти без приключений, если не считать, что у него при переезде из Сиракуз на Калабрийский берег мафия стянула новое пальто. Об этом пальто он часто вспоминал и огорчался. А между тем чего бы, кажется, думать о таких пустяках, когда сам он как-то проговорился:

– Удивительно дешево обошлось мне это путешествие: взял тридцать тысяч и пятнадцати не истратил.

Но наступила Великая война; в ней Рябушинский дослужился до штабс-капитанского чина, а в 1917 году, зимой, я его уже видел в Ялте, в гостинице «Россия», где Владимир Павлович, бежав из Москвы, жил со своей женой.

Банковские операции братьев Рябушинских привели их всех только к разорению. Начали они в Ялте, кончили в Париже, где и проживал Владимир Павлович, ведя очень скромную жизнь.

* * *

В Петербурге, по возвращении с войны, меня ожидал настоящий триумф. Ламкерт очень благодарил:

– Ваши телеграммы мы получали раньше телеграмм Рейтера, и они оказывались более полными и интересными. Агентство находит справедливым выдать вам дополнительно 1000 рублей.

Я был растроган, но не считал, что сделал больше, чем следовало.

В редакции «Нового времени» сам Михаил Суворин специально вышел из кабинета, чтобы высказать свое одобрение. Сотрудники пожимали руку новому коллеге. Мазаев выписал крупный чек и дружески заметил:

– Ну, теперь вы наш, и, если будет новая война, мы на вас очень рассчитываем.

Приятно вспомнить и то, как я доставил удовольствие Брусилову.

В одной из своих статей в «Новом времени», где я подписывался двумя буквами – В. Д., у меня проскользнула фраза:

«За такую разведку известный кавалерийский генерал Брусилов посадил бы этого юношу на три дня на варшавскую гауптвахту».

Балканская война

Не прошло и года, как два балканских народа, болгары и сербы, почувствовали, что наступило время расширить свое жизненное пространство. Турецкая империя начала трещать по всем швам. В конце лета Турции была объявлена война одновременно болгарами и сербами.

На этот раз уже сам Михаил Суворин заключил в присутствии Мазаева со мной соглашение. Главное условие, что ни в какие другие органы печати я писать не должен; гонорар – 1500 рублей подъемных, 1000 на дорогу, 1000 в месяц жалованье и по 30 копеек за строку. Телеграммы оплачиваются особо.

Другим корреспондентом от газеты поехал профессор Пиленко.

Помимо местного начальства, как и в первом случае, надлежало получить согласие на такую поездку у начальства высшего. Должность начальника Генерального штаба занимал Жилинский. Не Войшин-Мурдас, а просто Жилинский по прозвищу Живой Труп, за землистый цвет лица. Это был тот самый Жилинский, который два года спустя послал на верную гибель армию генерала Самсонова.

К моему счастью, Жилинского в Петербурге не было, и я, не смущаясь, отправился прямо на квартиру военного министра Сухомлинова. И был немедленно им принят.

– Осмеливаюсь беспокоить ваше высокопревосходительство и прошу разрешения ехать в болгарскую армию от «Нового времени».

– Ну конечно, поезжайте; будем опять читать ваши статьи, – чрезвычайно любезно, пожимая мне руку, ответил Сухомлинов.

Велико было значение суворинской газеты в царской России! Разве я осмелился бы при других обстоятельствах идти на частную квартиру министра, да еще в неприсутственный час? И впоследствии передо мной всегда широко раскрывались двери кабинетов министров Европы, а у наших послов я встречал самый радушный прием.

Путь на войну лежал через Одессу по Черному морю в Констанцу и далее в Бухарест. Болгарская Варна была блокирована турецким флотом, приходилось ехать через Румынию, чтобы добраться до Софии.

В болгарской столице собралось немало нашего брата – корреспондентов русских газет; все они нашли сердечный прием у братушек. Тут был старый ветеран Василий Иванович Немирович-Данченко, сподвижник Скобелева, – за ним особенно ухаживали болгары, Брешко-Брешковский от «Биржевки»[92], тот же Мамонтов из «Утра России» и другие.

К нашему приезду мобилизация была закончена и начались военные действия на двух театрах: во Фракии наступали тремя армиями болгары с приданием сербского корпуса Степановича; в Македонии действовали сербы. Главнокомандующим у болгар был сам царь Фердинанд.

В смысле информации я оказался в исключительно привилегированном в сравнении с другими корреспондентами положении. Наш военный агент, полковник Юрий Романовский, – мы с ним очень подружились – делился со мной всеми сведениями, которыми сам располагал. Помимо того, я оставался в своей военной форме полковника Генерального штаба и был всюду допущен, почти без всяких ограничений. Все это, вместе взятое, дало мне богатый материал для газеты, куда я регулярно посылал длинные статьи с приложением схем о происходящих операциях: сперва под Адрианополем, позже у Чаталджи, в армиях Радко-Дмитриева и Кутынчева.

* * *

Генерал Радко-Дмитриев, «русский воспитанник», как и многие болгарские офицеры, получившие образование в наших кадетских корпусах, был ярый русофил и отличный генерал. Он доказал свою преданность России в Первую мировую войну, когда «благодарные болгары» выступили против своих освободителей на стороне Германии. Радко-Дмитриев уехал в Россию и на Северо-Западном фронте у генерала Рузского получил сперва корпус, а потом армию. Во время Гражданской войны этот рыцарь-воин, с тем же Рузским, как я уже упоминал, был зверски убит большевиками в 1918 году.

В армии болгарского генерала Иванова я пробыл около недели. Иванов осадил Адрианополь, обстреливал из орудий главные форты и в конце войны овладел крепостью, взяв в плен коменданта Шукри-пашу.

Радко-Дмитриев и Кутынчев победоносно шли вперед, почти до самого Константинополя, но, уткнувшись в Чаталджинскую укрепленную позицию, продвинуться дальше не могли. После взятия Адрианополя, по-турецки Едирне, турки запросили мира.

При армии Радко-Дмитриева находился представитель русского Красного Креста Александр Иванович Гучков и военные корреспонденты: Немирович-Данченко от «Русского слова», Мамонтов от «Утра России» и я от «Нового времени». Других не пустили.

Вскоре в войсках появилась холера, со многими смертными случаями, и Гучков оказал большую услугу болгарской армии санитарными средствами, присылаемыми из России. У Радко с ним очень считались.

В гораздо более скромной роли я встретил Александра Ивановича в 1917 году, при отходе наших войск на русско-румынскую границу и в Бессарабию. У него только что Керенский отнял военное министерство[93], и он явился к нам в конный корпус Врангеля, в форме пехотного прапорщика, в солдатской шинели. Пробыл он недолго, держался как-то неуверенно и имел сконфуженный вид.

В Крыму, во время Гражданской войны, ему окончательно не повезло.

Не знаю, с какой целью, но летом 1920 года он приехал из Парижа в Севастополь. На Приморском бульваре его увидел ротмистр врангелевского конвоя Баранов, человек необузданного нрава и черносотенного направления, подошел к нему со словами: «Ах, это вы, Гучков!» – и хватил его по физиономии[94].

Врангель, кажется, разжаловал Баранова, а Александр Иванович немедленно покинул Крым.

Затем мы изредка встречались в Париже, где он и умер перед самой войной в 1939 году[95].

* * *

Интересной фигурой был Василий Иванович Немирович-Данченко, брат московского создателя Художественного театра. Крепыш, библейского вида, с седыми волосами и бородой, среднего роста, он целые сутки, несмотря на свои 60 лет, мог сидеть на лошади и после этого еще строчить свои фельетоны. Плодовитый писатель, попав в Болгарию, он жил воспоминаниями о Русско-турецкой войне, и имя Скобелева, у которого он состоял ординарцем, не сходило у него с уст. Я помню, с каким волнением зачитывались мы в корпусе его книгой о Скобелеве «Белый генерал» и мечтали о подвигах.

Василий Иванович с гордостью нацепил на свой пиджак солдатского Георгия и с ним не расставался. Дал ли ему Скобелев этот крестик за описание своей легендарной храбрости, или Немирович действительно отличился в стычках с турками, сказать было трудно. Но то, что он имел самое отдаленное понятие о военном деле, вытекало из всех его фельетонов, которые он строчил для «Русского слова». Газета иногда приходила из России. Мы читали описания заслуженного корреспондента и качали головой, поражаясь его неистощимой фантазии.

Да, недаром нашего уважаемого коллегу называли нередко за глаза Немирович-Вральченко.

Припоминаю один из его шедевров.

В скучный осенний день, под холодным мелким дождем мы проезжали через брошенное греческим населением небольшое грязное село под названием Демотика. Всюду были видны следы пожара, полуразрушенные постройки, на улице издыхающие буйволы…

Слезаем возле какого-то сарая передохнуть. Входим и видим на земле голую мертвую женщину и рядом труп девочки-подростка. Догадываемся по их позам, что они были изнасилованы, а потом убиты. Во всех войнах, во все времена это печальная участь женщин, и уходящая турецкая армия от этого правила не отступила.

В тот же день в «Русское слово» полетела бойкая статья. Некоторые пассажи навсегда врезались в память.

«Демотика. Милая Демотика. Вспоминаю, как мы со Скобелевым въезжали в этот красивый город, осыпаемые цветами. На пороге одного дома стояла красавица-женщина с кувшином молока и предложила нам выпить. Скобелев слез с коня, и мы зашли в дом…»

Продолжалось длинное описание и затем заключение: «И вот я снова в этой чудесной Демотике, пострадавшей от пожара и полуразрушенной. Я сразу узнал этот гостеприимный домик, где Елена нас со Скобелевым поила молоком. В доме ни одной души; я вхожу во двор и вижу потрясающую картину: на земле лежит гречанка с распоротым животом и в нем… мертвый поросенок. Подхожу ближе, и что же? Елена. Та самая Елена…»

Не помню, что он еще нагородил про Скобелева и Елену.

На Чаталджи мы сообща заняли один дом. В селении не оставалось ни одного жителя, ни турок, ни греков. У каждого из нас была своя комната. К себе я пустил Мамонтова. Холера косила понемногу солдат, кругом шла дезинфекция. Василий Иванович впал в совершенную панику, брызгал у себя и кропил, и почему-то на грудь надел какую-то тряпку вроде детского слюнявчика.

– Зачем вы обрядились в слюнявчик, дорогой Василий Иванович? – обращаюсь я к нему.

– Какое вам дело? – обиделся он. – Вот лучше давайте сотрудничать. Бросьте ваше «Новое время», где вам платят только тысячу рублей. Я вам дам три тысячи в месяц. Вы будете разводить вашу стратегию, а я наводить арабески.

Можно было подумать, что старик совсем спятил. Однако он не мог все же не чувствовать, что нельзя читателя без конца кормить только одними сказками и сочинять всякий вздор.

Через неделю мы разъехались и расстались друзьями.

* * *

Возвращаясь с Чаталджи, я проезжал через Филиппоноль, который болгары почему-то окрестили в малозвучный Пловдив. Здесь стоял болгарский санитарный поезд, и в нем находилась в качестве главной сестры жена Фердинанда, царица Евдокия.

Некрасивая, но очень простая и милая женщина, она без всякого этикета приняла меня в своем салон-вагоне. Она была чрезвычайно мила и, не знаю почему, одарила меня массой фотографий, среди которых фигурировали открытки: ее в форме сестры милосердия и ее детей, Бориса, будущего царя, и его брата Кирилла.

В Софии наш посланник Нехлюдов кормил нас, корреспондентов, завтраком, затем принимал у себя болгарский митрополит.

Вскоре наступило перемирие, и был заключен мирный договор.

Болгария получила вместе с Адрианополем не только всю Фракию, но и часть греческой территории, где разводились и поныне разводятся для папирос лучшие сорта табака.

Сербии досталась почти вся Македония.

Мой отпуск кончался, и я вернулся в Россию к месту службы в Люблин.

Прием у государя

Не прошло и месяца после моего возвращения с Балканской войны, как совершенно неожиданно в штабе была получена депеша на мое имя, приведшая не только меня, но все мое высокое начальство в приятное смущение.

«Его императорское величество государь император всемилостивейше желает принять вас и выслушать ваш доклад о военных действиях на Балканах. Благоволите прибыть в Царское Село в такой-то день и час. Нарышкин».

Кому я был обязан такой высокой честью? Кто мог сообщить государю о существовании скромного полковника Генерального штаба, проходившего службу в провинции, вдали от Петербурга?

Проезжая через Вильно и посетив Ренненкампфа, я понял, что это ему и князю Белосельскому-Белозерскому я обязан аудиенцией у императора.

В назначенный день, около одиннадцати часов утра, я прибыл на вокзал в Царское Село. Здесь уже стоял придворный экипаж с форейтором на козлах. Одновременно со мной приехал, тоже в полной парадной форме, Николай Иудович Иванов, командующий войсками Киевского военного округа. Тот самый Иванов, что в начале войны командовал Юго-Западным фронтом и вместе с Алексеевым бил австрийцев.

В приемной, кроме нас двоих и дежурного флигель-адъютанта Шебеко, никого не было. У дверей кабинета государя стоял важный сановник, с грудью, увешанной орденами. По неопытности я принял его за камергера, хотел уже отвесить поклон, но оказалось, что это был только камердинер. Он впускал и выпускал посетителей, называя фамилию, передаваемую ему дежурным флигель-адъютантом.

Около двенадцати часов дня из кабинета государя выходит Жилинский, Живой Труп, начальник Генерального штаба. Видит меня, окидывает удивленным взором и сухо спрашивает:

– Вы по какому случаю здесь?

Докладываю.

– Странно, – уже со злобой произносит Жилинский и, не подавая руки, уходит.

Жилинский никак не мог переварить, что я уехал на войну без его разрешения.

Перед тем как меня впустить в кабинет царя, Шебеко предупредил:

– Не задерживайте государя, мы скоро должны завтракать.

Камердинер распахнул двери. Я вошел.

Передо мной стоял государь.

Готовясь к приему, я, естественно, волновался и вдруг увидел перед собой простого, одетого в малиновую рубаху, подпоясанную кушаком с кистями[96], гвардейского полковника, с добрыми голубыми глазами и ласковой улыбкой. Во всей его фигуре было столько простоты, отсутствия всякой позы, что даже не верилось, что это и есть русский царь, император и самодержец Всероссийский, облеченный неограниченной властью.

Насколько внешность Александра III приводила подданных в священный трепет, настолько его августейший сын был лишен всякого царственного величия. Я назвал себя, как полагалось. Царь подал мне руку и, продолжая стоять, произнес:

– Читал ваши статьи в «Новом времени». Расскажите теперь, что видели.

В течение получаса я говорил. Царь изредка прерывал меня вопросами и остался очень доволен, когда я упомянул, как высоко болгарский народ оценил помощь оружием, снаряжением и санитарными поездами, посланными в Болгарию Россией по воле его величества.

Окончив доклад, я вынул из кармана сделанные на войне фотографии и предложил их государю. Вместе с ними находились и открытки, подаренные мне царицей Евдокией в ее санитарном поезде.

Царь взял фотографии и вернул мне открытки:

– Ну, это не надо, они у меня есть. Оставьте себе.

Аудиенция закончилась. Император милостиво протянул на прощание руку, я вышел.

Флигель-адъютант, посмотрев на часы, торопливо провел меня в гофмаршальскую часть, где в столовой уже был сервировал завтрак. За соседним столом сидел уже Николай Иудович Иванов. В тот день в большой столовой нас было только двое. Каждому «царскому гостю» прислуживало два или три придворных лакея.

* * *

В редакции «Нового времени» прием их военного корреспондента в Царском Селе произвел настоящую сенсацию. Такого случая старожилы газеты не помнили.

Мне выдали весь мой гонорар, по тарифу 30 копеек за строку, что превышало обычный гонорар настоящих китов журналистики, и подарили тысячу рублей наградных. Помимо того, сам Михаил Суворин решил чествовать меня банкетом в «Европейской» гостинице.

Вся редакция явилась в полном составе: оба брата Суворины, ответственный секретарь Мазаев, его помощник Жухин, муж очень красивой женщины, и все главные сотрудники.

Совершенно не помню, что мы ели, что пили, какие произносили тосты; в памяти остался только длиннейший стол, заставленный таким количеством и разнообразием закусок, какого я никогда в жизни уже больше не видал…

Вторая Балканская война

Позиция моя в «Новом времени» отныне была уже прочно закреплена, что и показала новая война на Балканах в следующем, 1913 году.

В редакцию я входил уже запросто, в редакторский кабинет Мазаева – без доклада.

Летом 1913 года на Балканах снова вспыхнула война. Я в это время отбывал ценз командования батальоном в 107-м Троицком полку бывшего корпуса Ренненкампфа. Он уже командовал войсками округа. Еду к нему, прошу меня отпустить на два месяца, вопреки всяким правилам, и получаю согласие.

В Петербурге, в редакции «Нового времени», без колебания принимают мое предложение ехать на Балканы и снаряжают в путь на еще более выгодных условиях.

Эта братоубийственная война произошла из-за того, что недавние союзники не поделили турецкое наследство. И на болгар, кроме сербов, накинулись еще греки, румыны и турки.

У болгар отобрали лучшие куски: Адрианополь, богатейшие провинции Македонии со знаменитыми плантациями табака; румыны снова заняли южную часть Добруджи. Разгром произошел столь быстро, что я попал почти к шапочному разбору. Война заканчивалась, наступило перемирие, начались переговоры о мире, войска остановились на завоеванных позициях.

Главные театры – сербский и турецкий – я объехал старательно. Высшее командование всячески содействовало моему передвижению, назначая специальных адъютантов с верховыми лошадьми.

А в Турции, под Адрианополем – целая кавалерийская дивизия прошла передо мной после ночного маневра церемониальным маршем.

В Греции я беседовал с [премьер-министром] Венезелосом, в Румынии – с премьером Таке-Ионеско, в Константинополе – с первым министром Талаатом и морским министром Джемалем; завтракал у командующего турецкой армией Хуршида-паши, с его начальником штаба Энвер-беем в Адрианополе.

По возвращении в Петербург я был вызван в турецкое посольство, где посол лично вручил мне орден Меджидие с бриллиантами (к сожалению, фальшивыми) неизвестно за какие заслуги.

В результате моей второй поездки на Балканы «Новое время» издало в начале 1914 года мою книгу «Разгром Болгарии». Но начавшаяся вскоре Великая война подорвала всякий интерес к моему литературному творению.

Великая война

В дореволюционной России существовал закон: полковник Генерального штаба, до получения полка, обязан был пройти стаж командования батальоном в течение четырех месяцев лагерного сбора, то есть с мая по конец августа или начала сентября, когда заканчивались большие маневры.

В 1913 году я прервал из-за поездки на Балканы эту краткую службу в строю, поэтому в начале лета 1914 года пришлось начинать все сначала. На сей раз меня потянуло на юг, к Черному морю, в Одессу, где стояла 4-я стрелковая бригада, известная под названием «железная».

В будущих боях против австрийцев бригада эта, развернутая в дивизию, так доблестно сражалась, что ее начальник Антон Иванович Деникин получил два Георгиевских креста.

Во главе 15-го стрелкового полка, где я принял батальон, стоял бравый полковник Сухих, флигель-адъютант его величества, не слишком обременявший себя службой. Главное внимание, как показывает само название – стрелковый полк, было обращено на занятия стрельбой. Но командир нечасто являлся на полковое стрельбище, обучение велось под наблюдением старших офицеров.

Уже с конца мая 1914 года стали серьезно поговаривать о войне, о секретных переговорах Германии с Австрией, а после убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево войну считали неизбежной и начали исподволь готовиться к мобилизации.

В июне появился приказ военного министра Сухомлинова:

«Государь император изволил заметить, что в полковых собраниях злоупотребляют спиртными напитками. Предписываю командирам частей принять серьезные меры к прекращению этого явления».

Полковник Сухих собрал офицеров полка и сконфуженным голосом прочел приказ. Из всех офицеров серьезная мера должна была быть применена прежде всего к нему самому[97].

В первых числах июля я получил предписание из штаба Варшавского военного округа немедленно выехать к месту моей новой службы. Мой бывший начальник штаба 14-го корпуса генерал Леонтьев был назначен генерал-квартирмейстером и устроил мне перевод к себе в Варшаву, на должность старшего адъютанта строевого отделения. С объявлением войны Варшавский штаб развертывался в штаб Северо-Западного фронта с переездом в город Седлец.

10 июля по старому стилю я прибыл в Люблин, откланялся своему прежнему начальству, уложил вещи и к вечеру следующего дня явился в штаб Варшавского военного округа. Леонтьев с места огорошил и в то же время чрезвычайно обрадовал меня:

– Не хотите ли отправиться в Ченстохов, к генералу Новикову, в 14-ю кавалерийскую дивизию? Ее начальник штаба Вестфалей болен и находится в Петербурге, и, кроме капитана Шапошникова, у Новикова никого нет.

Я немедленно согласился. Нормальным порядком мне следовало получить штаб дивизии, да еще и пехотной, не раньше чем через три года. А тут неожиданная перспектива попасть в кавалерию, вместо того чтобы сидеть на стуле в большом штабе.

* * *

Едва я появился в Ченстохове, Новиков чуть ли не кинулся мне на шею.

– Как я рад, как я рад, – заговорил он, – что мне наконец дали начальника штаба. И представьте, я все думал: вот если бы мне дали полковника Дрейера. И вдруг являетесь вы.

Очевидно, и в данном случае главную рекламу мне сделал полубоевой стаж на трех предыдущих войнах.

Генерал-майор Александр Васильевич Новиков, числившийся по Генеральному штабу, до получения 14-й кавалерийской дивизии в течение пяти лет стоял во главе сперва Тверского, а после Елизаветградского кавалерийских училищ, а последние три года командовал бригадой в 5-й кавалерийской дивизии.

Чрезвычайно представительный, красивый, высокого роста, он считался отличным наездником, знал до тонкости строевую кавалерийскую службу, но, как показала начавшаяся война, не проявил особых талантов смелого кавалерийского начальника. Не лишенный храбрости, но довольно осторожный, он охотно следовал советам своего начальника штаба и в короткое время из командующего дивизией сделался ее начальником, получил генерал-лейтенантский чин и вслед за тем – кавалерийский корпус, первый, сформированный во время войны, и Георгиевский крест.

* * *

Капитан Шапошников Борис Михайлович, от которого я принял в июле 1914 года штаб и мобилизационный план, во Вторую мировую войну оказался уже в должности начальника штаба при генералиссимусе Сталине, в чине маршала.

Этого Шапошникова в интимной беседе за стаканом вина – вечерами после боя – я шутя называл «мальчик Боря». Он сразу произвел на меня превосходное впечатление.

Скромного происхождения, туркестанский стрелок, в 1910 году он окончил Академию Генерального штаба и, откомандовав два года ротой в своем же 1-м Туркестанском стрелковом полку, в ноябре 1912 года был назначен в штаб 14-й кавалерийской дивизии на должность старшего адъютанта.

Начальником дивизии в то время состоял генерал-лейтенант Орановский Владимир Алоизиевич, природный кавалерист. Начав службу в лейб-гвардии драгунском полку, он окончил академию, отлично знал свое дело и блестяще подготовил дивизию к предстоящей войне.

Под руководством такого начальника пехотинец Шапошников многому научился, хорошо усвоил технику организации кавалерийской разведки и в этой области оказал мне в первый месяц войны неоценимую услугу.

Часто, глядя на него, на его пробор посередине головы, на усы с подусниками, я думал: «Черт возьми, как он похож на Скобелева! А вдруг он тоже сделает карьеру Белого генерала?»

У Сталина он сбрил усы, потерял облик Скобелева, но превзошел Белого генерала и в чине, и в положении.

Будучи полковником Генерального штаба, когда около 60 процентов офицеров-генштабистов перешли в Добровольческую армию, Шапошников остался у большевиков и провел всю Гражданскую войну в штабе красного главнокомандующего С.С. Каменева[98], тоже полковника Генерального штаба. После Гражданской войны он сразу выдвигается на должность первого помощника начальника советского Генерального штаба. Затем в 1926 году получает в командование Ленинградский военный округ, а через два года Московский. Достигнув зенита, карьера Шапошникова по причинам, ничего общего не имеющим с военным делом, начинает тускнеть. В 1931 году он получает в командование самый захолустный военный округ – Приволжский, а в 1932 году становится начальником военной академии, то есть, поднявшись на самые высшие посты в Красной армии, он с 1931 года неизменно спускается со ступени на ступень иерархической лестницы[99].

Однако в 1936 году, когда в связи с заговором Тухачевского почти все старые офицеры Генерального штаба были выведены в расход[100], Шапошников не только не разделил их участи, но сразу выдвинулся на высший пост начальника штаба Вооруженных сил СССР[101], оказавшись непосредственным подчиненным и помощником Сталина.

В чине маршала он, не колеблясь, поставил свою подпись под приговором Тухачевскому[102].

В самый разгар войны Шапошников заболел раком и вскоре умер[103]. В воздаяние его заслуг сам генералиссимус Сталин с пятью высшими чинами из своего окружения нес гроб маршала Шапошникова к месту последнего упокоения у Кремлевской стены[104].

* * *

18 июля по старому стилю была объявлена война, и ровно в полночь с 18 на 19 июля на границе с Германией 14-я кавалерийская дивизия начала военные действия.

Казачий полк выслал серию разъездов с приказанием перейти границу и узнать о находящихся напротив неприятельских силах. Перейти границу, однако, казакам не удалось: немцы сами вторглись в пределы Польши и к утру уже заняли Ченстохов, где от их артиллерийского обстрела начались пожары.

Дальше Ченстохова немцы крупными соединениями временно не пошли; все военные действия ограничивались стычками небольших частей. Наши стрелковые бригады успели отмобилизоваться и отойти из своих штаб-квартир в пункты сосредоточения к Висле и за Вислу.

Перед 14-й кавалерийской дивизией встала новая задача: разбить появившуюся из Австрии 8-ю кавалерийскую гонведную (венгерскую) дивизию, наступавшую из Кракова на Кельцы. Одновременно на немцев была двинута 8-я кавалерийская дивизия генерала Зандера в операционном направлении Радом – Лодзь – Калиш.

В ряде боев наши полки, особенно митавские гусары и ямбургские уланы, сильно потрепали венгерцев и оттеснили их к границе. Но в это время на сцене появился Пилсудский со своими легионерами, сформированными в воинские части из австрийских поляков.

О существовании этого Пилсудского, будущего польского маршала и диктатора, глубоко ненавидевшего Россию, где он получил свое образование, было давно известно в разведывательном отделении штаба Варшавского военного округа.

И пока 14-я дивизия удачно сражалась против регулярной неприятельской конницы, легионеры Пилсудского заняли город Кельцы.

Покончив с гонведом, Новиков решил атаковать Пилсудского.

Конноартиллерийский дивизион под командой подполковника Арцышевского начал обстрел вокзала; Митавский полк, спешив четыре эскадрона, повел наступление цепями. Два эскадрона улан, над которыми я принял с разрешения Новикова командование, двинулись атаковать город с юга, приданные нам части пограничников получили задание занять вокзал. Одновременная атака увенчалась полным успехом. Пилсудский был разбит и бежал, оставив раненых и убитых, среди последних одного полковника.

С нашей стороны наибольшие потери понесли митавцы, менее чувствительные – ямбургские уланы, обстрелянные из окон, когда я занял с ними главную площадь города.

Успешные действия кавалерии Новикова высоко оценили и в Ставке: за взятие города Новиков получил Станиславскую ленту, а я Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Не забыли и будущего маршала Шапошникова.

Через несколько дней последовала благодарственная телеграмма, и вот по какому поводу. Летчик, посланный от австрийского главнокомандующего Данкля к немцам, возвращался с важным донесением и по ошибке снизился в районе 14-й кавалерийской дивизии. Вблизи находились казаки. Увидев ошибку, австриец бросился бежать, казаки за ним, и один из казаков, вместо того чтобы взять авиатора живым, зверски всадил ему пику прямо в рот.

Если беднягу летчика из-за болвана казака допросить не удалось, все же у него в сумке нашли сообщение Главной немецкой квартиры о том, что на помощь направлен 6-й корпус генерала Войрша из Бреславля, через Лодзь и Радом к Висле.

В силу создавшегося положения штаб армии решил сформировать из двух дивизий конный корпус под командованием генерал-лейтенанта Зандера.

Получаем записку:

«Командующий корпусом генерал-лейтенант Зандер приказал прибыть завтра в 8 часов утра в деревню X генералу Новикову с его начальником штаба для получения директивы».

Являемся трое: Новиков, я и Шапошников, оставив в штабе прикомандированного поручика Роженко[105].

С большим опозданием приезжает Зандер, с ним его начальник штаба Одноглазков.

Важный, серьезный, Зандер подает руку начальнику штаба и мне, игнорирует капитана Шапошникова и читает лекцию, как должно действовать кавалерии.

Мы слушаем и не понимаем, к чему ведет эта болтовня. Никакой точной директивы не получаем, узнаем лишь, что 8-я кавалерийская дивизия будет действовать правее, а мы должны наступать левее, на Лодзь.

Результат «директивы» Зандера оказался весьма плачевным, особенно для его личной карьеры.

Не искушенная еще в боях 8-я дивизия наткнулась сразу на превосходные кавалерийские и пехотные части Войрша и понесла чувствительные потери. Это так повлияло на генерала Зандера, что он, оставив в покое немцев, форсированным маршем отошел под защиту Ивангородской крепости, бросив управление корпусом.

Задерживать Войрша пришлось дивизии Новикова, что она с успехом и сделала. В результате сам Войрш едва спасся, бросив свой автомобиль, великолепный «мерседес», который наши казаки как трофей доставили в штаб дивизии вместе с немцем-шофером. Немца перекрестили в Жоржа, одели в казачью форму, и мы с Новиковым передвигались впредь только на этом «мерседесе».

Кавалерия на отдыхе

Нельзя не вспомнить о тех далеких днях начала войны, когда после удачных боев полки отходили на отдых, а мы – Новиков и штаб – располагались в каком-нибудь фольварке[106] или помещичьей усадьбе.

Наступала ночь, бой затихал, неприятель почти не оказывал сопротивления, Новиков смотрел на часы.

– Не пора ли заканчивать?

– Александр Васильевич, возьми Шапошникова (мы уже перешли на «ты») и поезжай на фольварк, квартирьеры уже там.

Новиков охотно соглашается, но произносит:

– Только не затягивай боя, кавалерия не должна ночью соприкасаться с противником.

И вот Новиков рысит к месту отдыха. Часа через два полки собраны, отходят на ночлег; и я являюсь с поручиком Рыженко.

«Чертог сияет», суетятся денщики. В столовой брошенного барского дома на белоснежной скатерти расставлены приборы, бутылки старки, французские вина. Собираются офицеры расквартированного поблизости полка.

Часто появлялись, особенно вначале, и сами хозяева: пан помещик со своей пани и паненками дочерьми, за которыми молодежь тут же пускалась ухаживать. Но большей частью имения пустовали: хозяева эвакуировались.

Если на следующий день предполагался отдых, а случалось это нечасто, то дружеская беседа затягивалась надолго, гремели трубачи, тосты следовали один за другим, пели хором или кто во что горазд.

Штаб-ротмистр Пышнев, храбрый митавский гусар (от тяжелой раны он вскоре скончался), наливает в вазу для фруктов шампанское и подносит Новикову.

– Слушайте, – говорю я ему, – вы с ума сошли, как же можно из этой вазы, с такими краями, пить?

– Ничего, кавалерист выпьет.

И начинается хором припев:

Мы просим младшего корнета

Поднести стакан вина!

Хороша традицья эта,

Саша, Саша, пей до дна!

И Саша Новиков, обливаясь шампанским, тянет до последней капли под выкрики: «Пей до дна, пей до дна!»

По очереди подносят все по старшинству, меняя иногда припев:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый тост заздравный просит.

Выпьем за Володю, Володю дорогого,

А пока не выпьет,

Не нальем другого!

Доходит очередь до будущего красного маршала. Громадный стакан до краев наливают вином, ставят на тарелку и как бы в насмешку поют:

Мальчик Боря,

Выпей море!

И повторяют, пока бедный Шапошников не дотянет до конца.

Однажды произошел форменный скандал. Польский помещик принимал нас в своем чудесном имении и чествовал ужином. В это время недалеко от поместья поймали здоровенного детину, который что-то выспрашивал и записывал. Привели его к ротмистру Соколовскому, обыскали и нашли ряд записок о численности и передвижении наших войск. Допросили, и он сознался, что, будучи дезертиром лейб-гвардии Семеновского полка, нанялся к немцам в качестве шпиона.

Тотчас же, пока мы ужинали, Соколовский собрал военно-полевой суд, приговоривший шпиона к повешению.

– Помилуйте, ради Бога, – взмолился шпион, – буду служить впредь верой и правдой его императорскому величеству.

Соколовский все же повесил его в саду помещичьего дома.

И вот утром, покидая имение, слышим истерические крики и плач. Оказывается, труп висел как раз напротив окна спальни хозяйки дома…

Естественно, что провожать нас с Новиковым никто не вышел.

Конный корпус Новикова

За свой отход к Ивангороду начальник 8-й кавалерийской дивизии Зандер был немедленно смещен. Полученная из штаба армии телеграмма гласила:

«Командующему 14-й кавалерийской дивизией немедленно вступить в командование конным корпусом. Генерал-лейтенанту Зандеру поступить в подчинение генерал-майора Новикова; помимо 8-й кавалерийской дивизии генералу Новикову придается 5-я кавалерийская дивизия генерал-лейтенанта Морица».

Нельзя с уверенностью сказать, что генерал Зандер не был достаточно храбр, но его начальник штаба полковник Одноглазков обнаружил совершенно болезненную боязнь и, вероятно, всем своим поведением влиял на начальника. Рассказывали, что, едва только появлялся в небе немецкий авион, Одноглазков тотчас же слезал с лошади и на глазах у всех бросался в придорожную канаву.

В результате пришлось его сменить. Приказ Новикова должен был передать ему лично я, пережив довольно тяжелые минуты. Будучи старше меня на три года по выпуску из академии и на пять лет по возрасту, полковник Одноглазков, услышав о смещении, взмолился со слезами на глазах:

– Господин полковник, прошу вас, пощадите меня, я, право, ни в чем не виноват.

Приказ все же вступил в силу, и на место Одноглазкова Зандеру был дан капитан Генерального штаба Шатилов, присланный в это время в корпус.

Получив кавалерийский корпус из трех дивизий, Новиков, конечно, не мог одновременно оставаться во главе своей 14-й, и в командование ею вступил генерал-лейтенант Эрдели Иван Георгиевич, состоявший перед тем генерал-квартирмейстером 9-й армии Лечицкого.

На войне генерал Эрдели дослужился до командующего армией; вместе с Деникиным был арестован в Быхове; после Корниловского восстания бежал оттуда на Кавказ, где провел всю Гражданскую войну, а в эмиграции до самой смерти ездил шофером такси[107].

* * *

В середине августа прибыл из Петербурга выздоровевший полковник Вестфалей и явился к Новикову. Естественно, что, будучи старше меня на два года в чине и на десять лет по возрасту, Вестфалей должен был сменить меня, а я – занять свою должность в штабе 14-й кавалерийской дивизии. Новиков, с которым мы дружно спелись и так удачно воевали, не знал, что делать: он ни за что не хотел расставаться со мной. Вестфалей это понял и очень тактично заявил, что предпочитает принять свой штаб дивизии с капитаном Шапошниковым.

На том и порешили. Я остался у Новикова исполняющим обязанности начальника штаба корпуса, с правами начальника дивизии, что предусматривалось законом.

В начале 1915 года Вестфалей получил в командование 14-й гусарский Митавский полк. Не помню, когда и где на полк этот выпала ответственная задача атаковать немецкую пехоту, угрожавшую обходом. Вестфалей, не колеблясь, развернул свой полк в боевой порядок для конной атаки и во главе эскадронов повел наступление. Митавцы понесли колоссальные потери, сам Вестфалей и многие офицеры были убиты. Но эта безумная атака все же задержала на некоторое время продвижение немцев.

Шапошникова в штабе корпуса сменил прибывший вместе с генералом Эрдели артиллерист, очень способный, штабс-капитан Мельчаков, окончивший академию в 1914 году. Мы дружно с ним работали до моего отъезда на другую должность.

Сандомир

Одним из самых значительных подвигов кавалерии Новикова за всю войну было взятие укрепленной австрийской позиции с крепостью Сандомир на реке Висле.

Дабы войти в прямую связь с армиями Юго-Западного фронта, разбившими австрийцев и вступившими в Галицию, конный корпус должен был перейти Сан, защищенный крепостью Сандомир, с крепостной артиллерией и гарнизоном силой в несколько полков ландштурма.

Лечицкий, командующий 9-й армией, отдал приказ: «Коннице Новикова взять Сандомир, перейти реку Сан и вступить в пределы Австрии, для совместных действий на новом театре войны».

Помимо трех кавалерийских дивизий Новикову были приданы 18-я артиллерийская бригада в полном составе и 72-й пехотный Тульский полк.

Я предложил план атаки: вся артиллерия с вечера начнет бомбардировку Сандомира, Тульский полк ночью, внезапной атакой войдет в Сандомир с востока, спешенные эскадроны трех кавалерийских дивизий – 12 полков – атакуют с юга, прямо в лоб.

Накануне этой памятной операции, помню, мы сидели на траве, верстах в шести от Сандомира: Новиков, я, Роженко, командир Малороссийского драгунского полка полковник Сенча – и обсуждали план атаки.

Новиков колебался, Сенча его поддерживал.

– Атака конницей укрепленной позиции, да еще крепости, совершенная нелепость. Мы только понесем напрасные потери, – говорит Новиков.

Сенча поддакивает. Я настаиваю.

Спор продолжается, и Новиков заявляет:

– Нет, я не могу пустить конницу на убой и диспозиции не подпишу.

– Хорошо, – отвечаю я. – В таком случае по предоставленному мне праву, я немедленно об этом сообщу начальнику штаба армии и выскажу свое мнение.

Этого было достаточно, чтобы мой командир корпуса сдался.

Атака состоялась. Сандомир был взят со всеми своими пушками; австрийцы бежали, не успев спалить деревянный мост. Пострадали в ночной атаке, главным образом, тульцы: у них был убит командир полка, несколько офицеров и 800 солдат, но они и решили участь боя.

Кавалерия понесла ничтожные потери.

Новиков не верил своим глазам, когда утром мы вступили в город, саперы тушили и исправляли мост.

К вечеру весь конный корпус перешел на правый берег Вислы.

Получив через несколько дней в награду генерал-лейтенантский чин, утверждение в должности и Георгия 4-й степени, Новиков отвел меня в сторону, расцеловал и со слезами на глазах растроганным голосом произнес:

– Этот Георгиевский крест следовало бы дать тебе.

Но и меня не забыли, пожаловав Владимиром 3-й степени, с мечами, на шею. У Новикова хватило благородства аттестовать работу своего штаба перед высшим начальством.

Когда однажды командующий армией высказал Новикову благодарность за действия корпуса, то он, недолго думая, ответил, показывая на меня и на Мельчакова:

– Этим, ваше высокопревосходительство, я очень обязан моему штабу.

* * *

В сентябре 1914 года, когда на французском фронте операции приняли затяжной, позиционный характер, немцы сочли возможным поддержать разбитых австрийцев, двинув целую арию на Варшавский театр.

Кавалерия Новикова тотчас же была переброшена через Варшаву в этот район, усиленная еще двумя казачьими дивизиями, 3-й и 5-й, и бригадой уральских казаков под начальством Кауфмана-Туркестанского, сына завоевателя Туркестана. 20 тысяч коней под управлением одного начальника – такое соединение действовало недолго и затем уже ни разу не собиралось в течение всей Первой мировой войны.

Явилось немало охотников занять место начальника штаба в 1-м кавалерийском корпусе. Несмотря на все мои заслуги и награды, я, в сущности, не мог рассчитывать на утверждение в генеральской должности, не пройдя ценза командования полком. В пришедшей через два года революции с этим не считались, законы были не писаны, и на высокие посты попадали, вместе с очень способными офицерами, молодые мальчишки, недавно выпущенные из академии.

В октябре немцы произвели на Варшавском театре довольно смелый маневр. Оттянув свои войска к границе после удачных для нашего командования боев впереди Варшавы, они сосредоточили значительные силы в районе Торна[108] и сильную конницу к западу от Калиша.

Маневр германцев ускользнул от разведки Ставки и штаба Западного фронта. А в армии генерала Шейдемана, перешедшего в Лодзь, считалось, что они разбиты и спешно отступают.

Конный корпус Новикова, войдя в состав этой армии, был сосредоточен на фронте около 20 верст по реке Варте, находясь в армейском резерве.

Однако дальняя разведка, организованная моим штабом, доносила о сосредоточении крупных сил противника в районе Вислы, к югу от Торна.

20 октября из штаба 2-й армии была получена телеграмма:

«Начальнику штаба 1-го кавалерийского корпуса немедленно прибыть для получения приказа».

Приезжаю на немецком «мерседесе» – трофее 14-й кавалерийской дивизии – в Лодзь, узнаю, что штаб командующего расположился в лучшей гостинице города. Меня вводят в кабинет начальника штаба.

И кого же я вижу?

Моего милейшего Владимира Александровича Чагина, уже в роли начальника штаба армии.

Он дружески жмет мне руку и тотчас хвастает, показывая, как живет.

Усаживает, угощает сигарой, затем ведет в свою спальную комнату и в ванную со всеми удобствами.

– Видали что-либо подобное? Это вам не моя жалкая комната на Лукишках в Вильно, у Ренненкампфа.

Выражаю неподдельное восхищение и, наконец, спрашиваю:

– А как же немцы?

– Немцы? Здорово им попало, бегут. Пойдем к командующему, он вам даст сейчас директиву, она уже заготовлена для Новикова.

Шейдеман, все тот же бодрый, представительный генерал, каким я его помнил по его прежней службе в должности начальника 3-й кавалерийской дивизии в Ковно, армию получил на третьем месяце войны.

Встретил он меня тоже как старого знакомого и, вероятно, очень бы сконфузился, если бы я ему напомнил ужин у гусар, когда он уверял своего корпусного командира, что он не «мыловар».

И вот получаю знаменательную директиву: «Противник разбит и быстро отступает; коннице генерала Новикова начать энергичное преследование в операционном направлении на Калиш, который и взять. Вас ждет там богатая добыча».

На этой «богатой добыче» бедный Шейдеман вскоре и закончил свою карьеру командующего армией: был смещен; кажется, вместе с ним и Чагин.

Возле Калиша наши дивизии – 14-я и 8-я – наткнулись не только на сильную пехоту, но главным образом на крупную кавалерийскую группу генерала Бредова. Ни о какой атаке Калиша не могло быть и речи.

Немцы двумя конными дивизиями вышли во фланг и тыл 8-й дивизии генерала Зандера. Подобно тому, как было под Радомом, Зандер снова предпочел не вступать в серьезный бой, потерял связь со штабом корпуса, с соседней дивизией и ушел на два перехода назад, за реку Варту.

Это была первая неудача, выпавшая на долю кавалерии Новикова с начала войны и как бы первое предупреждение для его последующей карьеры; а для моего отчисления – прекрасный предлог.

И вот к Новикову стали поступать от генерал-квартирмейстера штаба фронта Бонч-Бруевича запросы – кого бы он предпочел из прилагаемого списка генералов к себе в начальники штаба.

На все предложения мой Александр Васильевич неизменно отвечал:

– Никого, прошу оставить полковника Дрейера.

Так продолжалось до конца октября 1914 года.

Бонч – брат ленинского секретаря Бонч-Бруевича[109] – выходил из себя, ища подходящего случая, чтобы пристроить Новикову своего протеже, генерала Залесского.

Этого Петра Залесского, известного по мирному времени изобретенным им полевым вьюком, с походной кроватью, Новиков меньше всего хотел иметь своим начальником штаба, зная его как человека грубого и очень неуживчивого.

31 октября того же года Новиков получает телеграмму: «Прошу командировать полковника Дрейера для доклада в штаб Западного фронта. Бонч-Бруевич».

Командир корпуса желает мне счастливого пути, совершенно не подозревая, что я к нему больше не вернусь и наша совместная служба навсегда закончена. Тот же немецкий «мерседес» с шофером Жоржем к четырем часам дня доставляет меня в Седлец.

Старший адъютант отчетного отделения Лукирский вводит меня в кабинет генерал-квартирмейстера. Бонч с места накидывается:

– Вы понятия не имеете о том, как ведется кавалерийская резведка; корпус Новикова не имел права отступать без серьезного боя. Вы не знали, что у вас на флангах, разведка ваша ниже всякой критики.

Сразу становится понятным по тону и манере обращения, что Бонч собирается меня съесть, сделав козлом отпущения.

– Нет, – отвечаю, – с самого начала войны я не слышал ни одного упрека в неумении организовать разведывательную службу. Приказ наступать на Калиш был дан непосредственно командующим армией, полагавшим, что немцы разбиты, чего на самом деле не было. И нам точно было известно о сосредоточении крупных сил противника возле Торна, о чем мы доносили в штаб армии.

– Что вы там рассказываете…

– Ничего я не рассказываю, а докладываю, что виной отхода корпуса была не разведка, а уход почти без боя дивизии Зандера за Варту. Под Радомом было то же самое.

Бонч окончательно выходит из себя:

– Прошу вас поменьше рассуждать; вы не умеете говорить с генерал-квартирмейстером, я вас за это отчислю из Генерального штаба.

Не удерживаюсь и резко отвечаю:

– Оснований у вашего превосходительства для этого нет, да вы и не вправе меня отчислять.

– Полковник Лукирский, дайте предписание полковнику Дрейеру немедленно отправиться в Восточную Пруссию, к генералу Джонсону, для вступления в должность начальника штаба 27-й пехотной дивизии.

Обоюдный сухой поклон, и я вышел.

Получая в кабинете Лукирского предписание, спрашиваю:

– Что, этот сукин сын у вас всегда такой?

– Частенько. Он привык, состоя три года «классной дамой» в академии, где слушатели не смели пикнуть слова поперек своим курсовым офицерам. Так это и сказывается. Напрасно только вы довольно резко с ним говорили, он вам этого не простит.

Покончив со мной, Бонч-Бруевич тотчас же, уже не спрашивая Новикова, назначил к нему генерала Залесского, дав тому инструкцию «изничтожить» меня вконец, выискав недочеты в моей трех с половиной месячной штабной службе.

Благодарный за назначение, Залесский задачу выполнил успешно, и обоюдными усилиями двух приятелей в конце марта 1915 года я уже числился по армейской пехоте.

Но об этом – дальше.

Восточная Пруссия

С предписанием генерал-квартирмейстера Западного фронта в кармане я вечером того же дня, на том же немецком «мерседесе» выехал к месту новой службы, не зная точно, где я найду свою 27-ю пехотную дивизию.

Было только известно, что штаб 3-го корпуса стоял в Сталупенене, вблизи нашей пограничной станции Вержболово.

Ехали не останавливаясь целую ночь, через русскую Млаву, через прусские города Гольдап и Лык, разграбленные и сожженные нашими казаками. Где-то по дороге, в темноте шофер Жорж не заметил закрытого шлагбаума, налетел на него, разбил и без того скудно светившие фары, помчался дальше без особой аварии и к вечеру доставил меня на станцию Вержболово, напротив немецкого Эйдкунена.

Как ни странно, но эти два пограничных местечка сыграли роковую роль в судьбе двух лиц: генерала Ренненкампфа и жандармского полковника Мясоедова.

При наступлении в Восточную Пруссию таможня Вержболово, где находились колоссальные партии товаров, экспортных со стороны России и импортных из Европы, была буквально разграблена. Начальник штаба армии, генерал Милеант, находившийся в самых неприязненных отношениях со своим командующим (Ренненкампф его просто игнорировал), послал донос в Ставку, что грабеж был проведен чуть ли не с разрешения Ренненкампфа и якобы он сам поживился богатыми мехами, хранившимися на складе.

До разгрома армии Самсонова Ренненкампфа, разбившего немцев и вступившего в Восточную Пруссию, не трогали. Но когда вследствие победы Гильденбурга под Соль-дау, 1-я армия вынуждена была отойти и докатилась до Ковно, то неудачу всей операции Ставка приписала штабу фронта, а затем самому Ренненкампфу. И одновременно вспомнили о вержболовских мехах.

Ненавидевший Ренненкампфа военный министр Сухомлинов повел против него серьезную интригу в окружении государя и в конце концов после Лодзинской операции настоял на его отчислении.

Как известно, сражение под Лодзью должно было привести к полному окружению немцев, зарвавшихся на Варшавском театре. Уверенность в победе была такова, что по приказанию великого князя Николая Николаевича целые поезда уже направились в этот район для эвакуации пленных. Но все кончилось ничем, окружение не удалось, немцы ухитрились прорваться, и поезда ушли обратно пустые.

Одним из главных виновников Верховный главнокомандующий признал Ренненкампфа, вовремя не подоспевшего со своей группой войск к полю сражения.

В марте 1915 года в Петербурге, уже отчисленный в резерв, Ренненкампф мне горько жаловался, доказывая, что было абсолютно невозможно в указанный срок сосредоточить всю его армию, так как приходилось переправляться через Вислу по единственному понтонному мосту и пехоту пустить на лодках. Постоянного моста в его распоряжении не было.

Отчисленный в резерв чинов, он одновременно лишился генерал-адъютантского звания. Ставка, по обыкновению, себя виновной не признала.

* * *

В течение нескольких лет начальником жандармского управления в Вержболово состоял полковник Мясоедов. Тот самый Мясоедов, которого за разгром наших армий в 1915 году судили, как шпиона, в Могилеве, где находилась Ставка, и повесили.

Многие высокопоставленные лица, придворные чины, великосветские дамы, переезжая через границу при возвращении из Европы, прибегали к протекции Мясоедова, особенно когда таможенные чиновники интересовались, что путешественники везут и стараются скрыть.

Часто его услугами пользовалась и жена Сухомлинова, ездившая одна, иногда с мужем, за границу через Вержболово. Возможно, что были и другие причины, более существенные, причины близкой дружбы у Сухомлинова с Мясоедовым, несмотря на разницу их служебного положения.

Однако во время следствия и судебного процесса Сухомлинов воздержался от всякого вмешательства в пользу своего приятеля. Впоследствии, при Временном правительстве, он сам был предан суду по обвинению в измене.

Трудно сказать, был ли действительно шпионом Мясоедов, но то, что с немцами он состоял в весьма дружеских отношениях, – несомненно.

В 1910 году мне пришлось бывать в Вержболово для ведения тактических занятий с офицерами пограничной стражи. Вечерами, будучи свободными, мы пешком ходили в Эйдкунен, где ели сосиски, пили немецкое пиво, играли в карты и даже приударяли за кельнершами.

В один из таких визитов мы, несколько офицеров, были чрезвычайно поражены, увидев необыкновенный наплыв публики к одному из лучших ресторанов Эйдкунена и узнав, что там состоится грандиозный банкет в честь Мясоедова.

Кроме местных немецких властей, съехались какие-то важные господа из Берлина, военные и штатские.

Из любопытства мы отправились туда же, чтобы поужинать, и слышали, как произносились речи, следовали тосты, кричали «хох!» русскому полковнику и гремела музыка.

В ту минуту все это не казалось подозрительным: офицеры пограничной стражи сплошь и рядом кутили с немцами, особенно с уланами, стоявшими гарнизоном в Сталупенене, а те, в свою очередь, приезжали в Вержболово.

Военным следователем по делу Мясоедова был некий Орлов. Я с ним часто встречался в Берлине, в эмиграции, в 1921–1923 годах, и он признавался, что следствие вел «под давлением» и что абсолютной уверенности в измене Мясоедова у него не было.

* * *

Поздно ночью 1 ноября 1914 года я прибыл в штаб 3-го корпуса генерала Епанчина в Сталупенен, в Восточную Пруссию. Епанчин в течение семи лет состоял директором Пажеского корпуса, а в январе 1913 года принял 3-й армейский корпус от Ренненкампфа.

Встретил он меня чрезвычайно любезно и с видимым удовлетворением.

– Я очень рад, что у Джонсона будет наконец начальник штаба. Вы знаете, что я отчислил командира дивизии генерала Адариди и его начальника штаба Радус-Зенковича. Оба позорно бежали во время отступления корпуса, прямо в Ковно. Мы снова перешли границу, занимаем теперь позицию вдоль Мазурских озер. Думаю, что скоро выбьем оттуда немцев и начнем наступление на Кёнигсберг. Вместо Адариди теперь генерал Джонсон.

Последующие события, к сожалению, не оправдали оптимизма Епанчина. Ровно через три месяца наша 10-я армия была окончательно вытеснена из Восточной Пруссии, и немцы до конца войны находились на русской территории.

Переночевав в Сталупенене, полуразрушенном и сожженном, утром 2 ноября я выехал к месту моей новой службы, в 27-ю пехотную дивизию.

Грустную картину представляла собой часть Восточной Пруссии, занятая нашими войсками. Это была настоящая пустыня, где почти не осталось никого, кроме нескольких стариков, брошенных на произвол судьбы. Превосходные шоссейные дороги прорезали во всех направлениях этот унылый, однообразный ландшафт, и по одной из них, поливаемой мелким, холодным дождем, я к полудню прибыл к месту службы.

Во всей деревне остался один не совсем разрушенный дом, где и размещался штаб дивизии – сам Джонсон и два офицера.

«В какую дыру я попал», – было первое мое впечатление. И до конца, все три месяца пребывания в Пруссии, меня не покидала мысль, что на этой разоренной земле ничего хорошего не произойдет.

Джонсон, еще недавно командовавший бригадой в 25-й пехотной дивизии, относился как-то безразлично ко всему, что происходило вокруг, в частности, на фронте его дивизии.

Четыре полка 27-й дивизии были раскинуты на пространстве около 10 километров перед рекой Ангерап, впадающей в Мазурские озера, солидно укрепленные противником.

Почти три месяца наши войска стояли неподвижно за своими слабыми проволочными заграждениями и вели перестрелку с немцами.

Один только раз, в декабре, было приказано провести наступление и прорвать оборону противника. Ничего из этого, однако, не вышло, потери оказались огромными: в одном только 105-м Оренбургском полку было свыше 800 человек убитых и раненых, среди них несколько офицеров с командиром полка во главе.

Этого и следовало ожидать: проволоку в те времена пехота должна была уничтожать самостоятельно, ручными ножницами, а не с помощью артиллерии, как было на французском фронте, или с помощью танков, как практиковалось позже.

Чем больше я присматривался к Джонсону, тем решительнее отказывался видеть его в ответственной роли крупного начальника.

За все три месяца, что мы стояли на позиции, он ни разу не посетил солдат в окопах, не выезжал в штабы полков. Все ограничивалось разговорами по телефону или приглашениями командиров полков к начальнику дивизии.

На позиции, то в полки, то в артиллерию, я ездил часто, и не столько по обязанности, сколько из-за малой склонности к сидячей штабной работе; никогда я ее не любил.

Обходя однажды позицию одного из полков, я зашел под вечер в землянку ротного командира, скудно освещенную сальной свечкой. Ротой временно командовал молоденький безусый прапорщик – его командир был ранен и эвакуирован. Убогая обстановка: походная кровать, скамейка и небольшой столик, на котором в рамке – карточка миловидной девушки. На вопрос, уверен ли он, что крепко стоит со своей ротой на позиции, получил ответ, что в своих солдатах он не уверен, так как впереди почти нет проволочных заграждений, рота очень растянута, резерв батальона далеко, немцы каждую ночь сильно обстреливают, а у него нет даже пулемета.

И под конец добавляет:

– Чувствую, господин полковник, что я буду скоро убит. И вот перед смертью решил проститься с моей невестой – это ее карточка – и даже написал ей письмо.

Предчувствие бедного юноши, к сожалению, сбылось. В ту же ночь немцы провели частичную атаку на узком участке фронта, перебили половину роты, вторую половину захватили в плен, а прапорщика закололи штыками в его землянке.

Не скажу, что Джонсон лично для меня был неприятный или тяжелый начальник, как, например, Епанчин для своего начальника штаба Эггерта, которого он довел придирками до неврастении.

Но не помню, сколько раз одна и та же плоская острота Джонсона повторялась за обедом в нашей столовой. Денщик обносит всех блюдом; генерал Джонсон спрашивает солдата:

– Что это там у тебя?

– Каклеты с гарниром, ваше превосходительство.

– С гавниром, говоришь?

– Так точно, с гарниром.

– С гавниром, – снова острит Джонсон.

– Никак нет, каклеты с гарниром, – конфузится солдат.

Присутствующим делается противно, и они опускают глаза в тарелку. А Джонсон, довольный собой, смеется и накладывает себе и котлеты, и «гавнир».

В декабре 1914 года наступили холода, часто случались снежные бури, и пришлось искать более удобное и отапливаемое помещение. Послали разведчиков по соседним деревням, и в одной из них нашли мало пострадавшую школу и два-три дома. В середине декабря наши солдаты их отремонтировали с помощью саперов.

В тот же период, едва я прибыл в Восточную Пруссию, генерал Залесский начал меня бомбардировать телеграммами:

«Верните немедленно три автомобиля и восемь лошадей, взятых Вами в Восточную Пруссию».

Отвечаю тоже телеграммой:

«Автомобиль один, его возвращаю, лошадей две, их оставляю».

Снова телеграмма:

«Вы взяли три автомобиля, реквизировали восемь лошадей, предлагаю немедленно вернуть, иначе донесу по начальству».

Отвечаю:

«Никаких трех автомобилей у меня нет, а тот, на котором приехал, возвращаю. Лошадей реквизировали командир корпуса и чины штаба, для себя взял только две, и за них уплачено корпусному интенданту по казенной расценке. Их оставляю. Справьтесь у интенданта. Прошу меня больше не беспокоить, можете доносить кому угодно».

Залесский прислал еще несколько таких же телеграмм, оставленных без ответа.

Но донос его пошел к Бонч-Бруевичу, а тот только и ждал случая, чтобы испортить мне военную карьеру.

* * *

Перейдя всем штабом с начальником дивизии во главе в новое помещение в местечке Даркемен и радуясь, что обрели некоторый комфорт, мы и не подозревали, что засиживаться здесь долго не придется. И, перебравшись на новые квартиры, мы решили даже отпраздновать эти события балом с дамами.

Труднее всего было найти этих дам. Но, вспомнив, что у командира 108-го Саратовского полка загостилась его жена, пригласили ее и поручили привезти сестер милосердия из дивизионного лазарета.

Самого Белолипецкого, командира Саратовского полка, я хорошо знал еще по Вильно, когда в чине подполковника он, старый холостяк, вдруг увлекся чужой женой, развел ее и женился.

Мадам Белолипецкая, веселая, жизнерадостная дама, отлично справилась со своей задачей и привезла на бал трех сестер в форменных платьях с красными крестами.

Бал удался на славу. Играл полковой оркестр, был сервирован холодный ужин, кроме водки, сделанной из спирта, обнаружилось и шампанское, специально привезенное из Вильно. Танцы сменялись один другим, дамам буквально не давали ни минуты отдыха. Больше всех резвилась командирша Белолипецкая, за которой очень серьезно приударил наш Джонсон.

И вот в мазурке он встал на одно колено, а она мотыльком полетела вокруг шестидесятилетнего ловеласа. Затем Джонсон нагнулся и совершенно неожиданно снял с Белолипецкой ее туфлю, схватил с буфета бутылку шампанского, налил в эту туфлю и с наслаждением выпил.

Все было так необычно и интересно, что даже музыканты на минуту прервали игру.

Под утро, когда довольные приемом дамы собрались уезжать, Джонсон, провожая, позвал штабного адъютанта и приказал положить мадам Белолипецкой в сани полдюжины шампанского. Тот немедленно приказание исполнил.

Но когда два дня спустя при получении жалованья этот же адъютант удержал с генерала около сорока рублей за подарок его даме сердца, тот пришел в ярость и ни за что не хотел платить.

Отход из Восточной Пруссии

В то время, пока мы веселились, не подозревая, какая страшная драма ожидает не только нас, но и всю 10-ю русскую армию, немцы в середине января сняли с французского фронта три сильных корпуса, перебросили их в полной тайне к Кёнигсбергу, а оттуда двинули два против правого фланга 10-й армии, вдоль Немана, одновременно перейдя в наступление на всем фронте.

Фланг этот охранялся лишь частями кавалерии, занимавшей громадный лес к югу от Юрбурга, имения князя Васильчикова.

И вот неожиданно, как гром средь ясного неба, 28 января (по старому стилю) получаем телеграмму из штаба 20-го корпуса, куда по новой диспозиции перешла наша 27-я дивизия:

«Сняться с занимаемой позиции и немедленно начать с боями отход на Сувалки».

К полуночи полки подошли к сборным пунктам и двумя колоннами двинулись к русской границе. Бушевал ледяной ветер со снегом, не было видно ни зги за два шага впереди. Связь с правой колонной бригады генерала Бельмейбурга скоро была потеряна, ему приходилось все время отстреливаться от наседавших немцев, и только через двое суток он присоединился к дивизии.

Двигались почти без отдыха, с малыми привалами. К полудню третьего дня Джонсон, ведший левую колонну, после того как нас обстреляла немецкая батарея, вдруг исчез вместе с капитаном Шафаловичем. К вечеру получаю записку из Сувалок:

«На каком основании вы остались при войсках, а не сопровождали меня? Джонсон».

Отвечаю также полевой запиской:

«Полагаю, что место начальника штаба должно быть при войсках, особенно в настоящем положении. Не считаю возможным присоединиться к вам раньше, чем полки дивизии не подойдут к Сувалкам».

Ни одного слова упрека Джонсон не осмелился мне сделать, когда мы входили в город.

* * *

В Сувалках к утру 1 февраля находился весь генералитет 20-го корпуса во главе с Булгаковым. На военном совете, прошедшем под знаком усталости и уныния, ничего путного решено не было. Директива указывала, что пути отступления должны были вести через Сувалки на восток к Гродно, через труднопроходимый Августовский лес, по узким грунтовым и лесным тропам почти на протяжении 100 верст. Все пути к северу и к югу от этого девственного леса были предоставлены другим корпусам 10-й армии – они и успели проскочить к Неману. А шоссейная дорога от Августова на Гродно уже к вечеру 2 февраля была в руках немцев…

На рассвете того же числа три дивизии втянулись в злополучный лес, превратившийся ровно через неделю в их могилу.

Истощенные войска шли день и ночь, без сна, в стужу, по снегу, питаясь сухарями, что были у солдат в ранцах. Отставшие и раненые или замерзали, или попадали в плен; по ночам велась со всех сторон беспорядочная стрельба. Артиллерийские лошади выбивались без сил, без корма, вывозя по грязи пушки и снарядные ящики.

* * *

На рассвете 3 февраля авангард нашей 27-й дивизии был остановлен в лесу артиллерийским огнем перед самой деревней Махарце.

При главных силах 27-й пехотной дивизии кроме Джонсона находился командир корпуса Булгаков, его начальник штаба генерал Шемякин, начальник артиллерии генерал Шрейдер и офицеры Генерального штаба. Джонсон, ласковый с начальством, пользовался полным доверием командира корпуса. Хорошо знал Булгаков и меня по Люблину.

Получив от находившегося в авангарде дивизии полковника Белолипецкого донесение о том, что деревня Махарце занята немецкой артиллерией и пехотой и путь прегражден, начальство решило атаковать и прорваться.

Я вызвался поехать вперед, произвести рекогносцировку, войдя в связь с Белолипецким, и на месте отдать нужные распоряжения. Ни один из генералов не двинулся с места. Хотя, казалось бы, Джонсону сам Бог велел поинтересоваться, что происходит с его войсками. На самого Булгакова рассчитывать не приходилось, он уже достаточно размяк; его начальник штаба тоже не выходил из состояния апатии.

Найдя Белолипецкого сидящим в какой-то яме, с телефоном в руках, близ опушки леса у дороги, ведущей в деревню, – он уже связался со своим авангардом, – я переговорил с ним и вышел на дорогу, чтобы ознакомиться с обстановкой. После чего, пользуясь данным мне карт-бланш и в согласии с Белолипецким отдал от имени начальника дивизии приказание:

– 108-му Саратовскому полку продолжать действовать левее дороги. Полковнику Отрыганьеву с Уфимским полком рассыпать цепи в лесу правее и начать наступление. Трем батареям найти в лесу позицию для обстрела деревни.

Пока шла подготовка к этой атаке, по дороге из Махарце выехала парная повозка и спокойно двинулась по направлению к Августову. В повозке сидел немецкий полковник, убежденный, что находится в расположении своих войск.

Все было столь неожиданно для стоявших в лесу у дороги уфимцев, что они долго не решались схватить этого чудака.

Среди бумаг пленного полковника было найдено донесение его начальника дивизии, что 20-й корпус окружен перед деревней Махарце, и теперь его пленение только вопрос часов.

На деле все произошло иначе, и немецкая дивизия не только ничего не окружила, но была отброшена, причем в плен попало около тысячи немцев с пятью офицерами, восемью пушками и пятнадцатью пулеметами.

Самым блестящим эпизодом атаки был, несомненно, акт безумной храбрости, проявленной моим приятелем по Вильно штабс-капитаном Шеповальниковым.

Когда я увидел в бинокль, что немецкие пушки у Махарце стоят узким фронтом вдоль дороги, стесненные лесом, и стреляют по нашим невидимым батареям, то поехал в одну из них, где находился Шеповальников, и говорю ему:

– Послушайте, Александр Александрович, хотите получить белый крест или золотое оружие? Если хотите, возьмите одну пушку, выведите ее из леса на дорогу и обстреляйте беглым огнем немецкую батарею.

Он без колебания согласился.

Орудие внезапно для немцев выехало на дорогу, на самую близкую дистанцию, и картечным огнем Шеповальников перестрелял орудийную прислугу и лошадей. Немцы не успели и опомниться.

В то же время наши цепи перешли в решительное наступление. У противника, не ожидавшего столь стремительной атаки, произошла паника, передавшаяся в тыл; дивизия их отошла, путь для 20-го корпуса оказался открытым. Все было кончено до полудня.

Небольшая деревня Махарце, не больше десятка домов, была переполнена ранеными немцами, придорожные канавы доверху набиты убитыми; тут же валялись артиллерийские лошади.

Я послал своему начальнику дивизии подробное донесение об операции и в ответ получил записку, написанную лично Джонсоном:

«Командир корпуса и я поздравляем вас с Георгиевским крестом».

Потери наши были незначительны. Больше всего пострадали уфимцы, потерявшие раненым своего храброго командира Отрыганьева. Он повел лично наступление своих трех батальонов, шел с цепями, вместо того чтобы остаться с четвертым в резерве.

* * *

Одержанная полками 27-й пехотной дивизии победа позволила войскам 20-го корпуса продолжать свое траурное шествие через Августовский лес.

Двигались медленно, черепашьим шагом, буквально продираясь сквозь чащу деревьев и кустов, по невылазной, смешанной со снегом грязи. Ночью идти было совершенно невозможно в непроглядной тьме. Усталые солдаты валились прямо в грязь и снег и засыпали мертвым сном.

Помимо того, немцы теснили со всех сторон, ружейная и пулеметная стрельба не прекращалась до рассвета.

Так шли еще четверо суток.

Днем 8 февраля сделалось совершенно очевидно для командира корпуса и для всего командного состава, что мы окружены со всех сторон. До выхода из леса перед Гродненскими фортами оставалось не более перехода, верст десять – двенадцать.

Булгаков, ехавший все время в закрытом экипаже (в нем он мог и спокойно спать), вышел наконец из него и собрал в покинутом помещичьем доме у поселка Липины всех генералов с начальниками их штабов на военный совет.

Совещание длилось почти целый день, так как обстановка быстро менялась не в нашу пользу. Авангарды дивизий наткнулись уже в самом лесу на сильные соединения противника, выдвинутые со стороны Гродно.

* * *

Когда вечером 28 января было получено приказание начать отход от Восточной Пруссии, правый фланг 10-й армии уже был обойден двумя немецкими корпусами. Они без труда отбросили всю нашу кавалерию, на следующий день вошли встык двух русских корпусов, вынудили группу генерала Епанчина отступить на Ковно, а затем, кружным путем, целый немецкий корпус пошел в глубокий обход через Калварию к Гродно.

В этом форсированном марше, по 60 верст в сутки, то в дождь, то в снег, когда дороги превращались в гололедицу и обозы не поспевали за войсками, немецким солдатам было приказано питаться их неприкосновенным запасом в ранцах. Артиллерию поставили на полозья, чтобы успеть заранее занять Сопоцкинские высоты, перед выходом из Августовского леса. И они успели занять эти высоты и поставить на них сильную артиллерию, которая прямой наводкой могла уничтожить всякое существо, выходившее из леса.

К вечеру 7 февраля картина трагического положения 20-го корпуса ясно обозначилась. Оставался один шанс – прорваться под покровом ночи, бросив все обозы.

В военном совете Булгакова приняли участие три начальника дивизий – генералы Джонсон, Розеншильд-Паулин и Федоров, начальники штаба корпуса генерал Шемякин, начальник артиллерии генерал Шрейдер, пять бригадных командиров, среди них генералы Чижов, Филимонов, Хольмсен и Беймельбург – всего одиннадцать генералов, и несколько офицеров Генерального штаба.

Царило уныние, никто из присутствующих не был уверен, что выйдет живым из этой западни. Обращаясь ко всем, Булгаков часто спрашивал и мое мнение – своего он не имел, и, когда я высказался за то, что для обеспечения ночного прорыва следует подумать о сильном арьергарде, так как немцы, несомненно, ударят с тыла, он немедленно с этим согласился.

Каково же было мое удивление, когда для столь ответственной операции он не остановил своего выбора ни на одном из присутствовавших генералов, а обратился прямо ко мне:

– Поручаю вам составить этот арьергард из всех частей, оторвавшихся от своих полков, что вы найдете здесь в лесу, в придачу возьмите 53-ю артиллерийскую бригаду и 20-й мортирный дивизион. В начальники штаба к вам назначаю штабс-капитана Махрова, это отличный офицер.

Пока мы с Махровым собирали отдельные роты и группы отставших солдат, болтавшихся в лесу, немецкие орудия уничтожали наши батареи, как только те осмеливались выехать на какую-либо лужайку. Это была потрясающая картина: передки не успевали отъехать, как немцы, отлично все видевшие с Сопоцкинских высот, в несколько минут превращали в месиво и людей, и лошадей.

Отданный вечером 7 февраля приказ гласил:

«Корпусу, двумя колоннами с артиллерией, в полной тишине, двинуться в 12 часов ночи из леса к Гродно. Во главе левой колонны идет 27-я пехотная дивизия, а правой – 29-я пехотная дивизия. Арьергарду полковника Дрейера развернуть все находящиеся в его распоряжении силы на позиции, выбранной в лесу, дабы не дать противнику атаковать с тыла уходящие колонны».

Наступила ночь. Стрельба продолжалась со всех сторон, то утихая, то усиливаясь. К полуночи все стихло, и колонны двинулись. Генералы продолжали находиться все вместе, и Джонсон, не решившийся встать во главе своей дивизии, назначил командовать ею того же Белолипецкого.

Я уже с вечера начал собирать пехоту, и к утру 8 февраля у меня было около 16 рот слабого состава из всех частей корпуса, с офицерами. Проще всего было с артиллерией: оба командира – Кисляков 53-й артиллерийской бригады и полковник Попов 20-го мортирного дивизиона – выбрали позиции в лесу и готовились картечным огнем встретить неприятеля. Иного рода огня вести было невозможно.

Едва лишь забрезжил рассвет, со стороны Гродно начался бешеный артиллерийский и пулеметный огонь, и в то же время со всех сторон в лесу показались каски немецкой пехоты, поведшей атаку на мой арьергард. Затем немецкая артиллерия начала обстрел леса, где стояли наши лошади и упряжки артиллерии и мой небольшой резерв из нескольких рот. Но помимо этого, при моем арьергарде находились еще трофеи Махарцевской победы – около тысячи немецких солдат, саперная рота, 5 или 6 офицеров, орудия и пулеметы. Все они так же обстреливались, как и мы, своими же немцами.

Как впоследствии выяснилось, из трех с половиной дивизий 20-го корпуса удалось прорваться, не будучи замеченными, только одной бригаде из двух пехотных полков. Прочие войска корпуса, тянувшиеся длинными колоннами, не смогли воспользоваться покровом темноты и выходили из лесу только под утро. Обнаруженные немцами с Сопоцкинских высот, они немедленно были остановлены и расстреливались в упор.

Ни о каком длительном сопротивлении не могло быть и речи. Артиллеристы заклепывали пушки, выбрасывали и зарывали замки; полковые знамена сдирались с древка и тоже или зарывались, или прятались под одежду.

Пока продолжалась агония главных сил 20-го корпуса, мой арьергард продолжал доблестно, хотя и безнадежно сражаться, поражая на прямой артиллерийский выстрел немецкие цепи, шедшие в атаку на батареи 53-й бригады и мортиры.

Я с полковником Кисляковым и его адъютантом Кречетовым стоял на небольшой поляне у опушки леса. Простым глазом мы видели, как картечный огонь одной из наших батарей укладывал немецкую пехоту, были свидетелями, как от артиллерийского огня немцев взлетели на воздух наши зарядные ящики, наконец, как эту батарею, на наших же глазах, немцы взяли в штыки.

Дело подходило к концу…

Я попытался, однако, бросить в атаку бывшую под рукой в резерве роту, но она была остановлена пулеметным огнем. Раздались стоны раненых солдат, и далеко эта рота не подвинулась. Вокруг нас все больше и больше рвались снаряды, свистели пули, раня и убивая находившихся возле нас людей и лошадей.

Пленные немцы метались, не зная, как и куда укрыться, среди них тоже начались потери. Помимо пленных, при моем арьергарде находился раненый полковник Отрыганьев. Он тяжко страдал от холода, лежа в какой-то повозке и не отдавая себе отчета в обстановке, умолял отправить его в какой-либо лазарет.

Видя, что положение безнадежно, я вызвал старшего из немецких офицеров, стоявших неподалеку, и объявил ему, что, не желая держать пленных под обстрелом, я отпускаю их к своим, но с условием, что их начальство даст также пропуск нашим раненым в Гродно. Тут же был сооружен белый флаг с красным крестом, намазанным кровью убитой лошади, и вручен пленному офицеру вместе с запиской для немецкого командования, лично мною написанной. Напутствуя полковника Отрыганьева, отправленного с немцами в сопровождении врача, я вынул из седельной сумки коньяк и подарил ему, растрогав его этим до слез.

Через полчаса после ухода немцев был получен краткий ответ от их ближайшего начальника, написанный по-немецки: «Вы окружены, вам остается только сдаться», – и больше ни слова.

«Сволочи», – подумал я, хотя было наивно предполагать, что немцы согласятся отпустить раненых.

Бой все продолжался. Стрельба усиливалась.

Вдруг мой верховой конь Гондурас, еще недавно бравший призы на скачках в Варшаве, повалился на землю, сраженный пулей в сонную артерию, и кровь брызнула темной струей, как из фонтана, на много шагов. Он тяжко захрипел, вздрогнул всем телом и застыл навсегда.

При других обстоятельствах моему отчаянию не было бы конца, но здесь я почти не почувствовал жалости и спокойно приказал моему верному вестовому Колесникову переодеть мое седло на его лошадь, а себе взять любую из тех, что бродили по лесу.

Было около полудня. Ни от одной части своего арьергарда я сведений уже не получал. Артиллерия моя расстреляла все снаряды и частью уже была взята немцами. От пехоты не осталось и следа, солдаты или сдались, или попрятались в лесу, побросав ружья.

Наступил конец. Оставалось или сдаваться в плен, или пытаться куда-нибудь уйти.

Подзываю Колесникова:

– Вынь-ка, братец, там из седла бутылку да дай чарки от фляжек, и поживей.

Может показаться странным, но у меня было предчувствие, что должно случиться какое-то несчастье, и поэтому, уходя из Восточной Пруссии, я уложил в седельные сумы, кроме нескольких лекарств, коньяк, бутылку шампанского, четверку чая, сахар и коробку гаванских сигар «Ноуо de Monterey» – подарок моей жены. Коньяк порадовал тяжело раненного Отрыганьева, а вот эту бутылку шампанского, не то перед смертью, не то перед тем, как нас схватят через несколько минут живьем немцы, я решил распить тут же под огнем. Было морозно и холодно, температура для этого благородного напитка самая подходящая.

Обращаюсь к Кислякову:

– Ну, полковник, повоевали, выпьем теперь по стакану вина перед тем, как уйти от немцев живыми. Бог знает, где и когда снова встретимся.

И я налил в алюминиевые чарки шампанского Кислякову, Кречетову, Махрову, себе – они не верили своим глазам. Мы чокнулись. И едва только выпили, как раздался страшный удар, и возле нас разорвался артиллерийский снаряд. Кисляков, без звука, упал мертвым на землю, застонал раненый его адъютант Соколов[110], меня слегка контузило, – предохранил одетый на голову меховой башлык, – Махров и Колесников, стоявшие рядом, не пострадали.

Но и эта смерть не произвела большого впечатления, настолько притупились нервы за десять дней, проведенных без сна, в боях, в постоянном напряжении, среди убитых, раненых и умирающих по пути, в грязи, людей и лошадей.

Снова повернулся к Колесникову:

– Давай коня!

Затем я громко обратился к столпившимся возле меня офицерам и солдатам:

– Кто не хочет сдаваться в плен, за мной! Верхом!

Вызвался пехотный капитан с 30 конными, своей охотничьей командой; конечно, Махров с вестовым и двое бравых старослужащих солдат, артиллерийских подпрапорщиков 53-й бригады.

Первой мыслью было стремление во что бы то ни стало прорваться и затем, скрывшись в лесу, обдумать, что делать дальше. Я хорошо знал Августовский лес еще по мирному времени, по моей службе в Вильно, дважды был командирован для его рекогносцировки в предвидении войны. Поэтому знал несколько убежищ, куда не вела ни одна лесная дорога. Главное было – уйти возможно скорее от немцев, и уйти не вперед, а в тыл, ибо впереди ожидал только плен.

Сколько раз я благодарил судьбу в течение моей долгой жизни, которая порой была жестока и несправедлива, но в пяти проведенных войнах не оказалась злой мачехой.

Так случилось и теперь.

Полевым галопом, с револьверами и винтовками в руках, мы промчались мимо немецкой батареи, где прислуга, окончив бой, спокойно отдыхала.

Ошарашенный появлением скачущей кавалерии, немецкий офицер успел только крикнуть: «Feuer!»[111]

Но солдатам не удалось и зарядить ружья, – мы вихрем пронеслись мимо и углубились в лес, еще долго продолжая идти усиленным аллюром.

Сидение в Августовском лесу

Гибель 20-го корпуса в Августовском лесу если и не была столь чувствительна для престижа русского командования, как катастрофа с армией Самсонова под Танненбергом, то все же понесенные нами потери были чрезвычайны.

Немцы захватили 9 генералов, – они целой группой находились вместе, окопавшись в лесу, возле фольварка Млынек, – почти всех офицеров, около 60 тысяч солдат, 290 орудий и, конечно, все обозы.

Одиночным порядком прорвались немногие, что-то около восьми офицеров, и среди них оказались, к счастью, полковник Белолипецкий и штабс-капитан Шеповальников. Они прятались в лесу, в картофельных ямах, и через несколько дней, двигаясь по ночам, вышли к своим.

Моя эпопея продолжалась дольше, не то 16, не то 18 дней. Я ни за что не хотел расставаться ни с лошадью, ни с моим преданным Колесниковым, ни с братом моих друзей Махровых, один из коих, кстати сказать, позарился на мою первую жену и на ней женился в 1909 году в Вильно.

По трехверстной карте я определил место, где мы будем в наибольшей безопасности, – урочище Козий Рынок, в непроходимой чаще и болоте. Шли шаг за шагом два дня, продираясь через кусты и заросли, ночью спали на земле, под соснами, прямо в снегу. На второй день пехотный капитан заявил мне:

– Господин полковник, положение наше безнадежно, есть нечего, люди предпочитают сдаться.

– Сдавайтесь, – отвечаю, – ваше дело. Мы сдаваться не будем.

Он собрал людей и исчез. Мы остались одни – шесть человек, шесть лошадей – и на вторые сутки добрались до Козьего Рынка. Так именовалось это место в дремучем лесу.

Как бы мы ни чувствовали себя измотанными физически, наше моральное состояние нельзя было и сравнить в ту минуту с состоянием попавших в плен.

Уже по окончании войны стало известно, что все генералы 20-го корпуса так, целой группой, и были направлены в Сувалки для представления командующему германской армией генералу Эйхгорну[112], милостиво протянувшему им руку. Затем их всех перевезли в Восточную Пруссию и засадили в крепость, кажется, в Торн.

Говорили, что жилось им неплохо, но от безделья и скуки они между собой скоро перессорились. Друзья – Булгаков и мой начальник Джонсон – сделались злейшими врагами, друг с другом не разговаривали. Прочие все обвиняли в своем несчастье бедного Булгакова и, уже не стесняясь, ругали его чуть ли не в глаза.

После Октябрьского переворота они все вернулись в Россию, Булгаков, между прочим, в свое бессарабское имение. Что было с другими, я не знаю. Известно только, что генерал Джонсон во время Гражданской войны командовал какой-то частью под Воронежем и, несмотря на свою осторожность на войне с немцами, попался ночью большевикам, ворвавшимся в дом, где он находился, и был ими прикончен.

Добравшись до надежного убежища, солдаты соорудили шалаш из елочных ветвей для меня и Махрова, а себе шашками вырыли, к вечеру второго дня, землянку. Лошадей расседлали, спутали им ноги и предоставили питаться чем хотят.

Мороз усиливался, болото замерзло, по нему протекал какой-то ручей, из которого брали воду для чая и поили лошадей, а по утрам умывались.

Есть было нечего. Наконец решили убить одну лошадь, ту, на которой ездил денщик Махрова. Ее мясом питались, делая на углях шашлыки. Пока не съели лучшие куски, находили, что только из кавказского барашка мог получиться подобный деликатес.

Лошади копытами старались отрывать траву и сдирали кору с молодых лиственных деревьев. У одного из прапорщиков оказался чайник, у меня – чай, можно было согреваться.

После «шашлыка» и чая гаванская сигара (по одной в день) являлась для меня редким десертом, иногда давал и Махрову затянуться.

Чтобы не замерзнуть, мы с ним положили между собой срубленную шашкой сосну и жгли ее день и ночь, поворачиваясь к огню то одним боком, то другим.

Плохо было без хлеба и соли. На третий день я рискнул послать разведку в ближайшую лесную деревню. Деревня называлась Парны Брод, и там стояли какие-то немецкие части. Однако денщик Махрова оказался очень ловким и осторожным парнем и, несмотря на присутствие немцев, умудрился притащить ночью каравай черного хлеба, соли и даже охапку сена для лошадей. Польские мужики содрали с него за это 10 рублей, но зато мы были впредь обеспечены хлебом и солью.

Наше сидение, вернее, лежание на елочных ветвях в шалаше, в болоте и снегу, продолжалось более двух недель.

* * *

Василий Семенович Махров, деливший со мной вынужденную обитель в лесу, происходил из очень почтенной семьи, откуда вышли три брата, офицеры Генерального штаба. Все трое служили, как и я, в молодых чинах в Вильно.

Василий, артиллерист 27-й бригады, был выпущен из академии в 1914 году. По окончании Великой войны ушел в Добровольческую армию, а после ее ликвидации эвакуировался в Северную Африку, в Тунис, принял французское подданство и до конца жизни состоял на службе Франции.

Второй брат, Николай, тот, что женился на моей первой жене, после войны остался в России, командовал у большевиков дивизией, но во время генеральной чистки высшего командного состава в связи с заговором Тухачевского был расстрелян в 1937 году.

Самые близкие отношения у меня были и сохранились со старшим Махровым – Петром, произведенным в генерал-лейтенантский чин в Добровольческой армии.

Широко образованный, очень начитанный, знающий три иностранных языка, он уже в капитанском чине начал писать в военных журналах и готовить диссертацию, чтобы занять кафедру в Академии Генерального штаба. Его литературные опыты не всегда нравились начальству, и он должен был даже уйти из Виленского штаба и перевестись в Севастополь.

Война застала Махрова в штабе 8-й армии Брусилова, где его способности оценивались очень высоко. Уехав в Добровольческую армию, он занимал высокие посты, одно время состоял начальником штаба Врангеля в Крыму.

В эмиграции Махров познал le haut et le bas[113] и жил скромно, но почти не нуждаясь, на Ривьере, окруженный любовью своей семьи.

Возвращение в армию и поездка в Петербург

К концу третьей недели нашего сидения в чаще леса усилилась артиллерийская стрельба и послышались сильные взрывы в районе Августовского канала. Как позже выяснилось, немцы уничтожили на канале шлюзы. Посланные к шоссейной дороге Августово – Гродно артиллерийские подпрапорщики вернулись радостные и возбужденные:

– Ваше высокоблагородие, немцы, наверное, будут отступать – все их повозки повернуты оглоблями к Августову.

Так оно и случилось. Русское командование, сформировав новую 12-ю армию, перешло из Гродно в наступление и отбросило немцев к Сувалкам, очистив Августовский лес.

26 февраля мы вошли в связь с казачьими разъездами и, возблагодарив Господа Бога, оседлали отощавших коней и двинулись в путь через тот же лес, к своим, в Гродно. Там находился штаб 10-й армии с новым командующим генералом Радкевичем и его начальником штаба Поповым.

Сперва генерал Попов, затем и сам командующий встретили меня, как выходца с того света. В числе пленных, объявленных немцами, я не состоял, и меня считали убитым. Начались расспросы, поздравления и всякие обещания дальнейшего продвижения по службе.

На деле все произошло совершенно иначе, о чем ни штаб, ни я тогда не подозревали и что выяснилось значительно позже.

* * *

Получив отпуск и предписание составить подробный рапорт о действиях 20-го корпуса, я по дороге в Петербург остановился на два дня в Вильно у своего бывшего, по Туркестану, начальника артиллерии генерала Савримовича, знавшего меня еще кадетом. Там же я и написал отчет о трагической эпопее наших войск и приложил к нему записку генерала Булгакова о награждении меня Георгиевским крестом.

Отчет этот был направлен великому князю Андрею Владимировичу, которому, как юристу, было поручено произвести дознание о действиях 10-й армии Сиверса, в связи с гибелью 20-го корпуса.

Потеряв все свое имущество, в Петербург я явился в том же грязном полушубке, порыжевших сапогах, обросший бородой – прямо в гостиницу «Астория» на Морской. Не теряя времени, в магазине Кнопа на Невском экипировался с ног до головы.

Первый, кого я увидел в тот день, и как раз возле Кнопа, был генерал Ренненкампф. Мы кинулись друг к другу навстречу и в течение недели, что я оставался в Петербурге, почти не расставались. Я ему подробно описывал наши неудачные военные действия, он с грустью рассказывал о том, как его отрешили от командования, и ему ничего не остается, кроме как шлифовать тротуары Невского проспекта.

По телеграмме приехали из Москвы моя мать и жена. Они в течение трех недель тщетно пытались узнать в Главном штабе о моей судьбе. Здесь же я снова увидел моего милейшего родича Николая Исаева. За завтраком в «Астории» Николай, наговорившись досыта с лакеем-татарином, после второй бутылки вина горько заплакал.

– В чем дело, Коля, что с тобой?

– Эх, братец, плохо мое здоровье. Недолго осталось мне жить, кровь идет горлом…

И действительно, недели через три он умер от язвы желудка. Однако перед смертью все же умудрился попасть со мной в «Виллу Роде» – знаменитое заведение, где устраивал кутежи с пляской Распутин, в окружении своих поклонниц, дам петербургского большого света.

* * *

Адолий Сергеевич Роде, владелец «Виллы Роде», был очень способный и редко одаренный человек. Уроженец Оренбурга, где проживала скромная еврейская семья Роде, мальчик Адольф проявил исключительные музыкальные способности и с юных лет разъезжал по провинции, давая концерты.

«Вилла Роде», с огромной сценой, великолепным садом, превосходной кухней и несравненным погребом иностранных вин, стала известной за пределами не только Санкт-Петербурга, но и Российской империи.

Артист и ресторатор Роде сумел привлечь к себе лучшие силы артистического мира и создать кафешантанную программу, непревзойденную в России. Своей конкуренцией он убил Крестовский сад и отбил у «Аквариума» богатую клиентуру.

Сам Роде сильно кутил и ежегодно ездил за границу, где ангажировал знаменитых артистов и, главным образом, артисток, за которыми усердно ухаживал. Тратил он много, сам сознавался, больше 200 тысяч в год.

Так длилось до революции, во время революции, и только при большевиках «Вилла Роде» перестала существовать.

В Петербурге в это время на сцену выплыл Максим Горький, открывший возле Зимнего дворца какой-то кооператив для ученых.

Роде, не видевший до того и в глаза Горького, быстро познакомился с ним, вошел в доверие и устроился в этом кооперативе экономом. Горьковское предприятие вскоре лопнуло; Алексей Максимович перебрался в Берлин, за ним двинулся в путь и Роде, прихватив свои бриллианты.

В Берлине, где в эмиграции в 1921–1923 годах находился и я, с женой и двумя детьми, Роде состоял первое время при Горьком. Жили они: Роде, Горький, его жена Андреева, любовник Андреевой большевик Крючков (секретарь Горького) и сын Горького Максим со своей молодой и очень красивой женой – все вместе в меблированном доме на Курфюрстендамм, в лучшей части Берлина.

Здесь Горький снова затеял какое-то благотворительное учреждение для ученых из России, при участии того же Роде, но ничего из этого не вышло.

У Роде я неоднократно встречал Шаляпина, его дочь Лидию и писателя, графа Алексея Толстого.

У Роде оставались еще небольшие средства, он ликвидировал один за другим свои бриллианты и устраивал великолепные приемы на своей квартире, но уже без Горького.

В 1923 году немцы ввели свою «рентенмарк»[114], и русская эмиграция бросилась бежать из гостеприимного Фатерлянда кто куда мог.

Максим Горький уехал в Россию[115], граф Алексей Толстой – в Париж[116]. Роде тоже очутился в Париже, с женой. Собакой, но без бриллиантов. Здесь он попытался воскресить свою «Виллу Роде», но не преуспел и окончательно обнищал.

Он до конца жизни остался выпивохой, бабником, лишился жены, бросившей его, и в 1929 году умер от апоплексического удара. На панихиде в русской церкви на улице Дарю у гроба собрались его многочисленные друзья, и протоиерей, отец Спасский, в задушевной речи охарактеризовал его как доброго, отзывчивого человека и христианина.

Так вот, этот Роде, когда я приехал в Петербург после сидения в снегах и болотах Августовского леса, увидев меня в живых, потащил в свой ресторан и просил позвать всех, кого я только захочу. Были Мазаев (редактор «Нового времени»), Ренненкампф и сам Роде.

Мы сидели в директорской ложе, ели, пили шампанское, смотрели на сцену, слушали цыганские и русские песни… Ренненкампф сидел грустный, ему, видимо, было не до веселья. Даже лучшие номера кафешантана Роде не могли вывести Ренненкампфа из состояния подавленности, замеченной всеми. Он много пил и, не выдержав, вероятно, под влиянием вина, вдруг начал говорить о том, как с ним несправедливо поступили.

– Меня отстранили от командования армией, совершенно ни за что. Все это происки Сухомлинова. Я просил дать мне любое назначение, готов был принять даже эскадрон, лишь бы не оставаться здесь без всякой пользы, без всякого дела… Мне даже не ответили.

И вдруг, к нашему ужасу, этот сильный, мужественный и храбрый генерал залился горючими слезами. Так закончился наш вечер в кафешантане Роде.

Судьба бедного Павла Карловича Ренненкампфа известна. Во время революции Керенский упрятал его в Петропавловскую крепость, откуда ему все же удалось выбраться до прихода большевиков. При большевиках он скрывался в Таганроге, в доме у знакомых жены, местной уроженки. Генерал никуда не показывался, но большевики пронюхали, куда ходила его жена, носившая ему пищу. Его арестовали и приговорили к расстрелу, обвиняя в усмирении рабочих в Сибири в 1905 году по окончании Русско-японской войны[117].

Отчисление из Генерального штаба

Пробыв около недели в Петербурге, называвшемся теперь почему-то Петроградом, я решил отправиться прямо в Ставку. Чтобы получить новое назначение на фронт.

Главная квартира великого князя Николая Николаевича находилась в начале 1915 года в Барановичах, где на станции стоял поезд, а в нем размещался штаб Верховного главнокомандующего. Его высочество занимал отдельный вагон.

Чувствуя себя героем после недавних боев и избежав плена, я не подозревал, какой сюрприз меня ждет, когда, доложив о себе, собирался войти в штабной вагон.

Первый, кто вышел мне навстречу, был генерал Новиков, уже отстраненный от командования корпусом и состоящий временно при великом князе для поручений.

Увидев меня, он, едва поздоровавшись, сразу заявил:

– Послушай, я решительно ничего не могу для тебя сделать.

Не понимая, в чем дело, отвечаю:

– Да я ничего и не прошу, я приехал узнать о новом назначении.

Мы прошли в столовую; было время завтрака. Меня засыпали вопросами о том, как погиб 20-й корпус.

Но когда я обратился к дежурному генералу с вопросом, куда мне следует ехать и что принять, он, немного смутившись, ответил:

– Это вы узнаете в штабе 10-й армии в Гродно.

Но я узнал раньше, там же в Барановичах, от товарищей по академии.

Оказалось, что рапорт Залесского и заключение Бонч-Бруевича возымели свое действие, и без всякого расследования и объяснения с моей стороны мне предлагалось уйти в запас или принять батальон в пехотном полку с отчислением из Генерального штаба.

Судьба горько посмеялась над Георгиевским кавалером и «гением войны», сражавшимся в смертном бою в лесах Августова.

«Только не в запас», – была первая мысль, когда, подавленный несправедливостью, я покидал Ставку.

Генерал Попов, начальник штаба 10-й армии в Гродно, был поражен, услышав обо всем, что со мной случилось.

– Не огорчайтесь, – утешал меня Попов. – Вы у нас на прекрасном счету. Побудете недолго батальонным командиром и получите полк. У вас большое старшинство в чине полковника.

* * *

Приняв батальон в 345-м Ирбитском полку, занимавшем позицию в том же Августовском лесу у деревни Махарце, я сменил серебряные погоны на золотые армейские и скоро забыл о своем Генеральном штабе.

Мой командир, полковник Никитников, предоставил мне широкую инициативу, поручив командование тремя батальонами, стоявшими на позициях, с приданной артиллерией. Он был очень доволен, что к нему попал помощник, позволивший спокойно сидеть в резерве и играть с адъютантом в преферанс.

Вскоре в соседнем Анапском полку заболел командир, и я, как старший в дивизии полковник, принял временно этот полк и начал наводить в нем порядки, беспокоя немцев.

Так прошло три месяца.

Падение Ковно

В июле 1915 года немцы перешли в общее наступление по всему русскому фронту, угрожая крепостям: Ковно, Осовец и Новогеоргиевск.

Штаб 10-й армии для разведки и для связи между крепостью Ковно и флангом армии выслал вперед отдельную казачью бригаду – терских казаков под командованием генерала Хитрово.

Попов не очень верил в этого Хитрово, в действительности оказавшегося вялым и нерешительным человеком, и, вспомнив обо мне, дал мне предписание отправиться в эту бригаду и вступить в должность начальника штаба.

Немцы, пользуясь тем, что в русской армии почти иссяк запас патронов и ружейных снарядов, теснили нас все дальше к востоку.

Штаб армии перебрался из Ковно в Вильно.

Терские казаки отлично сражались, задерживая продвижение немцев, подходивших уже к крепостным фортам Ковно. Немцам отлично были известны все слабые места крепости еще по мирному времени благодаря шпионажу.

В Ковно находился крупный завод Тильмана. В крепости же в мирное время было немецкое консульство. Немец Тильман до войны очень дружил с офицерами Ковенской крепостной артиллерии, играл крупно и охотно проигрывал крупные суммы, бывая у них в собрании. Консул без всякого стеснения ежедневно совершал верховые прогулки по фортам и входил всюду, куда хотед.

Позже выяснилось, что они и были главными шпионами, позволившими немцам без всяких потерь овладеть крепостью в несколько дней.

Помог и военный министр Сухомлинов, упразднивший крепостные войска. В момент штурма Ковно было занято какими-то второочередными частями.

Имея задачей поддержание связи с Ковно, я заявил Хитрово, что лично поеду узнать у коменданта о положении дел. Хитрово не очень горячо принял мое предложение, ему не хотелось оставаться одному, но я настоял и поехал. Чем ближе подъезжал, тем сильнее слышались взрывы тяжелых снарядов – «чемоданов», которыми немцы обстреливали уже сам город.

Зная великолепно Ковно по мирному времени, я без труда нашел дом коменданта крепости Григорьева и сразу же наткнулся на его начальника артиллерии – они мирно беседовали перед цветником.

Представился, доложил, что хочу узнать о том, как происходит оборона крепости.

– Да вот, говорят, что немцы обстреливают уже госпиталь.

– А как же у вас, ваше превосходительство, идут бои на фортах?

– На фортах? Кажется, еще держатся. Я сведений не имею, – отвечает комендант.

В это время из дома выбежала кошка и кинулась в цветник. Григорьев бросился за ней, чтобы не испортила цветов.

Покончив с кошкой, он, довольный, вернулся и обратился к начальнику артиллерии:

– А что, наша артиллерия хорошо стреляет?

– Думаю, что хорошо, – отвечает тот. – А вот посмотрите, какой осколок я нашел возле моего дома.

И протягивает Григорьеву кусок железа.

С брезгливым чувством я распрощался с двумя главными защитниками крепости.

Кто бы мог подумать, что во главе одного из важнейших укрепленных пунктов Российской империи находится такое ничтожество, как этот Григорьев. Эти двое накануне штурма крепости мирно беседуют, болтают всякий вздор, а комендант еще и гоняется за кошкой.

Вернувшись, я послал донесение генералу Попову, где в осторожных выражениях высказал свое мнение, что крепость Ковно едва ли долго продержится.

Так оно и случилось.

Несмотря на всю доблесть артиллеристов, до конца остававшихся при своих пушках, немцы через два дня взяли крепость штурмом.

Григорьев не дождался конца и за день до сдачи крепости попросту из нее уехал.

Преданный немедленно военно-полевому суду, он был разжалован и приговорен к каторге на 10 лет.

Взяв Ковно и овладев позже Новогеоргиевской крепостью, немцы перебросили через Неман часть своих армий, остановленных только на Двине, где от Риги до Двинска был сформирован наш новый Северный фронт, порученный генералу Рузскому.

Штаб 10-й армии к осени перешел сперва в Минск, а затем в Молодечно, где и оставался весь 1916-й и большую часть 1917 года.

Генерал Попов, весьма мне благоволивший, не смирился с мыслью видеть меня, заслуженного офицера Генерального штаба, в скромной роли батальонного командира и прикомандировал к своему штабу, в ожидании первой вакансии на командование полком.

275-й пехотный Лебединский полк

29 ноября 1915 года состоялось мое назначение по линии армейской пехоты 275-го пехотного Лебединского полка, образованного при мобилизации 1914 года из кадров 121-го Козловского полка, стоявшего в Харькове.

Радости моей не было предела, и в ту минуту казалось совершенно не важным, по какой линии я буду командовать полком. Линия Генерального штаба нисколько не гарантировала ни от смерти на поле сражения, ни от ранения, ни от плена.

Едва только состоялось мое назначение, я немедленно выехал в полк, заехав по пути в штаб 69-й дивизии, представиться ее начальнику генералу Гаврилову.

Гаврилов этот, хоть и выпускник академии Генерального штаба, вероятно, дальше дивизии не пошел бы. Он командовал не очень удачно полком в Японскую войну, на Великой войне ничем себя не проявил и в должности начальника дивизии свою карьеру закончил.

За все время командования полком я ни разу его не видел у себя. Он никогда не покидал штаба, не ездил к войскам, не интересовался жизнью солдат на позиции, ограничиваясь разговорами по телефону. Всем заправлял его начальник штаба подполковник Гарф, а Гаврилов только и делал, что ежедневно боролся со своим денщиком, для укрепления мускулов, и бил мух.

Позиции посещал бригадный командир генерал Котлу-бай, грузин по рождению, относившийся с нескрываемым презрением к своему начальнику дивизии.

Гаврилов встретил меня довольно холодно – у него был свой кандидат, полковник Немчинов. От него я и принял Лебединский полк.

Мое появление было полной неожиданностью и для Немчинова, и для адъютанта штабс-капитана Калашникова. Оба они были кадровые офицеры 121-го Козловского полка, и развернутый из него 275-й пехотный Лебединский полк считали, вместе с начальником хозяйственной части Арсеньевым, своей вотчиной, никем не контролируемые. Все это вскоре выяснилось, после того как я исподволь познакомился со всеми деталями полкового хозяйства и личным составом.

Полк стоял в резерве, и отдать себе отчет во всем оказалось нетрудно.

Как известно, к концу 1915 года русский фронт окончательно стабилизировался, и война приняла позиционный характер с попытками прорывов то на одном, то на другом участке фронта. Поэтому поочередно в каждой дивизии один из полков на две-три недели отправлялся в резерв, для отдыха и пополнения.

Вступая на позицию, каждый командир принимал меры к ее укреплению проволочными заграждениями, углублению окопов, пристрелке приданной артиллерии на случай неприятельской атаки и т. п. Преимущество немцев, сидевших также за проволокой, сказывалось буквально во всем. Они громили русские позиции тяжелой артиллерией, минометами, громадным количеством пулеметов. У нас же тяжелой артиллерии почти не было, пулеметов полагалось всего 8 на полк, патроны у солдат были на счету. А фронт, поручаемый полку, превосходил иногда 3–4 версты.

Мораль пехотного бойца можно было поднять лишь частым появлением в окопах, личным примером мужества и поощрением какой-либо наградой за проявленную храбрость.

Поразившись, что за полтора года войны в полку не появилось даже музыки, что полагалось по штату, я тотчас озаботился созданием духового оркестра, а за ним и балалаечного, а позже и третьего, небольшого, из 4–5 музыкантов. Солдаты окрестили его «оркестром командира полка».

Чувствуя оппозицию среди кадровых офицеров, особенно со стороны адъютанта, до меня фактически чуть ли не командовавшего полком, я его сменил, дав ему роту и назначив на его место поручика Самойловича, очень умного и дельного офицера, оказавшегося прекрасным помощником.

Немчинов вскоре также получил полк, и с ним прекратилась всякая фронда.

Второе, что меня поразило, – это отсутствие команды конных разведчиков, существовавших в каждом первоочередном полку.

Я сделал попытку выделить из состава полкового обоза наиболее подходящих лошадей и обучить наиболее разбитных солдат верховой езде. В полку оказалось несколько кавалеристов, поступивших при комплектовании из запаса.

Поручив двум унтер-офицерам выбрать лошадей в обозе, я был совершенно поражен, когда один из них, стесняясь, заявил:

– Ваше высокоблагородие, дозвольте доложить, в полку у нас очень много лишних лошадей, кроме обозных.

– Откуда ты это взял?

– Боюсь говорить, но, когда мы были в Галиции, штабс-капитан Арсеньев набрали штук двести лошадей, часть продали, а больше половины стоят в обозе.

Все оказалось правдой, и лошади эти, нигде не записанные, ели за счет обозных.

Зову адъютанта:

– Пишите приказ: «Штабс-капитану Арсеньеву сдать хозяйственную часть и полковые суммы подполковнику Молдованову. Всех лошадей, не числившихся в списках, передать в обоз и зачислить на довольствие».

Арсеньев не пытался даже оправдываться, когда я вызвал его к себе.

– Не хочу предавать вас суду. Подайте рапорт о болезни, уезжайте в отпуск и переводитесь в другой полк. Портить вам карьеру не буду.

Через три месяца моя конно-охотничья команда состояла из 120 человек. Я лично обучал их верховой езде, когда полк стоял в резерве. К сожалению, пробыла она в полку недолго; начальство посчитало, что она слишком велика, и почти целиком забрало ее в штаб корпуса.

К счастью, никто не позарился на музыкантов, и мне удалось создать первоклассный оркестр, где было даже несколько человек, окончивших консерваторию.

Для поощрения я назначил настоящим музыкантам крупное жалованье, чуть не 30 рублей в месяц. Это как-то распространилось, и ко мне вдруг нахлынули даже из Москвы добровольцы, настоящие артисты, просившие зачислить их в полк.

Появился и капельмейстер.

В течение многих месяцев полк занимал позиции на расстоянии не более полукилометра от немецких. Наши проволочные заграждения почти соприкасались. Два-три раза в неделю вызывался духовой оркестр, почти к третьей линии окопов. Здесь с помощью саперной команды строилась специальная ротонда, и солдаты мои слушали музыку у себя в окопах. Но музыку эту великолепно слышали и немцы и тотчас же прекращали всякую стрельбу. Мало того, когда оркестр однажды заиграл: «Poupchen, Du bist mein Augen Stern»[118], из немецких окопов раздались громкие аплодисменты.

Балалаечный оркестр был слабее, он предназначался для солдат, когда полк уходил в резерв.

Зато «оркестр командира полка» мог бы конкурировать со знаменитым квартетом виленской «Георгиевской» гостиницы.

Скрипка, виолончель, флейта, контрабас, он же пианист, были настоящие профессионалы, развлекавшие меня, моих гостей и начальство в лице командира корпуса Артемьева и бригадного генерала Котлубая.

Генерал-лейтенанта Артемьева я знал еще по 14-му корпусу, когда он командовал 2-й стрелковой бригадой.

Не в пример Гаврилову, Артемьев приезжал довольно часто, сразу отправлялся в окопы, проверял службу, знакомился со всеми, делал замечания, ходил открыто, не сгибаясь, не кланяясь пулям.

Его высокий рост немедленно вызывал не только ружейную стрельбу, но и шрапнельный, и гранатный огонь. И он, и я как-то благополучно выходили из этих рискованных прогулок, но в одно из посещений его адъютант был сражен осколком насмерть.

После смотра Артемьев принимал приглашение у меня позавтракать, и спешно вызванный на подводах квартет услаждал нас музыкой веселого жанра.

Должен признаться, что я никогда не любил серьезной музыки, засыпал на операх, в жизни не посетил ни одного симфонического концерта, терпеть не могу современного джаза с его беснующимися неграми, но помню много опереток, очень неравнодушен к русскому хоровому пению и ко всему, что создали a la Belle epoque.

Мои музыканты это скоро поняли и программу выработали соответственно вкусу командира.

Музыканты эти меня, видимо, любили и знали, что командир не пожалеет дать им на закуску селедочку с луком и разбавленного спирта. Спирт полагался у меня только за хорошую разведку или повару за особенно удачное блюдо. Повар этот, Павел, служивший шефом в одном из лучших ресторанов Харькова, был своего рода феномен.

Настоящий артист, он иногда, где-то напившись, портил все так, что нельзя было есть. Тогда я его немедленно ставил на час под ружье. А когда ему в награду за хороший обед отпускалась порция «вина», он неизменно повторял:

– Ваше благородие, дозвольте чистого, – и одним махом опрокидывал в себя стакан 90-градусного спирта, даже не поперхнувшись.

Многие офицеры тоже были не прочь выпить, но это строго преследовалось. К тому же водка в продаже была запрещена, а спирт, находившийся в полковых лазаретах для медицинских целей, был под контролем старшего врача и без разрешения командира никому не выдавался.

Создав вслед за «музыкой» полковую лавочку, где солдаты по дешевым ценам могли купить «мыльце-шильце», табак, чай, сахар и все, что им не доставало, к полагавшемуся довольствию, а офицеры – и всякие деликатесы, я был очень удивлен, когда денщик Молчанов, посланный купить для меня одеколон, вернулся и, смеясь, заявил:

– Ваше благородие, нет дикалону, капитан Купцов все забрали, они его пьють.

Действительно, оказалось, что батальонный командир Купцов, за неимением «простой» под закуску, пил брокаровский одеколон[119].

Пришлось запретить держать в лавке одеколон и духи.

* * *

Как-то весной, зайдя в штаб полка, застаю своего адъютанта и молоденького прапорщика Яхонтова, начальника команды разведчиков, оживленно беседующими с двумя кокетливыми девицами.

Девицы представляются:

– Мы командированы в ваш полк на неделю, чтобы устроить зубоврачебный кабинет. Мы – зубные врачи.

– Очень приятно, – отвечаю, улыбаясь. – Вот у этих двоих как раз очень болят зубы, они только и ждали опытных дантистов.

Кабинет был быстро сооружен в какой-то избе, и у «зубодралок», как их сразу окрестили, не было отбоя от пациентов. Здоровых, кажется, было больше, чем страдавших зубной болью, – появление женщин на фронте всегда было событием.

Из-за одной из этих барышень я удостоился позже очень нелюбезного письма от супруги своего адъютанта. Он не замедлил быстро сойтись с более красивой, потребовал развода и после войны даже женился, уехав в Сербию. Жена Самойловича почему-то сочла меня виновником ее несчастья и изругала в письме последними словами.

* * *

В середине лета 1916 года, когда во главе русских армий стоял государь Николай II с начальником штаба генералом Алексеевым, а великий князь Николай Николаевич был отправлен главнокомандующим на Кавказ, решено было перейти в общее наступление одновременно на Северо-Западном фронте генерала Эверта и на Южном Брусилова.

Эверт долго выбирал, где легче произвести прорыв, и решил это сделать в районе 10-й армии со стороны Молодечно, наступая затем на Сморгонь и далее на Вильно.

69-я дивизия с моим полком во главе находилась как раз в центре удара. Готовились долго, подвозили тяжелую артиллерию, боеприпасы, сосредотачивали резервы.

За несколько дней до начала атаки прибыла из Москвы чудотворная икона Божьей Матери. Мой полк выстроился в резервную колонну. Приехал начальник дивизии Гаврилов, московский протопресвитер с причтом, начали служить молебен о даровании победы христолюбивому российскому воинству. Мы усердно молились.

Вдруг появились в небе два или три немецких авиона и стали швырять на полк бомбы. Попадание в те времена было неточное, бомбы рвались в отдалении, никого не ранило, но церковное благолепие все же было нарушено. Мои офицеры, подавая пример солдатам, не тронулись с места, и только Гаврилов, позеленевший от страха, начал метаться.

Служба кончилась благополучно, полк был отведен на позиции.

Через два дня должна была состояться атака, с предварительной подготовкой артиллерией.

И совершенно неожиданно все было отменено. Эверт узнал, что немцы, вследствие длительной подготовки, поняли, где планируется прорыв, и якобы сосредоточили значительные резервы для контратаки. Тогда он решил рвать немецкий фронт в районе Минска.

Произведена была новая перегруппировка войск, и в назначенный день началось генеральное сражение, приведшее к полному провалу всей операции.

Продвинулись на 5–6 километров, а через несколько дней пришлось отойти в исходное положение. Потери оказались громадными: около 100 тысяч было убито и ранено, среди них огромное число офицеров и шесть командиров полков.

Газовая атака

В начале августа, напротив позиций Лебединского и соседнего справа полка, из немецких передовых окопов каждую ночь начали слышаться какие-то подозрительные шумы. Ничего точно узнать не удалось, тем более что вскоре эти шумы прекратились. Только позже мы поняли, что немцы, установив баллоны с хлорным газом, ждали благоприятного западного ветра, чтобы отправить нас на тот свет.

Опасаясь все же, хотя и не будучи уверен, я начал принимать меры. Были проверены газовые угольные маски; для себя, на всякий случай, я получил вторую; все солдаты в окопах также их получили. Недоставало только для стоявших в дальнем резерве и для большинства денщиков. В приказе по дивизии рекомендовалось всем, кому не хватит масок, закрывать рот и нос смоченной в какой-то медицинской жидкости марлевой тряпкой. И жидкость, и марля были выданы.

Затем была проверена телефонная связь из моего наблюдательного пункта к батальонным командирам, быстрый выход солдат из землянок в окопы и занятие ими своих мест, и особенно усиление передовых. Проверив действия пулеметчиков и пристрелку артиллерии, мой наблюдательный пункт обложили соломой; ее полагалось зажечь. Считалось, что, пока солома горит, он будет защищен от проникновения газов.

Один из подпрапорщиков, кадровый унтер-офицер по фамилии Мусиенко, находившийся вблизи, когда я отдавал распоряжения, обратился ко мне и сказал:

– Господин полковник, надо будет зажечь факел, чтобы в тылу видели, что идут газы: тогда обозные, что ночью подвозят кухни, быстро повернут обратно. У них нет масок.

Я ответил:

– Что ж, можем зажечь и факел.

Не помню, зажег ли Мусиенко свой факел, но солому зажечь не успели.

Находясь всегда вблизи позиции, я неизменно руками саперной команды сооружал деревянный дом из двух комнат для нас с денщиком, с обращенной к тылу террасой.

В тот памятный день мой домик, прикрытый деревом, находился рядом с третьей линией окопов, где располагался батальон резерва, а вблизи был выстроен блиндаж с командным пунктом и заранее проведенными к позиции линиями телефонов.

* * *

Часа в три дня бригадный генерал Котлубай звонит из дивизии и говорит:

– Я хочу приехать к вам вечером, и не один; пойдем сначала на позицию, а затем посидим поговорим.

Я сразу понял, что без шашлыка и выпивки не обойтись и что под «алаверды» этому кавказцу нужна будет и музыка. Послал в обоз за своим квартетом, мобилизовал повара Павла, не забыл и напереули – красное кавказское вино типа бордо, доставленное мне как-то из Кисловодска отпускным солдатом.

Появляется Котлубай и с ним две наши «зубодралки», наряженные, надушенные, веселые. Ни о какой позиции, конечно, не было и речи. Осведомился только:

– Что у вас слышно? (так обыкновенно спрашивали в Польше), – и затем к столу, на террасу.

И вот, под звуки рыдающей скрипки, в обществе двух миловидных женщин, за великолепно сервированным ужином, в тихую августовскую ночь мы и не заметили, как шло время. И когда мой чудесный грузин, после неоднократного «алаверды» и «мравалджамие», взглянул на часы, была уже полночь. Ни одного выстрела за все это время не раздалось со стороны немцев.

Казалось, что все происходило – и ели, и пили мы – не здесь, у порога смерти, а где-то далеко, в каком-то загородном ресторане, не то в Петербурге на Островах, не то в Одессе, на Большом Фонтане.

В первом часу гости уехали, я лег спать. Вдруг сквозь сон чувствую, что что-то происходит. Открываю глаза, слышу сильные артиллерийские взрывы и падение, как град, шрапнели на крышу моего дома. Кричу:

– Молчанов, давай живо одеваться!

Едва успел надеть штаны и влезть в сапоги, как в комнату вбегает, с лицом, искаженным от ужаса, офицер и от волнения едва произносит:

– Господин полковник, газы! Немцы пустили газы! – и убегает в свою роту.

В мгновение ока я был одет и крикнул денщику:

– Давай маску, надевай сам и зажигай солому!

Натягиваю маску, волнуюсь, и – о ужас! – резинка, что натягивают на голову, лопается. Чувствую уже запах хлора. Молчанов немедленно снимает свою маску и подает мне, а сам бежит к чемодану, вытаскивает мою запасную маску и надевает на себя.

Направляюсь к командному пункту, отдаю по телефону, сквозь маску, нужные распоряжения и одновременно рассылаю ординарцев к батальонным командирам.

Было около двух часов ночи, когда первая волна газов целиком покрыла все расположение полка, до полкового резерва включительно. За ней последовали еще две волны, пущенные противником в четыре и шесть часов утра. Стрельба артиллерийская и ружейная не прекращалась ни на минуту. Вслед за третьей волной, когда она прошла в тыл полка, немцы двинулись в атаку.

На всем моем фронте она целиком была отбита; в соседнем полку немцы взяли пленных и пулеметы.

Потери от газов и последовавшей за ними атаки были огромные. Выведено из строя: около 1200 солдат, большая часть умерли; 18 офицеров – умершие или тяжело отравленные; много санитаров, очищавших утром окопы и снявших раньше времени маски, скончались позже в лазаретах. Почти все денщики, у которых не оказалось масок, а была только марля, скончались на месте в тяжелых страданиях. На позиции находилось 26 лошадей, доставивших накануне продовольствие; все они подохли, мучаясь и исходя пеной.

Страшную картину представляла вся местность, где накануне все было покрыто зеленью, а после газов осталась желтая, как солома, трава и такие же деревья. Всюду, едва передвигаясь и тяжело дыша, ползали полевые мыши и лягушки; в соседней речке плавала мертвая рыба.

Не снимая маски в течение пяти часов, едва не задохнувшись, я благополучно вышел из тяжелого испытания, но в продолжение месяца с трудом ходил и совершенно не мог ездить верхом. Отпущенный для поправки здоровья в отпуск, в середине сентября я вернулся в полк, продолжавший вести до самой революции неинтересную и безотрадную позиционную войну.

Рождество 1916 года

Одним из ярких воспоминаний жизни на войне был, несомненно, период за два месяца до революции, когда мы, отведенные в резерв, готовились встретить Рождество и Новый год.

В лес, куда с позиций уходил полк, заранее была направлена усиленная саперная команда с пилами, топорами и лопатами выстроить два больших барака: один – для солдатской елки и кинематографа, другой – для офицерского собрания со сценой.

К сочельнику все было выполнено блестяще; материал находился под рукой; не стесняясь, рубили гигантские сосны, пилили доски, сколачивали скамейки, столы, стулья.

Поручик Чехов, командированный в Москву, привез мотор, кинематографический аппарат, цветные электрические лампочки, нарядил елку, устроил кинематограф, провел в оба барака электрическое освещение.

Прапорщик Яхонтов, недурной певец, с несколькими солдатами был командирован к моему приятелю Роде в Петроград, где в то время подвизались неаполитанцы, чтобы изобразить этих неаполитанцев на сцене офицерского собрания. Роде я просил оказать моим певцам содействие, что он охотно сделал и прислал еще два ящика вина и ликеров. Тот же Роде, благодаря своим бесчисленным знакомствам, уговорил одну купчиху с Волги, гостившую в Петрограде, привезти на Рождество моим солдатам подарки.

Купчиха оказалась прелестной молодой женщиной, балериной императорских театров, оставившей сцену после того, как вышла замуж за богатого самарского пароходовладельца. Встреченная с почестями и музыкой, она, после некоторых колебаний, решила все раздать моим солдатам, вместо того чтобы поровну распределить подарки по всем четырем полкам дивизии. Привезла она не меньше, чем тысяч на двадцать; тут были гармони всех сортов, балалайки, теплые вещи и целые мешки конфет, орехов и всякой мелочи.

Все Рождество до Нового года было посвящено развлечению солдат, а Новый год офицеры и гости встречали в собрании, где была организована обширная театральная программа, а после спектакля бал.

Одетые в национальные костюмы «неаполитанцы» Яхонтова и он сам произвели настоящий фурор. Под аккомпанемент гитар и мандолин, вызубрив две-три песни, они пели их по-итальянски и с таким задором, что трудно было поверить, что это Лебединские солдаты, а не подлинные итальянцы.

Не меньший успех выпал на долю «Вещего Олега», боевого номера «Летучей мыши»[120]. Хор пел:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам…

И затем:

Из темного леса навстречу ему

Идет вдохновенный кудесник…

– Здорово, кудесник! – раздавалось за кулисами.

– Здравия желаем, ваше превосходительство! – отвечал хор и продолжал:

Так громче, музыка, играй победу,

Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит…

Так за царя, за родину, за веру

Мы грянем громкое ура, ура, ура!

И так далее…

Аплодисментам по адресу артистов не было конца, и мне пришлось выслушать немало комплиментов от гостей, среди которых были и офицеры из штаба армии, и дам – сестер милосердия из ближайших лазаретов. Насколько я помню, присутствовала и дочь Льва Толстого Александра Львовна.

Балом и ужином закончился вечер под Новый, 1917 год. Танцевали до самого утра… Купчихе-балерине не давали ни на минуту присесть; грациозная, веселая, она буквально очаровала всех. И неоднократно повторяла, что никогда так не веселилась, и все это благодаря Роде, пославшему ее «в такой милый полк».

Веселились и мы все, забыв совершенно о войне, о том, что вблизи находится беспощадный враг, и не подозревая, что вскоре еще более жестокий враг убьет на десятки лет у миллионов людей всякое представление о каком бы то ни было веселье.

Революция

В последних числах января полк стоял на прежней позиции, где все ограничивалось бесцельной перестрелкой с немцами. В то же время с тыла стали доходить тревожные вести о волнениях в столице в связи с недостатком хлеба.

В середине февраля я получил двухнедельный отпуск и выехал к семье в Москву. Но в конце месяца уже началась революция, захватившая и войсковые части на фронте, где быстро образовались солдатские комитеты, а с ними и выборное начало командных лиц.

Я поспешил в полк.

С экипажем в Минске меня встретил Силантий – Силка, как его звали, преданный солдат и великолепный кучер.

По его лицу я сразу понял, что он чем-то озабочен.

– Ну что, Силка, ты доволен, что революция наступила?

– Никак нет, ваше высокоблагородие. Солдаты совсем сдурели. В одном полку, сказывают, перебили много офицеров, а в другом даже командира. И везде комитеты…

– А как у нас в полку?

– Обозные и писаря бунтуют. Уж несколько офицеров убегли. Не езжайте в полк, ваше высокоблагородие.

К вечеру 1 марта я приехал в расположение канцелярии моего начальника хозяйственной части подполковника Молдованова. Там же стоял и полковой обоз под командой отличного офицера Яблокова. Молдованов встретил меня обеспокоенный, сконфуженный, малоразговорчивый.

Мы сели за стол, я соединился со штабом дивизии и услышал встревоженный голос Гарфа:

– Начальник дивизии разрешает вам продолжить отпуск и советует в полк не возвращаться. Вероятно, и я уеду, в войсках неспокойно.

Совет генерала Гаврилова, моего непосредственного начальника, следовало понять как приказ, но, считая, что утро вечера мудренее, я лег спать.

Едва забрезжил рассвет, показался у меня в комнате перепуганный Молдованов.

– Господин полковник, писаря требуют, чтобы вы к ним вышли. Они все собрались во дворе.

Сдерживая понятное волнение, я вышел к стоявшим плотной стеной солдатам и, не здороваясь, боясь, что не ответят, громко спросил:

– Вы хотели меня видеть, чтобы что-то сказать?

Все заорали; наконец выступил вперед старший писарь и развязно начал:

– Вы, господин полковник (уже не ваше высокоблагородие), не жалели обозных, под обстрелом днем и ночью их мучили, заставляли ездить на позиции, сажали под арест, за всякую малость ставили под ружье…

И не помню, в каких смертных грехах этот отъевшийся писарь меня обвинял.

Солдаты, видя, что я пока молчу, озверели и уже повторяли за каждой фразой оратора:

– Правильно, правильно!

Когда писарь выдохся и замолчал, выступил второй и начал кричать:

– Вы все для ротных давали, им все можно было, и в отпуск пускали, а мы только и знай, что вози им на позиции, а чуть что, сейчас же под ружье с полной укладкой!

А вокруг слышались угрожающие крики:

– Арестовать его, арестовать!

Чувствовалось, что большевизм уже пустил здесь свои корни.

Тогда начал говорить я:

– Мне оправдываться перед вами не в чем, так как я исполнял свой долг командира. Разве наш полк не был лучшим в дивизии, разве немцы во время газовой атаки взяли у нас хотя бы одного пленного? А что обозные ездили днем и ночью на позиции – так это их прямая обязанность; зато ни они, ни писаря не сидели в грязи в окопах, покрытые вшами, ни один из вас не был убит, вас не травили газами. Вам должно быть известно, что офицеров я наказывал еще строже, чем солдат, за всякое упущение по службе. Без суровой дисциплины на войне всякая часть превратилась бы в простую толпу.

Большинство замолчало. Только в задних рядах кто-то пытался еще чем-то грозить.

– Вы, я вижу, не хотите, чтобы я у вас остался командиром. Так я и сам этого не желаю. А если кто хочет меня арестовать, так пусть попробует.

Вынув из бумажника фотографическую карточку, показываю ее и спрашиваю:

– Кто теперь военный министр, вам известно?

– Гучков, – отвечает писарь.

– Так вот вам военный министр и с ним ваш командир рядом.

И, обращаясь к Молдованову, говорю:

– Прикажите подать тройку. Я уезжаю в штаб армии, а оттуда к военному министру.

Моя находчивость меня спасла. Будучи в феврале в Москве и узнав о формировании Временного правительства, где А.И. Гучков занял пост военного министра, я в силу какого-то предчувствия прихватил с собой карточку – мы, будучи на Чаталджи в Турции, как-то вместе снялись.

Так что я простой фотографией почтенного Александра Ивановича Гучкова привел в повиновение взбунтовавшуюся банду солдатни и уехал из своего, оставшегося навсегда в памяти полка[121].

По дороге в Москву я заехал в штаб проститься с Поповым и генерал-квартирмейстером Иваном Павловичем Романовским, что провел с Деникиным всю Гражданскую войну.

Революционный период

Скажу откровенно: я с отвращением воспринял российскую революцию, больно ударившую меня бунтом моих же солдат, русских солдат, которых я с самых юных лет так любил.

Будь я арривистом[122], лично зная Гучкова и по Туркестану всю семью Керенского, возможно, смог бы в этот смутный период пролезть на более ответственные посты, перекрасившись в революционера. Но я предпочел ни у кого ничего не просить и, как оказалось в итоге прожитой жизни, от этого только выиграл.

Покинув свой Лебединский полк и пробыв недолго в Москве, я отправился в Житомир к Брусилову.

Генерал встретил меня более чем любезно, пригласил завтракать в свой вагон и тотчас написал в Ставку, генералу Алексееву, представление о моем переводе в Генеральный штаб.

Перевод очень быстро состоялся, с назначением начальником штаба дивизии в Сибирском корпусе на австрийском фронте.

Согласно только что изданному закону, офицеры Генерального штаба, откомандовавшие полками, за неимением генеральских вакансий получали права и денежный оклад бригадного генерала. Таким бригадным генералом в полковничьем чине я и прибыл в конце марта в Сибирскую дивизию.

В штабе никого не оказалось налицо. Два адъютанта и сам начальник дивизии генерал Савельев ушли на солдатский митинг. Пришлось идти туда и мне, в поле, где этот митинг происходил. Здесь я представился Савельеву, отнесшемуся с полным безразличием к моему появлению.

Митинг этот был первый и единственный, который я увидел, ни на какие другие в жизни больше не ходил.

Кругом стояла плотной стеной толпа – строевые солдаты, штабные писаря, денщики, музыканты. На высоком помосте кривлялся и истошным голосом орал какой-то мозглявый солдатишка:

– Николашка довольно попил нашей кровушки, товарищи!

– Правильно, правильно! – вторила толпа.

А ближайшие, ухмыляясь и сплевывая семечки, оглядывали не без ехидства близстоящее начальство: что, мол, видали, какие мы стали важные и сознательные.

– Вот теперь и сидит, арестованный товарищем Керенским, кровопийца-царь во своих дворцах, – беснуется на помосте солдат. – А то ли еще будет!

– Правильно, правильно! – ревут в ответ.

Следующий прохвост, а за ним еще несколько, лезут по очереди на помост, матерятся и бесчестят своего царя.

Савельев молчит, не смея произнести ни слова, слушая, как поносят его государя и боясь уйти с этого позорища.

«Черт знает, куда меня занесло», – была первая мысль, когда мы вернулись с митинга в штаб.

– Ничего не поделаешь, – вздыхал Савельев. – Все еще шло кое-как, а тут на днях вышел этот идиотский Приказ № 1 Гучкова[123], и солдаты делают что хотят.

Много позже понял почтенный Александр Иванович, какое зло он принес русской армии этим знаменитым приказом. Но ничего исправить было нельзя, и все последующие приказы нового военного министра Керенского, призывавшего революционные войска к геройским подвигам, цели не достигли. Солдаты драться не желали, братались открыто с немцами, выгоняли, а то и просто убивали своих же офицеров, сдавались охотно в плен и требовали «литературу», которую больше крутили для махорки, чем читали.

Кое-какая дисциплина сохранилась еще в кавалерии, в некоторых ударных частях и, как ни странно, в женских батальонах. Бабы подавали пример солдатам и храбро шли в бой, неся большие потери.

Изъяв Гучкова, превратив себя в министра юстиции и военного министра, Керенский решил продолжать войну, оставаясь верным союзником французов и англичан. Считалось, что революция в России потому и была необходима, что русский император хотел якобы заключить сепаратный мир с немцами. Это думали и англичане, и их посол в Петербурге, печальной памяти Бьюкенен, серьезно приложил руку к развалу Русского государства, приведшему к революции.

Пытаясь продолжать войну, Керенский разослал в войска пропагандистов, именовавшихся отныне политическими комиссарами.

Такой комиссар прибыл однажды и к нам в Галицию. Назывался он Борис Савинков, тот самый социал-революционер Борис Савинков, что организовал убийства царских министров Сипягина и Плеве, а в Москве – великого князя Сергея Александровича.

9 млн экземпляров, широко распространен в войсках и способствовал разложению армии и упадку дисциплины. Текст приказа был коллективным творчеством Петросовета, основную роль в его создании сыграли внефракционный социал-демократ Н.Д. Соколов и меньшевик С.А. Кливанский. Но А.И. Гучков, будучи одним из лидеров Временного комитета Государственной думы и военным министром в первом составе Временного правительства, не принял мер, чтобы не допустить распространения Приказа № 1 и разложения армии.

Самоуверенный, довольно надменный, Савинков тотчас же начал собирать солдат и своим придушенным, хрипловатым голосом взывать к их патриотизму, говоря о необходимости во имя революции продолжать войну.

С митингов он возвращался в штаб дивизии обескураженный и даже обозленный. Один раз его чуть не побили.

С Савинковым этим мне пришлось довольно близко познакомиться и неоднократно потом встречаться.

Виделся я с ним в июле 1917 года в корпусе Врангеля, затем в Москве при большевиках и в 1918 году, когда он создал свою савинковскую противоболыпевистскую организацию на социал-демократической платформе. Он жил в Москве у одной дамы, в ее квартире на Собачьей площадке[124], и смело ходил по улицам в черных очках, чтобы не быть узнанным. Совершенно непонятно, как его тогда не арестовали.

Затея его кончилась Ярославским восстанием, кроваво подавленным большевиками.

В 1920 году я его встретил в Варшаве, где он жил в гостинице «Прага» и собирался что-то делать в связи с армией Врангеля, занимавшей Крым.

В последний раз я видел Савинкова в Париже в 1925 или 1926 году перед отъездом в Россию, куда его заманили большевистские провокаторы, уверившие, что сильная подпольная организация только и ждет, чтобы он приехал и ее возглавил. Мы случайно встретились на Больших бульварах и, как старые знакомые, мирно поговорили, но он ни словом не обмолвился, что уезжает в Россию.

Судьба знаменитого революционера известна. Его сразу же арестовали, посадили в тюрьму и, несмотря на все заверения, что он верой и правдой будет служить большевикам, из тюрьмы не выпустили.

Тогда он выбросился из окна. Или его выбросили.

* * *

В преддверии предстоящего генерального сражения на австрийском фронте в Галиции солдат необходимо было вывести из состояния безделья и подготовить небольшими маневрами к предстоящей героической эпопее. Ничего, конечно, из этого не вышло, но попытки делались.

Боясь утомить долгими упражнениями разленившееся воинство, я предложил Савельеву выводить на несколько часов в поле полки дивизии, стоявшие в резерве, для тренировки.

Савельев нехотя согласился, но все поручил мне, а сам оставался у себя на квартире. Он отлично понимал, что затея эта непопулярна у солдат, предпочитавших есть, пить и ничего не делать.

В течение недели все шло как будто хорошо. Солдаты выводились на маневры, наступали, стреляли, атаковали обозначенного противника. Но полковые комитеты (тогда они были уже всюду сформированы, от роты до армии включительно) решительно восстали против всяких воинских упражнений, автором которых считали нового начальника штаба.

И в один прекрасный день, вернее, ночь ближайший полк решил арестовать весь штаб, а заодно прихватить и Савельева.

В это время при дивизии в качестве конной команды разведчиков находилось около тридцати кавалеристов, все латыши, с поручиком – тоже латышом.

Была ночь, мы все спали – трое офицеров штаба в одном доме, я отдельно в другом.

Прибегает перепуганный мой денщик Молчанов, трясет меня и от страха едва произносит:

– Ваше высокоблагородие, пехота наступает на наш штаб, уже цепи близко.

В мгновение ока одеваюсь, бросаюсь в соседнюю хату, где застаю поручика-латыша и его солдат, и отдаю приказание:

– Немедленно вышлите три разъезда по пять человек против пехотных солдат. Велите зарядить винтовки и, заняв перекрестки дорог, никого к штабу не подпускать.

– Слушаюсь, господин полковник, будет исполнено.

Сам иду к своим офицерам и прошу немедленно встать, одеться и взять револьверы.

Никакого впечатления. И только старший адъютант по хозяйственной части Катценс, тоже латыш, приподнимаясь на кровати, говорит:

– Господин полковник, сдайте лучше мне ваш револьвер, тогда, быть может, и не тронут.

– Нет, револьвера я вам не отдам. Можете лежать и спать.

Выхожу на двор, жду. Проходит час, другой… Возвращается мой поручик-латыш и, смеясь, рассказывает:

– Увидели нас пехотные солдаты, остановились и спрашивают: «Чего вы тут стоите, какую сволочь охраняете, штабных?» – потом стали ругаться и ушли.

Утром стало известно, что присутствие «сильной кавалерии» так подействовало на воображение пехоты, что она не осмелилась произвести намеченную атаку и отошла. Савельев чувствовал себя сильно испуганным и, боясь повторения, предложил мне лучше уехать из дивизии.

Латыш Катценс по окончании войны, когда образовалось независимое латышское государство во главе с президентом Улманисом, занимал ответственный пост в министерстве финансов Латвии. В 1930 году он приехал из Риги в Париж для заключения какого-то договора с Францией, завтракал у меня и был полон важности, сознавая значительность своего материального и общественного положения. Весьма вероятно, что после ликвидации большевиками в 1940 году независимой Латвии бедный Катценс вместе с президентом республики закончил свой жизненный путь где-нибудь на Колыме[125].

Довольный, что мне не придется больше оставаться в среде распропагандированных сибирских стрелков, считавшихся в течение всей войны лучшими и наиболее стойкими солдатами, я в тот же день уехал в штаб 7-й армии.

Несмотря на личное присутствие министра Керенского в армии перед началом генерального наступления, все кончилось ничем. Корпуса Скоропадского и Маркодеева сбили австрийцев с их позиций, но далеко не пошли и остановились.

И только генералу Корнилову, командовавшему одной из армий, удалось продвинуться километров на семьдесят, до города Калуша, благодаря сформированным ударным частям. Это был единственный успех на фронте за весь революционный период, и Корнилов по заслугам получил сперва фронт, а затем сменил на посту Верховного главнокомандующего Брусилова.

* * *

Пробыв сравнительно недолго в штабе 7-й армии, в мае 1917 года я получил новое назначение. Открылась свободная вакансия в кавалерии, в 7-й кавалерийской дивизии в Галиции, куда я тотчас и отправился. Командовал ею полковник Зыков, ожидавший со дня на день производства в генералы.

Отличный строевой офицер, сильный, здоровый, всегда жизнерадостный, Сергей Петрович Зыков получил за храбрость два Георгиевских креста и был вполне на своем месте. Встретил он меня весело, с удовольствием и, узнав о моей службе в кавалерии Новикова в начале войны, принял как своего боевого товарища.

Повоевали, однако, мы с ним недолго… Недели через две, совершенно неожиданно, когда мы вечером ужинали, на пороге появился высоченного роста, худой, загорелый генерал, осмотрелся, увидел Зыкова и кинулся прямо к нему:

– Это ты, Сережа, здравствуй, рад тебя видеть! Ну как дела, воюешь?

Обнялись, и Зыков, приятно удивленный, спрашивает:

– Ты почему приехал?

– Как, разве ты не знаешь?

И генерал, барон Врангель, протягивает ему бумагу:

– Вот мое назначение командиром 7-й кавалерийской дивизии.

Краска с полнокровного лица Зыкова исчезла, моментально сменившись бледностью.

– Быть не может… Что же я буду делать?

– Ты останешься командиром бригады, – спокойно замечает Врангель, – будем служить вместе.

На следующий же день Зыков, объявив себя больным, покинул дивизию, а Врангель принялся наводить порядок, нимало не огорчаясь отъезду своего старого приятеля.

Был взят в оборот дивизионный интендант, в действиях которого нашлись бесчисленные недочеты. Затем посыпались рапорты в штаб армии с различными просьбами, оставленными без ответа. Как раз в это время обозначился отход по всему фронту революционного воинства, и кавалерийские части выполняли роль арьергарда, как более стойкие.

Воинство, главным образом пехота, вначале отступало как будто с боями, а затем просто пустилось бежать, бросая ружья. Пехота, трудно поверить, делала переходы по 60 верст в сутки, лишь бы скорее добраться до русской границы.

На кавалерию выпала тяжелая задача, и она храбро сражалась, сдерживая наступающего противника.

Отступая, солдаты грабили и жгли все, что попадалось им под руку, свое и чужое. Горели склады, деревни, стога сена, а в городах поджигались без всякого смысла целые дома.

Как-то ночью штаб остановился в австрийском городе Станиславове, через который проходили отставшие пехотные группы. Врангель, я и Зыков (он вернулся, смирившись со своей судьбой) стояли на улице. Вдруг видим, как из толпы отставших выделяется несколько солдат и, проходя мимо громадного дома с магазинами внизу, ломают прикладами витрину, лезут внутрь и пытаются поджечь товары.

Врангель и Зыков немедленно кидаются туда и начинают избивать всю эту сволочь, Врангель – нагайкой, Зыков – кулаками. Ошеломленные поджигатели, не пытаясь даже сопротивляться против двух храбрых офицеров, еле унесли ноги.

* * *

В течение двух-трех недель, до окончательного отхода русских войск к границе за реки Стоход и Збруч, куда не пошли ни австрийцы, ни немцы, 7-я дивизия вела удачные бои, сдерживая противника.

Наблюдая в течение ежедневных боев Врангеля, я невольно его сравнивал с генералом Новиковым, и не в пользу последнего.

Врангель, очень храбрый и самостоятельный, в сущности, не нуждался в начальнике штаба: он все решал сам. Отдавал лично приказания, носился галопом от одного полка к другому, но нередко упускал управление боем.

После окончания ростовской гимназии, а затем Горного института его потянуло на военную службу, и начал он ее в лейб-гвардии Конном полку. Но как только началась Японская война, он тотчас оставил этот полк и уехал на Восток, в Сибирскую казачью дивизию. В Маньчжурии он получил несколько боевых наград и, вернувшись, поступил в академию.

Окончив ее, был снова принят в Конный полк, отказавшись от Генерального штаба, считая, что в строю он сделает блестящую карьеру. Одного только не рассчитал молодой ротмистр: служба в этом фешенебельном полку требовала довольно больших средств.

Конногвардейцев можно было видеть на французских спектаклях в Михайловском императорском театре, у Кюба, Донона, «Медведя», у цыган в «Самарканде». Жить конногвардейцу анахоретом было трудно, но судьба и здесь улыбнулась Врангелю, и скоро его материальное положение изменилось к лучшему. Теперь барону было легче водить компанию с богатой молодежью и пить свое любимое шампанское «Piper Heidsick».

Пил он это шампанское с таким увлечением, что скоро его самого в полку прозвали Пипер.

Получив одним из первых в начале войны Георгиевский крест в Восточной Пруссии за конную атаку на немецкую батарею, Врангель быстро пошел в гору, откомандовал полком, затем бригадой забайкальских казаков на Юго-Западном фронте. И вот он уже начальник дивизии, с июня 1917 года, и, наконец, командующий конным корпусом на румынском фронте.

Служить с ним на войне было легко, но не всегда приятно, до того это был беспокойный человек. Он все время хотел что-то делать, не давал никому ни минуты покоя, даже когда неделями стояли в резерве и делать было абсолютно нечего.

Только один раз у нас произошло столкновение, и именно в период отхода из Галиции, когда приехал к нам пехотный прапорщик Гучков, экс-военный министр. Зачем он пожаловал – неизвестно, я думаю, насмотревшись на бесчинства в пехоте, хотел увидеть, как обстоят дела в кавалерии.

В то время Врангель вел скрытно, даже от меня, тайную переписку с неким Завойко в связи с намечаемым в некоторых кругах свержением Временного правительства. Не думаю, что Гучков входил в эти планы, никакой крупной роли он уже не играл.

Недоразумение у нас произошло по поводу размещения на ночлег полков дивизии. Врангель отводил казачьему полку стоянку в одной австрийской деревне. Днем мне пришлось в ней побывать; она обстреливалась дальним артиллерийским огнем, и в ней находился громадный склад бензина.

Я указал Врангелю на всю опасность размещения людей в этой деревне. Он ничего не хотел слушать, упирая на то, что поблизости не было ни одной свободной деревни для постоя.

Я настаивал; присутствовал при этом Гучков. Барон рассердился:

– А я приказываю стать казачьему полку именно там на ночлег.

– Вы, ваше превосходительство, можете отдать таковой приказ, но я его не подпишу.

– Мне все равно, – отвечает Врангель. – Туда мы к вечеру поедем втроем, и я посмотрю, как казаки будут размещены.

И поехали: он, Гучков и я в автомобиле. И не успели пару верст доехать до этого местечка, как раздался оглушительный взрыв и к небу взлетел огромный огненный шар. Мы просто замерли, сразу остановив машину и почувствовав, даже на таком расстоянии, охвативший нас жар.

Ночью, вернувшись к себе, получили донесение, что погиб командир полка и много казаков и лошадей ранено и убито. Чувствуя свою вину, Врангель не вымолвил ни слова. Молчал и Гучков, покинувший нас на следующее утро.

* * *

Между тем падение дисциплины в войсках перед Корниловским выступлением настолько усилилось, что Временное правительство всюду стало рассылать своих комиссаров, опасаясь, что солдаты вообще бросят оружие и разойдутся по домам.

Бессилие Временного правительства привести к порядку революционные войска ясно сознавалось в офицерских кругах. Это было резко и без всяких экивоков высказано Корниловым на Московском съезде[126] и скоро привело к открытому разрыву между военным командованием и Временным правительством премьера Керенского.

Вернувшись из Москвы в Могилев, где находилась Ставка, 24 августа Корнилов послал телеграфный приказ всем армиям российского фронта подчиняться впредь только ему в целях более успешного ведения войны.

Из штабов армий полный текст телеграммы Верховного главнокомандующего тотчас по телеграфу был передан в корпуса и дивизии.

На следующий день из Петрограда в войска поступила вторая телеграмма, на этот раз от Керенского:

«Считаю выступление генерала Корнилова контрреволюционным, предписываю приказаний его не исполнять, отрешаю его от должности и принимаю на себя Верховное командование. Телеграмму Корнилова немедленно изъять из всех частей».

Следствием этого конфликта явилась полная растерянность командного состава. Одни начальники решили идти за Корниловым, другие, боясь за свою карьеру и даже жизнь, от Корнилова отреклись, более осторожные предпочитали выжидать.

Но тут заработали политические комитеты всех сортов, почти везде высказывавшиеся за Керенского.

В 7-й кавалерийской дивизии председателем такого комитета состоял штабс-ротмистр Натанзон, сын военного врача-еврея, перешедшего в православие, человек чрезвычайно смелый и пользовавшийся большой популярностью среди солдат за свое редкое мужество на войне.

Поэтому 7-я кавалерийская дивизия к призыву Керенского отнеслась довольно безразлично, и мы решили подчиняться только Корнилову. Чувствуя колебания старших начальников, Врангель связался с начальником соседней кавалерийской дивизии Маннергеймом, будущим финляндским президентом, и предложил арестовать двух командующих армиями. Он, Врангель, брал на себя задачу арестовать нерешительного командующего 8-й армией Соковнина, а Маннергейму предлагал сделать то же с генералом Кельчевским, командующим 9-й армией.

Ничего, однако, из этого не вышло; Маннергейм холодно, как полагалось финну, отнесся к затее Врангеля, а сам барон вскоре удостоился визита комитетчиков, узнавших, что пресловутая корниловская телеграмма задерживается в нашей дивизии.

* * *

В тот день, 25 или 26 августа, Белорусский гусарский полк праздновал свой полковой праздник, куда был приглашен и Врангель.

Я оставался в штабе. И вот к часу дня подъезжает группа человек в восемь солдат на автомобиле к нашему дому.

– Мы – депутаты армейского комитета, – говорит один солдат, – и приехали за телеграммой Корнилова. Где она? Давайте ее!

Все они вылезают, закуривают, держат себя очень непринужденно, рассаживаются без приглашения.

Отвечаю им:

– Телеграмма может быть выдана только по приказанию командира корпуса генерала Врангеля.

– А где ваш Врангель?

– На завтраке у гусар, на полковом празднике. Идите туда и спросите. Если прикажет, я вам телеграмму выдам.

Один из солдат отправляется туда и вскоре приходит обратно.

– Врангель сказал, что у него телеграммы нет.

– Совершенно верно, но мне нужен приказ командира корпуса, чтобы ее выдать.

Солдаты начинают шуметь, и к Врангелю в собрание, где играют трубачи и веселятся гусары, идет другой.

Продолжается та же комедия: Врангель, не желая расставаться с корниловской телеграммой, всячески увиливает и просит передать, что у него телеграммы нет, а я отказываюсь ее отдать. Тогда старший комитетчик грозит нас обоих арестовать – Врангеля и меня.

Понимая, что дело может принять неприятный оборот, посылаю за председателем дивизионного комитета штабс-ротмистром Натанзоном и объясняю ему, в чем дело.

Обозленный, что ему не дали как следует поесть и попить со своими офицерами на полковом празднике, Натанзон сразу накидывается на первого же из комитетчиков:

– Мандат!

– Чаво?

– Мандат! – повысив голос, повторяет Натанзон.

Солдат бледнеет, краснеет и, вылупив глаза, обращается к своим:

– Товарищи, чаво это он говорит? Какая манда?

Кругом слышится смех, всем делается весело при виде этого полуграмотного болвана. И Натанзон начинает издеваться:

– Как же это вас, товарищ, выбрали в армейский комитет, если вы не знаете, что такое мандат? Это совсем не то, что вы думаете! Попросите председателя, он вам разъяснит.

Телеграмму в конце концов пришлось отдать.

Врангель понял, что очень рискует, если ее задержит.

Натанзон показал себя героем позже, в Киеве, после того, как в 1919 году гетман Скоропадский бежал оттуда в Германию и большевики входили в город. Среди офицеров, защищавших Киев, погиб на баррикадах смертью храбрых штабс-ротмистр Белорусского гусарского полка Натанзон.

История с телеграммой Корнилова получила, очевидно, огласку, и позиция Врангеля сделалась настолько непрочной, что вскоре он был отчислен от командования корпусом. Сам корпус был расформирован, и обе дивизии сделались самостоятельными.

Будучи старшим, я вступил в командование 7-й кавалерийской дивизией с производством в генерал-майоры.

Покидая нас, Врангель дал мне весьма лестную аттестацию. К этой аттестации позже, в Добровольческой армии в Екатеринодаре, Врангель собственноручно сделал приписку:

«В дополнение к вышеизложенному могу добавить, что пережил вместе с господином Дрейером тяжелые дни конца августа 1917 года – в эти дни генерал Дрейер проявил полное гражданское мужество и непоколебимую твердость.

Генерал-лейтенант барон Врангель. 28 апреля 1919 г.».

Оставшись не у дел, Врангель уехал в Крым, в имение своей жены, а после прихода к власти большевиков, занявших Крым, скрывался у приятелей-татар, рискуя своей и их жизнями.

Но едва только после Брестского мира Крым заняли немцы, Врангель немедленно уехал на Кавказ в Добровольческую армию.

* * *

Приняв 7-ю кавалерийскую дивизию, ни в каких военных действиях я уже больше не участвовал. Дивизия спокойно стояла в резерве у румынского фронта. Здесь, у румын, еще сохранилась дисциплина.

В конце октября 1917 года, когда произошел большевистский переворот, неожиданно явился Зыков, уже в генеральском чине. Я немедленно передал ему дивизию, а сам уехал в Москву, где в это время шла пушечная стрельба и юнкера Александровского училища сражались с большевиками.

Зыков пробыл в дивизии недолго. В конце ноября он как-то по привычке запел «Боже, царя храни», об этом узнали солдаты и немедленно приговорили его к повешению. И только случайно ему удалось бежать, бросив дивизию, которой он так стремился командовать.

Москва. Большевики

Вот я и в Москве, без службы, без жалованья, выброшенный революционной волной на произвол судьбы, с женой, матерью и двумя маленькими детьми. Живи как хочешь, устраивайся как хочешь.

Продолжать военную службу можно было только в создаваемой Троцким Красной армии или в штабе Муралова, командующего Московским военным округом. Прежде Муралов, простой солдат, был шофером у генерала Мрозовского, занимавшего этот высокий пост. А теперь бывший шофер мог бы сам предложить Мрозовскому сесть за руль его автомобиля.

Многие офицеры пошли служить, чтобы не умереть с голоду. Другие бежали на юг, где создавалась на Дону Добровольческая армия. Часть поступила в тайные организации, скоро ликвидированные большевиками. Многие оказались арестованными, особенно после покушения на Ленина, и были расстреляны.

Москва в ту зиму представляла страшную картину. Все хуже и хуже обстояло дело с продовольствием, особенно с хлебом, развилось мешочничество. Люди в мороз, на крышах вагонов ездили на Волгу, откуда привозили муку. По дороге многие замерзали, а по приезде рисковали, что милиционеры у них все отберут на улице.

Десятки тысяч солдат, дезертировавших с фронта, разнузданных, оборванных, голодных, наполнили Москву, грабили, ночами нападали. С прохожих снимали шубы, часы, обирали до нитки, те тщетно кричали: «Караул, грабят!», никто не пытался заступиться, милиция была бессильна.

В нашем районе, на Патриарших прудах, жители целого квартала объединились и в складчину наняли караульщиков за небольшую плату, в большинстве офицеров, которые всю ночь несли сторожевую службу.

С декабря начались повальные обыски и аресты. Искали оружие по квартирам, отбирали револьверы и ружья, до охотничьих включительно. Как-то во время моего отсутствия моя мать, испугавшись, отдала им мой парабеллум и даже мою великолепную саблю в золоченых ножнах, подарок Энвер-паши в Адрианополе во время второй Балканской войны.

Моя жена, не смущаясь, отправилась на следующий же день к Муралову, принявшему ее очень любезно, и попросила вернуть револьвер, говоря, что он необходим ее мужу для несения охраны ночью.

– А на какой платформе стоит ваш муж? – полюбопытствовал командующий округом, бывший шофер.

– Ни на какой, – ответила жена. – Он военный и понятия не имеет о платформах.

Муралов, cavalie galant[127], не посмел отказать даме, позвонил и приказал адъютанту отыскать мой парабеллум и немедленно выдать.

В период генеральной чистки сподвижников Ленина, матерых большевиков: Каменева, Зиновьева, Пятакова и других – чекист Ягода при содействии почтенного Андрея Януарьевича Вышинского прихватил заодно и Муралова и тоже расстрелял.

До покушения на Ленина аресты проводились по спискам, куда прежде всего вошли чины полиции и жандармерии. Они сразу начали скрываться, но их все же вылавливали и расстреливали.

Один мой знакомый полковник, железнодорожный жандарм, не чувствуя за собой никакой вины, продолжал оставаться на своей квартире. К нему пришли, арестовали и приговорили к расстрелу.

У следователя он спросил:

– За что вы хотите меня казнить? Я никогда никому не сделал ни малейшего зла.

– Вы были верным слугой царского режима, этого достаточно, – последовал ответ.

После ликвидации тайной организации Савинкова, и особенно после покушения на Ленина, аресты и расстрелы в Москве производились более научным способом.

Был издан приказ: всем офицерам без исключения явиться в свои комиссариаты для регистрации.

Я долго колебался – идти или нет. Никто тогда не думал, чем это закончится, но я все же не пошел, и хорошо сделал.

Из 12 тысяч офицеров, находившихся в то время в Москве, явилось около 9 тысяч. Все они были немедленно отведены в тюрьмы и большинство расстреляны. Расстреливали в Петровском парке, куда ночью их отвозили на грузовиках, или в подвалах Лубянки.

Через два дня мой приятель, капитан конной артиллерии Шафонский, поступивший в штаб округа, предупредил меня, что видел список офицеров, где стояла и моя фамилия, и посоветовал скрыться.

В течение двух-трех недель я не ночевал дома, уходил к кому-либо из знакомых, пускавших к себе без всякого энтузиазма.

Не думаю, что это был проскрипционный список, так как на квартиру к нам никто не явился. Тем не менее чувствовалось, что в Москве лучше не сидеть. Уйти одному было не трудно: многие бежали в Крым, на Дон или на Кавказ. Не желая расставаться с семьей, я сделал попытку сойти за украинца и уехать легально в Киев, где правил гетман Павло Скоропадский, поддерживаемый немецкими штыками.

В Москве – это было летом 1918 года – самостийная Украина открыла свое консульство для выдачи паспортов – посвидчений – уроженцам этого края.

Консул Кривцов, которому я довольно смело отрекомендовался как украинец, не без иронии заметил:

– Какой же вы украинец с вашей немецкой фамилией? Вы, вероятно, ни слова не балакаете на нашем языке? Вас будут на границе допрашивать не по-русски, и выйдут неприятности и для вас, и для меня.

– Як же не балакаю, – отвечаю я и, не теряясь, начинаю фантазировать: – Моя фамилия с детства была Мартын Боруля, и в Полтавском корпусе, и в Павловском училище, и только в академии с высочайшего соизволения переменил на фамилию матери.

И чтобы окончательно убедить Кривцова, что я украинец, начал речитативом:

– Мэне уродили, имя мине далы, а як окрестыли, то попы прышлы. О се я Ерема а-а-а…

Консул начал улыбаться, не веря ни одному слову. А я снова:

– И шуме, и гуде, дрибный дождик иде, а кто ж мою Марусеньку тай до дома доведе…

Кривцов и его секретарь не могли удержаться от смеха.

– Ну, дайте генералу посвидчение, – приказал он.

Выдали мне, жене, двум детям и даже няньке.

Вот так, благодаря моему «знанию» украинского языка, я вышел победителем из консульства Украинской Рады.

До сих пор вспоминаю этого благородного человека; ему я обязан, быть может, жизнью.

1 сентября мы сели в украинский специальный поезд, по счету второй, составленный из товарных вагонов, и двинулись в путь, через Смоленск на Оршу, занятую немцами.

Ехали долго, дней десять, останавливаясь часами на каждой станции и подвергаясь обыскам. В один из таких дней у меня нашли золотую бухарскую звезду – Меджидие – и отобрали. Один из пассажиров, капитан артиллерии, страдавший манией преследования, в самой Орше бросился под поезд, не выдержав нравственного напряжения.

Едва только поезд прошел шлагбаум, отделявший большевистскую РСФСР от оккупационной немецкой зоны, по всем вагонам пронеслось дружное «ура!», многие плакали, обнимались, махали платками немецким солдатам в стальных касках, как своим избавителям, и, сойдя на землю, задаривали их папиросами и деньгами.

Через месяц был пущен еще поезд, третий и последний. Но до Орши он дошел полупустой. Дорогой чекисты высадили часть пассажиров и арестовали; всех обобрали до нитки; многие во время остановок на станциях бежали. Среди бежавших был мой приятель и сослуживец по Вильно генерал Кондратьев. Позже он добрался до Добровольческой армии.

Не повезло и консулу Кривцову. Этот доброжелательный человек был уличен большевиками и тотчас же после ликвидации самостийной Украины расстрелян в Москве.

В Москве, до отъезда в Крым

За время моего десятимесячного пребывания в Москве при большевиках два события невольно встают в памяти.

В самом начале прихода к власти новое правительство прежде всего озаботилось прикарманить все деньги, где бы и у кого они ни находились.

Закрыли все банки, опечатали сейфы. Успев, неизвестно по какому предчувствию, взять из Московского банка братьев Рябушинских накануне его закрытия ценное кольцо моей жены, на следующий день я отправился в Государственный ломбард, где хранилась моя турецкая сабля. Совершенно не подумав (это было в ноябре 1917 года), надел свое генеральское пальто с красной подкладкой и погонами, пришел в ломбард, взял свое оружие, надел на себя и не спеша вышел на прогулку.

По дороге натыкаюсь на старого знакомого Менжинского, бледного, расстроенного, в помятой офицерской фуражке.

Ковенский артиллерийский капитан Менжинский, однофамилец, но не родственник знаменитого чекиста-морфиниста, был известен в мирное время как азартный игрок в карты, соривший деньгами при выигрыше, великолепно одевавшийся, не носивший никогда более недели одной и той же фуражки, – это была его слабость, державший собственный выезд…

А теперь смотрит он на меня, здоровается и шепчет:

– Вы с ума сошли! Видите, как меня отрапортовали… А вы даже не сняли погон, нацепили шашку, да еще красные отвороты на пальто.

– Не подумал, черт возьми. А что с вами произошло?

– Увидел меня на Сретенском бульваре пьяный матрос, остановил, стал ругать, собрались любопытные… «Ты, – говорит, – …твою мать, все еще с кокардой шляешься? Так я ее вобью в твою офицерскую башку!» Не помню, как я от него спасся.

Другой эпизод произошел на моей московской квартире весной 1918 года. Вечером собрались у меня четыре офицера Генерального штаба для обсуждения политического положения в связи с намечавшимся выступлением савинковской организации. Были генерал Довгир и полковники Лукьянов, Достовалов и Калинин.

Вдруг раздался звонок у парадной двери. Все почувствовали себя нехорошо. Звонок повторился. Я увел всех четверых в свою спальню и попросил мать пойти открыть дверь.

Вместо этого она, дрожа от страха и сделав несколько шагов, вдруг села на пол. Пошла моя жена. Открывает и видит перед собой какого-то незнакомца, увешанного патронами и с револьвером за поясом.

– Что вам угодно? – спрашивает жена.

– Я хочу видеть товарища генерала.

– По какому вопросу?

– Я от товарища Троцкого.

– Пройдите в гостиную, – приглашает жена.

Увидев меня, он протягивает руку и сразу начинает:

– Пришел к вам по поручению военного комиссара товарища Троцкого. Сейчас формируется армия для борьбы против немцев, занявших Ростов, и против «кадет» на Кубани. Там с ними уже сражаются Сорокин и Автономов. Товарищ Троцкий предлагает вам принять командование этой армией, а меня желает сделать политическим комиссаром.

– Дайте подумать, – отвечаю ему. – Предложение слишком неожиданное и весьма лестное. Но я не хотел бы принимать участие в Гражданской войне.

– Так я зайду еще раз, – прощаясь, произносит будущий армейский комиссар. – Надеюсь, что будем вместе работать.

После ухода этого «джентльмена» я долго ломал себе голову, чтобы понять, почему это Троцкий, которого я никогда в жизни не видел, вздумал оказать мне такую честь. Наконец вспомнил, что мой товарищ по выпуску из академии генерал Балтийский исполняет роль военного советника при создателе Красной армии Троцком и его помощнике Склянском, бывшем военном враче. Очевидно, Балтийский и рекомендовал меня.

Визит будущего комиссара Кавказской большевистской армии через неделю повторился.

Снова звонок. Опять перепуганные насмерть мать и жена идут отворять дверь.

Обвешанный, как и в первый раз, оружием и патронами, молодой человек любезно здоровается и немедленно приступает к делу, выражая уверенность, что я все обдумал и взвесил. И говорит, что заранее не сомневается в успехе.

– Если вы не настаиваете на том, что формируемая армия должна сражаться с «кадетами», как вы их называете, а только с немцами, я предложение принимаю.

– В чем дело? Вы будете жалеть эту сволочь, этих белогвардейцев?

– Среди этих белогвардейцев находится немало моих товарищей и друзей, и воевать против них я ни в коем случае не согласен.

– Почему не согласны? Ведь они теперь контрреволюционеры, и их все равно скоро ликвидируют всех до одного.

– Возможно, – отвечаю, – но не при моем участии.

Он еще долго пытается меня убедить; при разговоре присутствует жена. Наконец он предъявляет свой главный козырь:

– Я забыл сказать, что 20 миллионов золотом дается в наше распоряжение. Надеюсь, что вы теперь согласны?

– Нет, решение мое твердое – участвовать в Гражданской войне я не могу и не хочу.

Обозленный и обескураженный, комиссар встал и, не подавая руки, вышел.

Армия была поручена генералу Снесареву.

Снесарева я помнил еще по Туркестану, где он в чине капитана служил в штабе округа. Не думаю, чтобы он долго командовал порученной ему Троцким армией. Во всяком случае, во время Гражданской войны имя его уже не упоминалось[128].

* * *

Покинув в конце августа Москву и большевиков, в середине сентября я с семьей через Киев и Одессу добрался до Крыма, где в Ялте, во дворце эмира Бухарского, нашел свое первое пристанище.

Ялта, как и весь Крым, находилась под эгидой немецких оккупантов. Царил порядок. Товарищи, топившие еще недавно офицеров в море и бросавшие их в паровозные топки, притаились, ушли в подполье. Жизнь русской «эмиграции» в собственном отечестве била ключом.

В то же время крепла мощь Добровольческой армии под командованием генерала Деникина, заменившего убитого летом в Екатеринодаре Корнилова; на сцену выходил Врангель. Начиналась героическая эпопея, с успехами добровольцев росла надежда на возрождение старой России.

Увы, все оказалось миражом…

Примечания

1

А.Ф. Керенский не был Верховным главнокомандующим, но с 5 (18) мая по 31 августа (13 сентября) 1917 г. занимал пост военного и морского министра во Временном правительстве.

2

А.Ф. Керенскому было 8 лет, когда его отца перевели по службе из Симбирска, где он был директором гимназии, в Ташкент, с назначением на должность главного инспектора училищ Туркестанского края. А.Ф. Керенский вырос в Ташкенте и был популярен в обществе местной молодежи, считался прекрасным танцором и талантливым актером-любителем.

3

Наместник его императорского величества – руководитель крупной административно-территориальной единицы, олицетворяющий государственную власть.

4

Книга «Белый генерал» публициста и писателя Василия Немировича-Данченко, брата известного театрального деятеля, посвящена жизни и подвигам генерала М.Д. Скобелева, героя Русско-турецкой войны.

5

Иргиз- бывший уездный город Российской империи, ныне село Ыргиз в Казахстане.

6

Перовск – в настоящее время Кызылорда, Казахстан.

7

Сартовский кишлак – поселение сартов, оседлого населения Средней Азии.

8

Царицын – в настоящее время Волгоград.

9

Купец Д.З. Сараджев первым в России основал коньячное производство по французской технологии в городе Кизляр. Стоимость сараджевских коньяков была значительно ниже французских аналогов, и, хотя качество несколько уступало, продукция Сараджева пользовалась спросом и поставлялась в разные города Российской империи.

10

XVI Всероссийская промышленная и художественная выставка 1896 г. в Нижнем Новгороде была крупнейшей дореволюционной выставкой в России. Она демонстрировала различные достижения отечественной промышленности и прикладного искусства. На площади в 25 тысяч кв. саженей было построено 70 павильонов, профинансированных правительством, и еще 120 частных, а также зал на 900 мест и др. сооружения. Их проекты были разработаны лучшими архитекторами в едином русском стиле, за редкими исключениями (например, павильон Средней Азии был оформлен в мавританском стиле). Ради выставки в городе был пущен первый в России электрический трамвай, устроен фуникулер, открыто скоростное сообщение по реке, ее территорию обслуживал электропоезд, перевозивший посетителей от павильона к павильону, использовались и другие технические новинки. Для детального осмотра выставки требовалось около недели. Среди посетителей выставки были император, члены царской семьи, министры, послы иностранных держав, крупные предприниматели, российские и зарубежные журналисты и т. д. Всего за время работы выставки – с мая по октябрь 1896 г. – ее посетило около 1 миллиона человек. Для учащихся, рабочих, народных учителей и ряда других категорий вход на выставку был бесплатным. К выставке были приурочены съезды промышленников, семинары, лектории. В городских театрах шли премьеры спектаклей; в опере Глинки «Жизнь за царя» пел Ф.И. Шаляпин. Нижегородская выставка стала крупнейшим событием не только экономической, но и культурной жизни России в 1890-х гг.

11

Если бы Старов в действительности ограничился словом «черт», а не произнес нечто совершенно нецензурное, это не привело бы к его отставке. Все отразилось бы на его аттестации и кончилось строгим выговором. (Примеч. авт.)

12

Удачные словечки, хорошие шутки {фр.}.

13

«Луи Редерер» («Louis Roederer») – марка французского шампанского.

14

Пересмотр всей системы подготовки наших вооруженных сил после Японской войны привел к изменениям программ академии: центр тяжести был перенесен на практические и полевые задачи; «рыбьи слова» исчезли. (Примеч. авт.)

15

До автора, находившегося в эмиграции, сведения о судьбе профессора Колюбакина дошли в несколько искаженном виде. Борис Михайлович Колюбакин, генерал-лейтенант, военный историк, в 1918 г. примкнул к Белому движению. Вместе с преподавательским составом Николаевской академии он эвакуировался в Казань, а затем в Екатеринбург, где в январе 1919 г. приказом адмирала Колчака был назначен исполняющим обязанности начальника академии. Летом 1919 г. судьба занесла его в Челябинск, где генерал Колюбакин стал преподавателем Кавалерийской школы, а в 1921 г. во Владивостоке он начал преподавать историю в Дальневосточном университете. Когда в 1922 г. Белая повстанческая армия оставила Приморье, Колюбакин решил остаться во Владивостоке и в декабре 1922 г. был арестован большевиками как контрреволюционер и колчаковец. Скончался генерал Колюбакин в 1924 г. в Красноярской тюрьме.

16

Имеется в виду Первая мировая война.

17

Суд над историком С.Ф. Платоновым нельзя назвать простым сведением счетов. Притом что к Октябрьской революции Платонов относился отрицательно, с новой властью он активно сотрудничал, лично возглавлял ряд научных комиссий и комитетов (был председателем Археографической комиссии, Постоянной исторической комиссии Академии наук, Археологического общества, Комитета по изучению древнерусской живописи и др.), был директором Археологического института и Петроградского отделения Главархива, редактировал журналы «Вестник знания» и «Русский исторический журнал». В 1920 г. был избран действительным членом Российской академии наук, в 1925 г. был назначен на пост директора Пушкинского Дома и библиотеки Академии наук. Через несколько лет он сам сложил с себя эти полномочия, но вскоре в научном сообществе Ленинграда разразился страшный скандал – при проверке правительственной комиссией учреждений Академии наук были обнаружены нигде не зарегистрированные и спрятанные важнейшие архивные документы – переписка Николая II с петербургским генерал-губернатором Треповым по поводу событий 9 января 1905 г., архив московского генерал-губернатора и командира корпуса жандармов Джунковского, документы из архивов Департамента полиции и контрразведки, включая списки лиц, «получавших особое вознаграждение за борьбу с революцией», архивы ЦК Конституционно-демократической партии и партии эсеров, часть архива Керенского и Временного правительства, множество других документов и даже, в отдельном запечатанном пакете, подлинный экземпляр отречения Николая II от престола. Как было указано, «в распоряжении правительства этих документов не было». Основным виновником происшествия после расследования был назван Платонов, и ему было предложено подать в отставку со всех постов в научном сообществе. Вскоре он вместе с младшей дочерью был арестован по обвинению в антисоветской деятельности и попал под суд. Однако приговор по тем временам был довольно мягким – не заключение в тюрьме или лагере и тем более не расстрел, а ссылка в Самару на три года, причем к месту ссылки Платонов выехал самостоятельно, без охраны, и дочерям было разрешено сопровождать его. Но бывший академик был человеком немолодым, страдал сердечными болезнями и через полтора года, на семьдесят третьем году жизни, скончался от острой сердечной недостаточности в городской больнице Самары.

18

Популярные петербургские рестораны.

19

Генерал-лейтенант И.П. Романовский, один из организаторов Добровольческой армии, заместитель Верховного главнокомандующего Вооруженными силами Юга России и начальник его штаба, был убит бывшим сотрудником контрразведки деникинской армии поручиком М.А. Харузиным, безосновательно подозревавшим Романовского в работе на большевиков.

20

Дни свои Зарецкий закончил в 1962 г. в старческом доме в окрестностях Парижа, где я дважды его навещал. (Примеч. авт.)

21

Имеется в виду Русско-японская война 1904–1905 гг.

22

Николай Константинович «появился» в Туркестане не случайно, а был туда сослан, причем это оказалось далеко не первым местом ссылки. Он был уличен в краже фамильных романовских бриллиантов, на что решился ради американской танцовщицы Фанни Лир, в которую был безумно влюблен. После семейного совета, где рассматривались разные наказания: отдать великого князя под суд и отправить на каторгу, забрить в солдаты и т. д., было выбрано самое мягкое – навсегда изгнать его из Петербурга, сослав в провинцию. Место ссылки регулярно меняли, около десяти раз, и великий князь вынужденно переезжал из города в город, не имея возможности нигде всерьез обосноваться. Только с воцарением Александра III он был переведен в Ташкент, где остался навсегда. Тут Николай Константинович устроился с комфортом: построил великолепный дворец, обзавелся имениями и доходными предприятиями и много сделал для города, ставшего его новым пристанищем. Например, получив от императора деньги на строительство дворца, великий князь сначала построил в Ташкенте театр, а уже потом, на собственные средства, дворец.

23

Сведения о «почестях», оказанных великому князю большевиками при захоронении, несколько преувеличены. Почести были лишь в том, что Николая Константиновича не расстреляли, как других Романовых, он умер своей смертью от воспаления легких и по разрешению властей был захоронен у церковной ограды. В протоколе заседания Исполнительного комитета Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов от 15 января 1918 г. говорится: «Слушали просьбу жены Николая Константиновича Романова о разрешении похоронить умершего бывшего великого князя у военного собора. Постановили разрешить похоронить, но с предложением не производить каких бы то ни было процессий».

24

Брак великого князя Николая Константиновича с Надеждой фон Дрейер, заключенный в 1878 г., был признан далеко не сразу. Александр II этот брак не признал и даже повелел Священному синоду расторгнуть его. Но супруги продолжали жить вместе, у них рождались дети, и Александр III в 1899 г. счел нужным признать брак великого князя и пожаловать его супруге титул княгини Искандер. Это же имя и титул носили и дети от «восстановленного» брака.

25

Для столь масштабного проекта великокняжеского содержания в 200 тысяч рублей было совершенно недостаточно. Но Николай Константинович оказался блестящим предпринимателем, и его коммерческие проекты приносили огромные доходы. Он был владельцем мыловаренных и хлопковых мануфактур, открыл фотомастерские, бильярдные, наладил производство и продажу кваса, переработку риса, изготовление хлопкового масла. Им был открыт большой цивилизованный рынок с весами, кинотеатр, клуб, цирк… Много великий князь делал для города и в рамках благотворительных начинаний: построил больницу для бедных, богадельню, замостил улицы… Доходы от его коммерческой деятельности приносили около 1,5 млн рублей, причем все предприятия были им записаны на имя жены Надежды фон Дрейер-Искандер. Еще около 1 млн рублей дохода приносило имение великого князя «Золотая Орда».

26

Официальное название гидросооружения, построенного великим князем в Голодной степи и давшего воду для орошения 7 тысяч десятин земли, было Романовский канал. Искандер-арык – название самого первого, короткого участка этого сооружения; первый поселок на его берегу также назывался Искандер. Когда канал был построен полностью, его протяженность составила около 100 км. К семи поселкам, основанным великим князем, прибавлялись все новые, и к 1913 г. их число дошло до 119. Странно, что автор, состоявший в родстве с женой великого князя, не знал, как с великокняжеским семейством связано имя Искандер.

27

Двое законных сыновей великого князя получили также фамилию Искандер. (Примеч. авт.)

28

Пыл у великого князя так и не прошел: к 1916 г. он собрал уникальную коллекцию художественных произведений, картин, скульптур, различных редкостей и на заседании Ташкентской городской думы торжественно объявил, что предназначает эти ценности для создания Ташкентского городского музея и просит принять их в дар после его смерти и смерти его супруги Надежды Александровны. В 1919 г. коллекция стала основой созданного в Ташкенте музея искусств. Надежда Александровна Искандер была смотрительницей музея до 1924 г., потом ее уволили, и дни свои княгиня Искандер доживала в сторожке рядом с музеем. В 2019 г. в подвале бывшего ташкентского дворца великого князя была обнаружена еще одна коллекция, стоимостью более миллиона долларов – золотая и серебряная посуда, предметы старины, иконы, редкие монеты и пр. Она также была передана в музей.

29

По другим сведениям, девушку звали не Варвара, а Валерия Хмельницкая, и ей было 16 лет.

30

Один из поселков, основанных Николаем Константиновичем на берегу Романовского канала.

31

Николая Константиновича сослали в Тверь, потом перевели в Балаклаву, потом в Ставрополь. Там он примирился с женой Надеждой Александровной, и благодаря заступничеству его сестры Ольги Константиновны, греческой королевы, бывшей в большой дружбе с царской семьей, через несколько лет великий князь смог вернуться в любимый Ташкент.

32

Дамы Хмельницкие в действительности были отправлены на Кавказ.

33

В настоящее время Маргилан, Ферганская область Узбекистана.

34

Макао – карточная игра.

35

Талия – термин в карточных играх.

36

Круизный рейс.

37

Бирхаузы- пивные.

38

Германия превыше всего (нем.).

39

Винтергартен – самый большой берлинский театр-варьете из существовавших в то время.

40

Ты! Ты! (нем.)

41

Карл Бедекер – основатель немецкого издательства, специализировавшегося на выпуске туристических путеводителей. Путеводители «Бедекер» считались лучшими в Европе.

42

Сеть недорогих ресторанов с горячими мясными блюдами по фиксированным ценам, основанная Пьером-Луи Дювалем в 1855 г. В начале XX в. в Париже насчитывалось около 250 ресторанов этой сети, пользовавшихся большим успехом.

43

Мидинетка – молодая работающая женщина (швея, продавщица и т. д.); перенс. простушка, наивная девушка.

44

Буа-де-Булонь – Булонский лес, городской парк в Париже.

45

Дата 7 марта 1917 г. вызывает сомнение. Николай II подписал отречение от престола 2 марта по старому стилю, по которому автор указывает даты, вспоминая дореволюционную Россию, или 15 марта по новому стилю. Телеграмма была получена государем накануне отречения. 7 марта для даты по старому стилю было бы слишком поздно, а для даты по новому – слишком рано.

46

Рингштрассе или просто Ринг – кольцевая улица в центральной части Вены.

47

Генерал Н.В. Рузский не был в 1906 г. стариком – ему исполнилось только 52 года.

48

Автор ошибся в датах. Генералы Н.В. Рузский и Р.Д. Радко-Дмитриев были арестованы 11 сентября 1918 г. 19 октября (1 ноября) 1918 г. генералы в составе группы заложников из 47 человек были зверски казнены пятигорскими чекистами. После взятия Пятигорска Добровольческой армией в январе 1919 г. захоронение казненных было вскрыто, и генералов с почестями перезахоронили.

49

В настоящее время Мариямполе, Литва.

50

Белое сухое вино из Германии, рейнский рислинг.

51

«Штафирка» – презрительное название штатских, которое использовалось в военной среде.

52

К а в и с т – специалист по алкоголю.

53

В действительности В.Т. Федоренко, несмотря на фамилию, происходил из потомственных дворян Санкт-Петербургской губернии.

54

В.Ф. фон Эксе, служивший с 1912 г. в казачьих частях, весной 1914 г. действительно был назначен полицмейстером, но не в Ростове-на-Дону, а в Таганроге. Прослужил на этом посту он всего девять дней, был снят со скандалом и вернулся в казачьи войска.

55

В 1918 г. вместо министерств уже действовали наркоматы, а вместо министров наркомы.

56

Сведения, полученные автором в эмиграции, не совсем верны. В 1918 г. В.Ф. фон Эксе сохранил свою жизнь, хотя сотрудничество с Троцким позже привело к плохим последствиям. В 1937 г. он проживал в г. Петропавловске Северо-Казахстанской области под фамилией Маврос-Дексе, где и был арестован. В феврале 1938 г. Особым совещанием НКВД он был осужден по печально известной статье 58-1а УК и приговорен к 10 годам лагерей. Наказание отбывал в Карлаге. В январе 1942 г. было возбуждено еще одно дело, по которому Эксе грозила высшая мера, но во время следствия он скончался. Реабилитирован в 1989 г.

57

Образование, полученное в гимназии, именовали классическим.

58

Ныне Вирбалис, Литва.

59

Ныне Советск, город в Калининградской области России.

60

Ныне Калининград, центр Калининградской области России.

61

Ныне Балтийск, город в Калининградской области России.

62

Ныне Гусев, город в Калининградской области России.

63

Ныне Черняховск, город в Калининградской области России.

64

Уголовная полиция (нем.).

65

Бреслау (нем.)-, ныне Вроцлав, Польша.

66

Доброе утро, гусары! (нем.)

67

Ваше величество (нем.).

68

Военными агентами в то время принято было называть военных атташе из иностранных посольств.

69

Прочь, прочь! (нем.)

70

А л ь т е н г р а б о в – крупный военный полигон, специально устроенный в 1891 г. для тренировок и учений прусской армии. Рядом с ним для обеспечения был возведен небольшой городок Розенкруг.

71

По данным российского Генерального штаба, на начало октября 1917 г. потери России в Первой мировой войне составляли 511 068 человек убитыми и 264 301 пропавшими без вести, всего 775 369 человек. Правда, необходимо учитывать еще 3 223 508 раненых и 4 043 548 человек попавших в плен.

72

Площадь Оперы (фр.).

73

Ныне город Таураге, Литва.

74

Ныне город Нестеров в Калининградской области России; до 1938 г. – Шталлупёнен, до 1946 г. – Эбенроде.

75

«Военное обозрение иностранных армий» (фр.)

76

Паноптикум – музей восковых фигур с разнообразными экспонатами: от «копий» монарших особ, исторических деятелей и представителей разных народов в этнических одеждах до медицинских муляжей с наглядными симптомами болезней. Размещался Паноптикум в торговой галерее Пассаж («Кайзеровской галерее») наряду с роскошными магазинами в центре Берлина на Унтер-ден-Линден.

77

Прекрасная эпоха (фр.) – условное название периода последних десятилетий XIX в. и начала XX в. до Первой мировой войны.

78

«Лапотниками» называли артистов народных хоров, выступавших в русских костюмах на эстраде ресторанов и кафешантанов.

79

Под белым соусом (фр.).

80

Ныне Каунас, Литва.

81

Генерал Г.И. Гончаренко после заключения Брестского мира перебрался из Советской России на Украину и служил в чине генерал – хорунжего при штабе гетмана Скоропадского. В январе 1919 г. был арестован петлюровцами и посажен в тюрьму, но вскоре бежал и добрался до Одессы, занятой войсками Антанты. В апреле 1919 г. эвакуировался из Одессы на французском пароходе вместе с частями Антанты и попал в Константинополь. В начале 1920 г. добрался из Константинополя во Владивосток, где был зачислен в резерв Приамурской белой армии. Во Владивостоке начал заниматься литературной и журналистской деятельностью, печатался в местных изданиях. В 1923 г. покинул Дальний Восток вместе с остатками разгромленных частей Белой армии, через Китай перебрался в Европу и поселился в Латвии. Вероятно, автор немного ошибся в дате – его встреча с Гончаренко, скорее всего, состоялась в 1923 г., когда тот находился в Германии, в долгом странствии из Китая в Ригу.

82

Г.И. Гончаренко, литературный псевдоним Юрий Галич, был автором 17 книг прозы и стихов, а также множества очерков, статей и рассказов, опубликованных в русских периодических изданиях. Ряд экспертов полагает, что именно он является автором текста знаменитой эмигрантской песни «Поручик Голицын», которая популярна и поныне, хотя слова дошли до наших современников с искажениями.

83

Реприманд (устар.) – упрек, выговор.

84

В результате попытки прорыва германского фронта, предпринятой генералом А.Е. Эвертом, потери русской армии составили около 80 тысяч человек убитыми, ранеными и попавшими в плен.

85

Обстоятельства смерти генерала В.А. Орановского в Выборге были несколько иными – он погиб еще до прихода большевиков к власти, в период правления Временного правительства. Он и еще несколько генералов и старших офицеров, находившихся в городе, были заподозрены в симпатиях к Корниловскому мятежу, арестованы и препровождены в тюрьму. 11 сентября 1917 г. пьяные солдаты вывели из тюрьмы группу генералов и офицеров и после издевательств и избиений убили их и сбросили в залив. То, что Орановский пользовался большим уважением сослуживцев, подтверждает в своих воспоминаниях маршал Б.М. Шапошников, бывший старший адъютант штаба 14-й кавалерийской дивизии, оставивший очень теплый отзыв о генерале Орановском. Но от солдатского самосуда это его, увы, не спасло.

86

Генерал-лейтенанта Ипполита Паулиновича Войшина-Мурдас-Жилинского не следует путать с генералом от кавалерии Яковом Григорьевичем Жилинским.

87

Генерал-лейтенант Артемий Соломонович Вартанов, блестяще воевавший в годы Первой мировой войны и награжденный рядом орденов за боевые действия, не принял Февральскую революцию и подал рапорт об уходе в отставку. После Октября 1917 г. был близок к Белому движению и в ноябре 1920 г. эвакуировался вместе с частями армии Врангеля в Черногорию. В дальнейшем поселился в Банья-Луке (Босния и Герцеговина). В 1929 г. в результате тяжелой болезни оказался прикованным к инвалидному креслу, но сохранял ясность ума до последних дней. Скончался генерал Вартанов в 1937 г. на 83-м году жизни и был похоронен с воинскими почестями на военном кладбище в Банья-Луке.

88

Генерал Макшеев сперва состоял профессором в Академии Генерального штаба, а потом главным редактором «Русского инвалида» и «Военного сборника». (Примеч. авт.)

89

Михаил Николаевич Гире в описываемый период являлся не бывшим, а будущим послом в Турции (1912–1914), а до того, с 1903 по 1911 г., занимал пост российского посланника в Румынии.

90

Алексей Сергеевич Суворин – знаменитый журналист и издатель.

91

Берсальеры- стрелки из элитных пехотных частей итальянской армии.

92

«Биржевые ведомости».

93

А.И. Гучков, военный и морской министр в первом составе Временного правительства, занимал этот пост с 3 (16) марта по 5 (18) мая 1917 г.

94

Монархисты не могли простить А.И. Гучкову многое – активное участие в Февральской революции, пост министра во Временном правительстве, а главное – поездку А.И. Гучкова и В.В. Шульгина в Псков в момент свержения императора Николая II, чтобы лично «вырвать» у царя подпись под манифестом об отречении. На Гучкова отчасти возлагали и вину за трагическую судьбу царской семьи.

95

А.И. Гучков скончался в 1936 г.

96

Форма стрелков полка императорской фамилии. (Примеч. авт.)

97

Как известно, с объявлением войны в России были закрыты все казенные винные лавки и всякая продажа водки запрещена, как в тылу, так и на фронте. (Примеч. авт.)

98

Командарм 1-го ранга Сергей Сергеевич Каменев, до 1917 г. полковник императорской армии, в апреле 1918 г. вступил в Красную армию. С 1919 по 1924 г. главнокомандующий Вооруженными силами Советской России. С 1927 по 1935 г. заместитель наркома по военным и морским делам, заместитель председателя Реввоенсовета. Один из основателей Осоавиахима и организаторов полярных исследований. Скончался в 1936 г. от сердечного приступа, был с почестями захоронен в Кремлевской стене. В 1937 г. был посмертно причислен к «антисоветской группе Тухачевского». Без особой огласки прах его изъяли из Кремлевской стены, названные в его честь объекты снова переименовали, и имя С.С. Каменева перестали упоминать в изданиях, посвященных Гражданской войне.

99

В 1935 г. Б.М. Шапошников был снова назначен на пост командующего Ленинградским военным округом, да и назначение его на пост начальника и профессора Военной академии им. Фрунзе, одной из крупнейших и важнейших в стране, было весьма почетным.

100

Пик репрессий по делу «группы Тухачевского» пришелся не на 1936-й, а на 1937 г., ставший печально известным в истории.

101

На должность начальника Генштаба РККА Б.М. Шапошников был назначен 10 мая 1937 г.

102

Б.М. Шапошников действительно входил в состав Специального военного присутствия, осудившего на смертную казнь маршала М.Н. Тухачевского и др. военачальников. На самого Шапошникова по этому делу тоже был собран обширный компромат, показания об участии Шапошникова в заговоре дал маршал А.И. Егоров и другие подследственные. Но хода этим документам власти не дали, Б.М. Шапошников продолжал служить, и в 1940 г. ему было присвоено звание маршала.

103

Маршал Б.М. Шапошников скончался 26 марта 1945 г., незадолго до окончания Великой Отечественной войны.

104

В действительности тело маршала Шапошникова было кремировано, и в Кремлевскую стену помещена урна с прахом.

105

Отличный, способный офицер, артиллерист, только что окончивший два курса академии, этот Роженко энергично работал в Ставке по организации Союза офицеров, когда генерал Корнилов стал Верховным главнокомандующим. (Примеч. авт.)

106

Фольварк – небольшое сельское поместье, ферма или хутор.

107

Генералы И.Г. Эрдели и А.И. Деникин были арестованы комиссаром Временного правительства именно за сочувствие Корниловскому мятежу. Арест произошел в Бердичеве, где генералов поначалу и содержали под стражей; позже они были переведены в Быхов, где встретили Октябрьскую революцию. Пользуясь неразберихой первых послереволюционных дней, Верховный главнокомандующий Н.Н. Духонин, вскоре жестоко убитый революционным отрядом, освободил быховских узников, среди которых были Корнилов, Деникин и Эрдели. Им удалось пробраться на Дон и принять участие в формировании Добровольческий армии. И.Г. Эрдели воевал в составе Добровольческой армии с первых же дней, командовал Отдельной конной бригадой и 1-й конной дивизией, участвовал в знаменитом Первом Кубанском (Ледяном) походе и Втором Кубанском походе. В 1919 г. был командирован в Закавказье, где командовал войсками Терско-Дагестанского края и войсками Северного Кавказа. В эмиграции принимал активное участие в деятельности Русского общевоинского союза (РОВС) и других организаций Белого движения, например, Союза офицеров – участников Великой войны.

108

Ныне Торунь, Польша.

109

В своей книге «Воспоминания» нобелевский лауреат, писатель Бунин, говоря о князе Кропоткине, приехавшем в 1918 г. в Россию, пишет: он почему-то оказался «в добрых отношениях» с одним из приближенных Ленина Бонч-Бруевичем, и вот у него состоялось в Кремле с Лениным свидание. Совершенно непонятно, как мог Кропоткин быть «в добрых отношениях» с этим редким даже среди большевиков негодяем. Еще большим негодяем был его брат, генерал Бонч-Бруевич, как это видно по его книге «Вся власть Советам». (Примеч. авт.)

110

Прапорщик Соколов, он же писатель Кречетов, будучи в плену, описал этот арьергардный бой. Его статья при содействии международного Красного Креста была напечатана в 1915 г. в Москве в сборнике «В память русским пленным воинам», где по моему адресу он сказал много лестных слов и дал аттестацию, которую я, конечно, не заслужил: «Полковник Дрейер, этот гений войны, поражал своей храбростью, спокойствием…» Впрочем, немецкие газеты того времени также с нескрываемым уважением упомянули о моем арьергарде, где «полковник фон Дрейер дрался геройски, но был убит». (Примеч. авт.)

111

Огонь! (нем.)

112

Эйхгорну этому впоследствии тоже не повезло. В 1918 г., командуя немцами на Украине при Скоропадском, он был убит на улице в Киеве. (Примеч. авт.)

113

Верхи и низы (фр.).

114

Так называемая «рентная марка», одна из двух денежных единиц Германии, выпущенная для борьбы с гиперинфляцией и бывшая в обращении до 1948 г.

115

А.М. Горький в 1924 г. поселился в Италии, в 1928-м впервые после отъезда в эмиграцию посетил СССР и только в 1933 г. окончательно вернулся в Россию.

116

А.Н. Толстой вернулся в СССР в 1923 г.

117

Генерал Ренненкампф был расстрелян в Таганроге 1 апреля 1919 г., а в мае город заняли белые. Была учреждена Особая комиссия, проводившая расследование убийства Ренненкампфа. Было установлено, что «во время содержания генерала Ренненкампфа под стражей большевики три раза предлагали ему принять командование их армией, [угрожая в противном случае расстрелом], однако он категорически отказывался от этого предложения и раз заявил им: „Я стар, мне мало осталось жить, ради спасения своей жизни я изменником не стану и против своих не пойду. Дайте мне армию хорошо вооруженную, и я пойду против немцев, но у вас армии нет; вести эту армию значило бы вести людей на убой, я этой ответственности на себя не возьму“». После этого главковерх Южного фронта В.А. Антонов-Овсеенко приказал расстрелять генерала.

118

«Пупсик, ты звезда моих очей» (нем.).

119

Одеколон, произведенный Товариществом «Брокар и К^0», одной из крупнейших фирм по выпуску парфюмерно-косметической продукции в дореволюционной России. В 1917 г. кампания была национализирована, а с 1922 г. и по настоящее время работает под названием «Новая Заря».

120

«Л е т у ч а я мышь» – московский театр-кабаре начала XX в., с музыкальными номерами шуточно-пародийного характера, пользовавшийся славой во всей России.

121

Среди множества пострадавших от озверелой солдатни офицеров были и старшие начальники, даже в тот период начала революции, не говорю уж про большевиков. (Примеч. авт.)

122

Арривист – человек, пытающийся любыми путями и средствами добиться своего.

123

Знаменитый Приказ № 1— документ, подготовленный и изданный Петроградским Советом рабочих и крестьянских депутатов во время Февральской революции. В нем предписывалось немедленно сформировать выборные комитеты из нижних чинов во всех армейских частях и на кораблях, подчиняться не офицерам, а комитетам и Совету, взять под контроль запасы оружия в подразделениях и не выдавать его офицерам даже в случае настойчивых требований, ввести «равенство» нижних чинов с офицерами, отменить титулование офицеров и отдание им чести и пр. Приказ был отпечатан в количестве

124

Собачья площадка – старомосковский уголок близ Арбата, украшенный фонтаном с собачьей головой. Собачья площадка была полностью снесена при строительстве Нового Арбата.

125

Что касается президента Латвии Карлиса Улманиса, он был депортирован из Латвии на Ставрополье, но вскоре арестован, перенаправлен в Туркмению и скончался в 1942 г. в тюремной больнице города Красноводска (ныне Туркменбаши). Судьба бывшего офицера Катценса требует специального исследования.

126

Московский съезд – государственное совещание, проходившее в Москве 12–15 (25–28) августа 1917 г. Корнилов ярко и аргументированно изложил свои политические претензии к Временному правительству, вступив в конфликт с Керенским. Речь Корнилова вызвала восторг публики, была встречена бурными аплодисментами, а на выходе молодые офицеры подхватили Корнилова и понесли над толпой на своих плечах.

127

Галантный кавалер (фр.).

128

Генерал А.Е. Снесарев, вступив в формирующуюся Красную армию по рекомендации генерала М.Д. Бонч-Бруевича, в 1918 г. занимал пост командарма и участвовал в обороне Царицына, где у него произошел конфликт со Сталиным и Ворошиловым. С 1919 по 1921 г. Снесарев возглавлял Академию Генерального штаба РККА, позже возглавлял кафедры и являлся профессором в ряде военных академий и гражданских вузов. В 1928 г. ему было присвоено звание Герой Социалистического труда и медаль «Золотая Звезда». В 1930 г. был арестован по делу «Весна» в группе бывших царских офицеров, приговорен к высшей мере, но по указанию Сталина приговор заменили на 10 лет лагерей. Скончался в лагере в 1937 г.

Content

Генерал Владимир фон Дрейер
На закате империи. О пережитом в начале XX века: дни войн, революций и мира

От издательства

На закате империи Книга воспоминаний

Вместо предисловия

Юные годы. Кадетский корпус

Военное училище

Туркестан. Артиллерийская бригада

Академия

Причисление к Генеральному штабу

Возвращение в Туркестан

Конец 1904–1905 год

Великий князь

Моя служба офицера Генерального штаба

Первая заграничная поездка

Служба в Виленском военном округе. Начальники, сослуживцы, знакомые

Заграничные служебные поездки

Путешествия по Европе

Производство в штаб-офицерский чин. Люблин. Генерал Брусилов

Итало-турецкая война

Балканская война

Прием у государя

Вторая Балканская война

Великая война

Кавалерия на отдыхе

Конный корпус Новикова

Сандомир

Восточная Пруссия

Отход из Восточной Пруссии

Сидение в Августовском лесу

Возвращение в армию и поездка в Петербург

Отчисление из Генерального штаба

Падение Ковно

275-й пехотный Лебединский полк

Газовая атака

Рождество 1916 года

Революция

Революционный период

Москва. Большевики

В Москве, до отъезда в Крым

Примечания