Сын Петра. Том 6. Треск штанов

Интерлюдия

1711 год, январь, 1. Москва

Светало.

Было тихо после праздничной ночи.

Новый год прошел. Что претворяло наступление будней. Сегодня был последний общий для всей страны выходной день. Рождество-то еще 25 декабря отметили[1].

Алексей отхлебнул горячего кофе и улыбнулся, глядя за окно. Там лежал снег, но он смотрел куда-то сквозь него, погруженный в свои мысли.

Уже пятнадцать лет он тут кошмарил реальность.

Уже пятнадцать лет пытался изменить естественный ход истории.

И, черт возьми, ему нравилось то, что получалось!

Получалось!

А ведь он боялся все эти годы. Постоянно боялся. Не за себя. Нет. За дело. Того, что не справится, и история вернется в привычную колею. Но теперь он четко осознавал: все… история изменилась. Он удержал свернул России свернул со своего старого пути…

Сначала он пытался как можно скорее набрать веса, чтобы превратиться в политика, способного хоть что-то менять. Даже несмотря на малолетство, так как позволить себе ждать и смотреть как его отец «наломает дров» не хотелось. Совесть не позволяла.

Пришлось прыгать выше головы.

Получилось.

Чудом, не иначе.

Хотя до сих пор нет-нет, а проскакивали шепотки о колдуне, одержимом или бесенке, выросшего в натурального черта. И толи еще будет. Он даже не пытался себе вообразить то, какие сказки и легенды о нем станут ходить после смерти. Да это и не важно…

Потом, выйдя на оперативный простор он постарался помощь отцу модернизировать страну и порешать основные насущные проблемы государства. Тут и военно-политические конфликты с соседями, и торговля, и кадровая политика, и безопасность, и армия, и много чего другого. И у них получился очень неплохой тандем. Петр давил как паровой каток за счет своей неуемной энергии, а сын корректировал маршрут. Чтобы отец не начал укладку дороги прямо в болотную жижу. А он порывался. Порой даже больше, чем нужно…

Алексей справился.

Россия бурно, просто взрывным образом развивалась. Раскидала своих врагов, создав современную армию, провела первичную индустриализацию, строила флот, получив выход к Балтике и Черному морям. Торговлю и союзы развивала по всему миру. Внутренние коренные преобразования проводила, превратившись к 1710 году в настоящего трофического хищника, войдя в клуб Великих держав. Весьма немногочисленный…

Алексей вновь отхлебнул кофе. Несколько погрустнев.

Мироустройство явно поменялось. Сильно. И это все было бы неплохо как-то стабилизировать, не доводя до откровенного хаоса и лобового столкновения Великих держав. Так-то — славная драка выйдет. Натурально мировая война. Только в таких выигрывают те, кто стоит в сторонке.

Поймут ли это «партнеры»? Своевременно. Получится ли хотя бы на век стабилизировать мир через систему союзов и договоренностей?

Бог весть.

Наступал новый год, полный новых надежд и вызовов. Россия ворвалась в высшую лигу, распихивая всех старожилов локтями. Теперь готовилась там удержать…

[1] В России в 1700 году было введено не только летоисчисление от Рождества Христова, но и Новоюлианский календарь, который сохранил Рождество там, где ему и место — 25 декабря.

Пролог

1711 год, январь, 28. Москва

— Мат… — тихо произнес царевич, констатируя свое печальное положение.

— Снова! — радостно воскликнул царь.

Алексей скосился на отца. Тот откровенно веселился. Давненько он не видел, чтобы его сын проигрывал в шахматы несколько раз подряд. Его проигрыш в шахматы вообще не частое явление. А тут такое…

Алексей поиграл «желваками», но промолчал.

Детский мат.

Глупо.

Смешно.

Обидно.

Напротив него за шахматным столиком сидела Серафима с самым самодовольным видом. Сумела отвлечь мужа откровенно провокационным поведением, дразня его и привлекая внимание. Совсем не то, что нужно в шахматах. После бурных ночей молодой мужской организм реагировал на ее намеки слишком буквально.

И вот — итог.

Все-таки, несмотря на зрелое сознание его тело было юным… слишком юным, натурально кипящим от гормонов, а супруга привлекательной. Чем она беззастенчиво пользовалась.

Алексей с укоризной посмотрел на нее.

Серафима многообещающи улыбнулась. Даже в чем-то пошло. Но так, чтобы окружающие этого не видели. Да им и не до того было. Они обсуждали это глупое и смешное поражение.

Вон как судачили.

Царевич же поблагодарил супругу за партию. Встал и подойдя к небольшому сервисному столику налил себе сока. На такие посиделки он не любил, чтобы приходили слуги. Разговоры шли разные, не для всяких ушей. И понимая, как он сам сведения выуживает из аристократии, старался себя оградить от аналогичных ошибок.

Вот и вводилось этакое самообслуживание фуршетного типа.

Захотел?

Подошел и взял. Или там налил. Или еще. Помещение маленькое и сильно это не напрягало. Тем более, что по нему ставили несколько дублирующих сервисных столиков. Чтобы в достатке.

Кое-кто брыкался, правда. Но после того, как царь продемонстрировал, что ему самому себе налить не зазорно, и остальные стали более покладистые. Петр Алексеевич хоть и стремился блюсти определенный блеск, пуская пафос иноземцам в глаза, но в быту был достаточно демократичным. И он отлично понял мотивы сына, охотно их поддержав. Заложив через что новый формат если не симпозиумов, то таких вот камерных посиделок клубного типа — так сказать «без слуг» и в чем-то «без галстуков», как как на подобные встречи не требовалось одеваться особо пафосно.

— Обиделся, — раздался сзади голос Серафимы, а на плечи царевича легли ее руки. Очень ласково. В ней вообще буквально сквозила сексуальность… сочилась из нее, выдавая гаремное воспитание. Которое стремительно и пышно проявлялось, обрастая практикой поверх широких теоретических знаний.

— Нет, — предельно честно ответил муж. — Скорее ты заставила меня задуматься.

— О чем ты думать?

Он улыбнулся.

Она старалась и учила язык. Еще в Исфахане начала. Но ее родным был тюркский. Поэтому флексии и все, что с ними связанное было для нее чужеродным. Так что рода, падежи, спряжения и прочее подобное от нее уплывали. Из-за чего у нее был не только немного занятный выговор, но и очень характерные ошибки. Алексей с них не раздражался. Так, максимум улыбался. Не более.

— Ты ведь отвлекла мое внимание.

— Да.

— Раньше я думал, что могу себя контролировать. Но ты умеешь вскружить голову.

Произнес Алексей и не столько услышал, сколько почувствовал, как она за его спиной улыбнулась.

— А что, если нас тоже так отвлекут? И меня, и отца, и прочих.

— Кто? Зачем? Как?

— Не знаю… Этот старый хрыч и австриец не просто ведь так короновались в Риме. Слухи ходят разные, но что конкретно они задумали мы пока не знаем. Почему бы им не поступить также, как ты? Отвлечь наше внимание, чтобы сделать свое дело.

— Им сложно делать как я.

— Почему же?

— Некрасивы.

— Разве что… — улыбнулся Алексей, поворачиваясь к молодой жене и обнимая ее…

Часть 1

Глава 1 // Треск

— Придется поверить мне на слово. Боюсь, что у вас немножко нет выбора.

— Прости, но это безграмотно. «Немножко нет выбора». Так не бывает. Выбор либо есть, либо его нет.

к/ф «Джентльмены» Гая Ричи

Глава 1

1711, март, 2. Москва — село под Рязанью

Алексей откусил свежего мягкого хлеба с маслом. Сливочным, соленым. И запил его сладким крепким черным кофе.

Контраст этих вкусов ему всегда нравился.

Особенно по утрам.

Завтрак шел своим чередом.

Царевич старался не тратить денег попусту. Да, какие-то вещи, диктуемые статусом, выполнял по возможности безукоризненно, но в целом стремился жить скромно. В силу привычек, оставшихся еще с прошлой жизни. Впрочем, был момент, на котором он никогда не экономил. Это питание. Ни тогда, ни тут. Само собой речь шла не об обжорстве. Просто он любил хороший вкус. Разный. И качество.

Именно по этой причине Алексей и организовал тут производство вкусных напитков. Вкусная и качественная еда была той слабостью, которую он ясно за собой осознавал, но никогда не стеснялся. Потому как она не переходила в безудержный жор или какое-то иное безумие. Просто он любил вкусно покушать.

И тогда. И в этой жизни…

В дверь столовой, где проходил завтрак, тихонько постучали. Щелчок. Едва различимый шелест хорошо смазанных петель. Несколько шепотков. И к царевичу подошел дежурный офицер. Сбоку. Но, еще до того, как Алексей должен был его увидеть, он спросил:

— Что-то случилось?

— Да. На стройке дворца авария. Господин Пеппельман просил тебя прийти.

— Что-то серьезное?

— Не могу знать. Гонец не в курсе.

— А сам что-то слышал?

— Шум час назад оттуда доносился. Грохот какой-то. Я сам не слышал, но наши о том сказывали.

— Герасима предупреди. Пусть людей выделит. Как закончу завтракать — выеду.

— Слушаюсь.

С этими словами дежурный офицер удалился. Так-то особой нужны прерывать завтрак и не имелось, наверное. Но Алексей не стал устанавливать какие-то лишние барьеры и наоборот всячески стимулировал подчиненных говорить.

Всех.

Люди, понятное дело, робели.

Особенно ранга низкого. Поэтому царевич завел себе манеру произвольно начинать короткие беседы с самыми разными людьми. В первую очередь случайными. Ибо он хотел знать. Просто. В целом. И опасался оказаться в изоляции от реальности. А то мало ли что ему та же Миледи сообщает… Вдруг она врет? Кто знает? Для этого он развернул несколько контуров сбора информации и предпринимал иные способы контроля. Среди прочего и вот это — борьба с зажатым ртом, когда подчиненные робеют сообщить что-то, опасаясь потревожить августейшую особу…

— Что-то случилось? — поинтересовалась Серафима.

— С дворцом что-то стряслось. Маттеус просит прибыть.

— Я не понимать, зачем такой дворец строить. — покачала она головой.

— Какой такой?

— Необычный.

— Так ни у кого такого нет.

— И как жить? Столько ступенька.

— Как жить? Со всеми удобствами. Лифт будет. И по ступенькам бегать не придется.

Серафима едва заметно поджала губы, с трудом сдержавшись от изображения классической «куриной жопки». Очередной ее заход явно натолкнулся на «глухую стену», и она решила не нагнетать. В конце концов это не лучшая стратегия. Вместо этого она произнесла:

— Хорошо. Тогда я ехать с тобой.

— Зачем?

— Я нельзя?

— Можно. Но зачем?

— Интересно.

Алексей пожал плечами.

Хочет и хочет. Почему нет? В конце концов именно она будет заведывать по обычаю дворцовым хозяйством. И было бы неплохо, чтобы и она своим глазом поглядывала. Вдруг какую-то неочевидную вещь упустили?

Покушали.

Привели себя в порядок, проведя обязательную гигиену. С зубными тут было все ОЧЕНЬ плохо, поэтому Алексей относился к чистке и общему уходу за зубами максимально трепетно.

Оделись.

Выехали.

Было недалеко, но все равно — идти пешком по ранней весне не хотелось. В первую очередь из-за жены. Она с непривычки мерзла…

На стройке творился хаос.

Кран-балку, с помощью которой поднимали грузы с земли, нормально не закрепили на новом ярусе. Она сорвалась. И совершив довольно заковыристый кульбит пробила кладку легкой стены первого яруса. Ничего особенного — просто «колодец» в полкирпича, заполненный туфом в качестве наполнителя, развалился.

Пробила и пробила.

В обычной ситуации Маттеус отработал бы все в обычном порядке. Дело то житейское, на стройке и не такое бывает. Но тут имелся нюанс — туф оказался покрыт плесенью…

— И как это понимать? — спросил Алексей строителя на немецком. Тот, несмотря на определенные усилия, все еще очень плохо говорил на русском языке.

— Не знаю, — развел он руками. — Видимо сырой был, когда засыпали. Или еще что случилось.

— Плесень… — покачал головой царевич.

— Это есть очень плохо. Никак нельзя плесень. Надо вскрывать прочие колодцы и проверять.

— Разве это спасет ситуацию?

— Нет, — после долгой паузы ответил Пеппельман.

— Как сделать так, чтобы спасло?

— Выкладывать легкие стены целиком из кирпича. Фундамент и каркас это позволяет…

В принципе, задуманные им тройные стеклопакеты, разнесенные на пару ладоней каждый, вполне должны были защищать от холода. Да и оснащение здания паровым отоплением с теплоизоляцией подводящих труб сильно ситуацию облегчало. Но… делать толстые стенки из полнотелого кирпича он не хотел. Тонкие будут промерзать. А толстые окажутся слишком тяжелыми, что просто не вписывалось в философию здания.

Поэтому решили не спешить.

Первый ярус — ладно, строить с использованием полнотелого кирпича, а все что выше — ждать, пока запустят уже выпуск так называемой теплой керамики. То есть, керамических блоков с множеством малых пустот. Маленький заводик для их выпуска уже строили…

Серафима слушала молча и лишних вопросов не задавала. Все равно немецкого не понимала. Просто имитировала молчаливый «хвостик» мужа. Только очень любопытный. И головой она крутила — дай Боже. В чем-то даже нервируя Пеппельмана, который воспринимал это любопытство с опаской.

Вышли со стройки.

— Видимо на год еще въезд наш во дворец откладывается.

— Сложный башня. — покачала головой Серафима.

— Зато все вокруг будут понимать, у кого самый большой.

— Большой? Что? — не поняла жена.

— Не важно, — отмахнулся, усмехнувшись муж. Вдаваться в долгие объяснения ритуальных игрищ вокруг публичного статуса он не собирался. Видимо в Иране они были другими. Ну или она просто не поняла.

Супруга уточнять не стала.

И они отправились туда, куда Алексей и планировал отправиться после завтрака. А именно к брату. Он его уже пару недель не навещал. Что было и опасно, и халатно. Слишком уж Кирилл увлекался…

— Где наш деятель молотка и отвертки? — поинтересовался царевич у охраны, когда они добрались.

— Так в амбаре.

— И давно там?

— Почитай неделю. Только в нужник выбегает. Еду туда носят ему. Миледи намедни приходила, хотела его в баню отправить. Да все без толку. Он словно одержимый…

— Софья там?

— Жена то его? Да. А куда она денется? Он как чем-то увлечется, совершенно теряется. Если бы не Софья… — махнул рукой охранник.

— А ты, я смотрю, ее уже нормально воспринимаешь. — с улыбкой произнес Алексей, припоминая, как именно этот охранник в свое время морщился от негритянок. Раздражали они его своим видом. И таких в Москве хватало. Теперь же вон — «сменил пластинку».

— Так… — развел он руками, — дурного то за ней никто не видел.

— А как же «чертовка» и «нечисть угольная»? — спросил царевич, припоминая отпускаемые этим человеком весьма грязные оценки.

Тот смутился.

Промолчал.

Царевич же похлопал его по плечу и только было уже собрался идти в амбар, как оттуда донесся какой-то грохот. Явно что-то не то сносили, не то выворачивали. И несколько секунд спустя «вылетели» ворота. Лопнул засов от напора чего-то, и они резко распахнулись. Одна створка даже слетела с петель и завалилась куда-то в бок. Вторая же, хлопнув о стенку там и осталась, застряв в мешках да корзинках, которые кто-то совсем недавно там сложил.

Еще несколько мгновений и Алексей Петрович понял, что послужило причиной этого «надрыва» данной преграждающей конструкции. Это был экскаватор.

Паровой.

Гусеничный.

Построенный с широким использованием базы от разработанного гусеничного парового трактора…

После того успешного испытания трактора запустили в производство. Громко сказано, конечно. Людей то на такие дела не хватало катастрофический. Все квалифицированные специалисты иной раз едва ли не вручную распределялись. Так что все это «производство» являлось по сути «гаражным» вариантом. То есть, мастерской с горсткой людей.

Да — не лучший вариант.

Да — не добиться разумных темпов и эффективности их выпуска.

Но даже такой убогий вариант открывал возможность их производить. А даже пять таких тракторов, примененных с умом, могли наделать дел. Да и людей для эксплуатации и ремонта нужно как-то готовить. Не на кошках же?

И приставив к каждому ученика.

Этот прием вообще был к началу 1711 года весьма ходовым. Потому как уткнувшись в кризис привлечения специалистов, ученичество подобное стало носить массовый характер. Стихийно. Из-за чего еще по прошлому году представлялось трудностью найти более-менее толкового мастера или рабочего без хотя бы одного ученика.

Подобное наставничество являлось статусным. Нет ученика — босяк безрукий. К тому же за него платили. Как за сам процесс, так и за результат, чтобы не было особого мотива затягивать.

Если бы не это ученичество — не удалось бы найти людей.

Вообще…

Что собой представлял собой этот экскаватор[1]?

Поворотная платформа.

В кормовой ее части находился котел, запас топлива и противовес. Спереди же располагалась кабина и крепилась двухсегментная стрела, которую в движение приводили канатами, намотанными на тяговые барабаны.

Надо «загребать»? Тянулся рычаг и в цилиндры машины действия подавался пар. Надо опускать ковш? Переключался порядок работы золотников и вновь тянулся рычаг.

Подъем и опускание нижнего сегмента стрелы осуществлялось соседним тяговым барабаном с канатами. Поворот платформы — ходовой шестеренкой, бегущей по зубчикам «погона башни».

Паровая же машина была одна. А там ведь еще и экскаватор нужно сам как-то перемещать. И ставить на каждую задачу дополнительный блок цилиндров не хотелось. Поэтому пошли на создание раздаточной коробки. Широкая такая чугунная коробка, через центр которой проходила полная ось, на которую и передавался крутящий момент от паровой машины. По ней бегала шестеренка по пазам и распределяла его между четырьмя полуосями: две выходили вперед, две назад, параллельно вводу.

Открытие ковша на сброс решали без паровой тяги. Просто дергали за толстую веревку, проложенную вдоль стрелы. Та поворачивала защелку. Обратно которая становилась сама, когда ковш опускался и происходило захлопывание под действием гравитации.

Механизм получился для своего времени сложный.

Да.

Но весьма и весьма продвинутый. Потому что в эти годы все решали бы иначе. Сказывалось то, что и Кирилл оказался одарен, и Алексей кое-что помнил из того, что видел. Да и ученые Академии наук подключались для консультации. Тот же Лейбниц с Ньютоном, которые воспринимали сына Миледи своим учеником…

И вот этот экскаватор и выломал ворота амбара, выезжая. Задом наперед. А в кабине развивал какую-то бурную деятель Кирилл. И, на удивление, его «шоколадная» Софья.

Крики.

Нечленораздельные.

Экскаватор продолжал медленно ползти по прямой. И открыто угрожать соседнему амбару.

Наконец, что для себя решив, Кирилл схватил кувалду, которая у него почему-то в кабине под ногами валялась. И пару раз куда-то ей всадил.

Аппарат остановился.

А он, выпрыгнув из него на землю, устало сел на гусеницы, вытерев обильно выступавший пот рукой.

— Что случилось? — спросил Алексей.

— Фрикционы, — устало ответил Кирилл, который подхватил это слово от царевича. — Заклинили они.

— Или заржавели, — добавил Софья.

— Или заржавели. — согласился тот. — Мы давно ему ход не давали. Могли.

Царевич покачал головой.

Ничего умнее, чем два кованных диска, которые прижимались эксцентриком, они не придумали. Просто в силу того, что кроме принципа о фрикционах Алексей не знал ничего. Даже сцепление никогда не разбирал. Получилось грубо и топорно, но подходяще. Наверное…

— И что делать думаешь?

— Выспаться… — ответила за него Софья. — И помыться. А потом со свежими силами.

— Думаешь? — как-то неуверенно переспросил Кирилл.

— Ты же сам говорил, что глаз замылился. Отвлечься надо.

Кирилл как-то механически кивнул.

Алексей улыбнулся, подмигнув Софье.

А Серафима с каким-то завороженным взглядом изучала экскаватор. Она росла в гареме и мало что видела за его пределами. Этот новый мир, открывать который она начала в путешествии, порой вызывал в ней эмоции как у ребенка. Удивительное рядом и все такое. Даже несмотря на возраст.

Тут же и нормальные, умудренные возрастом люди поразились конструкции. Все-таки экскаватор, да еще гусеничный для местного исторического ландшафта был настолько же типичен, как и какой-нибудь диплодок или здоровенный авиалайнер.

— Авиалайнер… — тихо, едва ли не шепотом произнес царевич, словно пораженный в самое сердце.

— Что? — не понял Кирилл.

— Не обращай внимание, — поспешно отмахнулся Алексей. Делиться с ним мыслями о дирижаблях он не хотел. Еще не хватало, чтобы брат ими заболел. Да и мыслей тех с гулькин нос… так — сама идея. Больше о них ничего не знал. И тут требовалось все обмозговать…

* * *

— Кум! — радостно воскликнул Фрол, увидев родича во дворе своего дома.

Тот выглядел не так радостно. Да и вообще — весьма мрачно. Видно было — тяжелые дни пережил. Вон осунулся как. Да и спутники его тоже.

Пешком шли. А им дня три пути.

Вошли в дом. Сели за стол.

Супруга достала из печи чугунок с пареной картошкой. Кваса из сеней принесла. Хлеба отрезала. Солонку из небольшого шкафчика возле печи.

А кум смотрел… во все глаза смотрел на это. Он ведь лет пять как тут не был. И ничего этого даже не планировалось.

Дом, правда, был не кирпичный, как болтали злые языки, а фахверковый. С поправками на российские реалии.

Тяжелый, массивный фундамент из кирпича поднимался на добрые два фута[2] из земли, формируя характерную завалинку. Поверх он прокладывался грубой тканью и проливался битумом, формируя таким образом затвор гидроизоляции. Чтобы вода по фундаменту не поднималась. Дальше ставился несущий каркас из бревен и набивалась обрешетка. Ну и дальше глина, густо замешанная с соломой, укладывалась на этот «скелет» с тем, чтобы получить стену толщиной в четыре фута[3]. Чтобы такая стена не промокала снаружи ее притирали жидкой глиной, формирующей своего рода скорлупы гидроизоляции. Крыша двускатная, крутая с холодным чердаком была покрыта черепицей. Из-за чего, видимо, в сочетании с выступающими кирпичами фундамента, и пошли слухи.

Да, в селе имелись каменные здания.

Две штуки.

Церковь, которую уже устроили перестроить в типовую базилику. И небольшой домик правления, где староста дела вел. Остальные дома фахверк.

Все.

Вообще все.

Село в принципе было перестроено по единому плану и стандарту. Имея и центральную улицу как по линейке, и переулки и даже площадь свою перед церковью. Вот по прошлому году и закончили…

Внутри у кума было довольно чисто.

Пол — тес, приподнятый над землей. Отчего тепло и сухо. Печь вон стояла, кирпичная, построенная навроде традиционной русской, устоявшейся лишь в XIX веке. Но под проект перестройки колхозных поселений ее придумали. Мебель кое-какая имелась. Не только стол да лавки, но и целый шкафчик — явный признак зажиточности по этим годам. Да и сундуков парочку стояло вдоль стен. Впритык. Чтобы спать на них можно было. Впрочем, на тесовом полу и без сундуков тепло было — кивнул соломы или даже овчину, да спи. Ежели печь протопить добро.

Чугунок опять же.

Кум ради такого дела даже постучал по нему пальцем, проверяя — металл али ему кажется.

Ел он молча, как в крестьянской среде тех лет и было по обычаю. Спокойно, рассудительно, но без трепа. И не спрашивал, что. Какую еду поставили, такую и вкушал. Не прилично носом водить от угощений. Тем более на голодный желудок. Тем более, что картошка оказалась вполне вкусной и сытной едой, хоть ему и не привычной совершенно. Он ее поначалу с репой спутал, даже дивился — какой странный вкус…

Потрапезничали.

Сели разговаривать.

Сначала зашли издалека. Обговорили родичей и прочие схожие вопросы. А потом и к делу перешли.

Голод.

Кума в гости привел голод.

Неурожай был у них в селе по прошлому году. Под конец лета град побил посевы. Как итог — зиму едва-едва на лебеде с корой продержались. Наступившая же весна отчетливо пахла смертью. Многие в их селе уже едва на ногах стояли.

— Я помогу. — твердо сказал кум. — Тебе. Запасами бог не обделил. А остальные как?

— Не ведаю… — развел руками его визави.

— А как же запасы? Со складов государевых вас разве не кормят по голоду?

— Так… — потупил взгляд крестьянин.

— Не писались?

— Да у нас вся округа не писалась. Мужичок у нас один скрывался. Беглый. Сказывал, что та перепись — сатанинское дело. Будто бы в книги бесовские нас вписывают как душу продавших.

— И вы поверили?

— Он убедительно говорил. Вот по бумагам и нет нас вроде как. И старосты тоже нет.

— Как же так? Всех же заставили себе старосту выбрать.

— Так тот мужичок нам и подсказал выбирать того, кто недавно преставился или вот-вот отойдет. Мы так и делали. Писарю денежку сунули, он и написал бумагу, что так мол и так — выбрали. Пока суть да дело, пока выяснили, что староста наш того, отошел, прошло время. И немало. А мы потом еще раз такого выбрали. И еще раз. С третьим покамест не прознали.

— Подушную подать, стало быть, не платите?

— Ничего не платим.

— Да… Накаркали получается… — покачал головой кум.

— Как есть накаркали. — развел родственник руками. — Три года ведь хорошие были. А тут такое дело.

— Так для такого дела это все и удумали. Церковь у вас тоже не ставят новую?

— Откуда? Старосты то нет, он бумаг и не подает никаких.

— Ясно… Пойдем к старосте. К нашему. Он слава Богу живой.

— А он поможет?

— Вы хоть и разбойники, ежели так посудить. Но наши. И он наш. Чай не обидит. Савелий это, бык. Да ты его знаешь. Что же до помощи. То вам только ряд остается подписывать.

— Что за ряд?

— Как мы. Колхозный. И уже старосту выбрать чин по чину. А того злодея, что вас баламутил, сдать полиции.

— Так издох он. По осени еще.

— Это как?

— А пес его знает, — развел он руками. — Говорят в ночь прибежал на околицу и стал в дверь стучать. Гроза была. Не узнали. Спужались. А на утро тело нашли. Тело в ранах. Явно уносил ноги от кого-то. Его быстро и прикопали в овраге. Опасались, что полиция или еще кто нагрянет.

— Видишь? Видишь?

— Что?

— Всевышний все видит. И злодеев карает. Вот — сдох как пес.

— Говорил он уж больно ладно.

— Только для пуза накладно.

Собеседник лишь молча развел руками, не в силах возразить.

— А тот ряд это кабала какая?

— Ну как сказать… Вроде и кабала, но такая… без нее тяжелее. Земля вся ваша в общак складывается и обрабатывается сообща. По указке агронома. Он сказывает, где что сажать, когда и как. С урожая каждому идет доля. Два-три года — и в таких вот домах жить будете. Церковь вам тоже перестроят, батюшку обязав детишек грамоте да счету даром учить. Нам обещают на будущий год лекаря поставить на наш прокорм. Не шибко грамотного, но и с такого польза немалая. Что еще? Со станции на посевную и страду лошадей, телеги и прочее всякое хитрое выделять станут. Отчего быстро и ловко все пойдет. Как у нас. Сам же видишь.

— А платить сколько?

— А нисколько. Простую подушную подать и только. В остальном — слушайся агронома да старосту и буде.

— Красиво больно.

— Так царю-государю нашему людишек на уральском камне кормить надо. Вот он свое и берет долей. Все что вырастили — делим. И нам, и на посев, и ему — людишек в тех краях кормить. Как видишь, — кивнул он на печку и похлопал по животу, — не обижает. Да в том ряде прямо сказано — коли голод или иная хворь — царь-государь помощь помогает. Почитай в обществе нашем. За что и долю берет немалую…

[1] На картинке к главе изображен другой тип экскаватора. Паровой, но с другой кинематической схемой. Описание же дает кинематической схемы похожей на экскаватор Э-255, который Алексей в свое время видел и считал архаичными, кондовыми.

[2] Фут в СИ составлял 10 дюймов или 254 мм. Два фута это 508 мм или полметра.

[3] Четыре фута это 1016 мм или метр. Такая толщина стены была выбрана с запасом, чтобы противостоять морозам «за сорок».

Часть 1

Глава 2

1711, апрель, 29. Нерчинск — Атлантика — Вена — Москва

Утро было пасмурным.

Словно бы сама погода понимала тяжесть обстоятельств. И помогала как могла.

Русские уходили из Нерчинска.

Города, что стоял на берегу реки, впадающей в Шилку — приток Амура и имевшего большое значение для России. Если Иркутск являлся важнейшим логистическим узлом всей Восточной Сибири, местом, где сходились многие дороги, то тут — в Нерчинске, одна из таких дорог начиналась. Ибо город являлся не только столицей русского Забайкалья, но и важным передовым форпостом ее развития в этом регионе… воротами в державу Цин, через которые велась Амурской торговли.

В Кяхте торговали больше и ловчее. Но те земли лежали под джунгарами, и они свою долю малую брали за посредничество на нейтральной территории. А тут — напрямую все шло. По Шилке в Амур, оттуда в Сунгари и далее до южной Маньчжурии — земли пустынной и едва обжитой, через которые, впрочем, караваны водить было проще от портов Ляодунского полуострова, чем до Кяхты. И ближе, и не через пустыню.

Одна беда — от самого Нерчинска в европейскую Россию дорога была непроста и далека. По рекам до Читинского острога, а дальше целое приключение. Караван оттуда уходил к Еравинским озерам мимо Игреньского острога у одноименного озера. Несколько дней непростого пути. А потом еще и по реке Уде спускаться. А там мелкое, сложное русло с неустойчивым уровнем воды. Прошли дожди — поднялась, а нет, так и сиди — кукуй. Ну или на лодочках малых иди.

Дальше — проще. Особенно теперь, когда чугунную дорогу от Нижнего Тагила до Перми проложили. Но до этого «дальше» еще добраться нужно. Из-за чего торг через Нерчинск шел, но худой, слабый, по сравнению с Кяхтой. Цинцы могли себе позволить снарядить большой караван через пустыню. А мы — нет. Слишком уж далек был тот путь от обжитых районов России. Вот и перебивались малым. И по оценкам Алексея организовать добрый путь от Нерчинска до Удинска выглядело как бы не сложнее, чем поставить каскад небольших плотин для соединения речным путем реки Юдома с Охотой…

Нерчинск поначалу основали южнее, поставив в 1653 году за Шилкой. Но двух лет не прошло, как пожгли тогда еще острог местные. И пришлось переносить его туда, где в будущем раскинулось село Михайловка, известная также как Старый город[1]. А в 1689 году, как Нерчинск возвели в ранг города, сделав столицей русского Забайкалья, и укрепления перестроили.

Пошире.

Побольше.

Побогаче.

Рубленые стены оградили участок примерно 180 на 150 метров. Башен поставили изначально восемь: четыре угловые и столько же проездных. Чуть позже еще одна проездная добавилась. И вроде бы все. Не Бог весь что, но для здешних мест — внушительно. Не только со стороны России. На добрую тысячу километров[2] в любую сторону окромя Иркутска крупнее города не имелось. Никакого. Да и Иркутск был ненамного больше.

Одна беда — строить то строили, да не достроили.

Так-то для деревянных укреплений столько лет само по себе — испытание. Почти четверть века. А тут еще и не везде крышами перекрыли стены с башнями, отчего к 1711 они сгнили совершенно. И когда к Нерчинску подошла армия Цин, то их встретили настоящие, монументальные «укрепления Шредингера». Представляющие равную угрозу как для нападающих, как и обороняющихся… опасностью обвала, если на них сунуться.

Гости подошли.

Постреляли из малых, легких пушечек. Благо, что отвечать им не могли в силу ветхость укреплений. Разве что из мушкетов, но тем явно не хватало дальности для парирования даже такой, совершенно ничтожной артиллерии.

Пошумели.

Да и отошли. Оставив после себя немало всяких проблем.

Лезть на штурм они явно не желали. Опыт взаимодействия с русскими у них еще с прошлой войны имелся богатый. Поэтому они спровоцировали отход неприятеля и дали ему спокойно выйти. От греха подальше. Все-таки в крепости сидело только своего населения около семи сотен человек. Плюс беженцы. Поэтому кровью армия Цин могла умыться от души. Чего совершенно не желала.

Нападать же на отступающих они не стали, чтобы оставить за собой такой прием. В рамках неписанных правил местной войны. Дабы и в дальнейшем так можно было одерживать победы подобным образом…

Русские отходили.

Мрачные.

Угрюмые.

Уже прекрасно понимая, что держать оборону на сгнивших остатках Нерчинской крепости они не в состоянии. Даже против четырехтысячного войска Цин. И нужно отступить. Пока…

А вместе с ним отходил и англичанин. Даниэль Дефо.

Этого английского писателя Алексей сумел переманить в Россию. И полностью финансово обеспечив, поручил написание заказных романов о всякого рода путешествиях по его стране. Вот он в Нерчинске и сидел… случайно в общем-то, собирая материалы.

Впрочем, Даниэль не унывал.

Опыт, который давала эта история, казался ему бесценным…

Надо сказать, что он оказался не единственным англичанином, которого в самом начале XVIII века переманил в Россию царевич. Очень уж бедно стало в Англии и сложно. Востребованность в образованных людях оказалась незначительной и плохо оплачиваемой. Вот они и побежали на все четыре стороны. Алексей Петрович лишь старался, чтобы сторона оказалась правильной…

* * *

Ньёньосс пригубила бокал и уставилась внимательным взглядом на свою коллегу и конкурентку — Агнесс. Та возвращалась в Москву из Абиссинии. И… так получилось, что конвой галеонов, везущий ее, прихватил и принцессу мосси с западного побережья Африки.

— Я и не знала, что он тебя тоже отправил подальше. — произнесла Ньёньосс вполне обычным тоном, но даже неподготовленному слушателю отчетливо чувствовались нотки яда и какого-то злорадства.

— Готовился жениться, — развела руками Агнесса с усмешкой. — По слухам эта его невеста сущая бестия. И он нам, этой отсылкой жизнь спасал.

— Да брось, — отмахнулась Ньёньосс. — Дурнее слухов я еще не слышала.

— Я тоже, — улыбнулась амхарка. — Но нас с тобой отправили куда подальше, а он сам ждал невесту. Совпадение? Не думаю.

— Нас не в ссылку отправили, а по делам.

— Тоже верно… да… Но уж больно вовремя. Тебе не кажется?

— Не кажется. Когда смог, тогда и отправил. Посольство собрать дело непростое. Тем более такое, которое нам поручали.

— Пожалуй… — нехотя согласился Агнесс.

— Как дела у твоих?

— Ничего хорошего. Война. Война всех со всеми. — помрачнела Агнесса.

— Смута?

— Да, но не только. Царь удерживает реальную власть только в кое-каких старых провинция на севере. Все остальные владения если и признают его власть, то лишь на словах. Заговоры. О! Их так много, что заговорщики в них откровенно путаются. Покушения даже случаются. Да еще и мамлюки давят. Одно хорошо — их порт нам удалось просто купить и обеспечивать через него поставки. Иначе бы и конец уже пришел. Смута захлестнула бы всю страну с головой.

— Подкупили?

— Разумеется. И подмасливаем постоянно. Из-за чего в городе нас словно и не замечают, позволяя делать свои дела. Формально там власть Каира. Но на деле городской совет сам решает — что и как ему делать. В Каир же даже налоги не посылаются. Ссылаясь на разбойников, нас и кого угодно. Даже на бесов и джинов. А если их вынуждают отправить налоги угрозами, то они сами же разбойное нападение и устраивают, включая в караван представителей Каира. Так, чтобы некоторые из них выжили и донесли.

— И Каир это терпит?

— В том то и дело, что нет. Ситуация накаляется с каждым днем. Я провела к столице пехотный полк и караван оружия с доспехами. Это должно помочь. Наверное. Но как все сложится — не знаю. Плохо все… очень плохо…

— Твои родичи живы?

— Не все.

— Признали?

— К счастью. Хотя и с прохладой приняли. Для них я блудница, что нагуляла ребенка вне брака. Позор семьи. Но терпят, все ж таки Алексей наследник престола. А твои как?

— У нас такой строгости нет. — усмехнулась Ньёньосс. — Полегче приняли. Сейчас совсем хорошо, как дела пошли. Да только… тоже все плохо. Ощущение, что мы в кольце врагов. Набеги усилились. Одно радует — смуты пока нет. К счастью.

— Пока?

— Тенкодого затмил всех. Слишком возвысился. Да — самый старый правящий дом. Но он долго находился в довольно слабом положении. Я прямо вижу, как на нас смотрят. И чувствую эту зависть. Могу биться о заклад — добром подобное не кончится. Назад, впрочем, уже не сдашь. Это расценят как слабость и сожрут, набросившись всей сворой.

— А враги?

— Враги растерзают то, что останется. Ашанти пали, но на их место пришли другие. Мой отец в постоянных походах. Люди устали. А мир заключить не удается. С нами просто не хотят разговаривать.

— Вот-вот. — подалась вперед Агнесс. — Мы тоже пытались договориться с мамлюками. Трижды. Но они наших послов убивали, возвращая обратно с купцами их головы в кадушках соли.

— Странно это все… — медленно произнесла Ньёньосс, а потом глянула на собеседницу и с усмешкой спросила: — Может Алексей нас сюда отправил не чтобы спрятать от невесты, а все же по делу?

— Понятное, что по делу. Это я так шутки шучу.

— Шуточки…

— У наших стали говорить, что у амхара возникли серьезные проблемы сразу как стали сотрудничать с русскими.

— Шаманы?

— Что шаманы?

— У вас тоже шаманы этот вздор несут?

— У нас нет шаманов. Всех давно извели. В столице, — вяло улыбнулась Агнесс дополнив ответ, чтобы попусту не врать. — Но отдельные священники — да, о том же болтают.

— А сама что думаешь? — максимально серьезно спросила Ньёньосс.

— Я думаю, что это проказы кого-то. У тех же мамлюков много французского оружия. Мне кажется, что это неслучайно. Да и у отдельных наших мятежников — тоже.

— Интересно… да… французы… у возрожденной державы Мали тоже их оружие. Хотя его мог продать им кто угодно.

— Ну не столько же…

— Как знать? — пожала плечами Ньёньосс.

— Да брось. Ну кто подобным станет заниматься? Османы? У них лишнего оружия нет и своих проблем полон рот. Персы? Им это зачем? Да и мушкеты у них русские в основном, а прямого выхода на Францию у них нет. Кто еще? Габсбурги? Эти могли, но зачем? Вот и останется, что кроме Бурбонов некому.

— Выходит, что так, — нехотя согласилась Ньёньосс. — Осталось понять — зачем им это все…

* * *

— В степи хаос. — тихо произнес невзрачный мужчина.

— Надолго ли? — поинтересовался Иосиф Габсбург, продолжая стоять спиной к собеседнику у окна и наблюдая за работой садовников.

— Законный хан погиб. Тех, кто мог бы его сменить, мы убрали. Это оказалось несложно. Большая их часть и так погибла в той печально битве при Уфе.

— Я слышал, что их род весьма плодовит.

— Да. Но иметь право на престол и иметь возможности его занять совсем не одно и тоже, — улыбнулся собеседник.

Иосиф промолчал.

Тонкая, провокационная фраза собеседника заставила его задуматься. Впрочем, за минуту в голову так и не пришло никаких опасных ассоциаций. Поэтому он нехотя произнес:

— Значит хаос?

— Без всякого сомнения. Явного лидера нет. Каждый бий пытается себе урвать «кусочек послаще и побольше». Непрерывно происходят стычки. Ни монголы, ни русские быстро в таком бардаке порядка не наведут. Даже если захотят. А они могут захотеть. Границы русских точно это всколыхнет мощной волной малых набегов.

— Славно. Славно. — покивал Иосиф. — А вы случайно не знаете, что в Речи Посполитой происходит? До меня доходят тревожные новости.

— Вам интересно, кто режет иезуитов там? — сально оскалился визави.

— Их режут русские. Это мне известно. Но зачем?

— Вы боитесь?

Габсбург промолчал, не желая на столь невовремя заданный провокационный вопрос.

— В этом нет ничего постыдно. Я вот тоже их боюсь. И просто счастлив, что до меня им нет дела.

— Что у них пошло не так? — продолжал игнорировать этот вопрос Иосиф. — Они ведь пытались стать союзниками.

— По Москве нанесли удар — ее пытались утопить в пожарах, убийствах и прочих пакостях. В ходе расследования принц вышел на иезуитов.

— И зачем они нанесли этот удар? Это же глупо! — воскликнул Иосиф, оборачиваясь к собеседнику.

— Глупо. Но истина мне не ведома.

— Не за что не поверю в твою неосведомленность по таким вопросам.

— Те иезуиты, с которыми я беседовал, говорили, что главная причина — страх.

— Страх? — удивился монарх.

— Россия чрезвычайно быстро развивается. Двадцать лет назад — это была большая, но отсталая держава на краю цивилизованного мира. Ее не только не боялись, но даже и не учитывали в раскладах из-за совершенно ничтожного влияния на политику. Сейчас же… да вы и сами знаете, что сейчас. Они сильно укрепились в Европе. Получили выход к Балтийскому и Черному морю. Лезут в Новый свет и Африку. Создают мощные коалиции. И всюду, куда они не придут, тянут за собой православие. Вот иезуиты и испугались, решив русских сдерживать.

— А чего принца не попытались убить?

— Может и пытались, — пожал плечами визави и ехидно улыбнувшись добавил: — Видимо что-то пошло не так…

* * *

Петр Алексеевич самодержец Всероссийский вид имел… хм… сложный. Очередной симпозиум завершился традиционным уже запоем. А тот, в свою очередь, долгой хворью.

И раздражением.

Ну а как же еще? С перепоя то запойного?

Отчего страдали все вокруг. И, в первую очередь, близкие. Тот же сын, которому царь в такие периоды обычно он мозг и выносил… Бесцельно, а иногда и беззлобно…

В этом варианте истории сын впрягся во многие дела отца и тянул их. Подстраховывая. Из-за чего груз ответственности Петр уже не испытывал. И мог с чистой совестью увлекаться всяким, не опасаясь, что корабли там перестанут строить или бояр гонять.

Сын — помощник.

Рьяный. Умный. Деятельный.

Хорошо ведь?

Так-то да. Но в ситуации с Петром Алексеевичем это сыграло дурную шутку. Этакая медвежья услуга получилась[3]…

Вот и сейчас государь «отмокал».

Приглушенный свет, тишина, удобное кресло. На голове прохладное, сырое полотенце. А рядом — сын, который делал ему очередной пустой в общем-то доклад. Просто в силу того, что его содержимое, скорее всего у царя в голове не задержится. Да и вообще, Алексей Петрович подобные встречи про себя называл докладами «начальника транспортного цеха». Очень уж в них было много общего с той юмореской из «Собрания ликеро-водочного завода» от Жванецкого…

В этот раз молоденький шут Иван Балакирев ляпнул что-то про выплавку чугуна. Злобно. Явно с чьей-то подачи. Ну государь и заинтересовался. Не только этим, а вообще — металлургией.

А Алексей отдувайся. Ведь в созданном при царе правительстве именно он выполнял роль канцлера, то есть, его главы. Так-то, наверное, имело смысл спихнуть доклад на ведомство. Он ведь выходил межведомственным. И это было бы даже правильно. Но Петр Алексеевич хотел послушать сына…

Имел право.

Самодержец.

Да только слишком часто подобное стало происходить. Словно кто-то специально его подначивал, вот так вот царевича раздергивать и доставать. По делу и без…

Слишком уж в детали Алексей не углублялся. Докладывая общими мазками. Все равно иного слушатель не разберет…

Чугун, с которого все началось, выплавлялся в первую очередь в Перми. Здесь был главный центр его выпуска с опорой на местные месторождения железа.

Его изготовление тут развивалось просто взрывными темпами. И если в 1700 тут не получали ни фунта этого металла, то к началу 1704 года уже стояло три домны, выдающие порядка шестидесяти тонн в сутки в реме 2−1. Это когда две домны работали, а третья находилась на ремонте. А по итогам 1710 года уже имелось дюжина печей, только крепче и выложенные хорошо сделанным шамотом, чтобы имели цикл до ремонта побольше. Воздух в них нагнетался паровыми машинами, и подогретый. Выплавку же производили не на древесном угле, а на каменноугольном коксе, местного же выпуска.

Как итог — за десять лет с нуля вышли на 115 тысяч тонн чугуна.

Для этих лет совершенно немыслимый результат!

Чудовищный!

Целенаправленные, масштабные инвестиции и сосредоточенные усилия государства сотворило натуральное чудо. Такой объем выпуска сам собой вырос только к началу XIX века в оригинальной истории. Но то — как бурьян произрастая, без всякой внятной поддержки. А здесь при самом рьяном культивировании. Впрочем, Алексей не стремился «складывать все яйца в одну корзину». Из-за чего вторым центром выплавки к началу 1711 году оказался… Мелитополь. Руду с Керченских приисков и уголь с Донбасса свозили на больших баркасах на переплавку…

Почему Мелитополь, а не Мариуполь?

Так на начало XVIII века западное побережье Азовского моря было в общем-то пустынным. Никаких городов там не имелось. Несколько сельских поселений и все. Куда не ткни — создавать с нуля бы пришлось город. А лиман Молочный позволял оборудовать удобный, защищенный от ветров и штормов порт, чего в Мариуполе не сделать. Да и вопросы по обеспечения города водой решать было легче решить.

В остальном же…

Да какая разница? Что туда все сырье везти, что сюда. Вот по итогу 1710 года в Мелитополе и запустили три домны аналогичные пермским. И планировали дальше город развивать. Бурно. Как Пермь. С тем, чтобы выйти на сопоставимые объемы выпуска в горизонте нескольких лет, благо что переселенцы сюда ехать куда охотнее, чем на средний Урал.

В районе Курской магнитной аномалии тоже Алексей пытался изобразить что-то масштабное. С выходом на сто и более тысяч тонн в год. Но тут пока шла разведка. Обширная. Здесь оперировало двадцать семь групп, проводящие проверочные бурения. Что само по себе было непросто и являлось одной из вспомогательных целей. Научится бурить глубоко. Даже сквозь горизонты грунтовых вод.

Все заинтересованные люди уже твердо знали — руды в этих местах много. ОЧЕНЬ много. Осталось придумать как ее из земли достать. И откуда начать, чтобы поудобнее. Когда все это получится ввести в дело — не ясно. Сама по себе проходка через мощный водоносный даже с паровыми машинами на помпах — задачка не тривиальная и мало предсказуемая.

А вот на берегу Онежского озера таки уже был запущен свой центр по выплавки чугуна. Строгановым. Люди которого нашли в тех краях довольно крупное и неглубоко залегающее месторождение железа — на восточном берегу Заонежского залива, прямо у его основания. Выплавляя примерно сопоставимый с Мариуполем объем.

Имели и другие места.

Незначительные. Совокупно же в России по итогам 1710 года сумели выплавить 182 тысяч тонн. Не считая мелкую кустарщину. И все это ушло в дело — либо на пудлинговый передел, либо на литье, в первую очередь, конечно, рельсов. И его не хватало, из-за чего чугун покупался в Швеции, которая начала наращивать его выпуск под нужды России…

Для того, чтобы все это производство могло работать требовалось топливо. В первую очередь каменный уголь, пригодный для коксования. И его добывали — под Пермью и на Донбассе.

И если на Донбассе только-только все это начинало разворачиваться. То под Пермью благодаря целенаправленным усилиям правительства превратилось в мощную отрасль. Полностью покрывающей расход местного производства. С запасом, который уходил на бытовые нужды. Что потребовало впечатляющих усилий по организации переселения готовых трудится в шахтах людей. И оснащения этих шахт разными средствами механизации.

Пока — в убыток.

В сильный.

Но денег у Алексея хватало, а угля — нет. Поэтому он и не жалел их, вкладывая в такое дело. Например, оснастил шахты паровыми машинами для организации принудительной вентиляции. Что позволило, в свою очередь как-то решить вопрос с освещением. Без электричества ведь обходились. Да и вагонетки руками тягать не требовалось — паровым машины их вытаскивали с помощью канатов и прочих приспособлений. Ну и так далее.

Дорого. Богато.

В той же Европе такими вещами не баловались. Но тут и выработка получалась — порядка 250 тонн в год на человека, занятого в отрасли. В среднем. Вдвое к той, которую показывали без всех этих ухищрений лучшие шахты Европы. И Алексей продолжал изыскивать способы облегчения труда шахтеров и повышения его эффективности…

Рабочих рук то не хватало.

Отчаянно.

Из-за чего без механизации и здравой оптимизации никуда…

А там, где с каменным углем имелись проблемы, использовали древесный или торф. Последний, кстати, коксовали очень активно с целью получения «аммиачной воды» для выделки селитры.

Переработка чугуна в железо пока шла только на Каширском заводе. Во всяком случае масштабно. Здесь уже стояло 80 пудлинговых печей единого образца, которые за три 8-часовые смены совершали по 18 плавок. Получая с каждой по 2 пуда железа. Строго говоря не железа, а низкоуглеродистой стали, но этот продукт тут все называли железом из-за особенностей. Чтобы путаницы с настоящей сталью, выплавляемой тут же, в тиглях, не возникало.

Больше нигде пока переработки чугуна не велось.

Пока.

Но уже строились переделочные заводы в Казани, Великом и Нижнем Новгороде и Азове. Совокупно же к 1713–1714 году количество типовых пудлинговых печей в России царевич хотел довести до четырех сотен…

Над сталью тоже работали.

Конвертор проскочили мимо. Не будучи металлургом, Алексей не сильно понимал нюансов, да и знал о нем понаслышке. А вот с мартеновской печью экспериментировали, благо, что конструктивно она, в сущности, являлась развитием пудлинговой. И он ее видел как вживую, так и на схемах. И понимал куда лучше конвертора.

Хотя тигельной выплавки стали не прекращали.

Даже наращивали.

И проводили опыты на Каширском заводе по выпуску легированных сталей. Пусть и в сильно ограниченном объеме — только для инструментов…

Алексей рассказывал.

Петр переспрашивал.

Непрерывно. Создавалось впечатление, что тот слышал едва ли каждое третье слов. Вон как носом клевал, когда царевич в детали погружался. В отличие от присутствующего тут же шута, которого царь не дал в очередной раз выгнать. Тот слушал очень внимательно. Слишком внимательно. Вызывая у Алексея крайне нездоровые подозрения.

Проверки раз за разом показывали — этот Ваня чист. А если и не чист, то работает очень аккуратно и не подставляется. Что для столь юной персоны выглядело странно. И это только усугубляло подозрения. Но все его поведение прямо кричало об обратном. «Смазывая уши» царя лестью шут совал свой нос во всякие, не касающиеся его дела. Зачем? Ему все это было явно без надобности. Куда он их применит? А на продажи их его пока поймать не удавалось…

Петр заснул.

Опять.

Наконец.

Как сын начал озвучивать детали опытов легированной стали в тиглях, так и отрубился. Вызывая ощущение, что он эти доклады специально себе устраивал в качестве снотворного. А то ведь с бодуна заснуть непросто…

Алексей замолчал.

Поймал взгляд шута, высказывая тому немой вопрос.

Иван отвел взгляд.

Мелком стрельнул глазами, но не более. И принялся будить царя дурашливо тормоша. Оставаться один на один с царевичем он явно не желал.

Жаль, что отцу отказать в этих докладах было нельзя. И пургу откровенную в уши ему не зальешь. Так-то в подобных докладах Алексей старался не выставлять какие-то секретные сведения. Но все равно — такой аналитики по России иначе достать не представлялось возможным. Он ее сам сводил.

Оставалось понять, что делать с шутом.

Очень хотелось ему голову открутить без лишних прелюдий. Но Алексей пытался разобраться — на кого он работает. И, что немаловажно, не спугнуть этого кого-то…

[1] На современное его перенесли в 1813 году.

[2] Здесь расстояние дано условно.

[3] Петр чрезмерно увлекался алкоголем и в оригинальной истории. Свой Всепьянейший собор он начал проводить в начале 1690-х и продолжал до конца своей жизни, дополняя его регулярными симпозиумами (здесь — в значении «пир»). И там, и там все превращалось в лютую пьянку по его настоянию. При этом именно Петр стоял за активным распространением в России водки, которую любил и ценил. До него напиток этот широко бытовал в польско-литовских землях (века с XIV) и в России распространения особого не имел. В довесок стоит отметить, приступы агрессии, которые купировала Екатерина I (лаской усыпляя). По всем признакам они очень походили на типичные приступы алкогольной агрессии, а Скавронская просто обладала талантом отправлять буянящего человека во II–III стадии алкогольного опьянения поспать. Здесь же ситуация усугубилась.

Часть 1

Глава 3

1711, май, 28. Замок Эдо — Москва — Охотск

— Мы получили сведения о том, что Цин затеяли войну с гайдзинами.

Сегун безучастно посмотрел на докладчика, всем своим видом выражая «жгучий интерес» к этому вопросу. Но и не прерывая. Поэтому тот, выждав, паузу и отследив реакцию, решил развить тему.

— Прошлую войну выиграли Цин. Однако сейчас ситуация иная. И португальские купцы готовы деньги поставить на гайдзинов, а это говорит о многом.

— А кто ее начал?

— Цин.

— Полагаю, они не спрашивали совета у португальских купцов. — едва заметно усмехнулся сегун.

— Им советовали иные гайдзины. Тех, кого мы изгнали.

— Иезуиты?

— Да.

— Они опасны и обычно хорошо осведомлены. — медленно произнес сегун. — Да и с португальскими купцами действовали сообща. Откуда же это противоречие?

— Прошу прощения, но противоречия нет.

Сегун молча выгнул бровь, несколько удивленный такими словами.

— Иезуиты желали, чтобы подданные Цин отрекались от своей веры в пользу их бога. Император Канси запретил так делать. Их положение в его державе очень осложнилось. И, судя по всему, иезуиты ищут пути своего укрепления в Цин через поражение Канси.

— А Канси этого не понимает?

— Он по доброте сердца привлек ко двору много старых родов, еще при Мин возвысившихся. Чтобы примириться с местной аристократией. А они охотно берут взятки, как и прежде. Слишком охотно для тех должностей, которые им дали.

— И что же, гайдзины, которых двадцать лет назад крепко побили, теперь в состоянии крепко побить маньчжуров?

— Все так. Тем более, что с ними в союзе выступают ойраты. Поговаривают и о волнениях народа мяо на юге, и о других неприятностях. До Канси же стараются доносить сведения неполным образом или искаженно. Чтобы он верил в свой успех. Ведь Цин на вершине своего могущества. У них вскружилась голова. И подобные мысли ложатся на благодатную почву.

Сегун промолчал, обдумывая слова визави. Ситуация выглядела действительно интересной.

— Возможно это шанс для нас. — добавил визави.

— Шанс для чего? — переспросил сбившийся с размышлений фактический правитель Ямато.

— Для вторжения в земли Чосон[1].

— Так они же не воюют ни с кем.

— После опустошения, которое им устроили маньчжуры, они так и не оправились. Ведь подчинившие их Цин зорко следят за тем, чтобы данники не набрали достаточно сил для восстания.

— Это мне ведомо.

— Но если Цин потерпит поражение от гайдзинов и ойратов, то Чосон поднимут восстание, пытаясь воспользоваться слабостью. Без всякого сомнения будет карательный поход. И нам следовало бы выбрав время для нападения. Чтобы взять эти земли под свою руку.

Сегун меланхолично улыбнулся, не удостоив собеседника ответа.

Ситуация выглядела интересно.

Слишком интересно, чтобы вызвать подозрение в искусственности. А значит что? Правильно. Их кто-то зачем-то в эту разгоравшуюся войну пытается втянуть. И вряд ли это будет в интересах Ямато. Но совсем не обязательно. Если дом Цин не усидит на троне Поднебесной возможностей будет действительно очень много. И он заинтересовался. Но не спешил. Требовалось время чтобы все прояснить. А пока он перешел к второму вопросу — торговле с этими северными варварами…

* * *

— Ты зачем поселили этих шлюх во дворце!

Серафима была если и не в бешенстве, то умело его имитировала. Разве что пена изо рта не шла, чтобы не спеленали от греха подальше. А так — все признаки хорошего такого скандала.

Итальянского.

Хотя учитывая пикантность момента — персидского. И Алексей, глядя на жену был почти уверен, что в русский язык войдет оборот персидские страсти, а никак не итальянские. Ведь эти крики слышало половина дворца… наверное. Ну и кое-кто на улице…

Агнесс и Ньёньосс вернулись. И как учениц Миледи Алексей их заселил во дворце. Во всяком случае — на время. Ему требовалось продумать дальнейшие действия в тех краях для чего он регулярно проводил с ними беседы. Раз за разом, слой за слоем вынимая из них информацию. Даже, казалось бы, им совершенно неважную.

Серафима, будучи уже беременной, восприняла это по своему. Дескать, Алексей не доволен ей и хочет сохранить своих наложниц.

Да, она выросла в среде, для которой четыре жены у состоятельного мужчины — норма. Не считая наложниц. Но она была дочерью шаха. А, также как и дочь османского султана, такие особы всегда были на особом положении. Если с османами прямо на законодательном уровне запрещать брать вторую жену, беря себе подобную даму, то в Персии это через законы не проводили, довольствуясь негласным правилом.

А тут такое.

Откуда и скандалы.

Да-да, именно скандалы. За последнюю неделю уже третий. Серафима требовала, чтобы все встречи с Ньёньосс и Агнессой проходили исключительно в ее присутствии. Алексей крутил у виска. Но толку это не приносило. После чего он переходил к успокоению. Все-таки так нервировать мать своего будущего ребенка не хотелось. Но Серафима уже на следующий день ставила заново эту пластинку.

Она боролась за свое привилегированное положение. Используя вся свои внешние данные и приемы, которыми ее обучили в гареме. Разве что не пытаясь этих женщин убить. А могла. Умела. Но пока сдерживалась.

У царевича от всего этого шоу голова пухла. Но он пока держался. Прекрасно понимая, что, уступив в общем-то резонному требованию, создаст прецедент. И тогда пиши-пропал. Этот метод воздействия окажется нормой…

Очередной скандал набирал обороты и… в этот момент раздался стук в дверь.

Громкий.

Настойчивый.

— Кто там? Войдите! — произнес Алексей, жестом дав понять жене, что позже продолжат.

Дверь открылась и вошла Миледи.

Невозмутимая.

Серьезная.

— Что-то случилось?

— Срочная новость от твоего шурина. — произнесла она и протянула папку.

Алексей ее принял.

Раскрыл.

Прочитал лежащие там несколько бумаг. Бегло. Потер лицо. И раздраженно прошелся по комнате.

— Что? — порывисто спросила Серафима.

— Мир Вайса Хотаки поднял восстание в Афганистане. Вероятно, при поддержке Великих Моголов. Хотя, по слухам, у него откуда-то взялось много современного огнестрельного оружия. Во всяком случае — мушкетов. Значит в этом деле замешан кто-то из крупных европейских игроков. Бурбоны или Габсбурги.

— Могли и Стюарты отличится. — подала голос Миледи. — Если узнали, что именно мы являемся причиной раздела английской короны, то…

— У Стюартов нет ресурсов.

— А так уж и много нужно дать Мир Вайску Хотаки для успеха? Да, Анна Стюарт не купается в деньгах, но найти лишние десять тысяч мушкетов она в состоянии. Равно как и снарядить один корабль для их доставки.

— Тогда могут и другие.

— Разумеется. Причем мушкеты могут быть даже наши. Их сейчас вполне можно купить через третьи руки.

— Отец знает?

— Пока нет. Я сразу к тебе.

Алексей молча кивнул и принялся перечитывать бумаги в папке. Вдумчиво, пытаясь не упустить ни единой детали.

Между Москвой и Исфаханом было налажено несколько каналов связи. Основной состоял из нескольких легких катамаранов очень маленького водоизмещения, но с большой парусностью. Что позволяло им от Бендер-Энзели добираться до Москвы очень быстро перевозя почту, гонцов и прочие небольшие грузы, требующие особой скорости.

Это расстояние почтовый катамаран преодолевал где-то часов за 200. Если все прям совсем удачно складывалось за 150–160. Плюс от порта до Исфахана требовалось пройти по почтовым станциям. Гонец, меняя лошадей, на рысях проходил это расстояние за трое суток. Таким образом от Исфахана до Москвы депеша добиралась примерно за 270–280 часов. В среднем.

Зимой Каспийское море не замерзало и почтовый катамаран продолжал оперировать на ее акватории. А вот дальше — вверх по Волге уже ходил буер. Их для посыльной службы активно развивали и применяли. Скорости, конечно, падали. Но часов за 350–400 депешу доставить было все еще вполне реально.

На случай передачи совсем уж экстренных сообщений развернули цепочку голубиных станций. Их и потребовалось то всего дюжина. Позволяя передавать краткие сообщения на столь большие расстояния где-то за 50–60 часов.

Был, правда, риск провала. Хищные птицы и прочие неприятности никто не отменял. Но проведенные опыты показывали достаточно высокую надежность связи.

Параллельно сюда тянули линию «беспроводной» связи. А именно цепочку световых телеграфов. Сибирское направление как-то забуксовало. Довели до Нижнего Тагила и работали оттуда почтовым катамараном или буером, что бегали до Иркутска. А вот с Персией связь требовалась очень. Важнейший стратегический союзник! Вот и потянули ветку от Казани на юг. Рассчитывая по итогу добиться передачи депеши за несколько часов и с куда большей надежностью, чем голубями. Но пока добрались лишь до Астрахани и предстояло «бросить» линию через самый сложный участок — восточное побережье Кавказа. Крайне неспокойное…

Ситуация в Афганистане, судя по докладу, была неприятной, но вполне логичной. Еще родитель Мир Вайса Хотаки, возглавлявший союз племен пуштунов, давно мутил воду и создавал беспокойство в регионе. Его сын оказался под стать отцу.

Но с умом.

Он дождался, когда в 1709 году шах Аббас вывел большую часть своих войск из Афганистана. С тем, чтобы у него появились силы для организации походов в Левант и Хорезм. До того всячески демонстрируя лояльность и усыпляя бдительность.

Выждал, позволив шаху завязнуть в этих двух кампаниях.

И только после того поднял восстание, когда Исфахан оказался в крайне раскоряченной позе. Будучи не способным нормально и своевременно отреагировать. Просто не чем.

Мерзкая ситуация.

Да, не катастрофа. Но все это оказалось крайне несвоевременно, вынуждая завершать военные кампании в Леванте и Хорезме. То есть, спуская в нужник огромные ресурсы и время. А также серьезно торпедируя репутации шаха Аббаса, пришедшего к власти на обещании военных успехов. Конечно, он взял Багдад. Но все понимали — если бы не русские, турки бы его смяли. А тут — самостоятельные кампании. И такой облом…

* * *

Бывший градоначальник Москвы ступил на землю Охотска и поежился. Неприветливо тут было. Сыро. Угрюмо. И уныло по сравнению со столицей. Но, несмотря на это он был доволен свой судьбой. Такая временная ссылка выглядела безгранично лучше перспективы быть забитым черенком от лопаты на Лобном месте.

Его встречали. И надо сказать весьма приветливо. Все-таки, несмотря на проказы, он был опытным руководителем. А их в здешних краях ой как не хватало. Здесь вообще всего не хватало окромя дикой природы…

Новый воевода прибыл на конвое больших галеонов, которые из Аютии завезли продовольствие. В первую очередь овощи да фрукты в сушеном, вяленом и соленом виде. Например, соленые лимоны в бочках, которые очень способствовали борьбе с цингой. Ну и зерно какое-то количество.

Конвои шли с Балтики с заходом в Аютию, где догружались и двигались дальше. Так-то, кроме продовольствия, эти корабли везли в Охотск переселенцев, инструменты, оружие с огненным припасом, ткани и прочие промышленные товары, включая тот, что пойдет на торговлю с местными жителями.

Один такой конвой из пяти кораблей привозил от 4 до 4,5 тысяч тонн полезных грузов. Где-то в десять раз больше, чем караванами сухопутными могли в год от Якутск притащить, напрягая все местные силы…

Алексей свел все большие галеоны в Большой торговый флот. Все 25 вымпелов, разделив на пять конвоев по пять кораблей. Они выходили из Риги и двигались через Ла-Манш к устью Вольты на западе Африки. Проходя этот путь где-то за четыре недели.

Медленно.

Но эти здоровенные «дуры» разогнать сверх 7–8 узлов среднесуточной скорости было сложно. Впрочем, опреснители позволяли не приставать к берегу подолгу. Без них получалось бы еще хуже.

После устья Вольты, где выгружали часть грузов, конвои двигались дальше. Огибали Африку и достигали через шесть недель Массау — порта на юге Красного моря. Формально этот порт принадлежал мамлюкам, но фактически всю его элиту тупо купили. Через него шла торговля с Абиссинией. Здесь он тоже частично разгружался. Пополнял припасы. И двигался дальше — в Бомбей, через который шла торговля с державой Маратхов. И уже оттуда в Аютию — конечную точку путешествия для трех из пяти конвоев. Там они окончательно разгружались, брали на борт местные товары, и шли обратно по тому же маршруту.

Оставшиеся два конвоя направлялись дальше. Один в Охотск мимо берегов Цин и Ямато. Второй в Ново-Архангельск, минуя Филиппины с небольшой остановкой на Гавайях, где была создана небольшая станция. Ну и обратно, как и прочие, по своим же «следам». Пропорционально загружаясь местными товарами.

От Риги до Аютии путь составлял от 20 до 22 недель в среднем. До Охотска конвой шел 25–28 недель, а в Ново-Архангельск добрые 32 недели. Как несложно предположить при таких сроках на маршруте требовалось применять скользящий график. То есть, направляя в тот же Охотск каждый год новый конвой еще до того, как старый вернется.

Морских мощностей было впритык.

По грубым подсчетам требовалось вдвое увеличить Большой торговый флот, чтобы получить хоть какой-то избыток мощностей. И не привлекать постоянно в помощь ему корабли датчан, голландцев и португальцев. А еще лучше заменить галеоны барками, которые тот же маршрут проходили вдвое быстрее… но он пока был один… пока…

Существовали также Атлантический, Балтийский, Персидский, Тихоокеанский, Черноморский и Каспийский торговые флоты. Укомплектованные 23 галеонами так сказать 2-ого класса, за исключением двух последних, где обходились большими баркасами, чтобы соответствовать классу река-море.

Изначально в эти флоты переводили снимаемые с главной линии галеоны, которые не соответствовали новому стандарту. Позже, по мере выхода их из строя, приходилось заменять подходящими, покупая их у голландцев и португальцев. Своих сил чтобы «порешать» этот вопрос пока не имелось. Ключевое слово — пока. Вот и приходилось идти на паллиативы. Заодно вербую и моряков…

Да, не самый многочисленный флот.

Но это был флот.

Настоящий флот! Который непрерывно бороздил морские просторы, а не гордо кис в Маркизовой луже[2] или у дельты Дона.

И он бурно развивался, хоть и, конечно, жрал ресурсы как не в себя…

На Охотске это все сказалось крайне плодотворно. К началу 1711 года население города увеличилось до двух с половиной тысяч человек, то есть, втрое к тому, какое оно там имелось в оригинальной истории. Да еще столько же в малых поселений вокруг проживало.

Ежегодные конвои позволяли с гаком перекрыть потребности жителей в растительной пище. Соль добывали на месте. А для решения вопроса с рыбой и мясом прислали с последним конвоем малую флотилию из двух китобоев[3] и шести шхун. Их специально построили на Балтике, оснастив обшивкой из пропитанной древесины. Чтобы жили подольше. Оснастили экипажами из обитателей новгородских земель. И с вместе с их семьями отправили в качестве переселенцев.

Кроме того, новый воевода должен был вокруг Охотска развивать огородничество. С высаживанием в первую очередь картофеля и лука. Без каких-то особых надежд. Все-таки зона рискованного земледелия. Очень рискованного. Но в качестве прибавки к тому, что везли конвои и смогут добывать в море почему нет?

Так-то и пчеловодство с него требовалось создать хоть какое-то. И многое еще чего. Но это — второстепенные задачи. Главное заключалось не в этом.

Ему предстояло перестроить Охотск по новой, правильной планировке. Да кирпичным. Оборудовать нормальный порта с возведением хотя бы одного большого пирса с причальной стенкой, позволяющей нормально разгружаться большим галеонам. Ну и, само собой, не забывать об интенсификации работ по сооружению каскада малых плотин на реке Охоте и ее притоке до места, удобного для смыкания с притоком Юдомы.

Никаких шлюзов не планировалось.

Рельсовый волок с погружной тележкой и приводом от водяного колеса. Медленно. Но и корабли планировалось проводить не бог весть какие — до 800 тонн в полном весе. Десяток таких пройдет за навигацию? Уже пять тысяч тонн груза. А ведь их могло пройти и больше…

Для решения этих задач развивалась и округа. Например, в 1708 году, еще до прибытия нового воеводы, в распадке Ланженских гор появился небольшой заводик, выпускающий керамический кирпич да черепицу. А в 1710 году в долине реки Большой Марекан, что лежала где-то в 20–30 км к востоку от города, добыли первые 400 тонн бурого угля.

Топливо городу требовалось чрезвычайно.

Поэтому в это месторождение, найденное случайно, царевич вкладывался без даже намека на скупость. Собираясь в перспективе проложить туда чугунку от Охотска и завезти два-три паровых трактора с экскаватором. Здесь, в силу острейшей нехватке рабочих рук, они должны были дать наибольшую отдачу. Критически улучшив ситуацию с топливным обеспечением города. Что, в свою очередь позволяло не только обогреть дома, но развивать промышленность. Тот же кирпичный заводик. Солеварню. А в перспективе и консервный заводик поставить для нужд флота. И еще что-нибудь.

Да и мало ли что еще найдется? Была бы еда, топливо да транспорт…

В округе Охотска продолжало действовал десяток поисковых команд, который тот самый уголь случайно и обнаружили. Просто царевич за эту неожиданность ухватился. Очень уж она была полезной…

На первый взгляд вся эта история выглядела довольно странной.

Не выгодно.

Даже скорее убыточной.

И в моменте это именно так и было. Однако царевич мыслил шире, масштабнее. Он стремился превратить Охотск в передовой форпост русской экспансии в регионе. На Камчатку, Курилы, Сахалин и так далее. Тот же Хоккайдо в эти годы имел лишь небольшое присутствие Ямато на юге[4]. Да и Гавайи… На них Алексей вообще облизывался, рассматривая их как важнейшую базу русского флота. Тут и логистический узел, доминирующий в Тихом океане, и отличный сельскохозяйственный регион, и неплохая база промысловая…

Алексею Петровичу было много лет. Там, в прошлой жизни, он погиб весьма немолодым человеком. Да и тут вон сколько лет прожил. Но несмотря на это он не разучился мечтать.

Быть может эти мечты уносили его дальше, чем надо от реальных возможностей. Но именно они позволяли ему идти вперед, не опуская рук. Всегда иметь цель… цели. Большие цели, ибо на маленькие у него не… Хм. Маленькие цели его попросту не привлекали…

[1] Чосон — единое корейское государство, существовавшее с 1392 по 1897 годы. В это период им правила династия Ли. А оно само с начала XVII века являлось данником от Цин, а потом и по сути сателлитом.

[2] Маркизова лужа — ироничное, фольклорное и просто разговорно-бытовое название Невской губы — части Финского залива от устья Невы до острова Котлин.

[3] Целью китобоев было в первую очередь обеспечение Охотска и его округи китовым мясом. Может быть не самым вкусным, но полезным и легкодоступным. Заодно и соседей из числа коренных народов можно подкармливать, вовлекая в сотрудничество еще и с помощью этого инструмента.

[4] Со второй половины XV века до конца XVIII века княжество Мацумаэ контролировало лишь южную четверть острова Хоккайдо. Это привело в 1778–1792 годах в борьбе с русскими за айнов, включая восстание айнов против японцев в 1789 году. Но инициатива казаков не получили поддержки правительства, и они были вынуждены отступить.

Часть 1

Глава 4

1711, июнь, 21. Река Истра — Иркутск

Алексей сидел на песочке у Истры.

Прохладная река искрилась и переливалась игриво в лучах яркого солнца. Стояла жара. Хорошее такое июльское пекло. Но они только что искупались и им было хорошо. И самому царевичу, и Петру, с которым он в эту поездку отправился, и свите. Хотя последние сидели со сложными лицами и моментом не наслаждались, скорее тяготились его…

Вообще в Средние века и Новое время в более-менее населенных регионах с водными процедурами все выглядело непросто. Аборигены этих эпох крайне неохотно лезли в воду. И найти умеющих плавать являлось весьма непростой задачей.

И неспроста.

Ведь в реки скидывался мусор. В том числе всякую органику, так как практика компостных куч и удобрение полей не такая древняя, как может показаться. В итоге чем дальше по течению от истока, тем сильнее местные реки напоминали индийский Ганг, знакомый по страшилкам, наверное, каждому жителю России XXI века.

Искупался? Освежился? Не заболел при этом ничем? Считай повезло. Со стоячей водой ситуация только усугублялась. Особенно если водоемы небольшие.

А ведь нормальных лекарств не существовало. И от той же дизентерии умереть было легче легкого. Вот и не совались люди по возможности в воду от греха подальше. Природу этой беды никто не знал. Поэтому активно множились и цвели пышным цветом всевозможные мифы. Что только подстегивала опасливое отношение к водным процедурам в природных водоемах.

Это непонимание приводило к тому, что купаться не лезли, а вот воду для питья брали смело. Из-за чего тиф, холера и прочие пакости в эти века сопровождали более-менее населенные регионы как что-то обычное. И умереть от такой инфекции было более вероятно, чем оказаться убитым на войне, даже если ты служивый и активно на ней воюешь. Славный своими победами «боевой понос» в Средние века и Новое время разгромил больше армий, чем любой другой полководец…

Вне открытых водоемов «плескались» тоже не очень активно, особенно в прохладное или холодное время года. Но тут все упиралось в ресурсы. А именно в дрова, чтобы воду подогреть.

Даже живя в лесу или около него.

Что крестьянин XIIвека, что XVII в лучшем случае имел топор и нож. А вы пробовали ствол дерева сухого разделать на дрова с помощью одного лишь топора? Можно. Но умаешься. Сильно умаешься. И лишний раз за такое дело не возьмешься без особой нужды. Так что основным топливом в крестьянских очагах и у бедных горожан был хворост. Которого, как известно, не сильно то и много в лесу. И такое положение дел продолжалось до тех пор, пока в жизнь сельского населения не зашли пилы в достаточном количество. А это стало происходить только в XIX веке из-за промышленной революции[1]. И, например, именно в это время стали развиваться знаменитые русские бани, которые по настоящему широко распространились только к концу XIX— началу XX веков[2].

Вот такой вот «ароматный» нюанс.

Из-за которого в Средние века и Новое время чистота тела и одежды являлась признаком статуса. Чем чище, тем он выше. Ибо это дорого…

Вот и вышло, что свита царя и царевича пошла в воду плескаться, хоть плавать и не умела. Но лишь от безысходности. Ведь если эти двое туда сунулись, то и им отставать нельзя. Но переживали. Тревожились. Кто-то даже тихо молился.

Царевич же усмехался, глядя на все это.

В Московской губернии он сумел навести определенный порядок. И железной рукой заставить обывателей пользоваться нужниками и компостными кучами с последующим удобрением огородов. Не выкидывая в реки да ручьи всякую органику. Отчего буквально на глазах они и пахнуть стали приятнее, и купаться в них стало можно.

В рамках борьбы с тифом и холерой.

Прямо так и продвигал эту тему. Сурово карая нарушителей. С активным разъяснением. Отчего даже случались эпизоды, когда крестьяне сами побивали нещадно таких неряшливых людей. А то и забивали насмерть, если кто-то в округе помирал от хвори живота.

Отец, которому сын все подробно рассказал и показал в микроскоп, также не тревожился. Остальные же… да, они не паниковали, понимая ситуацию, но на них все еще давило «культурное наследие» прошлых лет. И избавиться от эмоций пока не могли. Тем более, что инфекция инфекцией, а многие вполне натурально верили в русалок с водяными и прочую нечисть. И, мягко говоря, их опасались…

Так-то они сюда не купаться прибыли.

На ферму жемчуга опытную, речного.

Посмотреть да пощупать.

Петр Алексеевич как узнал, что удалось добиться некоего повторяемого результата, так прямо просиял. Стоимость такой фермы копеечная как по возведению, так и содержанию. А пользы — море. Во всяком случае на текущем этапе развития.

Тут как сделали?

Силами окрестных крестьян выкопали рукав проточный на изгибе реки. Чтобы проточная вода была самотеком. Поверх рукава поставили амбар большой. Отапливаемый. Прямо над водой. Отчего она внутри не покрывалась льдом зимой. Над водой шли балки с канатами удерживающих сетки с моллюсками в потоке воды.

Надо поработать с ними? С помощью ручной лебедки поднял. По укладываемому настилу подошел. Сделал что надо. Убрал настил. Опустил сетку.

Просто и удобно.

Рядом разместилось несколько сараев поменьше для всяких рабочих нужд. Ну и небольшой поселок для сотрудников, каковых тут насчитывалось всего дюжина человек. Больше просто не требовалось. Во всяком случае — пока.

Все, что знал Алексей о производстве жемчуга, заключалось в двух фактах. Первое — это реально и не очень сложно. Второе — нужно помещать основу из обломка раковину внутрь ракушки.

И больше ничего.

Не его тема.

Совсем.

Так — краем уха где-то что-то слышал в прошлой жизни. И все. Вот и поставил тут, на Истре, первую опытную ферму — проверять этот «звон». А она взяла и почти без раскачки стала выдавать кое-какой жемчуг уже в первый год. Ненадежно и непредсказуемо. Но даже пригоршня жемчуга с головой покрывала все расходы на ее содержание.

И вот — успех. Настоящий успех. Корней Иванов сын, что заведовал тут всем, написал письмо. Дескать, получилось у него. Все получилось…

Вот царевич с отцом сюда и явился.

Тот дико возбудился и увлекся вопросом. Потому что жемчуг ценился в те годы и не только в России. Алексей же знал, что он и в XXI веке, поступая почти полностью с ферм, тоже был в цене. Поэтому оживился не меньше, обрадовавшись, как ребенок.

Конечно, это не Персидская торговля.

Но даже два-три десятка таких ферм могли дать очень ощутимый доход. В первую очередь экспортный. А если потребуется, то и контрабандный, если кому-то взбредет запрещать его ввоз. Главное — не распространятся на тему того, что жемчуг в России выращивают, маскируя такие фермы под выращивание улиток для прокорма свиней. Не людей же улитками кормить в самом деле? Не Франция чай. Людям и еду получше можно найти. Тем более, что это действительно можно делать. Мда. Ну и не вываливать на рынок слишком много. Через что держать цену по возможности высокой. Именно поэтому свиту взяли маленькую. А внутрь заходили только самые доверенные и неболтливые. Остальным сообщили про еще одну кормовую ферму.

Аналогичная опытная станция была развернута и в Балаклаве. Там велись эксперименты с морским жемчугом. Но оттуда пока новостей не приходило. Почему? Бог весть. Возможно, Корней был одержим этой идеей и жил ей. А тот руководитель относился к вопросу формально. Но царевич не спешил. Мало ли какие трудности возникли?

Сейчас же, сидя на берегу Истры, он смотрел на эти переливающиеся искорки, бегающие по легкой водной гладе, и думал о корундах. Искусственных, разумеется. Он точно знал, что их можно делать. Но как? В голове бродили мысли о какой-то горелке. Но и все на этом. Оставляя очень широкое поле для экспериментов, которыми бесплодно можно заниматься десятилетиями.

Но как же это все выглядело заманчиво…

Компания De Beers положила свыше четверти века на то, чтобы продвинуть на рынок бриллианты как нечто ценное. Активный и агрессивный пиар, реклама и прочие методы с огромным трудом смогли продвинуть «блестящие стекляшки» на первое место среди самоцветов. До того, еще в середине XIX века, алмазы ценились как правило дешевле любых цветных драгоценных камней. За исключением совсем уж уникально крупных или насыщенно окрашенных образцов. А так, даже какой-нибудь александрит или шпинель стоил дороже бриллианта. Иной раз и в разы.

Ну не нравились людям «бесцветные стекляшки».

А вот всякого рода изумруды, рубины да сапфиры — это да. Это ценилось. И у Алексея дух захватывало от того, какие финансовые возможности откроются, если «оседлать» их изготовление. Само собой — без лишней болтовни. Ссылаясь на какие-нибудь полярные рудники. Особенно в сочетании с выращиванием жемчуга…

* * *

Говорят, что бегущий полковник в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. В Иркутске же бегал целый генерал. Сразу как узнал, что случилось в Нерчинске. Так и начал.

Только не просто бегал, а с палкой.

Как там было в известной песне? У тебя есть палочка, палочка-выручалочка. Ты взмахнешь ей, скажешь «раз» и всё изменится в тот час?

Генерал махал.

Спины у многих трещали.

Палочка, очевидно, была не та…

Он был в бешенстве. Когда дела принимал тщательно опросил новых подчиненных. Объехать с инспекцией все территории, которые ему передали под руку, у него не имелось никакой возможности. Тут ведь и Якутск, и Охотск, и Нерчинск, и другие. Иркутск, в котором находился его штаб с резиденцией находился на самой окраине обширных, подчиненных ему земель. Что было весьма неудобно. Впрочем, за наведение порядка в Сибирских военных округах только взялись. И сразу столкнулись с проблемой управления и гигантских расстояний. Да и по войскам возникла масса вопросов. Поставить полноценный армейский корпус, как в европейских округах, здесь не представлялось возможным, да и смысла особого не имело. Так что «Москва» прибывала в задумчивости.

А генерал, находясь в этом организационно подвешенном состоянии, пытался управиться со всем пестрым хозяйством, разбросанным на невероятно большом просторе. Только вот на местах особого рвения по службе мало кто проявлял. Многие военные чины воспринимали эти места как наказание. Вот и проявляли радение «спустя рукава», уклоняясь по возможности от несения службы.

Он — нет.

Для него это была ступенька в карьере. Очередная ступенька. Оттого и ярился.

Осип Фомич являл собой типичного представителя «детей гнезда Петрова». Крестьянский сын из крепостных. Попал в солдаты в шестнадцать лет и сразу очень удачно — в Бутырский полк. Просто повезло.

Именно там его отобрали в учебную роту за рвение и прилежание, которая осваивала штыковой бой. А потом уже в роли инструктора поставили тренировать своих сослуживцев, сделавшись тогда капралом. Не минула его участь похода полка 1698 года, когда тот под началом Гордона подавлял восстание стрельцов.

Отличился Осип и в войне со Швецией. Руководил обучением пехоты в Белгороде в канун войны с Речи Посполитой. Принял в ней участие и даже сражался в окрестности Борисовки под рукой царевича в 1707 году. Именно там он и получил повышение в чинах до целого полковника. За храбрость и распорядительность.

Война закончилась.

Старая служилая аристократия воспринимала таких как он трудно. Регулярно происходили конфликты, саботаж и манкирование приказами. Но царевич упорно продвигал подобных ему людей, стараясь освежить кровь военной и прочей аристократии теми, кто добился высокого положения сам, а не в память славных дел предков. Поэтому в 1709 году Осипа Фомича повысили до первого генеральского чина и отправили командовать Иркутским военным округом.

Самым далеким.

Самым спокойным.

Самым слабым.

И самым сложным именно с точки зрения управления из-за чрезвычайной удаленности подчиненных объектов.

Справится? Пойдет дальше. А на его место придет новый генерал, поднявшийся из низов. А если нет, то… Осип Фомич не хотел об этом думать…

Иркутский военный округ считался самым спокойным из-за того, что с халка-монголами русские давно замирились и спокойно торговали. Взаимовыгодно. Та самая Кяхта как раз на их территории и находилась. Этакая нейтральная площадка, где встречались купцы России и державы Цин. А прочие проблемы носили ситуативный и локальный характер. Да еще с середины XVII века шла малая война с чукчами. Но она велась где-то далеко и крайне ограниченными контингентами. Нося характер этаких эпизодических столкновений.

В остальном же тишь да благодать.

В отличие от Томского и Тобольского военного округов, где приходилось иметь дело с отражением непрерывных набегов со стороны степи. Каждый сезон — полноценная военная операция, как правило оборонительная. И тот же Томск в 1698 года осаду даже держал от степняков. Бии улуса Джучи и енисейские киргизы[3] проказничали непрерывно и с выдумкой…

Алексей Петрович, отправляя Осипа Фомича сюда, рассчитывал, что тот сможет проявить свои лучшие качества. А именно распорядительность. В том числе в канун предстоящих реформ сибирских военных округов.

А тут такое дело.

Крепость сгнила.

И он о том узнал лишь после катастрофы. А если бы войска Цин не подошли к Нерчинску, мог бы и вообще не узнать. Вот его и заело. Ведь он спрашивал, принимая дела. Вдумчиво расспрашивал. И ему врали. В глаза врали.

— Лгуны! Мерзавцы! Твари! — кричал он, пытаясь догнать слишком быстроногих подчиненных.

После того, как он отходил палкой до полусмерти начальника канцелярии, остальные старались не подставляться. Как вскрылось, что тот знал о проблемах Нерчинской крепости, и умолчал, так и сдали нервы у Осипа Фомича.

Вон — бумаги все имелись.

Писали из города ведь. Писали. Понятно — до принятия дел новым генералом. Да только ведь знал глава канцелярии об этом. Точно знал. И много кто еще, включая простых жителей. Но пальца о палец не ударили. И слишком активного «пришельца» в лице Осипа Фомича «не беспокоили понапрасну». Ну а что? Ну сгнили укрепления. И что с того? Какая такая беда может приключится, в которой они потребуются?

И тут в Иркутск прибыли лодки с беженцами.

Люди засуетились.

А чуть погодя пришли совсем уж печальные новости. Нерчинск пал, ибо сгнившие укрепления не устояли…

Устал и выдохся генерал только через пару часов. Все ж таки догнав и поколотив с добрый десяток старших чинов, часть из которых просто в силу грузности не сумела оторваться.

Да, по хорошему нужно было поступать иначе. Приказать солдатам да казакам арестовать виновных. И дальше по инстанции пустить, перемалывая их судьбы в фарш. За дело. Но ситуация оказалась НАСТОЛЬКО неожиданной и шокирующей, что Осип Фомич не сдержался. Просто не смог совладать с собой.

И надо сказать нашел в этой своей выходке полную поддержку горожан. Иркутск в те годы был очень небольшим. Все знали всех. И новость о падении Нерчинска вызвала эффект разорвавшейся бомбы. За своих командиров, которые лгали генералу, солдаты и казаки заступаться не стали. За дело же тех бил.

Да и опять же — зрелище. Не каждый день на такое посмотришь.

Осел Осип Фомич на лавочку у своего дома.

Осунувшийся. Мрачный. Злой.

Чуть погодя к нему приковылял, изрядно прихрамывая, начальник его штаба. Тот тоже лгал. За что и получил.

Потом подтянулся еще один командир. И еще. Еще. Пока все начальные люди воинские не собрались вокруг. Включая тех, что из Нерчинска пришли.

Ну и начали стихийные военный совет. К которому регулярно привлекались люди рангом пониже. В том числе и не военных чинов, но хорошо знающие ту или иную местность. Дабы понять — куда цинцы пойдут, что смогут и так далее. Солдат старых вытащили, что еще в старую войну тут воевали. Даже нашли одного, сидевшего осаду в Албазинском остроге…

Сам же новый генерал в известной степени чувствовал стыд за свою выходку. Не по чину ему такие поступки. Хотя, как он слышал, и царь не гнушается иной раз за палку взяться. Да и подчиненные вроде не дулись. Только охали, трогая ушибленные места…

[1] В первую очередь это связано с началом интенсивного производства железа путем передела чугуна в пудлинговых печах. Что сильно увеличило количество доступного железа и снизило его цену. Но настоящий прорыв пошел при введении в практику конверторов и особенно мартеновских печей. Пилы употреблялись и до того, но крайне ограниченно, как правило являясь специализированным профессиональным инструментом.

[2] Бани-землянки (с топкой «по черному») существовали с глубокой древности, но не употреблялись широко.

[3] Группа племен, проживавших в Минусинской котловине.

Часть 1

Глава 5

1711, июль, 5. Саратов — Удинск

Купец степенно отхлебнул чая из чашки и поставил ее на стол. На блюдце. Это был тот самый Семен Фомич, что возил линейки да гири из Москвы на продажу в Смоленск, когда вводили новую СИ.

Ныне сей торг уже не шел также бойко. И он отправился в своеобразное турне — посмотреть да послушать. Благо, что денег на распространении СИ сколотил изрядно и лавки имел по разным городам всего северо-запада. Даже в Ригу пробился.

Маленькие.

Они себя окупали и прибыль мал-мало приносили. Но плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Вот и Семен Фомич желал выйти на другой уровень торговых оборотов. Для чего линейки с гирьками совершенно не годились. Вот и отправился он погулять. Людей посмотреть. Себя показать. Да подумать — откуда-куда и чего возить сподручнее. И отправиться решил в те края, где в эти годы кипела самая бурная жизнь — на Волгу. Тут и взрывной рост торговли, и перевозок, и всякого рода особых дел. Тех же новых хозяйств поставили массу. Да производящих всякое…

Прибыл в Саратов.

Погулял по торгу. Поговорил с людьми.

Там-то и узнал, что один его старый знакомец тут поселился. Уехавший из Смоленска еще до всей этой бучи с новой СИ. Вот и решил навестить его да поговорить. Он ведь если и не местный, то вон сколько тут прожил. Всяко лучше ситуацию знает…

— Вокруг города ничего особенного нет, — добродушно ответил знакомец. — Здесь всего семь колхозов. В них маис, фасоль и тыкву растят. Тебе нужно южнее ехать.

— Тыкву знаю, — произнес Семен Фомич, — а маис и фасоль это что?

— А пойдем покажу…

Прогулялись до амбара. Он начал показывать и рассказывать.

— Фасоль — считай, что горох, только крупнее. И вариться дольше. Маис же… это зерно. Видишь какие крупные и дивные колосья? Так-то вещь. Но люди его не знают и не покупают. Да и не привычно оно.

— Тыкву, как я слышал, тоже не охотно покупают.

— Так и есть. У привычки великая сила… увы…

— И кому же это все растят?

— На прокорм колхозникам да в Пермь. Там с едой не сладко, оттого все берут. И тыкву с маисом в каше мешают.

— А зачем?

— Так с тыквой больше варева выходит. Живот набить — самое то. А тыквы у нас вон какие. На загляденье. Поговаривают, что их поначалу хотели растить скоту на прокорм. Но люди тоже жуют. Особливо ежели выбора нет.

— Не глянулась тебе чем-то тыква?

— Мне? Так нет. Я то ее люблю даже. Супружница моя ее запекает с медом — вообще лакомство выходит. Но люди у нас к ней не привычны. Оттого про скот и думали. Или птицу. Что куры, что гуси, что эти… как их… индейские куры, да, тыкву хорошо едят. Но им не достается, — улыбнулся Платон Тихонович.

— Ты сказывал про юг. А что там?

— А там много чего садят. И земляной орех с грушей, и солнечный цветок, и иное. Сверх к тому, что у нас выращивают. Солнечный цветок особенно хорош. С него масло можно давить. Хорошее. У нас в Царицыне первая маслобойня стоит. Я брал на пробу. Не оливковое, но доброе и сильно дешевле. И еще с него жмых остается, которым скотину кормить можно. Тех же свиней. Так что — дело верное.

— А груша эта земляная? Что сие?

— Ты картошку знаешь?

— Ну а как же?

— Вот что-то похожее. Только можно по всяким неудобным местам высадить. Мал-мало еды даст. Она как сорняк растет. Не скажу, что сильно много или очень вкусно, чем-то на редиску похожа, только слаще, но как подмога — хороша. Ее ведь даже вдоль тынов можно сажать. В любой угол понатыкать. Покупать и возить можно только на продажу как спасительное средство, впихивая его селянам. Говорят и на Смоленщине растет и даже на юге новгородских земель. Но это слухи. Это проверять надо.

— А орех земляной?

— Орех и орех, — пожал плечами Платон Тихонович, — на вот, попробуй. — сказал он и, зачерпнув несколько штук протянул Семену Фомичу. — Шелуху только руками разломай.

Собеседник сделал что просили.

Попробовал.

— Да не кривись.

— Непривычный вкус.

— Оттого ходу мало ему. Но он очень сытный. Его в гарнизоны дальние шлют. А если подсушить да перетереть и подсолить — на масло становится похож. Таким его на корабли дают, в жестяные луженые банки закрывая. В Царицыне мастерская небольшая этим промышляет.

— Маис подсушивать да молоть не пробовали? Коли зерно сказываешь. Может из него и хлеб можно печь?

— Да кто его знает? Может и можно. Да он весь в кашу идет. Вполне приличную, хоть по вкусу люду чуждую. Привыкать к ней надо.

— А что еще на юге дивного растят?

— Сарацинское зерно — рис. В заболоченных землях дельты Волги высаживают. Особливо из далекой Аютии людишек вывезли, умеющих сие делать. Они там какие-то канавки капают да вообще странное делают. Но тут лучше самому посмотреть. Еще просто с сорго у казаков по Яику. Хотя… — задумался Платон Тихонович, — знаешь, а ведь маис молят.

— И где?

— Не у нас на Волге. Знакомец ко мне с Дона приезжал по прошлому году. Сказывал, что по нижнему его течению тоже, как у нас тыкву, фасоль и маис сажают. И там мельницы ветряные на бровках ставят. Им туда через Иван-озеро особые жернова привезли. Бочку из чугуна литую, да шары к ней. Внутрь сыплют зерна маиса, кладут те шары, да крутят бочку. Может одну такую поставили, а может и много — не ведаю. А то и набрехал. Кто же его знает? За ним такое водилось уже — любил приукрасить. Ты бы сам туда съездил — глянул. А потом мне отписал. Самому зело любопытны.

— А сам чего не поедешь?

— Так когда мне? Ты вон — в разъездах. А я дела тут веду. Не отлучиться. Видел ветряки у города? На холмах.

— Видел. Такое не пропустишь.

— То мои. Я с Алексеем Петрович ряд заключил.

— С царевичем? — удивился Семен Фомич, перебив собеседника.

— Так, — кивнул собеседник. — Я то как из Смоленска уехал? Рискнул. Пришел к нему на прием. Да удачно… Ему как раз был нужен человек для дел таких. Вот и пристроился удачно.

— Зерно мелешь?

— Дерево пилю. С севера баркасы большие спускаются с деревом, заготовленным чин по чину по Каме и притокам ее. Просушенным по уму да в сплав не пускаемым. А я тут его пилю. Чай ветра бесплатные, — улыбнулся Платон Тихонович. — На брус и доски распускаю. Их загружаю на баркасы и дальше через Астрахань в Бендер-Энзели.

— Это куда?

— В Иран.

— Куда?

— К персам. Они свою державу так кличут.

— И хороший навар?

— А то! Я уже все вложенное в мельницы отбил. Еще и опилками торгую.

— Опилками? Кому они надобны то?

— То Алексей Петрович подсказал. И даже оснастку прислал. Я из опилок кирпичи такие давлю, вроде глиняных. После просушки их как дрова можно использовать. Обрезки же и часть опилок идет на топку в этом деле. Тоже на юг везут. Денег не так много, но тоже прибыток.

— Интересно…

— Очень интересно. Так что — занят я так, что никуда не отъехать. Если поставки сорвешь, царевич голову оторвет. Вот — присматриваю за рабочими. А все ж хочет разобраться — как у них там. Больно меня эта мельница маисовая за душу взяла. Его ведь тут много растят. И говорят, что еще колхозов ставить будут столько же на будущий год.

— А что там по Дону вообще?

— Переселенцы от турка туда едут. И эллины, и болгары, и иные. И через них едут. Поговаривают, что царь-государь наш с ихним договорился. И османы откуда-то издалека нам охочих людей везут. Магометан. Светлых ликом. Но не турка и не арабы. Другие. И странные. Царевич их обзывает берберами, но мне говорили себя эти люди кличут иначе и по разному.

— И что же? Своим обычаем живут?

— Нет. Так их в разнобой по южным берегам селят. Стараются. В Крыму, по Дону аж до Воронежа, по нижнему Днепру до порогов. У нас то тут все больше переселенцы из Ливонии и Финляндии. А там эти. Наш люд тоже едет, но мало пока. Их промеж этих пришлых селят, чтобы язык учили. Да и оных мешают дай Боже.

— Не бунтуют?

— Так там полки стоят. Поди — по-бунтую. — усмехнулся Платон Тимофеевич. — Да и лихих казаков оттуда уже сковырнули. Шалить особливо то и не кому. Сказывают, что уже тысяч пятьсот люда всякого туда понаехало. Вот в дела их и вовлекают. От Царицына на запад сады разбивают. Вдоль дороги торговой. И по Дону всякое сажают. И в Крыму.

— А что там в Крыму сажать то? Там же воды нет.

— Чего-то, — пожал плечами Платон Тимофеевич. — То мне не ведомо. Самому любопытно. Да… Что еще? О! По Дону, кстати, как и у нас — по Волге леса сажают.

— Это еще зачем?

— Чтобы ветра землю не обдирали от снега зимой. А летом влага в земле держалась. Государь наш целую службу создал. С севера молодую поросль везут по реке на юг. И вон — высаживают вдоль реки, нарезая квадраты верста на версту[1]. Сосны на песках, дубы на кромках всяких, где солнца побольше, а лиственницы в остальных местах.

— Что-то я не заприметил.

— А ты приглядись. Саратов уже прошли. И дальше на юг идут по правому берегу Волги. Отступая на три таких квадрата от реки. Покамест. Но по слухам, до самого Дона поведут их потом. Да и от него тоже стали высаживать. Навстречу.

— Дело, судя по всему, доброе, но пользы с него немного. — покачал головой Семен Фомич. — На саженцах то далеко не уедешь.

— И то верно. Но это добре иметь в виду. Сажают их не просто так, а под посевы и колхозы новые. Так что торг едой всякой только усилится. Что тут, что там.

— Но то потом. Сильно потом. Когда эти посадки вырастут? А сейчас что из дельного еще примечал?

— Калмыки да башкиры коз ангорских разводить начали, да овес гишпанских. Еще у башкир, тех, что на восходе, какие-то дивные животные — альпаки. Все они с очень мягкой шерстью. Но той доброй шерсти мало. И ее всю царевич выкупает для своей ткацкой фабрики. Пока.

— Думаешь и другим можно будет перехватить?

— А почему нет? — улыбнулся Платон Тимофеевич. — В наши дни многое меняется. И быстро. Это я к чему? Ты бы подумал, помозговал, да к Алексею Петровичу на прием пошел. Он деловых людей любит.

— Сказывают, что там к нему столько желающих попасть. Годами можно очереди своей ждать.

— Так ты поезди. Посмотри, что по Волге да Дону делается, а лучше еще и Крыму наведайся. И заезжай на обратном пути. Расскажешь. Подумаем. Я в долю войду. И Алексею Петровичу письмецо отправлю. Посодействую, чтобы он тебя принял без промедления, поручусь…

* * *

Казак пыхнул дымком из трубки, меланхолично рассматривая войска Цин. Спокойно. Без всякой опаски.

Здесь, в Удинске, узнали еще зимой о том, что творится что-то неладное. Беженцы ведь отходили через них. С того же Нерчинского завода, откуда люди лишь чудом смогли убежать. Поэтому как чуть просохло, всем миром принялись строить здесь новые укрепления. Старый, ветхий деревянный острог «на малую статью» о пяти башнях не внушал никакой уверенности. Тем более, что часть стены даже полноценно рубленной не сделали, оставив тын, то есть, частокол. И лет этому укреплению насчитывалось прилично.

Стройку начали под началом артиллерийского командира, присланного год назад сюда вроде как на повышение. Вырос он из простого солдата, за смышленость переведенного в артиллеристы и ставшего там сначала командиром орудия, а потом и до поручика дорос. И вот — сюда попал — начальствовать над артиллерией острога. По армейским меркам — уровень где-то между командиром огневого взвода и батареи.

Но его, как и генерала пришлого, местные воспринимали не серьезно. И лишь когда запахло жаренным решили послушать. Ведь он вполне себе представлял устройство простых укреплений и артиллерийский позиций на них — учился этому в полковой школе.

Укрепления эти новые представляли собой земляной вал с бастионами и сухим рвом. Этакую продвинутую версию редута. Которая возводилась вокруг деревянных стен острога, выполняющего функцию второй линии обороны.

На бастионы он предлагал перенести те пять орудий, которые имелись в крепости. Маленькие однофунтовки. Ну и сосредоточить стрелков для массирования огня.

Люди старались.

Строили.

Не сильно рвались, но и не отлынивали.

А после того, как появились первые беженцы из Нерчинска, принесшие известия о его падении, то все ускорились до предела. Стало ясно — мелкие остроги вряд ли задержать войска Цин. И осада Удинска вопрос времени, причем весьма небольшого.

Сдача Нерчинска была ударом по репутации России. Серьезным. Но стратегически ничего не меняла. А вот Удинск выступал в роли важного логистического узла, через которого шла и торговля с Кяхтой, и Амурская торговля и велось снабжение Забайкальских острогов. Этот город был южными воротами Иркутска, который — суть — центр всех восточных владений — место, где сходились многие дороги региона, если не все.

Сдавать его было никак нельзя.

Совсем.

Поэтому в виду мрачных известий начальные люди стали бомбардировать Иркутск письмами о помощи. В первую очередь пытаясь выпросить артиллерию. Хоть какую-то. Так как имевшихся у них пяти по сути фальконетов вряд ли хватило бы, чтобы остановить надвигающуюся армию Цин.

Все эти письма, отправляемые сначала почтовым буером, а потом и катамараном, потонули в канцелярии. Глава ее, как вскрылось, был прикормленным с руки Цин. И обыски показали немало денег, которые он за все эти несколько лет скопил на взятках.

А обыски эти генерал учил на утро после побоев.

Слишком уж много всяких странностей за канцелярией припомнили. Переписки не нашли, но раскаленный прут многое помог выяснить. И заодно позволил вскрыть шпионскую сеть.

Что же до Удинска, то на третий день после той расправы генеральской, в него пришли лодки привезшие и пушки чугунные, и мушкетов две сотни, и служивых сотню и припасов разных в достатке. Так что, с учетом отошедших сюда гарнизонов, в Удинске получилось собрать кулак в добрых шесть сотен служивых да казаков. И сотню артиллерийской команды, которая обслуживала десяток 6-фунтовых чугунных пушек. Осип Фомич отправил сюда все до чего мог дотянуться. Включая новые орудия, приехавшие с ним, но так и простоявшие «на складе», так как деревянная крепость Иркутска не позволяла их разместить.

Слободы, как завершили работы по крепости, начали разбирать. Чтобы организовать просторное предполье. Сто двенадцать деревянных построек. Материал их был сложен внутри крепости, как и часть скарба. Людей же слободских, а также женщин и детей с имуществом отправили в Иркутск. На время.

Успели впритык.

Последний дом разобрали буквально за день до подхода армии Цин…

Около четырех тысяч из знаменитых цветных полков маньчжуров, при поддержке отряда артиллерии. Целых два десятка легких пушек, вроде тех, которыми пользовались и сами казаки со стрельцами. Ибо можно было достаточно просто протаскивать по всяким трудным рельефам…

Казак вновь пыхнул и едва заметно усмехнулся, оценивая всю нелепость ситуации. Вон их пушки в сторонке. Даже на дистанцию огня не выводят.

Сунулись было.

Приголубили их дальней картечью. Одного залпа двух 6-фунтовок хватило. Била то она на весьма представительное расстояние. Отчего неприятель явно поскучнел.

Шагов на восемьсот к крепости не совались. Их ведь с такого расстояния «угостили». В принципе можно было перейти на правый берег Селенги и продолжить движение на север — к Иркутску. Но оставлять в тылу такое укрепление выглядело крайне опасным. Да еще стоящее на единственной нитке снабжения.

Во всяком случае без надежного запирания его. Сил для которого не имелось…

Генерал Цин задумчиво изучал в русскую зрительную трубу эту крепость. Уже второй день.

Численность гарнизона он оценить примерно уже сумел.

Прилично. Но главное пушки…

Они выглядели крайне неприятным обстоятельством. Находящийся рядом с ним француз уже успел объяснить многое. И за земляную крепость, на первый взгляд невзрачную. Четырехлучевая «звезда» с артиллерией на бастионах. Без подавления пушек защитников любой штурм мог закончиться бесплодной мясорубкой для нападающих. Даже собери тут вдвое большой войск.

И про деревянные рубленные стены, возвышающиеся за земляным валом как второй контур укреплений. Для Европы — обычное явление, только в виде не деревянных стен, а старых тонких замковых из камня. Они позволяли разместить там стрелков из мушкетов, поддерживающих оборону четырех угловых бастионов.

По его оценкам выходило, что без представительной осадной артиллерии, способной сначала подавить бастионы защитников, а потом обеспечить пролом в деревянных стенах, брать такую крепость можно только осадой.

А осада…

Генерал не обладал такими запасами продовольствия. И не был уверен, что до завершения летней кампании Удинский острог исчерпает свои. Зимой же он сам оказывался в крайне невыгодном положении…

[1] Квадрат верста на версту в новой СИ это 2,54 × 2,54 км.

Часть 1

Глава 6

1711, август, 12. Москва — Новый Свет — Филиппины

Алексей Петрович медленно прогуливался среди страусов, стараясь не делать резких движений чтобы их не спугнуть и не спровоцировать. Они, конечно, были привыкшие к людям, но все равно.

Такие странные ощущения.

Птицы воспринимали его в известной степени равнодушно. Поначалу бросились к нему, думая, что их сейчас покормят. Но обнаружив, что еды нет — потеряли всякий интерес. Впрочем, нет-нет да подходили с некоторым любопытством. Все-таки его довольно яркий костюм сильно диссонировал с сотрудниками. Да и рост. Царевич в этом плане пошел в отца — высокий и худой, возвышаясь над окружающими как каланча. Чем среди прочего привлекал внимание не только людей, но и птиц…

Ферму эту небольшую завели недалеко совсем от Воробьева дворца. Она стала этаким отражением зоопарка. Его осколком, который приобрел хозяйственное значение.

Не единственным.

В самом зоопарке множилось и плодилось многообразие видов. А вот в ближайшем Подмосковье и стали появляться специализированные сельскохозяйственные предприятия.

Ферма страусов, которых разводили на мясо, перо, пух и кожу. Здесь уже насчитывалось две сотни голов.

Невдалеке делала первые шаги ферма крокодилов, которых хотели разводить ради шкур. Для чего пришлось делать им зимний бассейн в крытом ангаре. Отапливаемый. Не сильно. Главное, чтобы плюс.

Несколько рыбных ферм, вроде осетровой. Специально к столу царя.

Песцовая, соболиная, лисья и норковая фермы — на мех. Но тут больше опытные станции. Алексей пытался разобраться как это все нормально делать. Подготовить кадры. А потом развернуть зверхозы в удобных для этого местах, ища способ, как и с жемчугом найти дополнительные источники доходов.

Семь опытных пасек, в которых проводились исследования конструкций улья и организации пчеловодства. Сам царевич почти ничего про это не знал. Но мед ценил. И хотел все что можно оптимизировать. Кроме того, ему требовалось как-то решить вопрос с двадцатью тремя теплицами на паровом отоплении. Чтобы опыление растений шло круглый год. В них к столу выращивалась всякая зелень, ягоды, овощи и прочее, включая всевозможную экзотику такую как ананасы и лимоны.

Москва обрастала всякой экзотикой. Этой и другой.

И царевич порой любил по таким местам погулять. Просто отвлекаясь от дел и находя в посещении этих условных «коровников» какое-то успокоение.

— Алексей Петрович, — подбежал к нему запыхавшийся лейб-кирасир.

— Что-то случилось?

— Серафима Соломовна. Уф. — выдохнул он. — Просила передать, что разрешилась от бремени.

Алексей замер.

Он в этой жизни уже становился отцом. Но все это как-то проходило… странно что ли. Любовницы все ж таки не жена. И отношение к ним у него было совсем иное, как и к детям от них. Нет, конечно, он от них не отказывался и уделял им внимание с немалыми ресурсами, но прекрасно осознавал второсортность что ли их в глазах окружающихся. И это сильно угнетало и его, и их. Сильно искажая их отношения. А тут — жена… в законном браке… все чин по чину…

— Кто? — тихо спросил царевич.

— Сын.

Он молча кивнул и, оставив страусов, направился во дворец. Утром схваток еще не было. А вот — не вечер — и уже справилась. Видимо все развивалось стремительно, что не могло не радовать. В эти годы затяжные роды могли закончиться фатально…

Добрался он быстро.

Впрочем, отец его опередил. Вон — бегал словно укушенный с выпученными глазами. А эмоций сколько! Первый внук и наследник! Законный во всяком случае. Тех, от негритянок он таковыми их не считал. Да, подарки дарил и был в меру ласков, но не более того.

— Лешка! У тебя сын родился! — наконец заметив царевича, воскликнул царь и бросился его обнимать. А потом вместе с ним ринулся в покое к Серафиме. Точнее он туда, а сын за ним.

Едва усидел без Алексея не ворваться…

Царевна вскрикнула от неожиданности. Но она лежала под покрывалом, а с ребенком возилась кормилица. Так что сильного смущения появление царя не породила. Кровавые тряпки же и прочее уже убрали.

Петр влетел.

Выхватил карапуза из рук кормилицы. И радостно поднял над собой. Вызвав невольную улыбку матери.

Алексей же тревожился.

Все-таки тот мог нечаянно уронить. Крепок отец, крепок, уже считай четверть века закладывает за воротник похлеще Борис Николаевича, и все еще на коне так сказать. Хоть иной раз и выпадает в осадок с потерей ощущения реальности. И чем дальше, тем больше. Но все одно — пока держится.

А если нет?

Если у него отказ пойдет не по мыслительной деятельности, а по координации движений? Все-таки должна была аукнутся эта синька рано или поздно. Поэтому, улучшив момент, он принял у отца сына и вгляделся в него.

Новорожденный.

Ничего еще толком и не разобрать во внешности. Кроме того, что не такой «шоколадный» как его первые двое выживших. Но все одно — держать вот собственное дите было приятно.

Умом Алексей понимал — не совсем-то и собственное. Тело то заемное. И его остались там — в будущем. Погибнув ранее отца. Но он гнал от себя эти мысли. В конце концов он тут живет, а старого владельца нет. Значит и тушка его. И, как следствие, ребенок…

Наверное…

Он пока никак не мог разобраться в своих ощущениях. Еще с тех пор, как «шоколадные» горничные детишек ему нарожали. Слишком уж сложными и противоречивыми они были…

* * *

Молодая женщина из местного индейского племени с тревогой наблюдала за толпой врагов. Здесь явно было несколько тысяч вооруженных мужчин. И ей приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы сдерживать свой страх.

Сзади подошел муж и обнял ее за плечи.

Казак.

Из сибирских. Еще его дед участвовал в походах по Лене, а отец — по Амуру. И вот он тут… на юге западного берега Северной Америки. В небольшой крепости — Ново-Архангельск.

— Шошоны… — тихо произнесла жена.

— Далековато они от своих кочевий забрели.

— Эти недалеко от моря кочуют. К северу отсюда. Меньше недели пути[1].

— А чего они без коней?

— Так эти шошоны без них. Они пешим обычаем охотятся.

— Пешим? Хм. А сюда чего пришли?

— Грабить, — насколько возможно более равнодушно ответила жена, хотя внутри у нее все тряслось. В городе был богатый торг и большие склады с ценными товарами. Это уде все в округе знали. Причем товарами очень важными и нужными для местных жителей. Вот шошоны первыми и не выдержали. Хотя она уже не раз слышала разговоры гостивших родичей, что многие облизываются на богатства этого маленького города.

Муж же усмехнулся.

Крепость здесь стояла хоть и не самая большая, но добрая.

По форме — квадрат сто на сто сажень[2], сформированный крутым земляным валом и глубоким сухим рвом перед ним. Стенки которых подкреплялись деревом от осыпания. Поверх вала шел высокий тын, перекрытый крышей и бойницами, сооруженный на обычный для Сибири манер.

По углам квадрата — бастионы с 6-фунтовыми пушками чугунными. Тоже земляные и прикрытые тыном. А в центре каждого пролета — проездные деревянные ворота с поднимаемым мостом через ров. Высокая башня. В них и колокольня находилась, и наблюдательные посты, и прочее.

На будущий год обещали привезти сюда оборудование для производства керамического кирпича — чтобы сначала ворота переделать в камне. А потом земляной вал им выложить и тын заменить, укрепляя Ново-Архангельск на случай войны с испанцами. А их ими стращали. Даже поговаривали, что те собирались осадную артиллерию сюда притащить…

Но шошоны — не испанцы.

Вон — толпа простых идейцев с копьями, топорами и луками. Преимущественно с каменными наконечниками. Идут беспорядочно. И явного рвения к бою не проявляют. Видимо крепость их сильно деморализовала. Или они рассчитывали на иное. Или… не ясно…

Жена трепетала при виде их численности.

Союзники из числа местных племен отошли, не связываясь.

Казак же усмехался. Он был уверен — ничего они сделают. Даже осадить толком не смогут. Еды с собой они не так уж и много несли. Неделю или две — это максимум, что гости смогут тут продержаться.

Не ясно было — на что они рассчитывали…

И кто их сподвигнул сюда отправиться…

Совсем другая ситуация происходила в тоже самое время к востоку от этих мест — в Каролине.

— По коням! — рявкнул сотник, вторя своим товарищам, поднимающим реестровые полки в седло.

Все три.

Полторы тысячи всадников губернатор Каролины единым кулаком выдвинул против индейцев сиу, вторгнувшихся в пределы новых русских владений. Честно купленных у шотландцев, которым они достались по разделу наследства.

— Сотня к бою! — закричал командир, вторя полковнику. — Пики бери!

Дождался, пока вся сотня снимет свои пики с плечевых и ножных петель, перехватив должным образом. Потом скосился на полковника.

Тот огляделся.

Оценил состояние выстроенного его полка и соседей.

Обменялся кивками с другими полковниками. И только после этого дал отмашку своим сотникам. Которые практически хором рявкнули:

— В атаку! Рысью! Марш!

И казаки всех трех реестровых полков ринулись вперед. Свободной лавой. На целую армию конную индейцев сиу. Полторы тысячи на добрые пять, которые даже растерялись от такого поведения. Ведь численное неравенство слишком уж сильно бросалось в глаза.

Зазвучал горн.

У каждой сотни свой.

Казаки на рысях молча скакали вперед.

Индейцы, тоже стали втягиваться навстречу. Но не так организованно. Все-таки в отличие от реестровых казаков они такой атаке не учились, равно как и хоть как-то организованному бою. Просто воспринимали это все как вызов и не собирались просто так сдаваться.

Конные массы начали стремительно сближаться.

Тысяча шагов.

Пятьсот.

Двести.

И вот — горны затихли, подавая тем особый сигнал.

И вся эта лава в полторы тысячи всадников пришпорив коней перешла на галоп, опустив при этом пики, зажимая их под мышкой. И что было мочи заорала:

— Ура-а-а-а-а-а!

Оглушительно. Неожиданно. И в чем-то даже пугающе.

Секунд десять.

И сшибка.

У сиу тоже были копья. И видя такой порыв они не стали затевать перестрелку с луками, а, пользуясь численным превосходством, пошли натиском. Но копьем они били с руки. И оно было существенно короче пики. Отчего преимущества при сшибке не давала. Да и не у всех оно имелось. Большинство в ближнем бою довольствовались томагавком.

Казаки смогли за буквально несколько секунд, пока сходились лавы, выбить свыше тысячи неприятелей. Пика их тела пробивала даже не заметив. Словно букашек протыкая булавкой.

Раз.

И всадник неприятеля, надетый глубоко на древко пики, начинал ее выворачивать.

Казаки бросали пику.

И начинали то тут, то там раздаваться выстрелы из седельных пистолетов. Картечью. Если не в упор, то накоротке. С каждым мгновением все больше и больше выстрелов, превращаясь в своего рода перестук. Словно палкой по плетню стучат. Только громче. Сильно громче.

При этом казаки продолжали продвигаться через лаву.

Не задерживаясь.

Не замедляясь.

Проскочили.

Разъехались.

Сиу были явно шокированы таким натиском. За какие-то минуту или даже меньше у них оказались убиты или ранены свыше двух с половиной тысячи человек. Добрая половина.

Шок!

Сокрушительный шок!

Просто оглушительный!

Они замедлились и растерянно озирались по сторонам и пытались сообразить, что случилось. А вокруг бегали лошади без всадников. Их лошади. Хорошо узнаваемые.

Казаки же, повинуясь короткому сигналу горнов, остановились.

Развернулись.

Достали карабины.

И легкой рысью сблизившись с индейцами шагов на двадцать, дали залп. После чего, уронив карабины на плечевых ремнях к бедру, выхватили палаши и, пришпорив коней, ринулись в собачью свалку. Со свистом и улюлюканьем…

* * *

Конвой из пяти русских галеонов шел мимо Филиппин. Испанских.

С местной администрацией отношения у них складывались… неоднозначно. Те явно выслуживались перед Мадридом, скованные по рукам и ногам инструкциями. А потому не позволяли использовать эти острова в качестве промежуточной базы по пути в Ново-Архангельск. Однако иногда «по братски» просили кого-то подбросить в Европу. Завозя таких гастролеров небольшим посыльным судном. А там, у Канарских островов, к конвою регулярно выходил аналогичный кораблик, чтобы таких гостей принять.

Небольшие маленькие услуги, которые облегчали жизнь на местах. И конвоям, и испанцам, живущим на Филиппинах. Которых не очень-то и жаловала метрополия.

И вот, проходя мимо привычных мест, русские галеоны вновь заприметили посыльное испанское судно. Оно сблизилось. И, вместо того чтобы запросить конец каната для пересадки гостя, с него стали кричать, чтобы русские отворачивали.

— Что случилось? — спросили с корабля.

— Дальше враги. Цин! Много!

Адмирал, которому доложили об этом, не поверил. Что тут, в такой дали от берегов, делать флоту Цин? Да еще и с засадой.

Махнул рукой.

Вздор.

Наверное, эти испанцы что-то напутали. Или переводчик.

Прошли дальше.

Первый остров. Ничего.

Второй. Тоже.

— Я же говорил, — усмехнулся адмирал. И пошел в каюту.

Однако, когда конвой проходил через группу небольших островов, появился он… флот Цин. Не пираты, а нормальные, большие боевые джонки. Которые от сигнальщиков загодя получили отмашки и подняли паруса. Вываливаясь из-за островов.

Со всех сторон.

Всего двадцать два вымпела. И водоизмещением не маленьким. Династия Цин, как и те, что правили до нее, умели и строили довольные крупные корабли. Вот на конвой и вывалили здоровенные пятимачтовые джонки по двадцать сажень длинной[3].

И в бой.

На сближение.

На абордаж.

Отсекая всякие возможности для прорыва. Куда не поверни — всюду галеоны оказывались на пересекающихся курсах с крупными кораблями неприятеля.

— К бою! — рявкнул капитан.

Адмирал это услышал быстрее, чем до него добежал вестовой.

Минуту спустя прозвучали первые пристрелочные выстрелы. 6-дюймовые карронады ударили дальней картечью, которой можно было вполне портить рангоут и такелаж этим джонкам. Ну и плетеные паруса.

Еще минута.

И конвой окутался дымами. А стрельба стала весьма частой.

Отчаянной.

Темп держался. И карронады стали даже поливать уксусом загодя, не давая перегреться раньше времени.

Однако неприятель сближался.

Хуже того — явно шел на таран, стараясь любой ценой обездвижить галеоны.

— Пять румбов влево! — закричал адмирал.

Капитан продублировал приказ. Рулевой стал бодро крутить штурвал. Так что галеон заметно накренившись, стал круто поворачивать в сторону. Чтобы по ветру проскочить между джонками Цин и островом.

Остальные корабли уже имели приказ «Делай как я» и повторили маневр командира. Только не все сразу отвернув, а проходя через одну точку с тем, чтобы сохранить линию и, как следствие огневую мощь конвоя.

Не прекращая при этом стрелять.

И не только из 6-дюймовых карронад, которые теперь в упор били по бортам джонок метров с 50–100 ядрами. И они их вполне проламывали. Оставляя после себя внушительные пробоины. Местами даже ниже ватерлинии.

Кроме того, адмирал приказал открыть оружейные комнаты и раздать оружие. Поэтому целая сотня ручных мортирок теперь закидывала ближайшие джонки маленькими 2-фунтовыми гранатами. Обильно. Густо. Часто.

Ну и из мушкетонов начали стрелять. Картечью. Забираясь повыше.

Рассеивание даже на ста метрах было — ого-го, но и цель — вон какая. Отчего каждая такая подача добавляла огонька на джонках.

Такая плотность обстрела совершенно опустошала корабли Цин. Верховую команду, что управлялась с парусами, просто сдуло. Да и остальные немало пострадали. Особенно когда высыпали на верхнюю палубу при слишком сильном сближении — для абордажа.

А парочка джонок так и вообще — сильно стали крениться, явно получив повреждения корпуса, «не совместимые с жизнью». Все таки 6-дюймовые ядра да почитай в упор — это аргумент.

Вышел конвой.

Прорвался.

Оставив после себе совершенно деморализованного неприятеля. Потерявшего всякий интерес к преследованию. Вон — головной их корабль тонул. Бросились спасать.

Адмирал же, что командовал конвоем, достал из кармана затертую золотую монету.

Подбросил ее.

И кровожадно усмехнулся, глядя на результат.

Капитан все понял без лишних слов.

И конвой, заложив большой вираж, пошел на новый заход, занимая более выгодное положение к ветру. Раз уж так сложилось — он должен был довершить эту битву победой. И обратить неприятеля в бегство. Чтобы ни у кого не хватило наглости обратить это сражение в поражение русского флота…

[1] Здесь речь о западных шошонах.

[2] 100 на 100 сажень в СИ это 254 на 254 м.

[3] 20 сажень в СИ это 50,8 м.

Часть 1

Глава 7

1711, сентябрь, 18. Москва — Охотск

— Значит война с Цин… — тихо и крайне недовольно произнес Петр, прохаживаясь по просторному помещению. — Как она не вовремя…

— Война часто начинается невовремя, — пожал плечами сын.

Отец на него скосился. Пожевал губами и заметил:

— Это все твои дела. Лез в Сибирь? Лез. Вот и спровоцировал.

— А чем?

— А бес их знает!

— Ну смотри. Торговля в Кяхте им самим на руку. Из-за нее воевать они точно не стали бы. Это же абсурд.

— Допустим.

— Дорога, что мы строим до Охотска, их тоже не должна волновать особо. Она проходит слишком далеко от их владений.

— А джунгары? — спросил Василий Голицын, занимавший в правительстве пост министра иностранных дел[1].

— Тут да. Мы продали им оружие. Ну так это что, повод разве для войны?

— Кто знает, что им сказали джунгары и как они сами все восприняли. — пожал он плечами.

— А почему не стали вести переговоров? Это ведь на китайцев не похоже. Да, ими сейчас правят маньчжуры, установив, по сути, оккупационный режим. Как если бы поляки Россию захватили в годы Смуты. Но все равно. Волей-неволей ханьцы же должны на маньчжуров как-то влиять. Да и сами маньчжуры раньше не чурались переговоров.

— Правда и не рвались их проводить.

— Почему они до сих пор нам ничего не предъявили? — спросил у Голицына царь.

— Судя по донесению командующего Иркутским военным округом глава его канцелярии был ими подкуплен. Вероятно, эту операцию они готовили давно. Год так уж точно. Значит переговоры начнутся как маньчжуры достигнут своих целей или окажутся в затруднительной ситуации.

— И какими силами, интересно, они будут оперировать на нашем направлении? — спросил Алексей.

— Основа армии маньчжуров восемь знаменных полков, — медленно произнес Василий Голицын. — Каждый в пятнадцать тысяч строевых. Половина их стоит в столице, остальные размещены в восемнадцати гарнизонах по всей стране.

— И эти четыре тысячи… это какой-то такой гарнизон с частями усиления? — спросил Алексей.

— Вероятно, — кивнул Голицын. — У них кроме собственно маньчжуров еще родичи халка на службе и ханьцы. И их совокупно ничуть не меньше. А вся их армия оценивается не меньше чем в пятьсот тысяч.

— Боже! — воскликнул Петр, представляя предстоящую тяжелую войну.

— Не все так страшно, как кажется. Алексей прав — маньчжуры в своей стране выступают как оккупационные силы. Так что на полевую армии они больше ста тысяч вряд ли смогут выделить. А границы у них протяженные. Рискну предположить, что против нас они даже половины не сосредоточат.

— Почему?

— Логистика, — за Голицына ответил Алексей. — Для войны с нами они перебросили четыре тысячи очевидно через Маньчжурию и провели вдоль Амура. И, вероятно, осуществляют их снабжение по реке силами флота. А вот севернее Читинского острога им приходиться преодолевать «бутылочное горлышко». Вдали от своих населенных владений организовывать большой караванный путь по неудобным землям… это испытание. Очень серьезное испытание.

— Из-за этого и торговля в Кяхте плохо развивается, — добавил Голицын.

— Да и черт с ней, — махнул рукой Петр Алексеевич. — Там явно все прахом пошло.

— Как война закончится все вернется на круги своя, — улыбнулся сын. — Так вот — Кяхта. Им больше четырехсот верст[2] идти через пустыню и горную местность до нее. А верблюдов у них не так много. Так что особенно не развернешься. Ни в торговле этой, ни в войне с нами. Из-за этого же достаточно слабые джунгары до сих пор держатся. Два-три полка маньчжуров, если бы смогли полным составом выйти, просто раздавили бы этих западных монголов походя. Но логистика… она их сковывает по рукам и ногам.

— И что ты предлагаешь? — спросил царь после небольшой паузы.

— По хорошему территория между Удинском и Читинским острогом — естественный барьер между Россией и Цин. На этом рубеже очень легко и удобно держаться и обороняться малыми силами.

— Ты что, хочешь отдать им Нерчинск⁈ — вскинулся Василий Голицын.

— Я? — удивился Алексей. — Я обозначаю ситуацию. Раз уж так сложилось, что мы с ними начали воевать, то нам не только отбить Нерчинск надо, но и как-то порешать вопрос с границей. Так, чтобы удерживать те владения было проще. Сейчас Нерчинск живет на поставках с большой земли. Это дорого и трудно. Нам нужна логистика и сельскохозяйственные угодия для хоть сколь-либо значимого населения в тех краях.

— Ты же сказал — там «бутылочное горлышко», — хмуро произнес царь.

— Мы можем там проложить чугунную дорогу и решить этот вопрос. В будущем. Они — нет. Но все равно — чтобы там поставить хотя бы пару полков такое решение не годится. Слишком много еды придется возить с той же Волги.

— Ой, — отмахнулся царь. — Давай это потом. У нас сейчас Иркутск под угрозой. И нам нужно что-то с этим делать.

— Сколько, как ты думаешь, они смогут развернуть против нас под Удинском? — спросил Алексей у Голицына.

— Десять тысяч максимум. Ну пятнадцать. Хотя вряд ли.

— А на притоках Амура?

— Все зависит от ситуации.

— Пятьдесят тысяч?

— Не исключено, хотя маловероятно.

— Сто тысяч?

— Исключено. — покачал головой Голицын. — У них проблемы с джунгарами и, как я слышал, кое-где еще. Всю свою полевую армию бросить против нас им весьма затруднительно. Тем более, что снабжать по тому плечу будет отдельной формой искусства. Нет, шансы, конечно, столкнуться с действительно крупным соединениями у нас есть, но они незначительны. Максимум, что, как я думаю, Цин выставит против нас, это полный полк с усилением. Это предел.

— Почему?

— А зачем им все это? Там же пустынные земли, на которых никто не живет.

— А если мы полезем в Маньчжурию?

Василий Голицын задумался.

Крепко.

— Выставят два полка?

— Все зависит от ситуации, но могут. И три могут. Если все будет тихо на других границах, то всю полевую армию сгонят. Маньчжурия для них — это родина. Они за нее станут крепко драться.

— А нам туда надо соваться. Чтобы и Амур взять с выходом к морю, и пашни. — твердо произнес Алексей.

— Боже! Боже! — раздраженно воскликнул царь. — Это ведь полноценная война в такой дали! Безумие!

— Отец, ты зря переживаешь, — мягко произнес сын.

— Зря⁉ Зря⁉

— Войска Цин весьма архаичные. Если бы не попустительство местной администрации, то эта армия в четыре тысячи бойцов и Нерчинск не взяли бы. Так, постояли бы да ушли. В том моя вина. Надо было отправить доверенный комиссаров для ревизии.

— И ускорил бы тем войну!

— Если бы Нерчинск перестроили по уму в древесно-земляную бастионную крепость, да оснастили нормальными пушками, то ее бы вообще не случилось. — улыбнулся царевич.

— Я соглашусь с Алексеем, — кивнул Голицын. — Они совершенно точно знали о сгнивших укреплениях…

Еще немного поболтали о ситуации в общем и приступили к планированию. Требовалось что-то предпринимать, причем в самые сжатые сроки. Уже вчера. Потому как, несмотря на определенные усилия генерала, на маршруте от Иркутска до Нижнего Тагила почтовый катамаран не смог быстро пройти.

Разбился.

Ремонтировался.

В общем — прозевали и эту кампанию уже упустили. И до ледостава корабли не успеют дойти. Поэтому решили поступать так…

По осени отправить кораблем к Перми вооружения. Самое лучшее, что найдут. Перебросить его в Нижний Тагил. И потом, уже по льду, буерами дальше. Согнав под это дело все, что получиться высвободить с других участков.

Тут еще Алексей поднял вопрос о создании грузовых буеров. Крупных. Насколько это только возможно. Чтобы на зиму по льду поддерживать транспортное сообщение. В том числе и для решения таких ситуаций.

Петр вполне одобрил идею, но предложил не спешить и покамест пользоваться тем, что есть. А если получится — до зимы еще сделать столько, сколько получится. Типовых. Почтовых. Не тратя время на опыты и расчеты. По весне же, с открытием навигации, отправить от Нижнего Тагила флотилию больших баркасов с войсками и дополнительными припасами. Чтобы к началу лета, если даст Бог, начать развертывать под Иркутском первый пехотный полк, перебрасываемый туда. Или даже что-то сверх того.

Тут надо отметить, что развитие оружейного производства шло в России семимильными шагами. Главным производителем покамест был Тульский оружейный завод, который натурально гнал нарастающим потоком три образца: мушкет, карабин и пистолет. И только за 1710 год одних только мушкетов он изготовил 95 тысяч. За счет оптимизации технологии выпуска ствола прокатом.

Все три образца в 70-ом калибре[3] с батарейным ударно-кремневым замком, воронкообразным затравочным отверстием, крепления ствола ложевыми кольцами и металлическим шомполом. Стволы у них были длинной 40, 25 и 12 дюймов[4]. Мушкет комплектовался съемным игольчатым штыком Т-образного сечения, а карабин, в добавок к обычным антабкам имел боковой крюк для подвеса по-кавалерийски. В остальном унификация этих образцов была чрезвычайной. Все что можно сделать взаимозаменяемым, таковым и являлось. За счет чего снижалась стоимость, повышался выпуск и облегчался полевой ремонт в войсках…

Выпуск специальных образцов Демидов перенес на другие предприятия. Без всякого сожаления. Возни много, а выхлопа мало. Вот и отдал легко, оставив за собой только частью поставки отдельных комплектующих. Тех же замков или катаных стволов.

Так Ростовский завод изготавливал три варианта стандартного мушкета: легкий, промысловый и тяжелый, которые отличались только длиной ствола в 35, 45 и 50 дюймов соответственно. По сути — собирал, закупая все детали в Туле. Но это больше в нагрузку, так как именно тут находился самый крупный центр по отделке и украшению оружию. Одно из сильнейших не только в России, но и в Европе, собранное в основном из иммигрантов, «закупленных» для этих целей с переездом.

В Муроме, напротив, основным являлось массовое производство. Сюда Демидов отдал пехотные пистолеты с укороченным до 8 дюймов стволом. И дела тут шли настолько хорошо, что Никита подумал отдать сюда и обычные, то есть, кавалерийские пистолеты, дабы всецело сосредоточиться на массовом длинноствольном оружие.

Владимирский завод изготавливал мушкетоны дюймового калибра со стволом в 15 и 30 дюймов. Первые были обычными и самыми массовыми, а вторые назывались крепостными и оснащались откидным крюком для упора. Кроме того, предприятие выпускало ручные мортирки с длинными мушкетными прикладами и короткими стволами в калибре три дюйма для основной чаши. Они предполагали стрельбу ослабленными зарядами с рук, а также полными, но уже с упора как прикладом куда-то, так и с помощью откидного крюка.

В качестве вишенки на торте завод изготавливал складные кованные треноги. Достаточно крепки для того, чтобы можно было их использовать в качестве переносного упора как для крепостных мушкетонов, так и ручных мортирок.

В Дмитрове делали двуствольные версии стандартного карабина и пистолета. Ярославль же отличался выпуском нарезных егерских мушкетов. Их сокращенно тут называли винтовками и оснащали стволами длиной в 45 дюймов 50-ого калибра. Это были, по сути, те самые Кентуккийские винтовки, на которые невольно Алексей и равнялся. Из Тулы, кстати, сюда поступали лишь заготовки стволов, полученные прокатом. Дальше их уже тут проковывали на оправке, формируя внешнее восьмигранное сечение. Сверлили для калибровки канала ствола. Полировали. Нарезали…

Уйма муторного, долгого, кропотливого труда. Из-за чего Демидов и не стал оставлять у себя это производство. Не его это подход.

Здесь же из отбракованных стволов получали и карабины, именуемые штуцерами. В принципе — все тоже самое, только длина ствола уменьшена до 30 дюймов. Ну и пистолеты нарезные. Не очень нужные, но не выкидывать же бракованные стволы? А так — какой-никакой спрос на них имелся. Причем по всему миру.

Костромской завод изготавливал еще более интересные вещи — нарезные крепостные мушкеты сотого калибра и стволами в 50 дюймов. Здоровые такие. Тяжелые. Крепкие. Притом заряжаемые с казны. Затвор откидной вверх на защелке. Вместо унитарного патрона тут применялась латунная сменная камора с боковой трубочкой инициации.

Весьма и весьма непростое изделие, которое пока не удавалось производить количеством более полусотни в год. Во всяком случае — пока. Потому как нормального фрезерного станка сюда не поставляли ни единого, а без него такое оружие делать натурально ад.

Кстати, крепостной мушкет оснащался точно таким же откидным крюком, как и крепостной мушкетон или ручная мортирка. И мог в полной мере пользоваться как складными треногами владимирского завода, так и их стойками бортовыми.

Кроме того, в Москве действовало еще маленькие, но интересные мастерские. Буквально по десятку работников в каждой. Где шло «освоение выделяемых бюджетов» на интересную, но на разный НИОКР. Глубоко факультативный для Демидова, сохранивший у себя довольно крупную опытную мастерскую для своих нужд.

Так мастерская Джеймса Пакла, англичанина, переехавшего в Россию по приглашению царевича, занималась револьверными системами. Именно он, в сотрудничестве с опытным производством ТОЗ, и разработал капсюльный револьвер.

Джона Куксон, еще один оружейник-эмигрант из Англии, трудился над карманными пистолетами с компактным замком типа boxlock, который и разрабатывал по техническому заданию Алексея. Этаких дерринджеров своей эпохи.

В еще одной «пыхтели» над многозарядными системами с репитером Лоренцона. В четвертом — над переломными ружьями со сменными каморами, навроде тех, что использовались в крепостных мушкетах. Ну и так далее. Всего одиннадцать мастерских…

Прям целый мир!

Большего разнообразия и масштаба чем в производстве стрелкового оружия в России не было нигде больше в промышленности. Ибо важнейшее магистральное направление развития. И столько усилий не пропали даром. В моменте со складов выделили 41 мушкет крепостной да по 80 сменных камор на каждый, 227 винтовок, 317 штуцеров, 183 мушкетонов крепостных и 698 обычных, а также 132 мортирок ручных с 25 тысячами гранатами чугунными. Кроме того, из обычного вооружения выделили со складов 964 тяжелых мушкетов, тех, что с 50-дюймовым стволом для компенсации недостатка винтовок, а также 2270 кавалерийских и 820 пехотных пистолетов.

Прям вот взяли и передали тем же днем, чтобы в Пермь отправить. И еще сколько-то до осени получиться перебросить. Не так чтобы сильно много, но для защиты Иркутска должно хватить. С запасом. А там уже и армейские полки подтянутся, чтобы серьезно поговорить с этими незваными гостями…

* * *

Три галеона медленно покачивались на волнах.

Слабый ветер не позволял им разогнаться быстрее двух-трех узлов. А паруса хоть и не висели безвольными тряпками, но были безгранично далеки от туго натянутого состояния.

На кораблях было нервно.

Долгий переход из Ново-Архангельска в Охотск заканчивался. Затянувшись из-за шторма, который заставил их больше месяца ремонтироваться на Гавайях. А тут еще и штилем запахло в канун прибытия.

Осталось то всего ничего… и ветер стих…

Раздражало это люто.

Всех.

И вот — со смотровой площадки головного корабля замахали руками. Приметили что-то.

Минуту спустя по «матюгальникам[5]» передали — Охотск на горизонте. А через четверть часа стало понятно — там беда.

Реально беда.

Серьезная.

Стали даже доносится отзвуки выстрелов.

Когда подошли ближе ситуация прояснилась. Вокруг острова с поселением крутились многочисленные туземные лодки. Люди же в основном сидели на крышах и оттуда отстреливались. В церкви организовали баррикаду. Но такую — не внушающую доверия. Острог же, который когда-то тут был, еще года два как разобрали по ветхости. А новый так ставить и не начали. Все откладывали, надеясь, что многочисленность населения отвратить всяких охочих от проказ.

— Заряжай картечью! — раздался зычный голос капитана на головном кораблей.

И словно волна это команда пробежала по эскадре.

Вместе с тем из оружейных комнат стали доставать оружие и раздавали личному составу, не занятому у орудий, на парусах и иных вахтах. В основном крепостные мушкетоны, мушкеты да пистолеты. Последних выдавали аж по два на брата.

Их заприметили.

Не сразу, но заметили.

И москитный рой мелких лодок направился к галеонам. Конечно, не тем большим, в две тысячи тонн водоизмещением. Но тоже внушительным — порядка тысячи. С явным намерением взять их на абордаж.

6-дюймовые карронады были избыточными для таких мелких целей. Но других не имелось. Этот тип орудий являлся своеобразным стандартом и ставился практически везде на крупных кораблях России для унификации боеприпасов. Вот и сюда их воткнули. Так что открыли огонь именно из них. Сначала средней картечью, а потом и ближней…

Бой продолжался минуты две, может три.

Увидев, КАК их разделывают с этих кораблей, туземцы развернулись и дали хода. Стремительно выходя из зоны поражения по этому слабому ветру. На батарею, прикрывающую Охотск с моря, они тоже сунулись, но быстро отошли, сообразив, что к чему. А тут все было еще хуже. СИЛЬНО ХУЖЕ.

Там стояли полноценные 6-дюймовые пушки.

Серьезные.

Большие.

Длинные.

А потому стреляющие не очень часто. Но и они неприятно их удивили. Тут же злодействовали коротенькие карронады, наводящие натурально опустошение среди их рядов.

Кое-кто из них попытался выйти с острым углов, чтобы пытать свое счастье. Но ничего не вышло. Мушкеты и мушкетоны вполне справились с этими немногочисленными экспериментаторами…

В самом же Охотска потихоньку все стихало.

Чукчи, решившие ограбить самый дорогой торговый центр региона, спешно отходили. Очень невовремя подошедшие корабли все испортили… Да и, если честно, местные слишком уж ожесточенно отстреливались. Отчего внезапный налет почти сразу же обернулся большими потерями. И до подхода галеонов они уже почти весь день играли в кошки-мышки, ведя перестрелку. Не очень напряженную. Но тяжелую, приносящую им быстро нарастающие потери.

Чукчи пытались спровоцировать русских разрядиться, чтобы во время перезарядки подловить их стрелами. А те, в свою очередь, пробовали подбить как можно больше неприятеля. Не подставляясь. Отчего на тех же крышах они занимали позиции на обратных скатах. Высовываясь только на время выстрела, причем чуть-чуть. С соседних же домов их прикрывали, не давая обойти.

Тяжелая ситуация для нападающих.

Патовая по сути.

Однако и для защитников опасная. Ибо если чукчи дождались бы ночи, то пошли в рукопашную. Имея в ней преимущество из-за численности. Отчего у церкви пытались собрать ударный кулак и что-то порешать с доспехами, ну хоть какими-то, которых здесь меньше полусотни комплектов имелось, размазанных по всему поселению…

[1] В 1710 году с трудом завершили реформу управления, которая сформировала при царе правительство современного типа. С министрами, отвечающими за отдельными ведомствами и канцлером, который их курировал и ими управлял на правах премьер-министра. Главной сложностью оказалось сформулировать структуру и разграничить обязанности, ну и найти людей для аппарата, так как функционал немало поменялся по сравнению с приказами. Компетентных управленцев было очень мало, поэтому министерств вышло аж три дюжины. С достаточно узкой специализацией.

[2] 400 верст в СИ это примерно 1000 км.

[3] В России установлена система обозначения калибров стрелкового оружия в сотых долях дюймах. В этом фрагменте будут упомянуты 50, 70 и 100 калибр — это 12,7-мм, 17,78-мм и 25,4-мм.

[4] Здесь и далее стволы в 8, 12, 15, 25, 30, 35, 40, 45 и 50 дюймов это 203, 305, 381, 645, 762, 889, 1016, 1143 и 1270 мм.

[5] Здесь имеются в виду обычные жестяные рупоры.

Часть 1

Глава 8

1711, октябрь, 29. Москва — Шверин — Париж

— Какой же большой… — тихо произнесла Серафима.

— Большой, — охотно согласился с ней царевич, глядя на строящийся храм Христа Спасителя.

— Еще года полтора-два и начнем отделку, — каким-то особо воодушевленным тоном произнес патриарх. Он как узнал, что Алексей едет с инспекцией на стройку, сразу прискакал. От греха подальше. Так-то он ее контролировал, но царевич бывал порой чрезмерно суров…

С этим же храмом натуральная петрушка творилась. Начиная с места строительства. Изначально его хотели построить в селе Кунцево, но отказались от этой идеи. Слишком уж далеко от города, а храм задумывался кафедральным.

Начали думать куда перенести.

Почти сразу стало ясно — нужно в черте города оставлять. Ставя на возвышенности да так, чтобы соблюсти и канон, и удобство использования. По обычаю ведь как? Алтарь должен к востоку стоять, а вход — ему в оппозицию, то есть, к западу. Огибать храм при выходе из кремля августейшей процессии — моветон. Так что размещать его требовалось в восточной части города. А где там? Мест в общем-то немного. Ближайшее и самое подходящее — Вшивая горка, что за Яузой по берегу Москвы реки располагалась. Переименовав ее, разумеется, в Храмовую и не горку, а гору. Ну а что? С самомнением и у Алексея, и у Петра все было хорошо. Хотя, конечно, Москву-реку в Иордан переименовывать не стали. Рано. Пока в нее еще не столько промышленных отходов выливали, и она зимой замерзала. А Иордан — нет. Да и цвета не того вода. Но это дело было вполне решаемое…

Изначально архитектор предлагал царевичу построить здоровенную базилику. По аналогии со Святой Софией Константинополя или Святым Петром Рима. И эти варианты очень нравились царю. Но Алексей все ж таки убедил его тут поступить иначе, чтобы выделиться… Так что начали строить храм крестово-купольной конструкции. Только очень большой. ОЧЕНЬ.

Центральная часть представляла квадрат со стороной в 24 сажени. От нее отходили прямоугольные лучи длиной в 12 саженей. Что давало пятно застройки немного за 11 тысяч квадратных метров[1].

Колоссальные размеры!

Это даже для XXI века — весьма внушительно, а для тех лет и подавно. Особенно в плане пролетов. Которые решили перекрывать с помощью чугунных ферм, отлитых фрагментами и собранных на заклепках и болтах[2]. Что позволяло формировать и красивые, ровные своды потолков изнутри, и крутые скаты крыши снаружи.

Стены храма при этом возводились по настоящему массивными и крепкими. Настолько, что не у каждой крепости такие имелись. Шутка ли — за сажень кирпичной кладки. И поднимался они на добрые десять сажень. А потом вверх уходил барабан, переходящий в высоченный шатер, завершающийся маленький куполом и большим крестом. Из-за подобной компоновки храм, в общем-то весьма крупный в основании, выглядел со стороны этакой свечкой.

Барабан и шатер с куполом, как и перекрытия собирались из ферм, аналогичных перекрытию. Которые также собирали наверху. А потом обшивали листами пудлингового железа.

Что еще?

Колокольня. Точнее колокольни. Их имелось аж четыре штуки. Простенькие такие квадратные башни со стороной в пять саженей в основании крыльев здания. Они поднимались вверх, заканчиваясь не только собственно колокольней под маленьким куполом, но и проходом на смотровую площадку. Та шла вокруг барабана на уровне восьмигранного яруса…

Но это — в теории.

На практике пока шла стройка. И не только храма. Вон — чуть в стороне сооружали огромный общественный нужник для прихожан. Двуярусный с центральным входом и возможностью разом обслужить до четырехсот человек. А у реки возводили котельную для парового отопления храма. Да и вообще — требовалось соорудить целую обвязку всевозможных построек. Вспомогательных. Дабы сам храм оставить как храм и только. Алексей особенно настаивал на том, чтобы внутри не было ни лавок, ни прочих подобных помещений. Чтобы у злых языков не было повода шутить по поводу изгнания Христом менял.

— Лепота… — вдохновленно произнес патриарх, наблюдая за тем, как велся монтаж ферм барабана.

— Ты художников для росписи нашел?

— Пока нет.

— И чего ты тянешь?

— Совет склоняется к мозаике. Чтобы под старину.

— Да. Так даже лучше будет. А у вас есть для этого люди?

— У нас и для росписи нет, — пожал плечами патриарх. — Ищем. Время пока есть.

— Эскизы росписей уже утвердили?

— Да.

— Пришли мне, хочу взглянуть.

— Обещаешь, что не станешь вмешиваться?

— Нет.

— Это внутреннее дело церкви!

— Которое финансирует из казны. Не так ли?

Патриарх скривился.

У них время от времени случались пикировки на эту тему. Аппарат церкви довольно болезненно воспринимал свое подчиненное положение. Из-за чего дергался.

Казна выделяла деньги.

Щедро.

Но контролировала их расход. Что, наверное, и бесило. Если бы просто выдавали безотчетно, то они не воспринимали бы ситуацию настолько нервически.

— Да не дуйся ты, — произнес царевич. — Я вмешаюсь только есть что-то вопиющее замечу.

— У тебя и церковный канон иной раз вопиюще выглядит.

— Я считаю, что если архангел или ангел мужеского имени, то и выглядеть должен подобающе. Все эти утонченности оставим католикам. Или архистратиг? Зачем его рисовать томной не то дамой, не то юнцом с символическим изображением оружия? Он ведь воинство Господа возглавляет. Как можно доверить армию самого Всевышнего такой сопле? Нет. Это совершенно невозможно! И любой, пусть даже самый бестолковый прихожанин должен глянуть на него и все понять.

— Таков канон!

— Он порочен! В него закралась ошибка. Видимо вместе с модой на евнухов.

— У ангела нет пола!

— Тогда скажи на милость, какого лешего в святцах имела ангелов этих бесполых числятся как мужские? А? Не слышу ответа. Ты еще скажи, что у Бога-отца пола нет. Что он еще и отец, и мать, и так далее и все в одном лице.

— Ох… — выдохнул патриарх.

Вступать в богословские споры с царевичем он крайне не любил. Слишком уж приземленной и в чем-то даже солдафонской была его аргументация. Не верная. Противная религиозной традиции. А поди — переубеди…

— Ну что ты на меня смотришь? Что?

— Осуждаю, Алексей Петрович. Всем сердцем.

— Так ты убеди меня. Убеди. А то осуждение пустое. Я в своих вкусах опираюсь на ранние римские иконы, которые, как ты знаешь, ищу и покупаю по всему миру. Всюду, где удается найти. И иконы, и картины какие, и мозаики мне срисовывают. И скульптуры везут. Да чтобы н позже иконоборчества, которое угробило исконную традицию.

— Дурь то! Вон — ты и орган в храм православный насильно насадил!

— Не насадил, а вернул! Ты сам видел документы, на которые я опирался. От эллинской традиции он пошел, не от латинской, а стало быть — наш.

— Но мы то не эллины!

— Мы — православные! А потому все, что ему не противоречит, вправе использовать. Без глупых обиняков, что, де, у католиков также. У них на храмах кресты ставят. И что? Нам от того отказываться? Ну а что? Логика та же! Или худе того — от самим храмов может отвернемся? Чтобы не как у католиков!

Патриарх промолчал, поджав губы.

Его раздражала безмерно тяга Алексея Петровича к ранневизантийскому искусству. Слишком уж оно диссонировало с поздним, на котором и основывался русский православный канон. В первую очередь склонностью к реалистичности, натуралистичности и гармоничности образов. В них было слишком мало духовности. Сакральности. Отчего, ежели делать все по его вкусу, храм окажется совершенно безнадежно испорчен. Просто потому, что образы все не по канону выйдут.

Вон — архангела Михаила Алексей желал видеть в облике крепкого, атлетически развитого мужчины с ухоженной бородой и реалистичным мечом в руке. И с мощными крыльями. И нарисованном так, чтобы как живой. Словно вот-вот со стены сойдет.

И так далее.

Петру на закидоны сына было плевать. Он вообще тяготел к протестантской традиции, в которой роспись храмов не подразумевалась. Поэтому хочет сын так — пускай так и будет. Ему без разницы.

А сын хотел.

И давил.

И еще скульптуры хотел. В лучших традициях Ренессанса, то есть реалистичные настолько, будто это замершее живое существо. Пусть и несколько гротескное.

Патриарх сопротивлялся.

Иерархи тоже.

Отчего затягивали выбор художников и тянули кота за разные места. Но царевич отступать и сдаваться был не намерен.

— Завтра же пришли мне эскизы. — холодно процедил он, видя настрой патриарха. — И по скульптуре. И по крытому атриуму.

— Ты все ж таки хочешь превратить храм в базилику⁉

— Я хочу, чтобы его западное крыло переходило в крытый двор. Чтобы на Рождество или Крещение здесь можно было собрать много людей.

— И получится базилика! Мало их по земле русской строят? Хотя бы главный храм страны по канону пусть будет.

— Я не понимаю, чего ты упираешься. А главное — зачем?

— Иерархи недовольны.

— Чем? Тем, что мы с отцом храмы в камне перестраиваем по всей стране в невероятном количестве?

— Что слишком вольно к традициям относишься!

— Ты мне поименно список предоставь. Всех, кто недоволен.

— Ты опять хочешь все решить насилием?

— Знаешь… — чуть подумав, произнес Алексей Петрович. — Я в свое время слышал эмпирическое правило. Назначая интенданта на должность, через три, край пять лет его можно вешать. А потом начинать расследование, чтобы понять — за что. Спокойно. Без зазрения совести, ибо совершенно точно будет за что его так сурово наказать.

— И к чему ты это мне рассказываешь?

— К чему? Хм. Вот был славный настоятель. Поднялся до епископа. И вместо дел, что ему положены, политикой решил заниматься. Как неловко получилось, не так ли? Может тут имеет места та же беда, что и с интендантами?

Патриарх промолчал, поджав губы.

— Ведь их недовольство связано с деньгами и только деньгами. Не так ли? Вот и передай им, что если не уймутся, то я введу славную традицию епископа каждые четыре года меня, выбирая нового из настоятеля какого. С запретом заниматься епископскую кафедру два срока подряд. А будут выступать — вообще введу правило, чтобы ее заниматься можно было лишь единожды в жизни. И патриаршее тоже… ведь он избирается из епископов, не так ли?

— Ты не сделаешь это, — тихо произнес патриарх, аж побледневший от такого заявления.

— Отчего же? Кто меня остановит? Да и, как по мне, славная традиция получится.

— Церковь восстанет.

— Я так понимаю, ты угрожаешь мне? — усмехнулся царевич.

— Нет. Просто предупреждаю.

— Если так случится, что церковь восстанет, то патриаршество вообще будет упразднено. За ненадобностью. Ты подумай об этом на досуге. — чуть улыбнувшись, произнес Алексей. — И мой отец давно этого жаждет, ибо устал от ваших выкрутасов. А я — это тот единственный человек, который стоит между вами и его обостренным желанием. Уразумел ли?

— Уразумел, — хмуро ответил патриарх.

— Завтра передай мне эскизы и списки недовольных. Пока их трогать не буду. Просто возьму на карандаш. Но если не уймутся или, упаси Господь, попытаются шалить их судьба будет печальной.

— Ты сделаешь из них мучеников.

— Можешь мне поверить на слово — я найду на них управу. И сделаю это так, чтобы церковь в веках стыдилась и стеснялась их имен. Ах. И будь так любезны, в течение месяца определится с художниками. Иначе я епископов с мастерком отправлю мозаику выкладывать. Всех, кто этот вопрос затягивает. И тебя тоже к делу пристрою. Будешь раствор им носить и кусочки цветного стекла.

Патриарх поиграл желваками.

И не говоря ни слова кивнул.

Серафима молчала, опасаясь влезать в такие беседы.

Алексей же похлопал иерарха по плечу и направился к карете. Боже… Как же он устал уже от этих аппаратных интриг церкви… кто бы не поднимался наверх — одно и тоже начинал. Политика, бизнес и спекуляции на традициях. У него уже три несгораемых шкафа с материалами скопилось…

— Все плохо? — тихо спросила жена, когда они сели в карету.

— Ты о чем?

— Мне казаться опасным слова патриарха.

— Пожалуй. Сегодня же займусь этим вопросом. Судя по всему, намеков они не понимают, равно как и хорошего отношения. Постоянно проверяют границы дозволенного.

— И что ты мочь? Их руках на сердце люди.

— А у меня рука на их яйцах. Или их близких. Вот выдержку из дел и составлю с самой грязью. Да передам им, чтобы было что перед сном почитать. И подумать.

— Что? Все?

— Большинство иерархов достаточно благоразумны и осторожны, чтобы на них лично ничего серьезного не было. Кроме всяких мелочей и финансов. А вот их родственники… там нередко такая грязь. Понимаешь, у многих голова начинает кружится из-за того, что их родич такое высокое положение занял. И те их нередко прикрывают. Хотя бы для того, чтобы на них тень не отбрасывали… Мда… Слаб человек…

Серафима хмыкнула, принимая ответ.

Алексей же стукнул по передней стенке кареты, и та тронулась.

Медленно.

Слишком медленно.

Он из-за этих, по его мнению, едва ползающих повозок совершенно никуда не успевал и тратил на поездку массу времени. Требовалось что-то с этом сделать. В конце концов паровой двигатель у него уже имелся и относительно массово употреблялся. А он все еще как мальчик на этих повозках ездит…

* * *

Александр Данилович отпил чая из кружки, запивая малую ложечку вишневого варения.

Ароматного.

Вкусного.

Однако аппетитный ужин не мог найти должны отклик в его сердце. С самого утра Меншикова не оставляло дурное предчувствие. Интуиция редко его подводила, отчего он тревожился все сильнее и сильнее. Но никак не мог найти причину… источник этого беспокойства.

Все ведь хорошо.

Он законный герцог Мекленбурга, утвержденный Рейхстагом Священной Римской Империи. Основатель новой династии. Наталья Алексеевна поручила вдовью долю, после смерти мужа. И была вполне довольна своей судьбой, открывающей ей возможности для приятной жизни, лишенной всяких обязательств. Петр и Алексей светились от удовольствия, так как ввели Мекленбург в состав Российского царства. Фактически, хотя формально он, конечно, еще числился в Священной Римской Империи… но лишь номинально. Через что расширили российское присутствие в Нижней Германии и, особенно старых славянских землях.

Осталось что-то порешать с королевством Пруссия. Но тут еще пока конь не валялся и ничего кроме войны в голову не шло. Никому.

В Берлине тоже.

Отчего транжира и гуляка Фридрих I Гогенцоллерн скоропостижно скончавшийся от «удара табакеркой» или еще каких неприятных обстоятельств уступил престол своему сыну — скопидому и солдафону Фридриху Вильгельму. Который со всем возможным рвением занялся укреплением армии.

И деньги откуда-то взял.

Официально — из-за строгой экономии.

Злые же языки болтали, будто ему кто-то помогал. И оружие французы поставили. Считай подарили, чтобы перебить русский контракт. И прислали своих офицеров, чтобы помочь с переобучением старой армии.

По всему было видно — готовят Пруссию к войне.

Тяжелой.

С Россией…

В Саксонии тоже все шло не слава Богу.

Наталья Алексеевна ему недавно рассказывала, вернувшись из путешествия, что там, в Дрездене, очень непростые настроения. Август II, которому только «стукнуло» пятнадцать лет, захворал. Сильно захворал. Что грозило Саксонии династическим кризисом.

Мужские наследники, в случае смерти юного курфюрста, пресекались до Иоганна Георга I, дети которого и поделили старые земли Саксонии. Старший взял основной домен. Два других — отрезали себе куски поменьше. Через что были установлены самостоятельные династии. В курфюршестве же действовал полусалический закон престолонаследия.

Это порождало казус, так как ситуацию можно было трактовать двояко. С одной стороны, передать Саксен-Вейсенфельской ветви корону курфюршества. Апеллируя правом мужского первородства династии. С другой, вручить корону Кристиану Эрнсту маркграфу Бранденбург-Байрейта, супругой которого была Эрдмута София — дочь вполне себе законного курфюрста Саксонии Иоганна Георга II. Кристиан, кстати, был отцом супруги Августа Сильного и дедом тяжело больного Августа II.

Ну или его сыну — Георгу.

Меншиков рассчитывал втянуть Пруссию в эту войну. И вообще — устроить тут знатную заварушку. С целью попробовать поймать как можно более крупную рыбку в мутной воде. И решить вопрос не только с померанскими землями да Бранденбургом, но и найти способ объединить Бремен-Ферден и Мекленбург сухопутным коридором…

БАБАХ!

Раздался гулки взрыв, потрясший всю округу.

В подвале дворца взорвалось с десяток бочек с порохом, унося и жизнь Меншикова, и его беременной супруги, и его дочки…

Протестанты, раздраженные политикой сильных налоговых послаблений при переходе в православие, решили отомстить. При некоторой поддержке со стороны, разумеется. До царя или его сына добраться они не могли. А до Меншикова — вполне. Тем более, что он у них ассоциировался и с хозяином Фердена — города, ставшего нарицательным в Европе, как место игры и разврата…

* * *

Министр иностранных дел Кольбер ехал в карете.

Большой.

Просторной.

Окруженный по своему обыкновению конвоем из десятка всадников. После того, как русские в Речи Посполитой стали резать иезуитов, в качестве ответного шага, он тревожился. Рыло то имел не в пушку, а крепко заросшее натурально эдемскими кущами. Вот нигде и не оказывался без конвоя.

От греха подальше.

Да и сам нередко поддевал под одежду доспехи. Особо качественной выделки, ибо таки узнал, что там случилось на заводе. И почему царевич выжил после покушения…

Он дремал, покачиваясь в карете, которая катилась по брусчатке.

Последний год Кольбер трудился каждый день как последний. В тесном сотрудничестве с австрийскими коллегами. Требовалось скоординировать и подготовить «комариные укусы» для организации проблем России и ее союзникам.

Отвлечь ее силы.

Растащить их.

Распылить.

Поэтому он от усталости едва ли не засыпал на ходу. А уж в такие моменты — и подавно…

И тут раздались выстрелы. Частые. Слишком, просто удивительно частые. От чего Кольбер открыл глаза.

Ржали кони.

То тут, то там падали какие-то горшки, судя по звукам. И разбивались.

Пахнуло жаром.

Министр иностранных дел Франции выглянул в окно.

— Огонь? — удивился он, заметив языки пламени. — Почему огонь?

Он достал свой пистолет. Взвел курок. И резко распахнув дверцу постарался выскочить наружу.

В лицо сразу ударило раскаленным воздухом. И даже немного опалило брови. А потом, почти сразу, его что-то ударило в живот. Выбивая дух. Пытаясь. Кираса поддетая вполне спасла от такого поворота событий. Но удар…

Он был нанесен палкой.

Обычной толстой палкой. Жердью от забора, торцом которой его и приложили. А потом и запихнули обратно в карету.

Пистолет при этом вылетел из рук и упал.

Он встряхнул головой. И ринулся на выход в другую дверь. Но едва он распахнул дверцу карету то в него полетел тычок такой же жердью. Министр от него увернулся. И, схватившись за конец палкой, с ней выскочил наружу.

Получилось.

Только при этом он обоими ногами вступил в лужу горящего спирта. И, несколькими мгновениями спустя, сам превратился в живой факел.

Нервный вздох.

В легкие врывается обжигающе горячий воздух…

И та самая палка, которой он уже получал под дых, довольно деликатно толкнула его обратно в карету…

Лейб-егеря выполняли свое первое серьезное поручение. Для чего сюда, в Париж, из Речи Посполитой перебросили шесть лучших пар ликвидаторов. Они добрые два месяца наблюдали за целью, изучая маршрут, готовились…

Несколько десятков пистолетов найти не представлялось какой-то значимой трудностью. Поэтому в нужный момент, заняв позиции на втором этаже прилегающих квартир четыре пары открыли шквальный огонь. Выложив на подоконник заряженные и взведенные пистолеты. По десятку на каждого стрелка. Да еще по несколько карабинов у стенки изнутри приставили. Их цель — конвой, лошади и извозчик, по которым и били в упор. Ну и прикрытие, для чего карабины и требовались.

Две другие пары кидали в карету глиняные горшки со спиртом. С подожженными фитилями. И орудовали жердями…

Кольбер сделал для России уже столько зла, как удалось выяснить, что убить его хотели демонстративно. Как нечисть. Как человека, продавшего душу дьяволу.

На все про все от первого выстрела, до финального заталкивания горящего министра в карету — меньше двух минут. Слишком быстро для того, чтобы местные как-то отреагировали конструктивно.

Однако — успели.

Все-таки Кольбер иногда перестраховывался и имел в прикрытии до полусотни всадников. Которые перемещались невдалеке, которых лейб-егеря не просчитали. Слишком непредсказуемым было их появление в ордере. Так что, услышав стрельбу, они бросили на помощь, а ликвидаторам пришлось спешно отходить. Не дожидаясь результата — Кольбер то вон — еще ворочался.

— Пиастры! Пиастры! — кричали убегающие лейб-егеря.

И кидали пригоршнями золотые монеты в разные стороны. Вызывая на улицах взрывное столпотворение.

Сами же, отбежав по узкому переулку, забежали в дверь. Быстро накинули там рясы монахов. И уже минуту спустя по улице от места покушения отходило чинно и благородно дюжина духовных лиц…

[1] 24 сажени = 60,96 м, 12 сажени = 30,48 м; если быть точным 11148 м2. При такой площади и компоновке храм мог вмещать порядка 20 тысячи прихожан.

[2] В данном случае автор ровнял на технологии примененные в т. н. «чугунных куполах» Исаакиевского собора, Белого дома и прочих. Только без подъема готового изделия.

Часть 1

Глава 9

1711, ноябрь, 19. Москва — Пермь — Казвин

Серафима медленно вышагивала чуть впереди, идя вдоль аквариумов. И скучала. Хотя вида и не подавала…

Океанариум в зоопарке на Измайловском острове медленно, но неумолимо развивался. На местных технологиях. Что затрудняло и удорожало его создание и содержание. Но превращало в натуральное чудо света.

Сначала соорудили первый зал с трехметровыми потолками и крупными аквариумами. Да такими, что стекла в пол. Впрочем, у них была только одна прозрачная стенка — обращенная в зал. Так было и проще, и удобнее из-за трудностей с производством толстых стеклянных листов большого размера.

Их отливали на оловянные ванны в здоровенных противнях. Медленно остужали. И в еще вязком виде пропускали через валки, выравнивая толщину и формируя более равномерную структуру. А потом довольно долго термически обрабатывали.

Покамест — штучный товар.

Их специально для океанариума начали производить. И дела только-только налаживались…

Освещали аквариумы и помещение с помощью системы зеркал. Чтобы не морочиться с подсвечниками и лампами. Насыщение воды кислородом и прокачку их через фильтры решили совместить.

Вода отбиралась с самой нижней части наклонного пола аквариума. Протекала через сменный фильтр и попадала в накопительный бассейн, проходя через каскад ступенчатых водопадов. Откуда ее забирала помпа, приводимая от паровой машины. Маленькая. Крошечная можно сказать. К которой вместо оси или тяги подходила трубка из котельной, с паром под небольшим давлением. И такая же отходила от нее в общий расширительный бачок. Разумеется, в керамическим кожухе поверх асбестовой обкладки, чтобы меньше пустых тепловых потерь.

Первый зал был полностью готов.

И сюда уже ходили студенты и ученые, чтобы понаблюдать за рыбами. Ну и просто посетители. А также началась местная научная деятельность. Хотя, конечно, не особо активно. Ведь здесь разместили только лишь обычных, местных рыб, не вызывавших особого интереса. Отчего Серафима и скучала.

Заканчивались работы по еще трем залам.

Их бы и раньше ввели в эксплуатацию. Но рыбы дохли, которые привозили издалека. Не удавалось подобрать подходящего режима для них. Вот и возились, подбираю температуру и химический состав воды. Для каждого бассейна — свой.

Самая же большая ценность и гордость этого океанариума планировался аквариум с акулами и иными крупными рыбами. В принципе — бассейн. Обычный вполне, хоть и здоровенный. Только через него по дну планировали проложить стеклянную арку. Для чего требовалось не просто изготовить внушительных размеров листы толстого стекла, но и выгнуть их правильно. А потом еще придумать, как да на что закрепить. Чем герметизировать. И так далее…

Вот туда — в эту недостроенную арку — Алексей с супругой и зашли.

— Брат письмо прислать, — словно невзначай произнесла она.

— Что-то важное?

— Он просить сообщить, что не смочь помочь с улус. Он идти воевать пуштуни.

— Понятно. — кивнул супруг, а потом, чуть помолчав добавил. — Не нравится мне все это…

— Почему?

— Это восстание выглядит ловушкой… провокацией. Их лидер показал, что отлично понимает политическую обстановку. На что он рассчитывает?

— На удачу.

— А еще?

— Мало?

— В таких делах? Нет. Удачи для победы решительно недостаточно. Тут расчет нужен. А даже мне понятно, что пуштуны подняли восстание не просто так. Правильно выбранный момент говорит о многом. Вот ты знаешь кто их поддерживает?

— Моголы? — пожала она плечами.

— А французское оружие они откуда получили? Как минимум несколько тысяч мушкетов. Все не так просто, — покачал головой Алексей. — Да, поставить его могли и через Великих моголов. Но там не очень удобно. Я могу о заклад биться, что его завозили через иранские порты. Ведь у твоего брата есть политические оппоненты. Да даже религиозные фанатики, которые посчитали наш с тобой брак позором. Думаешь, они не могли помочь Мир Вайс Хотаки получить то, что нужно? И сообщить важные сведения о делах твоего брата?

— Мог. Очень мог. Южные город. Многие. Там нет власть брат. Кланяться ему. Да. Но не власть. Там сильны арабы.

— Вот-вот. — покивал Алексей. — Слишком это все похоже на ловушку.

— Я написать ему.

— Только не отговаривай его. Просто передай мои опасения и попроси быть осторожнее. Быть может я просто дую на воду.

— Понимать. После Шверин, — покачала головой Серафима.

Взрыв в Шверине потряс всю Европу и особенно Россию. Исключая, пожалуй, Францию, где обсуждали прожарку Кольбера.

Тем чудеснее оказалось, что на второй день после взрыва в ходе разбора завалов, сумели добраться до Меншикова. Он держался на последних крупицах силы. Ему раздробило упавшей балкой правую ногу. Но без открытой раны. И левую кисть. Из-за чего пришлось сразу после спасения сдавать его эскулапам. Под нож. Для ампутации. Прям на завале добротно перетянув жгутом поврежденные конечности[1]. А потом долго бороться за жизнь герцога.

Семья его погибла.

Вся.

Слуги, что находились недалеко от места взрыва — тоже.

Выжил только он.

Точнее дождался откапывания. Так то, разборы завалов показали — в течение суток после взрыва еще как минимум десять человек были живы. Среди которых и старшая дочь Александра Даниловича. Но они не дотянули.

А он выжил.

Оставшись одноногим и одноруким.

Нормальных протезов в эти годы еще делать не умели. Поэтому Алексей уже представлял его в облике матерого пирата, который ступая деревянной ногой поправляет парик остро наточенным крюком…

Но это если выживет. Что не так вероятно, как хотелось бы. Ибо его поразила тяжелейшая депрессия. Меншиков просто лежал и безвольно смотрел в потолок не желая ничего. Даже ел с великим трудом и особыми уговорами. С таким настроем обычно не живут…

Ситуация с гибелью Кольбера спровоцировала во Франции целую цепочку событий. Так, при Людовике XIV стремительно укрепился герцог Орлеанский — крайне честолюбивый Филипп, племянник короля. Который потащил за собой и своего воспитателя — Гийома Дюбуа, который сумел преуспеть в расследовании убийства Кольбера.

Конкретных исполнителей он, безусловно не нашел. Их уже вечером не было в Париже. А через трое суток — во Франции. Однако он смог положить на стол Людовику XIV подробный доклад о том, что было сделано и как. А также кошмарное резюме, дескать, те, кто это сделали с Кольбером, могут сие повторить с любым человеком во Франции. Даже с королем.

Это привело к сложному разговору Людовика с Гийомом. И назначение его по сути и.о. министра иностранных дел. С тем, чтобы урегулировать стремительно нарастающей конфликт с Россией. В покушении на Меншикова нашли французский след, что было совсем не нужно. Равно как и новые акции в Париже, в качестве ответных действий… Столь демонстративная прожарка «well done» целого министра выглядела чрезвычайно пугающей. Особенно после слов Дюбуа, который проанализировал методы, которыми действовали нападающими, и заявил, будто бы для них не составит проблем сжечь даже Версаль посреди ночи… вместе с королем…

Вообще правительство новой Западной Римской Империи менялось буквально на глазах. Испугавшись, король стал тащить на разные высокие посты людей амбициозных и талантливых. Насколько он мог до них, конечно, дотянуться. То есть, холодную войну, которая нарастала между Парижем-Веной с одной стороны и Москвой-Исфаханом с другой попытались разрядить. Спуская накал в гудок. А все потому, что люди, принимающие решения, «внезапно» и предельно отчетливо осознали свою смертность.

Понятно, многие дела, начатые ранее, не так-то и просто было остановить… Да и резко сдать свои позиции Париж с Веной не могли. Опасаясь уже внутренних последствий. Но лед тронулся. И ситуация начала меняться. Тем более, что Дюбуа был человеком герцога, который на дух не переносил испанского Бурбона и сам желал стать королем Франции. То есть, весь этот проект с Западной и Восточной Римской Империями желал похоронить…

Ситуация развивалась очень интересно.

И престарелый Людовик XIV на волне нарастающей паранойи стал стремительно терять контроль над страной. Сам же проводил все больше времени с духовником. Ему стало страшно.

Он видел своего министра.

В гробу.

И запомнил этот запах жаренного человека. Слишком хорошо запомнил. И как доносили злые языки, он ему теперь постоянно мерещился повсюду…

Проведя инспекцию океанариума и зоопарка, Алексей с супругой откушали здесь же. Она такую привычку мужа не разделяла. Но он продолжал таким образом проверять качество кормежки работников. И Серафиме приходилось уступать.

Через силу.

С трудом скрывая свои вспышки раздражения.

После чего они направились на крупный подмосковный завод. На открытие новой, круговой печи для обжига. Ее Ньютон разработал под заказ. К нему заводчик обратился с просьбой помочь в надежде как-то оптимизировать свои расходы на растущем производстве. Он и к Лейбницу и другим обращался, но они до таких низменных вещей не опускались. А Ньютону требовались деньги, так как жить он любит сытно и уютно. Вот и взялся. Тем более, что задача ему показалась простой…

Конструктивно у него получился аналог печи Гофмана. Здание представляло собой круглый в плане тоннель под общей крышей. В нем имелась дюжина чугунных — по количеству условных секций.

Как это работало?

Через дверь номер 1 подавали воздух, банально ее открыв. Огонь же горел в третьей секции. Из-за чего входящий воздух остужал уже обожженные кирпичи, заодно подогреваясь. Жар распространялся на новые кладки, подсушивая их. А продукты сгорания вытягивались через окно в центральную трубу.

Надо «переключить» секцию? Через окно сверху начали засыпать топливо во «включаемую» секцию. Там открывали задвижку к дымовой трубе, а в «выключаемой» закрывали. И все. Огонь перебегал, а тут прогорал и затухал…

Никаких механизмов.

Спокойная, размеренная работа. Хотя по крыше над тоннелем в плане была небольшая чугунная дорога для того, чтобы гонять вагонетки с топливом. И наклонная плоскость имелась для закатывания их наверх…

Разработанная Ньютоном печь получилась небольшой — около 300 кубов. Но даже она позволяла по расчетам получать около 3,6 миллионов кирпичей в год. Без учета брака, разумеется. Однако он тут должен получатся небольшим из-за плавного нагревания и остывания. Тратя при этом около 7–8 пудов торфа на обжиг каждой тысячи кирпичей. Втрое меньше обычного!

Алексей отчетливо осознавал роль и значимость такого открытия.

В его глазах это был прорыв!

Настоящее открытие века! Способное в самые сжатые сроки увеличить кратно выпуск керамического кирпича и черепицы. Уменьшив существенно их себестоимость. Что-то сродни паровой машине. Так что приглашение Ньютона на открытие не мог проигнорировать. И даже заготовил речь. Пригласив, заодно, всех остальных производителей, которым такая печь могла бы пригодится. Чтобы ее продвинуть и постараться внедрить как можно скорее… как можно больше…

* * *

Строганов стоял на берегу Камы и кутался в шубу. Ветер стоял немилосердный. Холодный. Казалось, вот-вот мороз ударит. Да еще и сырость давила после недавнего дождя…

— Зачем ты меня позвал? — спросил он, услышав шаги за спиной.

— Пришло наше время.

— Это славно. А для чего?

— Чтобы избавиться от этой бесовского отродья.

Заводчик повернулся.

Перед ним стоял старый раскольник. С огромным опытом, ибо начинал он еще при Алексее Михайловиче. Матерый. Убежденный. Один из немногих лидеров, что отказался от примирения на том знаменательном соборе.

Твердый взгляд горящих глаз… каким-то неправильным, безумным огнем.

Суровое, сухое лицо.

Строганов знал его… давно… хорошо. Тот еще с отцом дела вел. Такие же. Хм. Духовные. Но не брал себе ни копейки сверх необходимого. Все пуская на дело… дело… хотя какое же это дело? Во всяком случае доброе…

Щека предательски дернулась, выдавая отношения заводчика к просителю.

— Не хочешь помочь? — скривился раскольник.

Тот промолчал. Думая и подбирая слова.

— Продал нас, значит?

— Я хорошо знаю царевича. Петр ладно. Пьет. Пусть. — махнул он рукой. — Но царевич за дело радеет.

— Он за приход Антихриста радеет! — выплюнул ему в лицо слова собеседник.

— С чего ты это вообще взял? — с едва заметной усмешкой поинтересовался Строганов.

— Вот значит, как… — криво усмехнулся его визави. — Продался.

— Правильно Алексей Петрович говорил… да…

— Правильно? Ты поверил этому слуге Лукавого?

— Посмотри на себя. Ты одержим.

— Я ОДЕРЖИМ⁈ — вскинулся этот человек.

— Ты жаждешь крови. Какой христианин к такому будет рваться? И слушать ничего не хочешь. Не иначе слышишь только тех бесов, что захватили твою душу. Что это если не одержимость?

— Он отравил твою душу… я буду молиться о тебе.

— Только ты?

— Я попрошу братьев тоже молиться о тебе.

— И много вас?

— Это я с тобой обсуждать не будут.

— Серьезно?

— Серьезно. — холодно и жестко произнес раскольник.

Строганов кивнул одному из своих людей, что стоял у кареты невдалеке. И сделал жест, подзывающий.

Тот охотно подбежал.

А вместе с тем и еще несколько крепких ребят, окруживших раскольника.

— Возьми два десятка и езжай в дом, где Нектарий остановился. Вяжи всех и комиссару вези. И этого туда же наперед. В случае сопротивления — применяйте оружие смело. Но желательно взять и доставить всех живыми. И без шума, прошу тебя. Не надо поднимать на уши весь город.

— Тварь! — выкрикнул этот раскольник и попытался броситься на Строганова, выхватив откуда-то из-за пазухи нож. Но его тут же перехватили и скрутили.

— Не изломайте его! Вон — кожа да кости. Только на злобе жизнь и держится.

— Я прок… — начал было что-то кричать раскольник, но ему легонько ударили под дых, а потом ловко кляп в рот вставили, не давая опомниться.

— Я буду молиться о тебе, — спокойно произнес Строганов, глядя в бешенные глаза визави. — О спасении твоей души. На большее я и не надеюсь…

После чего коротко кивнул, прощаясь, и пошел к карете.

А все вокруг пришло в движении.

О появлении старого знакомца в городе он знал. Загодя удалось это выяснить. Хоть в Перми у него и не было столь выдающегося влияния, как в Сольвычегодске или еще где на севере, но связи имелись. В том числе по линии государственной безопасности…

— Как же глупо… — тихонько, почти шепотом произнес Строганов, горько усмехнувшись, когда карета тронулась.

Даже пожелай он оказать помощь этому старому знакомцу отца — не решился бы. За ним самим присматривали, зная о прошлом семьи. И такую встречу не пропустили бы. Да и этого дурака явно вели, выявляя врагов…

Он даже допустил мысль, что этот знакомец на царевича работал, выявляя потенциальных предателей. Но почти сразу от нее отмахнулся. Нет. Его вера была с искренним безумием. Фанатик. Одержимый фанатик. С таким не договоришься. Так что его совершенно точно использовали в темную… если использовали.

А он?

А что он?

Явил свои верноподданические чувства. Ну и спас несколько невинных душ, которые поддались бы на увещевания этого безумца. Хотя нужно быть откровенно хворым головой, чтобы на такое пойти…

* * *

Шах сдерживал коня.

Тот приплясывал и явно нервничал. Да и не только он. Вон — все вокруг волновалось. Ибо по чугунной дороге, которую проложили от Бендер-Энзели через Решт сюда — к Казвину, шел паровоз.

Первый за пределами России.

Дорогу «бросили» на скорую руку, прямо поверх уже существующих караванных путей. Достаточно обжитых. Благо, что прорубаться через горы не требовалось. Река сделала это работу за них, проложив через горный массив довольно просторную и пологую долину.

— Что там в повозках? — спросил шах, глядя на приближающий и пыхающий парами локомотив. — Я думал он пойдет пустым.

— Русские прислали двадцать пять тысяч карабинов и сорок — пистолетов. Доспехи. Огненные припасы.

— Мы же столько не оплачивали.

— Они с запасом. Как сообщил их представитель — в силу надвигающейся военной кампании. Оплатим как сможем.

— Передай им нашу благодарность. — равнодушно произнес шах.

Несмотря на впечатления от паровоза, подарка и дороги он был мыслями далеко от сюда. Столько всяких неудобств из-за этого восстания…

[1] Местные так не делали, но кое-какие сведения по медицине с собой принес и Алексей. Он знал про «краш-синдром», через что о нем знали и все, подготавливаемые в Москве медики.

Часть 1

Глава 10

1711, декабрь, 12. Где-то на чугунной дороге

Поезд мерно постукивал колесами.

Часто.

Куда чаще привычного ритма. Все-таки стыки находились очень близко — каждые 25 дюймов[1]. Но невысокая скорость и конструктивная особенность делали этот стук сильно мягче.

Алексей сидел напротив отца.

Рядом было еще два условных купе — для жен. Евдокия Федоровна и Серафима Соломоновна не стали оставаться в столице и отправились в эту поездку с мужьями.

Это была официальная поездка по чугунной дороге в спецсоставе. Впервые в истории во всех отношениях. Отчего у царевича, прекрасно это осознававшего, был легкий мандраж.

— Смоленск, Вязьма, Москва, Владимир, Нижний Новгород, Казань, Пермь и Нижний Тагил. — тихо произнес Петр, словно бы смакуя. — Просто невероятно…

— Без пятой части тысяча верст[2], — улыбнулся сын.

— Когда ты только это начинал я, признаться, не верил. Мне казалось все это какой-то игрой.

— А теперь?

— А теперь я даже не знаю во что верить… — покачал головой отец, глядя в окно, где со скоростью около десяти верст[3] в час проплывала Россия.

— Я вижу, как горы падут на равнины под тяжестью силы ручного труда. — начал сын декламировать песню «Когда-то давно» Павла Пламенева. — И где жаркий зной, там стоять будут льдины, а там, где пустыня — прольется вода. Раз и навсегда! По прихоти ума!

— Что это?

— Просто слова… мы — люди слабы и порочны, часто совершаем глупые поступки. Но мы можем очень многое. Даже в такой убогой форме своего существования. Не зря же в Святом писании сказано, что Всевышний создавал нас по своему образу и подобию.

— Гордыня — это очень тяжкий грех, — усмехнулся царь.

— Это не гордыня отец, это вера в людей. В наши возможности. Чем является получившаяся дорога? Разве не новым чудом света?

— Да брось. Какое это чудо света? — отмахнулся царь.

— А почему нет? Она позволяет посуху пускать составы, способные перевозить грузы что корабли. Много и быстро. Это ли не чудо?

— Дорога и дорога. Славная, да, но неприметная. Кто это чудо в траве заприметит? Кто вообще под ноги смотрит в поисках чего-то грандиозного и великого?

— А ты хочешь, чтобы мы строили пирамиды? Или там колоссы Родосские?

— Ну… — задумался царь. — На них любой скажет, коли увидит — великое дело. И издали видать. И рядом, сказывают, те пирамиды словно давят, словно ты с какими поделками древних титанов столкнулся.

— Какое, однако, у тебя… хм… занятное представление о чуде света.

— Какое?

— Да нет, все верно, — чуть подумав согласился сын. — Чугунная дорога велика лишь для того, кто понимает ее величие. А это требует и ума, и кругозора. Да даже и у тех, кто ими обладает, совсем не обязательно будет правильная реакция. Пирамиды же давят своим размером. Грандиозные сооружения не нуждаются в трактовке. Они чудесны габаритами. И любой, самый темный человек, глянув на них, впечатлится. Даже если он вчера с пальмы слез или вышел из английского парламента.

— Дались тебе эти островитяне, — хохотнул царь.

— Немного шутки в любом деле хорошо, — улыбнувшись, ответил сын.

— Пожалуй. Да. Пирамиды — это пирамиды. Глянул и сразу все понял.

— Есть список из семи классических чудес света. — медленно произнес Алексей. — Пирамида Хеопса, висячие сады Семирамиды, статуя Зевса в Олимпии, храм Артемиды Эфесской, мавзолей в Галикарнасе, колосс Родосский и Александрийский маяк. Что их объединяет? Размер. Они все — здоровенные. Есть и не каноничные чудеса света, вроде Великой китайской стены, Колизея или Тадж-Махала. Ну или здоровенных пирамид индейцев центральной Америки. Но концептуально они ничем не отличаются от канона. Они большие. И это бросается в глаза.

— И к чему ты мне это говоришь?

— Храм Христа Спасителя у нас в принципе может потянуть на аналог храма Артемиды. В принципе шатровую часть еще не возвели и ее можно скорректировать. Убрать с маковки маленький купол и увеличить высоту за счет шпиля, доведя ее до каких-нибудь чрезвычайных значений. Хоть на сотню саженей добраться. Тут надо с Маттеусом поговорить. Но, как мне кажется, никаких серьезных проблем не будет. Вся конструкция шатра очень легкая и прочная, а фундамент и массивные стены основной конструкции имеют многократный запас прочности.

— И я все равно не понимаю тебя.

— Мы можем вокруг Москвы создать комплекс из чудес света. — улыбнулся Алексей. — Настоящих. Грандиозных. Подавляющих своими размерами и величием. Чтобы у любой макаки, даже самой заносчивой и недалекой, не было сомнения — она ступила на землю людей, которые могут. Многое могут, если не все.

— Ты серьезно?

— А почему нет? Что нам мешает? Мы сейчас на взлете. Деньги есть. Их все равно в экономику вводить. Почему не так? Через большие стройки. Заодно простимулируем развитие строительной отрасли. Вон — круговые печи уже придумали. Славная ведь вещь! А если ставить перед ними большие задачи, то, быть может, еще что изобретут. Все-таки перестройка малых городов вещь хоть и нужная, но… рутинная что ли. Масштаба нет. Грандиозности. А тут артель какая может ударить себя пяткой в грудь и заявить — мы строили маяк, что превосходит знаменитый Александрийский. Настоящее чудо света!

— Ну… Даже не знаю. Да и зачем нам под Москвой маяк?

— Действительно. Под Москвой не надо. Поставим в Керчи. Хотя нет — лучше в Риге. А в Керчи возведем аналог колосса Родосского. Там может потряхивать, поэтому статуя будет интереснее.

— Чем же?

— Так ее можно сделать металлической. Каркас из чугунных деталей да обшивка железом. Как мы крышу делаем в храме и в моем дворце[4]. Если все это поместить на крепкое монолитное железобетонное основание, то такая статуя сможет выдержать очень много.

— Ну… даже не знаю… — покачал головой Петр.

— А можно поставить две парные здоровенные статуи, — продолжил фантазировать Алексей, вспомнив, как интересно выглядели столпы Аргонат во Властелине колец. — Например, двух витязей, словно бы охраняющих вход в Азовское море. Представь только. Какой-нибудь здоровенный галеон там проходит… а слева и справа от него такие кованные великаны.

— Здоров же ты грезы выдумывать, — усмехнулся царь, явно вдохновленный и вместе с тем смущенный нарисованной перспективой. — А пирамида нам на кой бес сдалась?

— Так усыпальница царская. Чем ты хуже фараона? Или дед мой? Или прадед. Чай не пальцем деланные. Вот. Поставим ее… ну… пусть будет в селе Кунцево.

— А почему там?

— В мифологии многих народов — загробный мир находится на западе. Поэтому алтарь в православии и обращен на восток — на восход, к новым надеждам и восходящей звезде, что поднялась над Вифлеемом. Так что было бы логично расположить усыпальницу к западу от кремля. Но не в черте города, хоть и не сильно далеко. Да и высоко там. Ее много откуда будет видно, если сделать здоровой.

— А мавзолей? Зачем нам второй?

— Хм. Да не беда. Поставим на пирамиде сверху. — улыбнулся Алексей. — Чтобы не копировать один в один. Совместим два в одном. Ну а что? Что ты так смотришь?

— А… — Петр открыл рот, глядя на сына и не понимая — он сейчас серьезно или шутит.

— Думаешь я шучу? — улыбнулся Алексей.

— После этой чугунной дороги я не знаю, что и думать.

— Отец, а почему нет? Ну что нам мешает все это сделать? Парные колоссы в Керчи. Гигантский маяк в Риге. Храм, пирамиду с мавзолеем в Москве. Что еще? Висячие сады? Их тоже можно сделать в Москве. Тут холодно, но можно подумать. Например, покрыть их сплошным стеклом, превратив в грандиозный зимний сад с тропическими растениями. Публичный. Чтобы любой там мог погулять и зимой, и летом, наслаждаясь этими красотами. Статуя Зевса? Ну… ее возрождать один в один не стоит. Религиозные фанатики посчитают идолом. Нам же и без нее проблем хватает с этими твердолобыми. А вот поставить здоровенную статую тому же Рюрику почему нет? Например, на стрелке Москвы-реки и Неглинной. Организовав ему там уютный павильон. Что еще? Колизей? Да у нас ипподром в принципе сопоставимых размеров. Хотя тут надо поглядеть. Может и перестроить можно. Великая китайская стена?

— Леша, хватит!

— Почему?

— Зачем нам это все?

— Потому что можем. Ну и деньги вводить в экономику как-то надо. Про такие же важные вещи, как понты мы совсем забыли. Ну… понты — это стремление произвести впечатление. Что еще? Ах да, — это нигде в мире этого нет.

— Чего нет? Пирамид?

— Кроме пирамиды Хеопса все остальное кануло в Лету. Да и та в запущенном состоянии.

— И как же твое нежелание… хм… обезьянничать.

— А твое желание повторять за голландцами тебя не смущает? — удивился Алексей.

— То голландцы! Они первые во флоте.

— Да мы уже корабли лучше их строим! — усмехнулся сын. — Только пока мало. Мы уже обогнали их! Мы всех обогнали! Да и, как мне кажется, вправе брать из мирового культурного наследия все, что пожелаем. Кто остановит нас? Какие-то фырканья в Европе? Да плевать. Профессора кислых щей! Что хотим, то и делаем! Ибо ты тут царь, а не какой-то пройдоха из Амстердама или Парижа. И никто тебе не указ. Ты — самодержец. Захотел поставить пирамиду для семейной усыпальницы? Так и что? Зачем тебе для реализация этого желания мнение какой-нибудь собаки безродной, что спит и видит нас убогими дикарями да варварами? Пошли они все знаешь куда?

— Куда? — усмехнулся царь.

— Куда Макар телят не гонял. Ибо не влезут, даже если смазать салом и помочь пинком…

Посмеялись.

— Все равно — дичь какая-то. — произнес царь.

— Вот ты любишь же барокко.

— Люблю.

— В чем его суть?

Петр Алексеевич задумался. Он мог на глазок вполне надежно отличать барокко от иных видов архитектуры. Из-за его немало нервировала ренессансная стилистика обновленной Москвы. Но объяснить, по каким признакам он определяет принадлежность не мог. По систематическим признакам. Опыт же общения с сыном показал, ему именно такие подавай. Чтобы универсальные и общие для всего направления. Без исключения.

— И в чем, по твоему его суть? — после долгой паузы спросил государь.

— В вычурности.

— И все?

— Конечно. Даже это слово дословно так переводится с итальянского. Барокко противостоит эстетике Ренессанса, суть которой геометрическая гармония. Ей в барокко противопоставляются кривые линии, завитки, всякие артефакты, нарушающие гармонию и так далее. И чем дальше, тем сильнее. Но эта хаотизация оформления, как по мне, слишком примитивно. Вычурность ведь может заходить дальше… мы разве с тобой не вычурные вещи обсуждали?

— Но пирамида не барокко!

— Это настоящее барокко! Во всяком случае по сравнению с чем, какая и в каком окружении. Ведь суть вычурности в том, чтобы учудить что-то этакое, не как у всех и сделать это нарочито замысловато и затейливо. У всех сапог как сапог, а у тебя с бантиком. ВОТ ТАКИМ, — показал он руками. — А что может быть 0неожиданней и замысловатей, чем здоровенная пирамида в среднерусской полосе? Не так ли? Вот представь. Нижний ярус пирамиды сделаем высотой в три-четыре сажени. Чтобы фронтон был с портиком нависающим. И там, по периметру, поставим барельефами всех языческих богов и прочих идолов, которых только найдем по всему миру. В таких позах, будто они держат балку перекрытия. Потом пирамида уходит вверх. Можно не как египетская, а с более острым углом. И на самой маковке водрузить указанный мною мавзолей, но сделан его как храм в стиле того Галикарнасского чуда. С колоннадой из тридцати шести крылатых ангелов по периметру. Пусть это будет новый Архангельский собор. И сверху его, архистратига нашего, и поместим в квадригу.

— Перебор по моему. — покачал головой царь.

— Перебор в чем? Кто нам запретит так сделать? Ну вот скажи? Кто? Покажи пальцем на этого самоубийцу. Молчишь? Вот и я не знаю таких. Пусть это будет новым словом в искусстве. Русское барокко если хочешь. Смешение всего и вся. Ангелы на пирамидах или, например, Анубисы на страже православных усыпальниц.

— Анубисы? — вытаращился Петр.

— Ну… На пирамиде — Архангельский собор. Вход в склеп через него. А перед самым заходом в крипту можно поставить статуи этих самых Анубисов. Приодев в нашу армейскую форму при треуголке. Вроде как почетный караул…

— Леша… — покачал головой оглушенный царь. — Ну у тебя и фантазия…

Еще немного поболтали.

Царю в принципе идея нравилась. В силу своего характера он был крайне скромен в быту, но в той же степени склонен пускать в пыль глаза иноземцам. Реализуя, видимо, свои комплексы юности. Поэтому, хоть и ворчал, но слова сына его задели и заинтересовали. Он потом весь вечер думал, представляя, как видит из окошка своего дворца пирамиду, а из другого сады Семирамиды. Разумеется, в местном, адаптированном исполнении.

Да и ситуация Петра Алексеевича забавляла.

Его сын в принципе не любил всю эту показную парадность. Даже несмотря на весьма неожиданный дворец. Историю проектирования по схеме: «любую дичь, лишь бы не строить» царь отлично знал. И то, что его вообще стали строить являлось случайностью. Если бы не пожар, то, скорее всего, лет через несколько, Алексей сам себе что-нибудь построил. Но сильно попроще. Что-нибудь предельно функциональное, как он обычно и делал. А тут звезды легли неудачно и ему пришлось чудить.

Еще был новый кафедральный собор России. Однако там тоже нашла коса на камень. Слишком много противоречий всплыло. Эти хотели так, те — эдак. Да и группировка оппозиционная в церкви немало раздражала Алексея. Вот он и «топнул ножкой».

По всей видимости эти два проекта что-то и сломали в нем. Вот и понесло его по кочкам… немного… без отрыва, так сказать, от практически дел. Так-то они с отцом почти всю дорогу дела обсуждали.

Те же чугунные дороги.

К концу 1711 году было построено их две. Первая и самая главная шла от Смоленска до Нижнего Тагила. Вторая шла от Тулы до Твери через столицу. Изначально-то до Тулы и Твери тянули отдельно ветки, но Алексей вмешался и объединил их, еще и заложив разъезд с первой.

Совокупно порядка тысячи верст.

Таким образом создавались важные магистрали. И развивались. Протягивая ветки дальше и дальше. От Тулы на Воронеж. От Твери на Новгород через Вышний Волочек. От Смоленска на Полоцк через Витебск. Плюс потихоньку развивали еще одну магистраль начав строить от Москвы к Ярославлю.

Особняком стояла дорога от Иркутска к верховьям Лены. Она покамест была изолирована от остальной сети. Пока. Что давало в общем еще порядка шестисот верст этой, по сути, военно-полевой чугунной узкоколейной дороги. С плавами ввода эксплуатации до конца 1713 года.

Параллельно велись и изыскания для строительных работ второй очереди. От Полоцка до Риги. От Новгорода до Приморска[5] через Выборг и Павлоград; от Новгорода до Риги через Псков и от Новгорода до Колывани[6] через Нарву. От Ярославля до Архангельска через Вологду и Вельск. От Елабуги до Уфы. От Воронежа к Азову и далее через Мелитополь и Перекоп на Керчь. От Азова на Царицын. От Тулы к Белгороду через Орел и Курск. От Курска к Киеву через Конотоп. Всего где-то две тысячи двести верст.

Это в европейской части.

В Сибири же действовали отряды, проводившие изыскание пути от Нижнего Тагила до Тюмени и далее через Томск на Иркутск. А это еще примерно тысячи четыреста верст[7].

Безусловно, там был важен и речной путь. Но и чугунка не помешала бы. В первую очередь за счет всепогодности и скоростей. Пусть даже именно на этой узкоколейной чугунной дороге ехать быстрее десяти верст в час представлялось очень рисковым занятием.

Особняком стоял путь от Архангельска до Колы через Кемь. Это еще где-то около 400 верст. Надо. Полезно. Но потом. Так сказать — проект третьей очереди, куда потихоньку набирались направления. Вот по поводу их они с отцом и спорили.

Алексей хотел добавить сюда ветку от Азова на Дербент и далее к Решту, чтобы соединиться с персидской дорогой. Строящейся. Потом еще считал полезной ветку от Нижнего Новгорода вдоль Волги до Астрахани и далее на Дербент увести, но уже по берегу Каспия.

Ну и что-то делать с дорогами восточнее Иркутска.

Быть может даже от верховьев Лены на Якутск продолжить тянуть эту «военно-полевую» дорогу с тем, чтобы потом направить в сторону Охотска. Или от Иркутска к Читинскому острогу…

Варианты были.

Все сложные.

И они их обсуждали. Нервно и трудно…

От изначальных 40–50 тысяч км пути к 1719–1720 годам, на которые рассчитывал царевич, не осталось и следа. Экономика хоть и развивалась бурно, практически взрывным образом, но была не в состоянии справить с ТАКОЙ нагрузкой. Поэтому ему пришлось «урезать осетра» до жалких 12–13 тысяч км пути.

Жалких на первый взгляд.

И только с высоты XXI века.

Для развития экономики же России даже такая протяженность путей — великое благо и чрезвычайный стимул. Во всяком случае там, куда дорога уже пришла, начинался взрывной рост хозяйственной активности. Экономика же страны рычала как прогреваемый дизель. Дергалась. Рвалась вперед. Сдерживаясь лишь острейшим дефицитом рабочих рук. Везде и всюду. Всяких. От простых землекопов и крестьян-хлеборобов до квалифицированных мастеров с управленцами…

[1] 25 дюймов = 0,635 м в СИ.

[2] 1000 верст это 2540 км. Без пятой части — это около 2000 км.

[3] 10 верст в час это 25,4 км/ч.

[4] Изначально в проекте были железные балки клепанные, позже перешли к более дешевой технологии с набором из чугунных делателей.

[5] Приморском назвали Гельсингфорс в ходе русификации региона.

[6] Колыванью назвали Ревель в ходе русификации региона.

[7] Совокупно на конец 1711 года было готово около 1000 верст (около 2,5 тысяч км) и планировалось совокупно проложить еще 4200 верст (около 10,7 тысяч км) в рамках стройки 1 и 2 очереди. При стандарте R25 по массе рельса это давало около 535 тысяч тонн чугуна только на рельсы. Плюс подушки, которые при полупудовом стандарте и длине рельсов 25 дюймов требовали еще около 276 тысяч тонн. И это не считая разъездов, сортировочных станций и прочего. Совокупно весь проект оценивался где-то в 1 миллион тонн чугуна, 80 миллионов костылей и столько же крепежных пар из болта-гайки.

Часть 2

Глава 1 // Дыра

— Зачем мы смотрим порно-каратэ?

— Потому что оно снято на моей ферме.

к/ф «Джентльмены» Гая Ричи

Глава 1

1712, февраль, 2. Москва

Петр отхлебнул кваса и тяжелым взглядом уставился на стоящих перед ним Ромодановского с Голицыным. Вид у них был сложный. Федор Юрьевич напряженный, а Василий Васильевич весьма всклокоченный — нервно расхаживал взад-вперед.

Чуть в стороне сидела Миледи.

Спокойная и уравновешенная, как и всегда.

У окна стоял Алексей с кружечкой кофе. Спиной ко всем.

— Мы кого-то еще ждем? — поинтересовался царь у сына в этой затянувшейся, словно бы замершей в напряжении ситуации.

— Да. Еще двоих, — равнодушно произнес царевич. — Алексея Алексеевича Головина и Якова Федоровича Долгорукова. Но ждать недолго. Я их подъезд уже в окно видел. Несколько минут и они будут с нами.

Миледи едва заметно усмехнулась, вызвав у Петра определенное раздражение. Ситуация ему явно не нравилась.

Эта женщина отвечала за контрразведку и проведение специальных операций, в том числе за рубежом. Ликвидаций там, похищений, диверсий и прочего. Как следствие имела свои агентурные связи.

Голицын, будучи министром иностранных дел, отвечал за официальные каналы. Плюс агентуру широкого профиля. Ничего особенно тайного или секретного. Просто сбор материалов о промышленном производстве, урожаях и стихийных бедствиях, а также всякого рода общественных событиях. Ну и расположения войск, что обычно в те годы не являлось тайной.

Ромодановский, будучи главой полиции также частично отвечал за внутреннюю безопасность. Вместе с тем на нем «висели» обязанности по сбору за рубежом сведений из открытых источников и закупку новых книг со всякого рода периодическими изданиями. А также формирование ежемесячной и ежегодной записки по этим материалам.

Головин командовал военной разведкой. Она только-только делала первые шаги. Но кое-какой агентурой уже обладала. Позволяя отслеживать на стратегическом уровне размещение войск, запасы вооружения, ну и общие сведения вроде мобилизационного ресурса с резервом и тому подобных вещей.

Долгоруков же был главой генерального штаба. Может быть и не самый умный, но определенно преданный и совершенно неподкупный. Во всяком случае за разумные средства. Ну и достаточно распорядительный, из-за чего все необходимые мероприятия делались вовремя. При этом штабе находился аналитический отдел, куда все сведения и стекались. Что делало его один из информированных людей в державе.

— Такая себе компания… — пронеслось у Петра Алексеевича в голове.

Нет, конечно, он понимал — все они крайне полезные люди, делавшие много нужных дел. Но желание сына собрать их всех вместе вряд ли предвещало что-то хорошее.

Не хватало в этой компании руководителей еще трех малых разведывательных служб: торговой, церковной и научно-промышленной разведок. Царевич совершенно не жалел денег и сил на это направление и не складывал все яйца в одну корзину, стараясь добиться дублирования поступающих сведений…

Этих деятелей не было в столице. Раз такое совещание затеял Алексей, то совершенно очевидно — дело важное и очень серьезное. А то, что их не стали дожидаться, прозрачно намекало на его неотложность…

Царь скривился.

Он не любил такие проблемы.

В этот момент в комнату постучались, и секретарь сообщил о прибытии Голицына с Долгоруковым…

— Раз все в сборе, то можно начинать. Ты не против, государь? — поинтересовался сын.

— И так затянули… что стряслось?

— В Женеве произошла новая встреча Людовика Бурбона с Иосифом Габсбургом[1].

— И что на этот раз? — усмехнулся Петр. — Хотят возродить древнее египетское царство?

— Мой агент, — мягко улыбнувшись и потянувшись словно кошка, произнесла Миледи, — смог частью подслушать их разговор. Они планировали вторжение в земли османов.

— И ради этого ты нас собрал? — удивился царь, спросив у сына.

— Отец… беда не в том, что они планировали это вторжение. А в том, что они собираются эти земли завоевать. Все. Ради чего нас и отвлекали.

— Чего?

— Все эти беды с улусом Джучи и державой Цин, с восстанием пуштунов, с тяжелой обстановкой у мосси и амхара, с набегами на Охотск и Ново-Архангельск, с вторжением сиу в Каролину, с этими бедами в Бремен-Ферден и Мекленбург — это их рук дело. Сегодня пришло новое известие — чукчи Якутск осадили. Ему ничего не угрожает, однако же. Нам создали очень много проблем.

— И не только таких, — хмуро произнес Федор Юрьевич. — По моему ведомству могу сказать — преступлений стало много. Разбойных в основном. За прошлый год в Москве их количество удвоилось. И если так посмотреть, то в основном жертвами становятся простые рабочие.

— Кто это делал? Снова иезуиты? — подался вперед царь.

— Главарям удалось уйти, — тихо произнесла Миледи.

— Кто-то пытался организовать в столице банды. Работали они осторожно, грамотно. Совершали в день получки нападения на работников московских предприятий. Как правило это заканчивалось гибелью последних. Чтобы свидетелей не оставлять. Ночные налеты.

— Почему главари ушли?

— Судя по всему их кто-то предупредил. Они внезапно сорвались и уехали посреди ночи перед облавой. — ответил царевич. — Сейчас расследуем. Но дело не в этом. Подобное — лишь малый эпизод в общем комплексе мероприятий, цель которых — не дать нам возможности вмешиваться.

— Османы не справятся сами?

— Янычар нет. Новая армия пока не создана. У них сил защищаться нет. Так что с очень высокой вероятностью у Людовика и Иосифа все получится. А мы, раскоряченные в крайне неудобной позе, уже не можем вписаться за осман.

— А зачем?

— Что зачем?

— Зачем нам вообще воевать за турок?

— Мы столько сил потратили ради организации треугольного союза. — покачал головой Голицын. — Еще немного и мы втянем турок в союз с нами. Через что получим надежный выход наших кораблей в Средиземное море. А это крайне важно для торговли и безопасности наших берегов. Опять же них к нам идет поток переселенцев.

— Как будто с Габсбургами мы не договоримся, — фыркнул царь.

— Ситуация с Парижем и Веной крайне непростая. — возразил Василий Васильевич. — И едва ли предсказуемая.

— Почему?

— До убийства Кольбера, — скосился Голицын в сторону Миледи, — ситуация в Париже была стабильной. Да, он гадил нам, где и как мог. Но это все выглядело временной мерой. После смерти Людовика ему должен был унаследовать Филипп Испанский. И ситуация стабилизировалась бы.

Петр невольно усмехнулся.

С подачи сына Людовик и Иосиф возродили довольно интересную систему. Государь именовался августом, его младший соправитель — цезарем. В случае гибели августа, цезарь автоматически занимал его место и назначал кого-то вместо себя.

Эту схему и сам Петр подумывал перенять. Потому как наследник к моменту вступления в права уже был погружен в дела государственные вполне официально. Имел опыт и много полезных знаний. Да, собственно, в России и так ее уже внедрили. Вон — Алексей пост канцлера занимал. Глава правительства. Иной подход, конечно, но очень близкий по сути.

— А теперь там намечается кризис двух Филиппов, — заметил Долгоруков. — Герцог Орлеанский всеми силами пытается собрать вокруг себя сторонников. В том числе и в лице французских полковников с генералами. То есть, людьми, за которыми пойдут войска. Рассчитывая на то, чтобы самому стать королем Франции. Западная же Римская империя ему без интереса.

— Там намечается гражданская война, отец. — резюмировал Алексей.

— Какое это отношение имеет к Габсбургам и проливам?

— Самое непосредственное. Если они успеют захватить земли османов, то пока французы с испанцами будут выяснять отношения, дожмут Италию и укрепятся в Священной Римской Империи. Возродив через то Византию во всем ее великолепии. С гаком. Через что превратятся в мирового гегемона.

— И мы с ними не договоримся?

— Скорее всего — нет. — покачала головой Миледи.

— Я слышал, что именно Иосиф стоял за попыткой моего похищения под Уфой. — произнес Алексей. — Это только слухи. Но если это так — дело скверно.

— И зачем ты ему понадобился?

— Самому интересно.

— В Вене активно ведутся работы по созданию паровоза, — заметил Головин. — Об этом много пишут.

— И болтают, — добавил Голицын.

— И у них достаточно четкое понимание того, на каких принципах он работает, — резюмировал Долгоруков. — Они построили уже два образца, которые взорвались как наш первый образец. Сейчас они работают над этой проблемой, насколько я смог понять, двигаясь по нашему пути.

— И рельсы они уже льют. — развил тему Алексей. — Чугунные. Вроде наших, только похуже. Дорогу они собираются тянуть к Константинополю. А куда оттуда дольше — большой вопрос. Все будет зависеть от ситуации. Но если так подумать восстание пуштунов совсем не случайно.

— Это далекий пограничный регион. Какую угрозу он может нести Аббасу? Причем оно тут вообще?

— Марьям, тетка Серафимы, написала, что в Исфахане дела идут плохо. Религиозные фанатики восприняли очень болезненно наш с Серафимой брак, равно как и идеи Большого ислама. И мыслят свергнуть не просто Аббаса, но и вообще — династию, как предавшую ислам.

— Он же заменил правоведов на лояльных.

— Не всех. И за последний год треть тех, кого он поставил, преставилась. Да, они все были в годах, но все равно — странное совпадение, не так ли? Кроме того, само восстание выглядит слишком подозрительно. Как по мне — это ловушка. Да, столица пока за Аббасом. Но только потому, что в его руках сила — войско кызылбаши. Оно любое восстание в столице в крови утопит. Евнухи же, управляющие делами, что наши министры или дьяки приказные… они ненадежны. И займут сторону победившей стороны. Поэтому Марьям опасается. Тревожится. Если кызылбаши потерпят поражение в землях пуштунов, то это даст шанс радикально настроенным правоведам и религиозным фанатикам.

— И тогда эта дорога…

— Да. Если в Вене таки построят паровоз, то смогут получить хороший торговый путь с Персией. А нам этот торг обрежут. Я почти уверен, что за всем этим восстанием австрийцы стоят. По крайне мере их активность в улусе Джучи нами доказана точно. Как ты понимаешь — через нас они вряд ли поддерживали с ним связь. Так что… — развел руками Алексей.

— В случае гражданской войны Западной Римской Империи за власть, — произнес Долгоруков, — после завоевания османских земель, Вена и Габсбурги обретают чрезвычайную силу. И контроль над торговым путем в Персию, а также, вероятно, в Красное море. Так как мамлюки могут начать искать новых покровителей. В их положении они не могут ждать. Поэтому с очень высокой вероятностью Габсбургам будет не нужны наши корабли, курсирующие из Черного моря в Средиземное.

— Но при этом мы не можем вступать в эту войну… — с горькой усмешкой произнес сын.

— Против османов, — дополнил царевича Головин, — Габсбурги и Бурбоны смогут развернуть до двухсот пятидесяти — трехсот тысяч сухопутных контингентов. Уже сейчас. Дальше больше. Они вдумчиво готовятся, используя многие из наших методов.

— Сколько⁈ — неприятно удивился царь.

— От двухсот пятидесяти до трехсот тысяч. Сообща. Да, их наспех обучили, но по нашим методам. И вооружение у этих войск сопоставимое. Мушкеты там разные, но их оснастили нормальными штыками. А вот артиллерию они развернули добрую, благо, что с бронзой пушечной проблем не имели. Там еще Святой престол подсобил…

— Его взяли за теплые места, — пояснил Голицын. — Иначе объяснить его поведение нельзя. Они всю свободную бронзу и олово с медью передали Людовику и Иосифу. Это сотни тысяч пудов… Так что нужны в бронзе пушечной Западная и Восточная Римская империи не испытывают. Еще и запасец немалый сделали.

— И золота с серебром получили изрядно, — добавила Миледи, — где-то на пятнадцать миллионов талеров. За ради подготовки к великому крестовому походу. Ради чего даже утварь драгоценную переплавляют на монету. Но, полагаю, там все не просто так. Ни за что бы не поверила, чтобы Святой престол ТАК раскошелился. Да еще и добровольно. Вероятно его прижали и хорошенько. По приходам то тишина.

— Мда… — покачал головой царь.

— У османов практически нет войск. Их сила в территориях и общем бардаке. По мере продвижения эта армия будет таять. Но это выиграет не так уж и много времени. Однако если мы впишемся Габсбурги и Бурбоны развернутся против нас.

— А мы не готовы, — хмуро произнес Долгоруков. — Даже если они бы нас не растаскивали на пограничные проблемы. Сойтись уже сейчас лоб в лоб мы не смогли бы без критического шанса поражения. Даже несмотря на то, что отдельные сражения мы бы выиграли. Хотя они о том не знают, иначе бы не стали все это устраивать.

— Кроме того, — дополнил его Головин, — людской ресурс у нас и у наших потенциальных противников просто не сопоставим. Они смогут достаточно легко возобновлять потери. Мы — нет. У нас же страшный дефицит рабочих рук. Каждый человек на счету. И в случае тяжелой войны брать десятки тысяч здоровых молодых ребят нам попросту неоткуда.

— Для победы в сложившейся ситуации нам и нужны новые виды вооружения, — заметил Алексей. — Да, прямо сейчас мы можем драться теми силами, что у нас есть. Но в этом случае нанесем своему хозяйству огромный ущерб. Если же не будем драться, то получим натурально гегемона планетарного масштаба. С которым потом нам очень сложно будет что-то сделать. Просто в силу несопоставимости ресурсов и возможности. У нас совокупно миллионов 12–13 населения. Сейчас. И чтобы его удвоить нам нужно минимум лет десять-пятнадцать. Несмотря на все предпринимаемые нами усилия. А у Габсбургов, если они смогут провернуть задуманное, будет порядка 70–80 или даже вся сотня. Плюс хорошая внутренняя морская логистика и подходящий климат для высокой урожайности. Новые технологии мы не удержим в тайне. Что-то да, но в целом — нет. Так что в горизонте 15–20 лет мы проигрываем глобальную партию. А дальше… мы в таком сильном виде не нужны. Во всяком случае мне докладывали опасения Иосифа нашими размерами и могуществом…

Царь обвел взглядом присутствующих.

Таким характерным взглядом. Словно в надежде, что кто-то из них сейчас улыбнется и заявит будто бы все это шутка.

Но нет.

У всех лица были предельно серьезны.

Даже Алексей, что подлил себе кофе из кофейника, продолжал стоять с мрачным лицом.

— И что ты предлагаешь? — наконец спросил государь сына после затянувшейся паузы.

— Немедленная ликвидация Людовика и Иосифа.

— НЕТ! — резко рявкнул, вставая Петр.

— Почему?

— Они помазанники Божьи!

— Мы их убьем со всем уважением к их положению.

— Ты разве не понимаешь? Убей их и начнется… ты откроешь ящик Пандоры!

— Начнется что? Правителей и раньше убивали. Помнишь, как закончил свой путь Гай Юлий Цезарь? А Карл Стюарт? А твой брат Федор?

— Про брата ведь нет доказательств.

— Пусть так. Но в истории хватает примеров вполне доказанных.

— И они, как правило, ничем хорошим не заканчивались. Карла убил Кромвель, но дело свое сгубил. А ведь был в шаге от утверждения новой династии. Судьба убийц Гая Юлия Цезаря еще печальнее. Всевышний такое не прощает.

— Не всегда.

— Но часто. Ты готов рискнуть и навлечь не на себя, но на Россию гнев Его?

— Отец, если Габсбурги и Бурбоны начнут вторжение к османам, то мы не сможем их остановить. И раньше не могли, а сейчас и тем более, поставленные в раскорячку всеми этими проблемами. В стратегической перспективе это приведет к нашему поражению и разгрому. А, вероятно, и распаду страны.

— Так убейте этого герцога! Чтобы не допустить гражданской войны в Западной Римской империи. Как его?

— Филиппа Орлеанского?

— Да.

— Лучше, конечно, ликвидировать Людовика с Иосифом, — произнес сын. — Так надежнее. А еще лучше и их цезарей: Филипп Испанского и Карла Австрийского. Это породит в обоих Римских империях династические кризисы. При удачном стечении обстоятельств они развалятся. А если нет, то это позволит нам выиграть несколько лет, чтобы подготовиться и исправить положение. Отец, может все же поступим так?

— Я ЖЕ СКАЗАЛ — НЕТ! — рявкнул Петр вставая.

И по нему было видно — не шутит. Для него это оказалось слишком важно. Он и сына то не перебил только потому, что не смог из-за перехватившего дыхания от всплеска эмоций.

Чуток постоял, делая дыхательную гимнастику, которой научился у одной симпатичной массажистки из Аютии. Она, правда, помогала ему не с этим… не только с этим. Но и тут подсобила.

Выждал паузу.

И продолжил, подобравшись:

— Ты будущий правитель, — холодно произнес царь, обращаясь к сыну. — И такие слова говоришь. Узнаю, что не оставил своих планов, лишу наследства и сошлю в монастырь. Ясно ли выразился?

— Ясно, — раздраженно ответил сын.

— Хорошо. Не заставляй меня думать, что тогда ты продал душу дьяволу. Ибо иной раз смотрю на тебя и вижу не сына, а кровожадное чудовище не имеющего пиетета к крови. Словно с трудом сдерживающее позывы своего сердца. То родовитых людей в нужнике топишь, то королей да императоров убивать собираешься. Что дальше? Меня под нож пустишь за слово против? Ты, сынок, на скользкую дорожку ступил. И вы тоже, — произнес царь, обращаясь к остальным.

Помолчали.

Вас.

Никто возражать царю не решился. Во всяком не в такой ситуации и не в такой обстановке.

— Я вас более не задерживаю. А ты сынок, завтра же мне доложишь о мероприятиях какие намерен предпринять.

— Разумеется…

[1] В оригинальной истории Иосиф I Габсбург скончался 17 апеля 1711 от оспы, здесь он избежал заражения и болезни.

Часть 2

Глава 2

1712, март, 12. Москва

Шло заседание правительства.

Очередное.

С массой сложных вопросов.

Алексей же, будучи канцлером, председательствовал. Но постоянно отвлекался, погружаясь в свои мысли. Ситуация с отцом его никак не могла отпустить.

Он знал, что у Петра Алексеевича есть очень серьезные комплексы, которые тот заработал еще по юности. В Немецкой слободе. Здесь сказалось все. И в первую очередь контраст. Многоплановый. Который шел не в пользу России. Даже без всяких Версалей и большого парусного флота. И этот комплекс развивался и расширялся всеми возможными способами силами ряда лиц вроде Лефорта. Да и любовницы молодого Петра, которых тот стал заводить почти сразу как поженился, были почти исключительно из обитательниц Немецкой слободы. Что только подливало масла в огонь. Поэтому царь сформировался с четким пониманием — ТАМ люди, а тут — варвары дремучие, ТАМ цивилизация, а тут — так, баловство. Да и монархи ТАМ не ровня тем, что тут… Отчего он всю свою жизнь пытался доказать «нашим западным партнерам», что Россия — европейская страна, а он европейский правитель. А те лишь посмеивались. В том числе и потому, что по настоящему европейский правитель таким себя и ощущает, не нуждаясь во внешнем подкреплении. Поведение же Петра в их глазах напоминало ряженного туземца, лишь ликом сходным с белым человеком…

Алексей прикладывал массу усилий для того, чтобы исправить этот взгляд на жизнь у родителя. Но он не был специалистом по вправлению мозгов. И прорабатывать Петру его комплексы просто не умел.

Из-за чего нет-нет, да всплывало эта проблема государя.

Тут же царевич реакцию вполне прогнозировал. Ведь он покушался на самое святое. Для Петра.

Что делать дальше — вопрос.

Влиятельные рода России замерли в ожидании.

Они уже приняли правила игры, которые им, по сути, навязал Алексей. И даже распробовали их, оценив изысканный вкус. Жесткие, но продуктивные, они влекли за собой большое влияние и ОЧЕНЬ большие деньги. Куда большее, чем те, на которые в прошлом они могли рассчитывать. И горизонт казался если не безграничный, то близким к этому. Если условно вчера они являлись элитой маленького захолустного государства, то теперь — поистине мировой державы, у которой были если не владения, то интересы буквально во всех уголках мира. Россия развивалась парадоксальным, взрывным образом. У многих из-за этого кружилась голова. И происходила переоценка ценностей.

И тут на горизонте замаячила перспектива завершения праздника. Да не просто прекращение расширения и экспансии, а схлопывания… свертывания «банкета». А ведь они хотели сохранить для потомков не только и не столько свои формальные посты при дворе, сколько положение могущественных и влиятельных родов.

Так что… Петра они не поняли.

Вообще.

Никак.

Совсем.

Но и лезть с табакеркой не стали. Опасались. Все-таки Алексей им за это мог и голову открутить. Не потому, что Петр прав, а потому что полезли «вперед батьки».

Сам же Алексей смотрел на все это… и только качал головой. Ярлык «цареубийца» и «отцеубийца» ему был совсем не нужен. Это ведь там — просто еще какие-то там враги, а тут — отец.

Оставить все как есть он, конечно, не мог.

Поэтому царев шут, тот самый, что задавал много провокационных вопросов, с «комфортом» разместился в одном «уютном» подвале. Проходя там полноценный цикл допросов, который не подразумевал на выходе ни сохранение товарного вида, ни даже жизни. Отцу же его пропажу подали под соусом ограбления.

Крупного.

Которое де совершил тот. Ради чего пришлось у царя «увести» часть дорогих и милых ему сердце вещей. С тем, чтобы позже, «найти» уже у ростовщиков Вены. Ну а куда, в самом деле, этот шут еще мог убежать?

С рядом иных персон из его окружения Алексей поступил также.

Так, например, двух любовниц австрийского происхождения, которые явно имели на него разрушительное воздействие, отравили. Чисто похитить и поговорить было слишком сложно. Поэтому царевичу пришлось воспользоваться своими знаниями в области ядов. Теми. Из будущего. И грамотно все обставить, имитируя им смерть от естественных причин.

Совокупно же две дюжины человек пострадало за время, прошедшее с того нервного разговора. Что заставило очень сильно суетится французских и австрийских послов.

Да, прямой связи с ними, конечно, не нашли.

Хорошо работали.

Чисто.

Но наступив каблуком на торчащий из-за шпалеры палец смогли по голосу определить его принадлежность. Образно говоря.

Вон — посол Габсбургов даже занемог и носа на улицу не показывал.

Догадался?

Кто знает.

Чутье у него было как у дикого зверя. Сюда теперь посылали только таких. Мог и догадаться, что Алексею надоели эти игры. И теперь, видимо, пытался лихорадочно сообразить — где именно он прокололся.

Сам же царь от такого «падежа» в своем окружении впал в уныние и уехал в Петроград. Маленький город на острове Котлин.

По снегу.

Там как раз шла стройка потихоньку. Несмотря на удобство порта в Риге к нему пока не было нормальной логистики. Да и даже когда построят чугунную дорогу — все равно — он находился вдали от основных коммуникаций европейской части России. Поэтому продолжался развиваться другой Балтийский маршрут — через Неву.

Система шлюзов и каналов в районе Вышнего Волочка связывала Волгу и озеро Ильмень. Позволяя там проходить большому баркасу, на базе которого типовые пароходы строить и планировали.

Пороги на Волхове и Неве уже к этому времени взорвали.

Канал от устья Волхова до Невы тоже прокопали. Точнее не прокопали, а намыли. Начали то копать, но дело шло не очень ладно — слишком много ручного труда. Поэтому соорудили из двух больших баркасов внушительных размеров катамаран. И разместили на нем земснаряд, который приводили в движение лошади, идущие по специальной такой «беговой дорожке[1]». А вынимаемый грунт через лоток отваливался в сторону.

Шла такая драга неспеша.

На заводном якоре подтягиваясь.

И лошади бодро донный грунт извлекали, отваливая его в бок. Отчего потихоньку формировал отмель, идущая вдоль берега. А потом она превратилась в косу.

И если поначалу там работала одна такая драга, то к концу 1711 года там числилось уже два десятка подобных средств. С производительностью, которая могла бы вызвать зависть у любых землекопов.

Только лошадей меняй.

А их меняли. Опираясь на сосредоточенный тут же понтонный парк. И поддерживая тягловый табун на берегу. Это было и проще, и дешевле, и продуктивнее, чем держать тут целую армию землекопов.

Так что в Павлограда, стоящего на месте старого Ниеншанца, большие баркасы, а в будущем типовые пароходы могли доходить достаточно быстро и свободно. С Волги. Как и обратно.

А дальше — море.

Сам Павлоград как морской порт годился мало из-за проблематичной дельты Невы и умеренных глубин. Не зря же к Санкт-Петербургу в XIX веке стали копать морской канал, ибо даже парусники нормально туда подойти не могли. Во всяком случае хоть сколь-либо крупные.

В качестве морского порта на острове Котлин строили Петроград. Морскую крепость с высокими стенами, и портом, в котором большие корабли могли перегрузить свои товары на баркасы с баржами. Из-за чего Павлоград и Петроград выступали как города-спутники с крепкой взаимосвязью. Потому как главные склады и судостроительные мощности должны были находиться именно в Павлограде.

Петроград же — витрина.

Вот туда царь и уехал, утешать душу от разочаровавших его потерь.

И строительство порта проинспектировать, и по округе прокатится. На Колывань сходить, в Приморск, в Выборг, да внутренним водам прогуляться до самого Белого озера. Там намечались работы для организации еще одной смычки северного речного пути с Волгой. Как канал намоют от устья Волхова и прочистят Свирь, приведя там фарватер в порядок. Ну и в северную часть Онеги заглянуть. Туда, откуда в будущем, по планам, думали начинать строительство Беломор-балтийского канала.

Море и вообще водные прогулки Петра успокаивали.

Наполняли жизнью.

Заставляли отвлечься от всяких бедствий.

Алексей же остался на хозяйстве. Как, впрочем, уже случалось не раз. Редкий год царь не выезжал куда-то. Хотя бы на месяц. А тут было видно — надолго. Очень уж тоскливо ему стало из-за этих «беглецов» и «мертвецов». Так что царевич не удивится, если «нелегкая» занесет его родителя даже к шведам. Погостить или еще куда. Главное, чтобы переговоров не вел…

— … таким образом за эту зиму количество аварий увеличилось вдвое. — произнес заместитель министра путей сообщения по рельсовому транспорту.

— И это не проказы чьи-то? — устало спросил царевич.

— К сожалению, нет.

— Самый аварийный участок Пермь — Чусовая?

— Да. Самый первый, построенный нами участок.

Алексей хмуро и даже в чем-то раздраженно уставился перед собой.

Отцу хорошо.

Сбежал в круиз по Финскому заливу и турне по Карелии на всю весну и, вероятно, лето. А ему тут сиди — думай, разгребай это все…

В России был установлен стандарт чугунных рельсов Р155, то есть, 155 фунтов на сажень, при плотности Ш4000 или 4000 шпал на версту. Что соответствовало стандарту R25 при 1574 шпал на километр.

Рельсы короткие. Всего 25 дюймов.

Не самый лучший вариант, мягко говоря.

Но с длинными особо не поиграешься из-за особенностей материала и их формы. Так что приходилось крутиться с этим вариантом. Поэтому между рельсами стык подразумевал нахлест «в полдерева» с разрезом в вертикальной плоскости. Это, в сочетании с правильной формой рельсовой подушки, позволяло путям не превращаться в изломанную линию через год эксплуатации. Прочность же самого рельса обеспечивалось двутавровым профилем с расширением в нижней части. Это «рыбье брюхо» в известной степени компенсировало хрупкость чугуна.

К этому варианту пришли не сразу, но очень близко к этому.

Достаточно компромиссная получилась конструкция. Однако составы с нагрузкой на ось до 600 пудов на скоростях до 10 верст в час[2] ходили вполне уверенно. Да и работы по монтажу путей были предельно просты.

Так или иначе — рельсы чугунные жили.

Да имели массу ограничений, но они жили.

А вот шпалы…

Нормально пропитки у них не было. Просто в силу того, что под рукой не имелось промышленных автоклавов. А в прудах много не пропитаешь, да и долго это. Поэтому на шпалу распускали лиственницу…

И вот первые ласточки полетели.

Основная масса шпал вполне держалось, но стали попадаться и такие, что после 5–7 лет эксплуатации в месте крепления подушки начали загнивать. Отчего крепления становились ненадежным и могло легко выскочить. А рельсовый стык шел каждую шпалу…

В общем — аварии пошли.

Много.

Пока только на одном участке, но на горизонте маячили серьезные проблемы.

— У тебя есть предложения?

— Нужно увеличить бригад на обходе.

— Это позволить снизить количество аварий?

Заместитель министра замер в нерешительности.

— Что молчишь?

— Не знаю. — нехотя он ответил.

— Тогда зачем они?

— Чтобы своевременно править насыпь. Это должно помочь. Наверное. Во всяком случае вырывать подушку, если насыпь в порядке, не будет. Или еще как выворачивать. Я надеюсь.

— И сколько ты хочешь людей задействовать?

— У нас уже построили легкие повозки с педальным приводом. С ней можно сохранить текущую пару обходчиков на десять верст[3]. Та повозка ведь как раз под пару на педалях. И ее можно вдвоем снимать да ставить на рельсы. Два человека смогут быстро передвигаться и перевозить с собой инструмент, чтобы править поврежденные или поплывшие участки пути. Они смогут как минимум раз в неделю проводить инспекцию и мелкий ремонт.

— И все? Просто выделить эти повозки… хм… педальные дрезины?

— Создать специальные ремонтные артели. Человек в пятьдесят. Им тоже выдать указанные дрезины. Чтобы перебрасывать на серьезно поврежденный участок, выявленный, например, после сильных дождей. Одну такую артель на сотню верст.

— Ты подготовил смету?

— Да. Но это еще не все.

— Слушаю.

— К паровозу нужно спереди платформу цеплять. Грузить ее запасом шпал с рельсами, чтобы тяжелая. И обязательно спереди. Я изучил все случаи крушений и полагаю, что эта мера снизит вероятность схода паровоза с путей. А если одна платформа не поможет, то еще одну ставить. Уже пустую. Между ней и паровозом. Тут точно все сладится.

— Да-да. Славная мысль. — покивал царевич. — Так что со сметой?

— Вот, Алексей Петрович, все тут, — произнес заместитель министра и протянул ему папочку. Худенькую. Но пухлой ей быть и не с чего было…

Решение.

Почему нет?

Только временное.

И с ростом нагрузки на пути она вернется и аукнется с процентами.

Сила чугунной узкоколейки заключалась в том, что тянуть, по сути, приходилось военно-полевое дороги. Совершенный эрзац и колхоз. Из-за чего максимально дешевый и простой. Оборотной стороной медали являлась низкая надежность и малая долговечность.

И было бы глупо рассчитывать на что-то иное.

Чуда не произошло.

Точнее чудо случилось, ибо даже такие дороги просто взрывали экономику страны. Но не тот масштаб.

Развертывание сетки ремонтно-восстановительных бригад являлось аварийным решением. Нужно было что-то придумать, решающее данную проблему на системном уровне. Фундаментально.

Колею менять?

Зачем? Узкая колея была очень практична. Во всяком случае пока.

Рельсы железные вводить?

Экономика пока не потянет. Хотя, конечно, это снизит аварийность за счет более длинных «палок». Но… даже если прекратить всякое строительство чугунных дорог и перекрыть их железными рельсами с тем же классом массы это потребует около 8 лет. Это если использовать весь выпуск пудлингового железа в стране. Вообще всю. Да, с учетом наращивания производства этот срок можно скостить до 5–6 лет. Одна беда — срок жизни железных рельсов лет 5 и составлял. Просто стачивались и критически истончались, после чего начинали рваться. В то время как чугунные рельсы, если соблюдать скоростной и весовой режим обладали лютым ресурсом в десятки лет…

Что загоняло Россию в ловушку.

И резко замедляло развертывание дорожной сети. Фактически останавливая на годы. И это не считая воровства. А железные рельсы будут тащить, в отличие от чугунных. Чугун то в России покамест на одном предприятии переделывали в железо…

Вводить пропитку деревянных шпал?

Нужно. Но когда это получится делать быстро большой вопрос. Да и в этом случае рост ресурса будет не такой уж и значительный. Потому что пропитка даже в автоклаве поверхностная. Ну на полдюйма, на дюйм в глубь шпалы. А потом обычное дерево. Что оставляет узкое место — точку крепление рельсов к шпалам. Туда гарантированно будет натекать вода и пойдет гниение. Плюс вибрации…

Да.

Большинство шпал будут жить.

Но для аварии достаточно и одной сгнившей на тысячу. А выявить ее как? Ведь место гниения прикрыта подушкой рельса…

Делать гравийную подушку?

Вариант.

Хороший вариант. Потому что позволит отводить воду от шпал. Но это подразумевало, по сути, прокладку путей заново. Поверх текущих. Или параллельную ветку тянуть…

Царевич встал.

Прошелся по кабинету.

Выглянул в окно, где шла первая капель. Формально пришедшая весна просто обозначала свое присутствие. Завтра-послезавтра будут снова заморозки.

Он скривился.

Эти зимние циклы сильно портили ситуацию с эксплуатацией путей. Из-за чего даже заливая в места крепления какой подходящий состав, пусть и креозот, ситуацию вряд ли удалось бы изменить значимо…

И тут перед его глазами всплыли железобетонные шпалы оттуда — из будущего. Так случилось, что он знал их технологию. Бывал на производствах. Видел. И не раз. И в местных условиях она была вполне реализуемой…

Положил в металлическую форму готовую вязанку арматуры. Зацепил продольные хорды и натянул их с помощью винта. Залил потом форму бетоном. Подержал немного на вибрирующей платформе. Ну и поместил в печь, где несколько часов «проварил» в водяном паре. Обычном. Без всякого автоклава. С ним, конечно, выйдет быстрее, но и без него вполне будет работать.

Один работник за восемь часов, неспеша заполнит таких форм до сотни. В три смены за сутки, с учетом всякого рода проволочек — порядка 250. В год же на одной линии сделают где-то около 91–92 тысяч шпал.

Но на дорогу от Нижнего Тагила до Смоленска их требуется порядка 3,9–4 миллиона. Так что в теории десять линий смогут за 4 года справиться, сжирая 15–20 тысяч тонн арматуры и 130–150 тысяч тонн бетона ежегодно.

Одна беда — в России пока столько не делали.

Алексей усмехнулся.

Пока не делали.

Введение новых предприятий должно было в горизонте 2–3 лет выйти страну на 25–30 тысяч тонн железа в год. С бетоном, а точнее цементом, ситуация выглядела аналогичной…

— Три года… — тихо произнес царевич.

— Что?

— Через три года мы сможем кое-что предпринять. Хотя начать нам нужно будет уже сейчас.

— И что же?

— Я вспомнил один отчет. Когда только осваивали железобетонные балки для перекрытия домов проводили опыты. Натягивали продольные арматуры перед заливкой бетона. И давали застыть. Получалось крепко. Сильно крепче обычного.

Тишина.

Все слушали.

— Надо попробовать сделать так шпалы. А потом посмотреть — как они будут выдерживать нагрузку. И прогнать их специально через нагрев и заморозку много раз.

— Это же удорожит дорогу!

— Если я все правильно понимаю, то ресурс шпал увеличится до полувека. Сколько живут деревянные? — улыбнулся Алексей. — Разово удорожит, но в горизонте полувека и более — наоборот, сильно снизит стоимость. Впрочем, это не значит, что как есть строить нам стоит прекратить. Нет. Далеко не все пути из тех, что мы тянем, будут в ближайшие годы должным образом нагружены. Там и того, что есть — за глаза хватит.

— А откуда эти 2–3 года?

— Через 2–3 года мы получим подходящие производства. Я думаю. Я надеюсь. Кстати. Там ведь заодно, наверное, нужно будет и насыпь из гравия делать. Вопрос с камнедробилкой уже решился?

— Пока в процессе, — тихо буркнул Лейбниц. Он здесь, на совещание правительства регулярно присутствовал как глава Академии наук. И часто подключался к решению тех или иных задач. В конце концов для чего еще нужна наука, как не решать прикладные задачи? Во всяком случае в массе.

— Надо ускориться. Для обычных дорог у нас с щебенкой тоже дефицит. Многие жалуются.

— Да-да, — быстро закивал Лейбниц.

— Там какие-то проблемы?

— Мы ее уже испытываем. Но обнадеживать не хочу. Мало ли что вскроется?

— Хорошо…

Алексей прогулялся по кабинету.

Вернулся к своему месту.

Сел во главе стола и уставился на столешницу.

Минута тишины.

— А может и не шпалы делать.

— А что?

— А плиты. Как на перекрытия, только пошире. Это позволит и рельсы делать без пуза, ровные то есть. Чугунные. Но главное — длинными, отливая их «палками» по сажени или больше. Если их прямо на плиту укладывать, то на излом ведь их колеса не будут так терзать? Или не получится? — спросил он, посмотрев на Лейбница.

— А расход арматуры и бетона?

— Думаю, что он вырастет на треть по сравнению со шпалами. В крайнем случае — в двое.

— Дорого.

— А сколько такая дорога будет жить до капитального ремонта?

— Может и колею увеличить? — робко спросил заместитель министра путей сообщения. — Чтобы вагоны получились попросторнее.

— Ты понимаешь, что это существенно увеличит расход железа и бетона? — повел бровью Алексей. — Правило «квадрат-куб» пока никто не отменял. Да и мосты все перестраивать под совсем другую нагрузку.

— Понимаю. Но это открывает такие возможности…

— Я мыслю — надо проверять, — излишне резко произнес Лейбниц, явно недовольный ему привалившей новой работой. И в особенности потугами введения новой колеи про которую в кулуарах уже ходили разговоры.

— Так и поступим, — охотно согласился царевич. — Через неделю представьте мне эскиз шпалы и плиты. Обсудим. Для нашей текущей колеи.

— Сделаю. — нехотя ответил Готлиб.

— И поручи Исааку подумать над новыми мостовыми пролетами. Чтобы без дерева. Они ведь тоже гниют и портятся от непогоды. Страшно подумать, что будет если они один за другим посыплются. Толи от износа, толи от проказ злодеев каких. По возможности чугунными пусть их пытается измыслить.

— Поручу, — намного веселее ответил глава Академии наук. Подложить такую свинью Ньютоны он был завсегда готов…

Алексей переложил листок в своей папке и хотел было уже перейти к следующему вопросу, как постучали в дверь.

— Войдите.

Секретарь заглянул.

Бледный и встревоженный.

Быстрыми шагами подошел к царевичу и вручил письмо. Где сообщалось о восстании радикалов-протестантов в Мекленбурге и Бремен-Фердена. Войск там особых российских не было. Но к гарнизонам восставшие и не лезли. Там и без того хватало целей…

У царевича от этой новости аж скулы свело.

Не требовалось большого ума, чтобы понять кто стоит за этой пакостью. Либо Людовик, либо Иосиф, либо сообща работали. Причем, судя по масштабу выступлений, готовили их несколько месяцев. И, вероятно, все устроить мог еще Кольбер. А дальше все шло по накатанной. Впрочем, грело это мало.

Присутствующие молчали.

Они побледнели. И захотели исчезнуть. Слишком уж характерная гамма эмоций читалась на лице Алексея, который потерял на целую минуту самообладание. Кто-то потом даже шепотком рассказывал, что у царевича глаза вспыхнули так, словно в них прорвались отблески самой Преисподней. Разумеется по секрету…

Наконец Алексей взял себя в руки. Вежливо улыбнулся присутствующим. И произнес:

— На сегодня, полагаю, мы прервемся. Вы все свободны.

Люди встали.

И быстро-быстро стали испаряться, пользуясь удачным моментом. Нечасто царевич теряет самообладание. И еще реже он позволяет окружающим увидеть ТАКИЕ свои эмоции.

Когда же все почти уже вышли, Алексей, не поворачиваясь, буркнул:

— А тебя Миледи я попросил бы остаться…

[1] Такой привод в оригинальной истории довольно широко применялся в XIX веке для привода паромов и прочего. Типичная «беговая дорожка» представляла два рельса по котором двигалась бесконечная цепь из дощечек, набранных на две или более «ниток» каната. По торцам — колеса, через которые эти дощечки проходили. Одно из них — с зубьями. Через это колесо снимали крутящий момент. Такую дорожки задирали немного вверх к горизонту и загоняли на нее лошадь. Та невольно шла вперед, прокручивая ее и, как следствие, ведущее колесо. Можно было использовать 1–2 лошади или больше разом.

[2] 600 пудов на ось это примерно 10 тонн на ось, а 10 верст в час — 25,4 км/ч.

[3] 10 верст это 25,4 км.

Часть 2

Глава 3

1712, апрель, 24. Москва — село под Рязанью — Шверин

Кирилл сидел на берегу Москвы-реки с удочкой.

Лед сошел.

Вода плескалась.

И он наслаждался моментом в свой законный выходной день. Ну, то есть, когда он смог вырваться из бесконечного круга неотложных дел. Рядом куталась в теплую одежду его супруга. Ей вся эта история с весенней рыбалкой не нравилась, но мужа она старалась никуда одного не отпускать. Он как увлекся инженерным делом, так все больше и больше становился рассеянным в бытовом плане.

Вот и ходила с ним.

Денег у них хватало, а домом управляла экономка, нанятая при помощи Миледи. Очень крепкая и ответственная женщина. Что и открывало возможность для супруги находиться рядом с мужем, не думая о хозяйстве.

Она то и приметила двоих незнакомцев, которые вроде как бесцельно брели вдоль берега.

С виду — бедняки. Хотя и чистые, опрятные. Словно при параде. Но на подсознательном уровне она поняла — с ними что-то не так. Аж холодок по спине пошел.

— Ты не слышишь? — спросила она у мужа.

— Что?

— Трактор кто-то выкатил. Слышишь — гусеницы звякают? — выдумывала она на ходу повод поскорее «смотать удочки».

— Да брось, — отмахнулся он. — Кажется тебе.

— Пойдем посмотрим?

— А рыбалка?

— Так все одно — не клюет. Чего сидеть? А если действительно трактор выкатили? А вдруг сломают?

— Ну… действительно, пойдем, посмотрим, тем более утренняя зорька закончилась. — сказал он, начав собираться.

— Да кинь, — махнула рукой жена, — все равно никто не заберет. А там — трактор! Я, кажется, даже крики слышу. Случилось что-то…

Кирилл ее послушался.

Бросил свою нехитрую снасть в траву у берега. Ибо возиться ему было лень. Да и за ней всегда можно было кого-то послать. И вместе с женой быстрым шагом направился в сторону мастерской.

Эти двое отреагировали.

Выхватив ножи, они бросились вдогонку, видимо, поняв, что жертва ускользает.

— Бежим! Убийцы! — крикнула жена, увлекая Кирилла.

После чего перешла в режим пожарной сирены, благо, что крепкие голосовые связки и довольно внушительные легкие легко выдавали звуки подходящей тональности.

Кирилл уже стал задыхаться, не привыкший так бегать, как перед ними из-за перелеска показалась конная группа. Четыре всадника лейб-кирасира и Герасим собственной персоной.

— Что кричишь? — спросил один из них.

— Убийцы! Убийцы! — взвизгнула женщина, указывая куда-то туда за спину.

— Какие убийцы? Там нет никого.

— Муж сидел с удочкой. Я увидела двоих. Чужие. Шли вдоль берега. Мне не понравились. Я мужа стала уводить, а они за нами с ножами кинулись. Ну я и закричала.

Кирилл при этом несколько раз кивнул, подтверждая сказанное. Он, надо сказать, испугался этих незнакомцев с ножами ничуть не меньше супруги.

Герасим сделал жест, приказывающий двум остаться с Кириллом и проводить его до охраняемого периметра дворца. Одному при этом уступить коня негритянке. Дабы та могла сопровождать командира.

Так и поступили.

Минуты не прошло, как на рысях они шли в сторону реки.

Поднятый крик сделал свое дело.

Близость охраняемого периметра вынудило убийц оставить свои намерения и спасаться бегством. А потом и прятаться, так как далеко убежать они вряд ли смогли бы.

Командир лейб-кирасир поднял ладонь к глазам, всматриваясь вдаль. Но ничего не приметил. Берег был пуст. Словно здесь никого и не было.

Прильнул к биноклю.

Опытному.

Их на всю страну только дюжину изготовили — опытную партию, и они сейчас проходили полевые испытания. В том числе один вот — у Герасима.

Медленно осмотрел округу.

Пусто.

— Тут они! — крикнула негритянка.

Она выехала немного вперед — к самому берегу.

Женщина крикнула наобум. Глянув на кусты у реки, в которых, вероятно, неизвестные могли спрятаться. Экспромт. Импровизация. Но это сработало. И они выпорхнули наружу как встревоженные куропатки. Прямиком ринувшись к воде, собираясь скрыться, переправившись через Москву-реку. Если бы сил хватило ее переплыть.

Апрель же.

Холодно.

Впрочем, лейб-кирасиры не стали это проверять. Секунд через пять прозвучал первый выстрел.

Один бегун громко вскрикнул и, схватившись за мягкую точку, упал. Штуцер особой выделки сделал свое дело. Чуть погодя прозвучал второй выстрел. И уже второй беглец упал, странно кувыркнувшись…

Допрос, впрочем, ничего не дал.

Обычный разбойный элемент. Причем не местный.

Кто и зачем их нанял выяснить не удалось. Связной на встречу не явился. То ли не собирался им платить, то ли наблюдал за исполнением и благоразумно сбежал. Да и эти двое долго не прожили. Тяжелые раны получились. С такими не живут…

— Кому он понадобился то? — раздраженно прошипела Миледи.

— Мало у тебя что ли врагов? — удивился Алексей.

— А кто знает, что он мой сын? Я, ты, Герасим, Петр, Евдокия, Ньёньосс с Агнесс. Все. Даже его жена не знает, хотя догадывается.

— Проболтаться мог любой.

— Даже ты?

— Отец несколько раз его прилюдно называл «сынок». Сама понимаешь — незамеченным это не могло остаться. Да и по пьяни мог ляпнуть, а всякой шушеры ушастой вокруг него хватало. Негритянки вряд ли об этом трепались. Хотя кто знает? Но нет, вряд ли. Мама не заинтересована в том, чтобы это стало достоянием общественности. Герасим в принципе не разговорчив.

— А ты?

— А мне об этом зачем болтать? Ты знаешь, я его ценю. Он ведь увлечен до одержимости техникой. Где я еще такого найду?

— Получается Петр.

— Скорее всего. Но вряд ли со зла. Там у нас кто живой еще из взятых остался?

— Нет.

— Документы?

— Ничего ценного. Несколько маленьких шифровок, но их не разгадать. Очень маленькие фрагменты текста. Да ты их видел. Видимо устно передавали все сведения.

— Может послов взять? — задумчиво спросил царевич.

— Они почти наверняка все компрометирующие бумаги сожгли.

— Как эти двое вообще оказались в окрестностях дворца? У нас же три контура безопасности?

— Пришли на прием. Де одаренные они. Считали в уме от природы славно. С бумагами от одного Смоленского прихода. Ждали встречи с тобой. Их и поселили на постоялый двор. Дальний. И пропуск дали чин по чину.

— Остальных бы проверить. Найди несколько человек, чтобы всех, идущих на прием, подвергали экзамену.

— А если одаренного пришлют с проказой какой?

— Вероятности ниже. Ты его еще пойди найди. И чтобы шалить согласился. Хотя, конечно, можно и родственников за жабры взять, если они ему дороги. Но все равно — хоть какой-то уровень проверки. Заодно и меня разгрузим. А то каждый второй… мягко говоря далек от одаренности. И да, свяжись с тем приходом. Выясни — действительно ли этим двум выписывали письмо сопроводительное…

Миледи ушла.

А Алексей остался в своем кабинете. Вышагивать и думать.

Очень странное покушение.

Кому мог понадобиться Кирилл? Зачем?

Арина как-то сразу перевела на личное. Видимо эмоции. Но на самом деле причин масса. Все-таки Кирилл был важным человеком, двигавшим научно-технический прогресс в России.

Может из-за этого?

Ведь атака на Россию продолжалась в рамках гибридной войны. Вон, намедни, пришли новости о вторжение войск Бирмы в Аютию и мамлюков в Абиссинию.

Формально то, и там, и там — давно это назрело. Что не исключало французского или австрийского следа. Во всяком случае в ситуации с мамлюками там уши Парижа торчали настолько сильно, что их и искать не требовалось.

Но если это так… если это покушение часть большого плана, то получается под угрозой все более-менее толковые инженеры в России. И ученые. И вообще…

Почему нет?

Хороший план.

А главное — его технически невозможно парировать. К каждому охрану то не приставишь…

* * *

Федот устало и недовольно уставился на незваных гостей.

Скупщики.

По весне.

Эко диво!

Но вот — приехали. И судя по орленому фургону — государевы.

Подбежал соседский мальчишка. Позвал. Сказал староста кличет. Дескать дело какое-то будут обсуждать. А что тут обсуждать? Он то эту морду узнал. По осени же был и скупал урожай.

Ну ладно. Не морда.

У него при себе была ведомость за печатями с указанием цен. Да не простыми печатями. Целый иконостас. Староста тогда даже министерскую разглядел.

Чернильная, правда.

Но все равно — солидно.

И сказывал, будто за личной подписью царя такие ведомости утверждаются. Каждый год.

Не самые лучшие там цены. Но и не грабительские. Можно было бы и поторговаться, однако, тогда махнули рукой все. Ведь он платил звонкой монетой и забирал столько товара, сколько дадут. Даже не вполне добрый.

Подпорченное зерно даже забирал.

Куда и зачем — загадка. Но платил за него дешевле. Опять же — строго по ведомостям. И заключал со старостой подробный ряд. С кого сколько и чего взял да почем. Ну общую сводку. Да не просто так, а в трех экземплярах. Одну оставлял на руках у старосты. Вторую забирал с собой. Третью волостной представитель себе брал, чтобы к делам подшить.

И вроде все сделал хорошо, да все одно — тошно. Не любил Федот скупщиков. Не любил. Даже царевых.

— Чего он явился? — спросил Федот, подойдя к мужикам. — Весна ведь.

— Да пес его знает. — пожимали они плечами.

Народ потихоньку собирался.

Скупщик же государев со старостой тихонько в стороне беседовал. А с ним еще пара. У одного на груди звезда комиссара, то есть, представителя волостной администрации, который часто выступал свидетелем при сделках. И следил за их законностью, заверяя подписью. Да и вообще за порядком тут присматривал. Лицо новое. По осени другой был. Кем же являлся второй человек не ясно. Обычная опрятная одежда. Не дешевая. На новый манер. В стороне стояло еще несколько в одежде похуже. Одного Федот узнал — из помощников скупщика. Остальные были незнакомы.

Наконец, когда все взрослые мужчины села собрались, тот самый, второй незнакомец, выступил вперед и начал говорить.

Он оказался агитатором.

Несколько лет назад такие же ездили по селам и убеждали крестьян выбирать старост да колхозы создавать. Как только заговорил — сразу признали. Другой, новый на вид, но манера говорить была характерная.

— Снова будет нас как это…?

— Агитировать. — буркнул сосед.

— Да, агитировать. Можа по домам пойдем сразу?

— Да ты иди, иди, — усмехнулся Ермолай. — Мы без тебя все порешаем, коли тебе нет дела.

Федор вскинулся было, но промолчал.

И начал слушать.

Агитатор рассказывал о том, какие успехи достигнуты в колхозах и вновь пытался убедить — добром в них пойти. Причем говорил не абстрактно, а называл конкретное место, притом не так уж и далекое, и сказывал — когда и что им удалось вырастить и получить.

Его переспрашивали.

Часто.

Он терпеливо повторял и уточнял.

Крестьяне думали…

Стандартно типовые колхозы состояли из четырех сел с округой и станции с управлением. К каждому селу привязывалось 16 квадратных верст пашни[1]. Таким образом колхоз располагал 41 тысячей 280 гектарами под распашку, не считая иных угодий. Эта земля делилась на шестнадцать равных участков и использовалась в четырех независимых циклах норфолкского типа. Тут сажали картошку, там овес, здесь горох и так далее.

В наиболее удобном с точки зрения логистики месте ставилась станция. Там находился запас рабочих лошадей, повозок и всякого прицепного оборудования: плуги там, сохи, бороны, сеялки, веялки, жатки, косилки, молотилки и так далее. Здесь же находилось и правление с директором да агроном.

Последний и дирижировал сельскохозяйственным циклом. У него имелись все бумаги, все расчеты и он занимался планированием работ так, чтобы они не пересекались. Директор же этот план исполнял. Направлял лошадей, повозки и прицепное оборудование туда, куда надо в нужное время. Рабочие руки на местах подтягивались из ближайшего села. В отдельных случаях их могли собрать в единый кулак со всего колхоза.

Урожай делился на три части.

Треть уходила царю — в казну. Ведь именно он вкладывался в колхоз. Закупал лошадей, присылал сеялок-веялок с плугами и прочим. Ну и в случае необходимости обновлял. Да, пополам с колхозниками, но все равно — вклад и немалый.

Треть шла в общую казну колхоза, которой управлял директор.

Треть — работникам. Разделяясь сообразно вкладу и должности.

На первый взгляд немного выходило на человека, но прогрессивный метод хозяйствования и новые культуры даже с этой трети давали прибыток в семьи крестьян более солидный, чем раньше.

А еще у крестьян имелось личный участок небольшой, где те занимались садово-огородным хозяйством. Опять же, следуя советам агронома. Тот получал очень приличную оплату и, кроме своих основных обязанностей должен был вести прием населения и каждый месяц объезжать все четыре села, осматривая положение дел.

Это все в базе.

Дополнительно, в зависимости от ситуации, колхозы устраивали себе пруды для рыбоводства или фермы какие. Как правило ставили пруд. Запускали туда карпа. А при нем — гусиную ферму. Если с зерном все было ладно — индюшачью могли завести или куриную.

Когда ситуация позволяла, ставили козью ферму. Еще реже — коровью или еще какую. Но без паровой механизации обеспечить нужные объема корма было непросто без массирования ручного труда. А это делать не хотели, ибо в этом случае резко падала его эффективность. И уже треть, получаемая работниками, выходила не такой интересной. Поэтому, обычно, ограничивались связкой прудов и гусиных ферм. Как говорится — дешево и сердито. А главное, она обеспечивала крестьян приемлемым источником мяса и рыбы.

Также, по ситуации, старались в личных хозяйствах внедрить хотя бы по 2–3 козы, чтобы обеспечить детей молоком. Но опять же — по ситуации, которая везде была разной. В будущем Алексей планировал начать ставить на местах малые частные пасеки. Как этот вопрос вообще будет отработан. Он сам в этом вопросе не разбирался, а местные не сильно понимали, что царевич от них хочет…

Имелись и специальные колхозы. Но это направление, кроме конного, почти не было развито. Коневодство — да. Цвело и пахло, бурно развиваясь.

Но это — колхозы.

Большинство же крестьянских хозяйств не имели к ним никакого отношения. Вот их-то и хотели хоть как-то расшевелить.

Сначала утвердили ведомости государственной закупки. С твердыми ценами без перегибов. Ниже рынка. Но самую малость. Зато никуда ехать не нужно, и торговаться, и не факт, что ты сам продашь в рынок… Для многих крестьян это оказалось удобным и востребованным.

Теперь вот новая выдумка.

Фьючерсы.

Ясное дело, что их так не стали называть. Агитаторы оперировали термином заказной подряд. Суть его сводилась к тому, что по весне, до посевной, устанавливались цены государственной закупки на осень. На основании предыдущего года. И с крестьянами, ведущими частное хозяйство, заключали подряд, заказной. Согласно которому они обязывались продать столько-то такой-то продукции по оговоренной цене.

Само собой — не один на один, а через старосту, который выступал гарантом. В присутствии волостного комиссара. При них же указанному крестьянину выплачивалась контрактная сумма. Через что он уже по весне ее получал, получая определенные возможности.

Кроме того, агитатор поведал крестьянам о лизинге. Опять же его называли не так, но сути это не меняло. Теперь любой желающий мог заключить ряд с царем и получить какой-то инвентарь в лизинг на определенный срок. По сути — это аренда. Но по истечению срока оговоренной аренды, если обозначенный инвентарь оставался цел, то он переходил в собственность крестьянина.

Удобно?

Очень.

Потому как царь передавал им товары по достаточно скромным ценам. Накидывая к себестоимости и логистике всего пятнадцать процентов иных издержек.

В перспективе можно было бы сделать еще что-то. Но, покамест, Алексей хотел хоть как-то задействовать крестьян собственной страны в потреблении промышленной продукции. Пусть и с минимальной прибылью.

Главное — раскачать ситуацию.

Потому что чем лучше живет основная масса людей в стране, тем шире внутренний рынок. А значит и стабильнее экономика, которая пропорционально меньше зависит от внешнеторговых операций. Да и вообще, в России проживало около 12 миллионов человек. Во всяком случае столько удалось «пересчитать». Так-то наверняка больше, хотя и не понятно насколько.

Так вот — 12 миллионов. Из них больше 10 миллионов проживало в селе. Если половина женщины, а на каждого дееспособного человека приходилось по трое иждивенцев вроде детей и стариков, то выходило где-то 1 миллион 250 тысяч крестьян мужеского пола. Что примерно соответствовало количеству семей. И каждой из них требовался хотя бы один топор, коса, два-три ножа, чугунок и прочее, прочее, прочее.

Одна беда — денег у них не было.

В основном.

Поэтому эта схема с лизингом выглядела вполне себе решением.

А так-то да, очень хотелось и дальше наращивать колхозы. На всю страну к началу 1712 года их числилось чуть за двести пятьдесят[2]. Дело шло, но медленно.

По разным причинам.

Тут и недоверие крестьян, и острая нехватка агрономов, и так далее…

Тем более, что именно колхозы Алексей видел главными потребителями паровых тракторов в будущем. И прочей специализированной техники. Что должно было резко поднять эффективность труда, снизив издержки. То есть, к колхозным селам получится прирезать еще земли, не увеличивая рабочих рук. Через отселение соседей. Благо, что хороших земель пока хватало…

Федот слушал агитатора.

Хмурился.

Ему все, что тот говорил, не нравилось.

Почему? Бог весть. Просто не нравилось. Вероятно его смущал скупщик, который и должен был заключать договор заказного подряда. Не любил он их. Да и вообще — всякие новшества тоже. Жили же как-то без них отцы и деды…

* * *

Александр Данилович Меншиков лежал на постели и безучастно смотрел в потолок.

Апатия.

Страшная апатия.

Он выжил, но потерял все. Жену, детей, здоровье.

Кому он теперь был нужен? Одноногий и однорукий. И ладно это… все что он делал — рассыпалось. Ибо новых детей, в силу травм, он завести уже не мог. Во всяком случае так сказали врачи.

Он был разочаровался.

Во всем.

И клял небеса за то, что позволили ему выжить.

Ради чего ему жить дальше?

Для кого?

Для чего?

В дверь постучали.

Он никак не отреагировал.

Снова постучали.

И опять игнорирование.

На третий раз после стука в помещение вошел молодцеватый, лихого вида молодой лейб-кирасир. Что своей статью разозлил Александра Даниловича настолько, что был бы в его руке пистолет — пристрелил бы. Аж зубами заскрежетал.

— Чего тебе? — в раздражении буркнул он, не давая представиться.

— Алексей Петрович просил передать письмо и подарок.

— Подарок? Подарок⁈ — раздраженно фыркнул Меншиков.

— Да, но сначала письмо. — проигнорировал его настроение курьер.

— Читай.

— Я не в праве. Он велел вручить его вам лично. Чтобы вы прочитали его сами. Молча. Ничего никому не говоря. А после прочтения сожгли никому не показывая.

Меншиков сверкнул глазами.

Принял письмо.

Повертел его.

— Вскрыть можешь? Мне одной рукой не сподручно.

Лейб-кирасир выполнил просьбу и, протянув вскрытое письмо, отошел в сторону. Почти что к двери. Держа выдающийся кофр в руке.

Александр Данилович,

Дорогой друг!

Не буду говорить пустых слов. Мне не понять в полной мере твоей боли. Но ты для меня не чужой человек, а настоящий друг и соратник. Ударив по тебе, эти мерзавцы ударили по мне. По отцу. По всей России.

Видит Бог — я пытался склонить государя на то, чтобы отправить в ад Людовика и Иосифа. Ибо именно они стоят в конечном счете за покушением на тебя. Не могу сказать точно отдавали ли они приказ, но люди, что сделали это ужасное деяние, служили им и действовали в их интересах без всякого сомнения. Однако отец строго на строго запретил убивать упомянутых людей. Дескать, то будет попрание воли небес.

Может и так.

Идти против воли родителя я не стал.

Но у них есть люди, которые это сделали и вот их он карать не запретил. Посему я хотел бы надеется, что ты сможешь помочь мне в этом деле.

На Россию идет атака. Со всех сторон. Мы держим оборону в Охотске, Иркутске, Каролине и других местах. В Мекленбурге и Бремен-Фердене католические раскольники подняли восстание против нас. В Москве вскрыли очередные банды, что убивали рабочих. И это, судя по всему, не конец. Поэтому без тебя никак. Я просто разрываюсь. Почти не сплю. Но и спустить это дело не могу. Эти твари должны сдохнуть! Все до единого! И было бы справедливо, если бы именно ты занялся этим делом, возглавив моих людей. Я прислал тебе сотню лейб-кирасир и два десятка лейб-егерей. Пока.

Начни с Мекленбурга и Бремен-Фердена. А мы пока с попробуем найти поименно причастных в Париже и Вене. Уверен, что руководители восстания самым тесным образом связаны с теми, кто организовал это покушение. Ибо ты — душа этих мест. Убери тебя и все посыплется.

Никто не забыт, ничто не забыто.

И да — сожги письмо. Я не хочу, чтобы враги узнали наши планы. А вокруг тебя, я полагаю, хватает чужих ушей и глаз. Месть — это блюдо, которое следует подавать холодным. И быстро его не приготовить. Так что нам нужно соблюдать определенную осторожность и не кричать на каждом углу о наших намерениях.

С уважением,

Алексей

Меншиков нервно дернул подбородком.

Скосился на молодого парня у дверей.

— Ты кто?

— Андрей Безухов, — щелкнул он каблуками, — командир сотни лейб-кирасир. Прибыл в твое подчинение.

— Лейб-егеря тоже прибыли?

— Командир взвода ждет представления в приемной.

— Помоги мне…

С помощью Андрея Меншиков надел деревянный протез ноги. Накинул мундир, левая рука которого свободно болталась. Пару раз стукнул «деревяшкой» об пол, проверяя, как сел протез. И, кивнув на кофр, спросил:

— А там что?

— Подарок от Алексея Петровича. Но прежде вручения он просил уничтожить письмо.

Меншиков коротко кивнул.

На глазах лейб-кирасира сжег письмо со всем радением. Растерев на подносе пепел, дабы показать — ни осталось ни лоскутка…

Через десять минут Александр Данилович Меншиков вышел из своей комнаты к секретарю. Глянул на вскочившего лейб-егеря. И холодно усмехнулся, почесав щетину на щеке крюком на ручном протезе. Таким характерным. Словно из фильмов про пиратов. Меншиков этого не знал, но Алексей очень старался создать шикарный образ, который в Европе запомнят надолго… очень надолго…

— Брадобрея мне найди. — приказал он секретарю. — И быстро. И завтрак подавай. На три персоны.

— Так обед же… — растерялся секретарь.

— Тогда обед! А вы оба — за мной!

После чего, характерно постукивая, устремился вперед.

Апатия ушла.

Оставив после себя только злобу… холодную злобу… и предвкушение…

[1] Верста в СИ 2,54 км. 16 квадратных верст можно представить как квадрат 4×4 версты, что, примерно равно 10,16×10,16 км или 103,2 квадратных км (10320 га).

[2] Если быть точным — 253 типовых колхозов, у которых имелось 26109,6 квадратных километров пашни. Это примерно 2,6 млн. га, в то время как приблизительным сведениям во всем царстве распашка велась порядка 28–30 млн. га. То есть, порядка 8–10 %. Для сравнения в 1914 году в Российской Империи было 97,5 млн. га пашни, а в 1927 году в СССР — 112,4 млн. га.

Часть 2

Глава 4

1712, май. 28. Иркутск — Гондэр — Москва

Цинский генерал грустно смотрел на Иркутск.

Он подготовился.

Честно.

Основательно.

Как и советовал этот француз.

Но все оказалось впустую. Удинск, когда они вернулись к нему и вновь осадили, был уже укреплен намного лучше прежнего. Но главное — он получил целую батарею 6-дюймовых пушек. Длинных. Которые били прицельно на добрую версту. Ядром. Чего за глаза хватило, чтобы предотвратить подвод осадной артиллерии обычным манером. И теперь, по совету француза, там копали извилистые траншеи с крайне мутными перспективами. Потому как древесно-земляной вал прошлого года «одели» в кирпич и неясно какой толщины. Снаружи не видно.

Советник не терял оптимизма. Однако, на взгляд генерала, пытаться проломить стену имеющимися у него орудиями, можно будет годами. Слишком крепкой и толстой она казалась. Советник же казался чем дальше, тем больше обычным болтуном.

Перед началом копания траншей они, конечно, попытались пойти приступом. Мало ли получится? Вдруг переоценили? Но после первой волны вторую посылать не стали. Огонь, который открыла крепость, оказался НАСТОЛЬКО губителен, что из атакующих даже половины не вернулось. Их просто сдуло. А те даже до рва не добрались…

Ладно.

Плюнули.

Оставили осадный корпус, благо, что войск в этот раз подошло больше прошлого года. А сами рванули на Иркутск, рассчитывая его застать врасплох. Тем более, что там должна быть еще старая деревянная крепость — весьма уязвимая для артиллерии. Во всяком случае, перед началом войны там стояла именно она.

Но и тут их ждал облом.

Грустный.

Большой.

Страшный.

Который в принципе ставил в тупик всю войну.

Вокруг Иркутска теперь красовалась мощная земляная крепость бастионного типа. Ее, как оказалось, еще по прошлому году всеми миром построили. Пока кирпичами не обложили. Но радости и облегчения генералу это не принесло. Войска Цин тут тоже встретили 6-дюймовые пушки. И все говорило о том, что если Удинск был им просто не по зубам, то тут «орешек» даже не надкусить.

И это конец.

Генерал не верил в то, что получится взять хотя бы Удинск. Более того, он пусть и не хватал звезд с неба в плане современной военной мысли, но и дураком не был. Русские шевелились. Активно. И быстро укреплялись. Продвигаться дальше, не обеспечив тылы, он не мог. А обеспечить их без взятия Удинска и Иркутска не представлялось возможным. И как же их брать он не понимал. Во всяком случае разумными методами и имеющимися средствами…

Нет, конечно, можно найти способ.

Например, поставить вокруг Удинска за лето полевое укрепление кольцом, чтобы установить полную блокаду. Подтащить припасов побольше. И ждать. Долго. Но по агентурным данным внутри только солдаты. Сколько у них продовольствия — не ясно. Из-за чего даже предположить время осады было невозможно. И много войск на такой осаде не оставишь в зиму. А по весне русские могли первые нанести деблокирующий удар, опередив подход основной армии Цин. Просто в силу логистики.

Если же все оставить как есть и отойти на зиму в бассейн Амура, то по весне совершенно неясно чего ждать. Но узких мест здесь хватало. И русские почти наверняка будут действовать в своей обычной манере, наступая от малых укреплений. То есть, продвигаться. Ставить острог или теперь уже земляную крепость с пушками в каком-нибудь узком месте. Потом еще. И еще. И еще. Пока не выдавят их в бассейн Амура, где им тоже было где развернуться… Во всяком случае — с ТАКОЙ артиллерией и ТАКИМИ укреплениями.

Чем ему их ковырять?

А дальше?

Генералу, глядя на Иркутск, стало очевидно — они проиграл эту войну. Да — можно подергаться и даже на каких-то малых операциях держать пока инициативу. Да — пока у него на руках явные успехи. Но они явно завязли… вляпались… А ведь как красиво эти советники болтали там — в Запретном городе, рассказывая о том, что русские колосс на глиняных ногах. Который толкни, и он посыплется. И там, в Нерчинске, ему даже казалось — да, правы. Но дальше что-то пошло не так…

Француз все это время что-то лепетал.

Рассказывал… да нет — натурально учил его правильно брать такие крепости. У генерала же от этой болтовни француза аж зубы сводило. Тот менторским тоном говорил общие слова, совершенно не имеющие привязки к реалиям. У генерала на «ствол» имелось выстрелов по сто. А со слов француза требовалось не меньше пятисот. И это если артиллеристы будут по французским нормам работать, выбивая русские пушки быстро и ловко. Но ведь это ОН советовал столько взять выстрелов, заверяя, что их хватит с лихвой. Да и пушки… выдержат ли такой сильный огонь? Пятьсот выстрелов для многих превышал ресурс вдвое. И советник об этом отлично знал. Тогда что он мелет? Зачем?

Да и чушь все эти нормы…

Вон же стоят эти длинные 6-дюймовки чугунные пушки. Генерал там, под Удинском уже посмотрел, как они работали. И был уверен — здесь скорее они разобьют его орудия, чем наоборот. Просто в силу дальности…

— Принесите бочку пороха. — скомандовал маньчжур, у которого от всего этого лепета лицо уже было перекошено до крайности.

Француз не предал этим словам значения и продолжил его поучать. Мало ли?

Бочку принесли.

— Это болтливое чучело свяжите и на нее посадите.

— Что⁈ — ахнул французский советник.

Но маньчжурские солдаты не переспрашивали приказа. И действовали быстро. Несколько минут и икебана из этого советника и бочонка с порохом была готова.

Генерал отдал приказ об отступлении.

Советник продолжал сидеть на своем насесте.

Орал что-то.

Обещал.

Умолял.

Угрожал.

Его никто не слушал.

Когда же армия Цин совершенно пришла в движение, уходя маршем к Удинску, к советнику подлетел всадник с факелом. Подпалил фитиль и «дал хода».

Француз завыл… заорал…

Он даже пытался дуть на этот неумолимо приближающийся огонек и плевать. Но тщетно. Пеньковый шнурок, добротно пропитанный селитрой, горел хорошо… хоть и медленно.

Минут десять длилось это шоу.

Потом округ потряс взрыв.

И наступила тишина…

* * *

Армия мамлюков построилась своим обычным порядком. А перед ней встало войско Тевофлоса — негуса Абиссинии. Последнее. Все силы, которые у него оставались.

Серия полевых поражений и внутренние конфликты со знатью и племенами сделали свое дело. Негус остался один. Ну… почти, лазутчики доносили мамлюкам о горстке русских, которые его не покинули. И вот — враг уже у ворот столицы — города Гондэр, что стоял недалеко от озера Тана. А все происходящее выглядело агонией… просто агонией… во всяком случае в глазах мамлюков.

Тевофлос вступил на престол в 1708 года в очень непростое время. Абиссиния переживала тяжелейшие внутренние социальные потрясения. Ее сотрясала, по сути, тягучая гражданская война под соусом религиозных лозунгов. Этакая большая феодальная фронда, в которой регионы и племена боролись за свои интересы и стремились как можно сильнее ограничить власть негуса, превратив его в, по сути, свадебного генерала. А тут еще и война с мамлюками из-за контроля над портом Массауа. В сущности — единственным портом Абиссинии, через который она получала помощь от России…

От пехотного полка, прибывшего сюда в 1709 году, осталось едва половина личного состава. Он сильно пострадал в пограничных стычках начала войны. Все-таки линейная пехота мало годилась для малой войны. Поэтому полк расформировали, а людей задействовали в качестве офицеров, старших унтеров и инструкторов для развертывания четырех местных полков, которые набрали из крестьян народности амхара. Другие то племена отвернулись от негуса еще в 1709 году. Равно как и почти вся региональная знать.

Формально — главенство признавали. Но войск и налогов не присылали. Ждали…

Немногочисленные, но лично преданные негусу войска вели долгие и изнурительные арьергардные бои. Стараясь максимально замедлить продвижение мамлюков и выиграть время для подготовки полков.

Но время вышло.

Все.

И четыре полка наспех подготовленной пехоты оказались вынуждены держать суровый экзамен, выстроившись недалеко от столицы. Отходить в неукрепленный город они не могли, так как это было равнозначно его утрате. А маленькие укрепления в его центре имели ценность исключительно как защищенная резиденция правителя, не более. По сути — дворец повышенной защищенности.

Отходить было больше нельзя.

Некуда.

Просто некуда.

Так что эти шесть тысяч мушкетеров встали здесь умирать.

Перед ними располагалось почти двадцатитысячное войско мамлюков. Плохо вооруженное, но конное. Один вид которого вгонял в тоску.

И негус, глядя на него, молился.

Не о победе. Нет.

В нее он не верил и на нее не надеялся.

Он молился о доброй смерти в бою. Чтобы не посрамить честь…

Никто даже не заметил, как мамлюки начали движение вперед.

Словно внезапная лавина.

Раз.

И они, всколыхнувшись, будто волна, медленно пошли, потихоньку разгоняясь.

Пехотные полки стояли, построенные в каре на некотором удалении друг от друга. Плотные каре. В четыре линии глубиной. Люди очень сильно волновались, но держались.

Штыки примкнули загодя. И они, ежели посмотреть сбоку, волновались. Словно колосья на ветру.

Страх не тетка.

А тут столько конницы…

Так бы вчерашние солдаты и побежали. Постарались укрыться в городской застройке. Но русские унтера и офицеры держались спокойно и уверенно. Каждый из них прошел не одну кампанию. И имел боевой опыт. Да и ситуация не выглядела критической. Для конницы мамлюков такие каре являлись непробиваемы.

Вообще.

Совсем.

В представлении всех этих офицеров и унтеров их полки находились в выигрышном положении. Более того, они даже перешучивались. Явно демонстрируя уверенность в победе. И этот настрой давал о себе знать, невольно перекидываясь и на остальных. И вчерашние крестьяне держались. С трудом. И откровенно трясясь.

Сто шагов.

Залп.

За ним следом еще. И еще. И еще.

Все четыре линии отстрелялись. И принялись спешно перезаряжаться.

Эффект от такого огня должен быть небольшой. Тем более, что метить толком эти бойцы еще не умели. Но уж больно грандиозной была цель. Куда не ткни — всюду силуэты всадников. Так что ударило больно. Многих повыбивало из седел.

Кое-где и лошади полетели кубарем. Из-за чего натиск немного сбился.

Двадцать шагов.

Новый залп.

Считай — в упор. Такой же беглый из всех четырех рядов. Но куда как более продуктивный. Вон сколько неприятелей полетели на землю! Загляденье просто.

Впрочем, остановить конницу он не смог.

Лошади мамлюков летели вперед.

Неумолимо.

Однако же на плотную гребенку штыков и в толпу людей не пошли. Чай не кирасиры, не жандармы и даже не уланы российской выучки. Отвернули они и стали обтекать каре. Закручиваться вокруг них, а солдаты — принялись стрелять.

Стрелять.

Стрелять.

Стрелять.

Из третьего и четвертой шеренги. Потому как первые две не рисковали опускать свои мушкеты для перезарядки. Как взяли на изготовку для приема всадников штыками, так и держали…

Минута боя.

Вторая.

Третья.

Шум. Гам. Крики. Ржание коней.

Практически все пространство между каре заполнилось побитыми мамлюками. Но ни один из них не пробился внутрь каре.

Наконец мамлюки стихийно потянулись в сторону своего лагеря. Оставляя за собой множество раненых и убитых.

Прозвучали приказы.

И пехота амхара, стала перестраиваться шеренгами. Не очень быстро, но подходяще. Молодых солдат нервическое состояние пока еще не отпустило, однако тренировки давали о себе знать. Они действовали больше на автомате. Бездумно. На вбитых навыках.

Наконец построились.

И под барабаны пошли вперед. На все еще сильно превосходящих численно мамлюков, вызывая у последних немалое изумление…

Пройдя четверть пути командиры увидели — мамлюки разворачиваются.

Прозвучали новые команды.

И вновь пехота перестроилась в каре, изготовившись к бою…

И вновь мамлюки не смогли пробиться через штыки, обтекая построения под непрерывным огнем из мушкетов…

Так повторялось еще дважды.

Пока, наконец, мамлюки не дрогнули и не побежали.

Просто и бесхитростно.

По настоящему.

Потери, понесенные ими в этой битве, превысили все разумные пределы. Амхара же преследовали их до лагеря. Не дали там закрепиться. И вынудив бросить обоз, отбросили от столицы…

Бедные крестьяне плакали от радости. Они не верили в то, что смогли победить. Понятное дело — вчерашние. Но несмотря на муштру сознание у них покамест было еще крестьянское.

Они обнимались.

Смеялись.

Молились.

Эмоции били из них ключом.

Как и из негуса.

Он приготовился к смерти. У него оставалось несколько сотен верных всадников и эта пехота, в которую он совершенно не верил. Всадники спешились и приготовились принять смерть рядом со своим правителем. Но… не вышло…

Главное же заключалось в другом. Эта победа стала настоящей сенсацией для региона. И круг влияния негуса снова стал укрепляться, особенно там, где только новость о его неминуемом падении вынудила осторожничать местные власти.

Многие задумались.

Крепко задумались.

Ведь если негус с шестью тысячами пехоты сумел разгромить двадцать тысяч мамлюков, то смогут ли они выйти против него. И стоит ли это делать? Ведь именно дружба с русскими в конечном счете привела его к этой победе. Может быть не все так плохо, как болтали отдельные злые языки? Может присмотреться?..

* * *

Алексей хмурился, наблюдая за стрельбами.

Очень хотелось курить, но он держался. Иногда такие приступы на него накатывали. Особенно когда приходилось сильно нервничать…

Угроза тяжелой, едва ли не мировой войны, поставила перед Россией потребность максимально быстрого перевооружения.

Предельно быстрого.

И если с холодным оружием все было хорошо, а с артиллерией предсказуемо, то поспешная модернизация стрелкового оружия поставила руководство России в тупик. В первую очередь потому, что ситуация с затвором Фергюсона явно не клеилась…

Главной проблемой являлся износ механизма.

Как он был устроен? В бронзовом блоке затворной коробки, что накручивался на ствол, имелось вертикальное отверстие. В него вставлялся запирающий винт, соединенный со скобой — этакой предтечей скобы Генри.

Повернул скобу вбок вполоборота? Запирающий винт опустился, открывая окно зарядной каморы.

Повернул обратно? Закрыл.

В отличие от оригинального Фергюсона тут сверху сделали вырез для заряжание патроном бумажным. Ну и нарезы круче, чтобы не требовалось делать полный оборот скобы.

На первый взгляд все нормально. Но это только на первый взгляд…

В чем, собственно, заключалась проблема?

В обтюрации.

Патрон то бумажный, да еще и обрезался сзади винтом для облегчения воспламенения. Из-за чего при выстреле нагар проникал в нарезы винта и очень быстро его загрязнял. Двадцать-тридцать выстрелов — и все, требовалась чистка.

В принципе, если сила позволяла, можно было стрелять дальше, проворачивая загрязненный механизм. Но в этом случае начинался ускоренный износ конструкции. Испытания показали — триста пятьдесят — четыреста выстрелов. И все. Прорывы газов становились настолько значимы, что начинали представлять серьезную угрозу для стрелка.

Попробовали вариант со ствольной коробкой из пудлингового железа. Ситуация стала лучше. Но тут всплыла вторая проблема…

Дело все в том, что запирающий винт имел глубокую нарезку особого профиля. Просто так ее не сделать. Ни по бронзе, ни по железу. Для чего даже станочки придумали. Но даже с ними выжать больше 350–400 нарезок в год с одной производственной линии не получалось. Вот и выходило, что неспеша такое оружие можно было выпускать. Даже с железным затвором. Потихоньку перевооружая войска. А быстро — нет. Если, конечно, не создавать целое грандиозное производство.

Беда?

Беда.

Из-за чего конструкцию Фергюсона пришлось отбросить. И думать, что делать дальше…

Но время шло.

Дельных мыслей в голову не приходило. Ни у самого Алексея, ни у привлекаемых им специалистов, включая Лейбница с Ньютоном. Все конструкции получались либо с явными проблемами живучести, либо излишне трудоемкие в производстве.

Несколько месяцев мозговых штурмов.

И ничего.

Поэтому Алексей, видя сложившийся тупик, скрепя сердце, решил вытащить последний козырь из рукава — унитарный патрон. Благо, что этот «запасной аэродром» он готовил давно. Еще с тех дней в конце 1690-х, когда «изобретал» капсюли. С тех пор и возился неспеша. Сам. С минимальным привлечением сторонних людей, чтобы сведения не утекли на сторону. Так что, отчаявшись, он просто открыл несгорающий шкаф и достал с одной из его полок ящик, в котором лежала и документация, и некоторое количество готовых патронов. Предельно простых, ибо развлекаться тут с какой-то хитрой вытяжкой и обжимкой не хотелось. Во всяком случае — на первых порах. Цилиндрическая гильза с закраиной. Ну и капсюль со встроенной наковальней[1], чтобы облегчить как изготовление, так и ее повторное снаряжение гильзы.

Достал.

Показал.

Объяснил.

А потом поднял вопрос о создании затвора уже под него. Благо что теперь вопрос обтюрации стоял не так остро.

Засели.

Подняли собственные наработки и наброски, сделанные во время предыдущих мозговых штурмов. И уже через неделю изготовили опытный образец, который царевич сейчас и испытывал. Точнее присутствовал при опытных стрельбах, стоя чуть в стороне. Вдруг разрыв ствола или еще какая пакость? Но отпустить этот вопрос он не мог и контролировал максимально. Так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Конструкция получилась совершенно чудесным образом схожа со знаменитой поделкой Сильвестра Крнка. Ранней.

С казны на ствол накручивалась простейшая затворная рама с откидной вбок затворной «плитой». В которой было сделано отверстие с подпружиненным бойком.

И все.

Экстрактор — рычажок. Откинул затвор в бок и нажал на него — гильза и выскочила. В случае раздувания гильзы это вряд ли бы спасло, но в остальном — рабочее решение. А главное — предельное простое и легкое в изготовлении.

Батарейный замок старый тоже шел в дело. Затравочную полку с крышкой с него снимали, вместе с их пружиной. А в держатель курка ставили молоточек, вместо кремня, чтобы сподручно можно было бить по бойку.

Вот и вся система. Самая сложная деталь которой — затворная рама отливалась из бронзы в разъемных чугунных формах…

Да — далеко не самая удобная и толковая конструкция. По сути своей — колхоз. Зато этот затвор можно было делать буквально на коленке. А общий объем работы, особенно квалифицированной, был ничтожен настолько, что комиссия рассчитывала за год изготовить потребное количество затворов для переделки всего имеющегося в войсках оружия.

Старые гладкие стволы не нарезались обычным образом. Их проковывали на ротационной машинке после отжига. На оправке. Формируя едва заметные четыре широких нареза. Стандартный ствол в сорок дюймов такой аппарат «проходил» минут за пятнадцать.

Медленно.

Но в год со станка можно было снять порядка тридцати тысяч. С учетом простоя. Поэтому, задействовав все пять имеющихся станков, можно было не отставать в этом вопросе от затворов.

Пришлось, правда, снизить навеску пороха, чтобы относительно тонкие стенки ствола не разорвало. Ну и пулю применить достаточно специфическую. Стремясь облегчить ее, дабы не перегружать без меры ствол. Волей-неволей получилось что-то в духе компрессионной пули. Что позволило ее полностью утопить в гильзе, спрятав там канавки, заполненные свиным салом. Алексей не помнил для чего так делали, но в памяти отложилась эта странная мода смазывать канавки салом на таких пулях. Вот и применил, наслаждаясь теперь при каждом выстреле ароматом шкварок…

— Колхоз интертейнмент, — едва слышно прошептал царевич, наблюдая за опытными стрельбами.

Ему и самому от вида винтовки в семидесятом калибре становилось дурно. Перебор. Но оно вроде как работало. И… в общем-то почему нет? Во всяком случае в качестве временного решения. Перевооружиться. Может даже повоевать. А тем временем сделать что-то по уму. Толково. Во всяком случае не такую дичь, которую пришлось из-за аврала городить…

[1] В данном случае капсюль типа boxer.

Часть 2

Глава 5

1712, июнь, 12. Москва

— Мне нужно крыло дворца. — уверенным тоном произнесла Серафима.

— Зачем? — устало спросил Алексей.

— Там будут мои покои.

— Наши покои будут наверху. В башне.

— Там будут наши. А я хотеть свои.

— И зачем они тебе?

— Как зачем? Женщина должны быть свои покои.

— Целое крыло дворца?

— Да. Я хотеть два. Но хотя бы два.

— Для чего тебе столько?

— Как для чего?

— Что ты там будешь делать?..

Царевна не растерялась и начала вдумчиво, детально перечислять. Как оказалось у нее план был уже неплохо продуман. И он явно намекал, что дворец она видит совсем не так, как задумывал его муж…

Собственно обновленный Воробьев дворец уже отделывался. Несмотря на грандиозность сооружения новые технологии сотворили настоящее чудо. Пожар приключился 2 декабря 1708 года. За зиму площадку расчистили, а с весны начали строить. Круглый год, без пауз и остановок. Используя для этого легкий каркас[1] с импровизацией на тему тепловых пушек[2] в ненастное время года.

Три полных года работ да с гаком.

Долго возились с фундаментом. Но потом — постройка буквально взлетела ввысь. Во всяком случае в восприятии современников.

Колонны нового этажа отливали. Давали им месяц отстояться. Укладывали балки перекрытий. Перевязывали их. Проливали цементной смесью швы, формируя каркас. И сразу монтировали опалубки для колонн следующего этажа. И так по кругу. Цикл за циклом. Вполне уверенно поднимаясь в год на добрый десяток этажей.

Вторая бригада при этом, двигаясь с некоторым отставанием, монтировала плиты перекрытий с помощь ручных лебедок. Третья — ставила легкие стены. Четвертая — металлический каркас крыш. Пятая…

Все было расписано.

Все люди знали свои места и работали по порядку.

Маттеус уж расстарался.

Так что летом 1712 года весь дворец уже был полностью отстроен. И шел монтаж всякого разного, ну и отделка как внешняя, так и внутренняя. Ради чего внешний контур из легких деревянных щитов поверх лесов никто не снимал. Специально чтобы слишком яркое солнце или дождь не мешали…

Без изменений в конструкции дворца не обошлось.

Сначала отказались от кладки типа колодец в легких стенах, решив таки вопрос с легкой керамикой.

Потом переделали окна. Пока ведь все равно шло остекление мозаично, поэтому от обычных кусков стеклянных плит перешли к… хм… стеклянным блокам в духе поделок Густава Фальконье из далекого XIX века. По сути, каждый такой блок представлял собой запаянную бутылку с воздухов внутри в виде толстой шестиугольной плитки. Из-за чего и свет такое остекление пропускало и выступало очень неплохим теплоизолятором, да и звук экранировало неплохо. Рамы под такие блоки пришлось тоже переделать. Однако это того стоило…

И, наконец, главным изменением стало увеличение высоты части этажей. Алексей то хотел немного сэкономить и нормальную высоту заложил только в первом этаже и первых трех ярусах. А потом — они шли как в самых дешевых хрущевках. Но… как он зашел на первый такой этаж. Как осознал всю гамму ощущений от слишком низких потолков, да еще со своим ростом, так и решил все переделать. Срочно. Пока еще можно…

Из-за чего общая высота здания увеличилась.

Существенно увеличилась…

Так вот — Серафима весь 1711 год посещала с мужем эту стройку. Присматривалась. Приглядывалась. Выспрашивала, где что будет и зачем. Пока, наконец, пару месяцев назад начала требовать себе долю.

И чем дальше, тем более настырно.

В качестве цели она выбрала себе крыло, которое Алексей планировал занять библиотекой и обсерваторией. Тут и ежу было ясно — подобное размещение обсерватории не позволяло ее нормально использовать для научных исследований. Превращая в дорогую профанацию, нужную исключительно для статуса. У какого еще наследника престола такая штука есть? Вот. Разве что за бабами на реке подглядывать…

Серафима проконсультировалась.

Ей все объяснили.

И она решила отжать это крыло себе. Если оно не сильно было нужно, то почему нет? Тем более, что библиотеку же можно и в другое место вынести. Да и зачем во дворце держать ТАКУЮ библиотеку? Это же дворец!

Алексей такой прыти не одобрил.

Если честно, царевича уже давно немало раздражало излишне строптивое поведение супруги. Он понимал — юна, а у женщин какая-то здравость и разумность только годам к тридцати-сорока появляется по его опыту. До того же, особенно если они красивы и осознают свое влияние на мужчин, там в черепной коробке у них творится ТАКОЕ… Но у всего есть предела. И у его терпения тоже. В принципе — можно было подумать над просьбой жены. Почему нет? Но он закусил удила, так как устал от этих ее бесконечных капризов и претензий…

Серафима тоже не сдавалась.

И использовала весь свой арсенал. В первую очередь, играя через эмоциональные качели. Чередуя настоящие чудеса в постели с отказом от близости по надуманным причинам и склочным разборкам…

— Я готов выделить тебе крыло, если ты согласна там устроить гарем.

— Гарем? — напряглась Серафима. — Нет-нет. Зачем гарем?

— Ну как зачем? Чтобы под твоим присмотром там находились мои наложницы.

— Какие наложницы? — ошалела жена, которой делить мужа ни с кем не хотелось.

— Как зачем? Ты маленькая и не знаешь, для чего заводят наложниц?

— Но…

— Что смотришь? Я иной раз сожалею, что у нас не ислам. Это ведь так удобно. Забылась жена или наложница. Увлеклась. Стала над тобой измываться. Отправить ее в гарем, подумать над своим поведением. А сам тем временем пригласил оттуда другую. Которая уже понимает — что можно делать, а что нельзя. Если же понимание еще не пришло, то третью. Да и, в конце концов, можно и на рынке невольниц себе новую купить наложницу. Красота… не так ли? Да. Хорошо быть влиятельным мужчиной в исламе… — произнес Алексей и постарался изобразить мечтательность на лице.

— А мне казалось, что это ты добивался моей руки! — вскинулась Серафима.

— А мне кажется, что ты добиваешься моего отказа от нее!

Серафима поджала губы, но промолчала.

Лишь глазами сверкнула.

Алексей же, оставив, ее пошел к двери.

— Ты куда!

Но он не удосужился ей ответить.

Вышел из комнаты, где они ругались. И направился к экипажу, который его поджидал. У него действительно были дела и карету стали готовить к выезду еще до очередного витка скандала. Просто удачно совпало…

Продолжались работы над доводкой технологии новой переделочной винтовки. И у него была запланировано очередное совещание по этим вопросам, которые нередко превращались в мозговые штурмы. Нередко крайне полезные.

Например, отливка затворного блока.

Первые образцы то сделали фрезеровкой на опытном производстве у Демидова. А дальше стали думать. Вот на таких совещаниях. И, в результате, пришли к достаточно забавному и неожиданному решению.

Это все еще была разъемная чугунная форма, задуманная изначально. Только с некоторым дополнением — приемником для металла и рычагом ручного пресса.

Форму прогревали.

В приемник наливали металл.

Ну и рычагом его проталкивали вглубь формы. Из-за чего выходило что-то в духе литья под давлением. Такой эрзац версии. Однако учитывая размер заготовки, рычаг и массу работника, получалось очень неплохо. Бронза заполняла форму качественно и быстро.

Рычаг фиксировался.

Форму передавали дальше. Давали ей немного остыть, благо, что из-за размеров это происходило довольно быстро. Открывали. Заготовку передавали на следующий этап — первичную механическую обработку, а форму — на новый цикл.

На первый взгляд усложнение.

Но из-за размеров детали не удавалось разумным образом решить этот вопрос с помощью вибрации или долгого остывания. Так получалось существенно быстрее и дешевле. Брак почти что ушел. Качество поднялось до такой степени, что за счет усложнения формы удалось заложить в заготовке все необходимые отверстия. Принципиально снизив время механической обработки. А это время… а это человеко-часы и станко-часы, которых имелся острейший дефицит…

С затворной «плитой» тоже хорошо поработали. В итоге ее технология производства сводилась к прокату, высечке и штамповке почти полностью. От изначального объема механических работ остались слезы и в итоге на эту деталь тратили времени даже меньше, чем на литой блок затвора.

И так во всем.

Работа над оптимизацией технологии шла полным ходом. А Демидов готовил площади под производство. Он и так строил новые цеха под организацию серийного производства затворов а ля Фергюсон. Так что требовалось внести небольшие коррективы в саму стройку и вдумчиво переделать технологические линии, и, как следствие, заказы станочной мануфактуре…

Сегодняшнее совещание было в целом посвящено штыку.

В который раз.

Так-то игольчатый штык т-образного сечения отлично себя зарекомендовал. Но у мушкетеров на вооружении также стоял и тесак. Однако боевая практика последних двух войн показала — тесак в бою не использовался вовсе. За редкими исключениями. Для солдат он выступал в роли этакого хозяйственно-бытового ножа. Весил же он почти пять фунтов[3].

Прилично. И даже очень.

Тут-то в голову Бориса Шереметьева и пришла мысль — а давайте объединим? Раз уж переделываем оружие, то почему бы и тут не отработать «живую практику»?

Царевичу эта идея не понравилась.

Сильно.

Он-то хотел в будущем выводить ситуацию к принятию на вооружение складного, облегченного игольчатого штыка. Чтобы нельзя было потерять. Однако его сумели убедить и дело дошло до опытов. Все ж таки снизить маршевую и боевую нагрузку солдата на несколько фунтов дорогого стоило. Хотя бы ради того, чтобы занять ее запасом провианта или расширить носимый боезапас.

Начали обсуждать.

Потыкали разным образцами.

Обобщили сведения по ряду таблиц.

Даже сделали замеры усилий, которые требовались тому или иному образцу для вхождения в разнообразные цели.

Подумали.

Снова потыкали.

И пришли к и без того хорошо известному Алексею выводу. По проникающей способности штык-нож, без всякого сомнения уступал игольчатому любой формы. Но если бить в мундир, то противнику в общем-то без разницы, чем. Любой штык надежно наносил глубокую колотую рану. А если бить в кирасу — то также, без разницы — ее было не пробить.

Особняком стояли такие доспехи как кольчуга и всякие вариации на тему ламеллярных полотен или кольчато-пластинчатых. Там да — игольчатый штык имел некоторое преимущество, пусть и не каждый. С толстой стеганной одеждой — аналогично. Но… три-четыре фунта, которые можно было выиграть в массе снаряжении убедили Алексея и остальных пренебречь этим преимуществом, посчитав его незначительным. И начать разработку нового штыка для переделочных винтовок.

Сам царевич пошел на поводу у мнения комиссии нехотя. Его вполне устроил бы и вариант сохранения старого штыка. Да и «чудо технической мысли», которое выдавали в качестве штык-ножа к АК-74, у него еще по прошлой жизни вызывало определенный ужас. Так что планку новой разработки он задал высокую. И каково же было его удивление, когда, придя на это совещание он увидел… штык-ножа от Маузера. Ну, почти. Очень похожий образец. Даже крепление схожее с кнопкой на плоской пружине, укрытой под деревом рукоятки…

Именно эту поделку перед ним и выложил глава дома Вайерсберг. Того самого, который держал в Москве крупный завод по фабричному выпуску холодного оружия. Самый крупный уже в Европе и, возможно, мире. Переехав перед тем по приглашению царевича из Золингена и переманив вслед за собой добрую треть мастеров оттуда…

— Это что? — настороженно спросил его Алексей.

— Штык-нож, — ответил оружейник.

— Я понимаю… но…

— Мы выполнили его сообразно требованиям комиссии. Творчески их переработав и придумав свое крепление. Эскизы нам не понравились. Все же их составляли люди малознакомые с производством клинкового оружия. Пришлось подправить.

Царевич взял эту поделку и покрутил в руке.

Поймал себя на мысли, что невольно искал какое-нибудь характерное клеймо. Усмехнулся. Стал рассматривать внимательнее. Изредка косясь на Вайерсберга. Вдруг тот тоже гость из будущего? Ну а что? Мало ли? Он то сам как-то сюда попал. Почему бы еще кого не забросило?

В тот день погибло много людей. Часть уж точно — подневольные ребята, которые деваться было некуда. Мало ли какой у них кругозор? Так что, немного помедлив, Алексей спросил у оружейника, внимательно глядя ему в глаза:

— У вас продается славянский шкаф?

Вайерсберг моргнул.

Несколько удивленно выгнул бровь. И совершенно невозмутимо ответил, хоть и с некоторой заминкой:

— Мы не занимаемся изготовлением мебели. Ни шкафов, ни кроватей не делаем.

Алексей напрягся.

Мутный ответ.

Странный ответ.

Почему он вспомнил кровать?

Постояли. Посмотрели друг другу в глаза. Оружейник выдержал взгляд царевича вполне спокойно. Впрочем, это ни о чем не говорило…

Этот штык-нож он утвердил. Поручив изготовить заводу Вайерсберга как их сами в нужном объеме, так и комплекты для монтажа крепления к винтовке. Да и комиссии образец понравился. Очень. По эксплуатационным качествам явных недостатков у него не имелось при впечатляющей универсальности. По весу же он примерно был равен старому штыку, будучи лишь совсем немного тяжелее. Так что чистый выигрыш по массе от его принятия на вооружение составлял четыре с половиной фунта. Даже больше, чем рассчитывали!

Старые тесаки, впрочем, списывать не стали. Оставили их артиллеристам, саперам и иным, словом — всюду, где оно требовалось. Обычным же мушкетерам решили вместе с винтовками выдавать только штыки…

Разошлись.

Алексей в странном настроении отправился дальше. На заседание одного из профсоюзов. Их утвердили недавно. Года как не прошло.

Схема была проста.

Работники выбирали себе из своих коллег представителя. По одному на предприятие крупнее ста сотрудников. Если оно крупнее, то по одному на каждую тысячу. Если меньше, то одного на несколько, чтобы сообща не менее сотни, но и не больше тысячи.

Этот выборный представлял их интересы. Вмешиваться в непосредственную работу предприятий он не мог, так как обладал правами наблюдателя. Однако имел право прямого обращения в инстанции, вплоть до министра, канцлера и самого царя, если это требовалось. Зарплату же ему платила казна. Что делало его полностью независимым от заводчика, превращая в удобный инструмент для контроля за исполнением трудового кодекса и обратной связи с людьми.

Вот на встречу с такими людьми царевич и направлялся. В профсоюз работников черной металлургии. Он ее сам и инициировал, желая поговорить с ними о состоянии в целом. Угроза большой войны должна была лечь на плечи в первую очередь этой отрасли. И было бы неплохо знать о том, чем она живет. Сейчас вот он хотел послушать низы. А через недельку верхи должны были собраться в Москве…

У дверей он встретил смутно знакомого мужчину со значком профсоюзного выборного. Чуть задержавшись и перекинувшись с ним несколькими фразами, он узнал в нем того самого юношу, что сколько-то лет назад пришел из под Твери к дяде на завод. На тот, что печки делал железные. И через директора попал тогда на только еще начинающийся поиск молодых талантов.

Сначала его устроили на инструментальную мануфактуры. Потом его переманили на Каширские заводы — на опытное производство. И он где-то там скрылся из виду Алексея. Теперь вот нашелся.

— Как тебе работа? — кивнул Алексей на профсоюзный значок. — Не обижают?

— Да зачем? — улыбнулся парень. — Лев Кириллович сам очень нуждается в пригляде за делами. Чтобы его управляющие не шалили. Каждую неделю нас собирает. Если что не так — к нему идем.

— А ежели он не помогает?

— Да пока такого не было. — пожал плечами собеседник. — Бывало ворчит. Но он очень трепетно относится к людям. Не по доброе душевной. Нет. За выполнение плана переживает. Ведь если выделка железа сорвется добра не жди. А ежели проверять ты начнешь и выяснится, что из-за нарушений кодекса трудового то произошло или еще каких проказ… — паренек махнул рукой. — С таким заводчиком одна радость работать. Старается и за страх, и за совесть…

Зашел внутрь.

Все расселись.

Попили чаю. Поговорили.

Все оказалось ожидаемо. Мелкие проблемы. Быт. Кое-где какие-то неустроенности. Но в остальном — терпимо. Нарывов вроде бы не было…

Вышел от них.

День не заканчивался.

В принципе оставались только мелкие дела на сегодня. Текучка и бумажная волокита, которую он завершал уже дома. Но ехать домой он не собирался.

Постоял.

Подумал.

Посмотрел на солнце, прикидывая — чем бы себя еще занять. И отправился в музей. Давненько он туда не захаживал…

Так до вечера и проболтался по Москве.

Заночевать же решил в кремле. Благо, что у него там имелась постоянная квартира, выделенная для остановки. Мало ли по каким делам?

Поужинал в тишине.

Кроме слуг никто не нарушал его покой здесь.

И лег спать.

Но только лег — стук в дверь.

— Кто там?

— Серафима Соломоновна прибыть изволила. Принять просит. — донеся взволнованный голос слуги.

Алексей открыл дверь.

На пороге стоял явно озадаченный слуга и заплаканная жена.

Сделал приглашающий жест, давая ей войти. Прикрыл дверь. И невозмутимо спросил:

— Что случилось? Отчего ты вся заплакана? Болит что-то?

— Я… я… мне не нужен крыло! — выкрикнула она порывисто и всхлипнула.

— Что? Как же так? Ты же утром требовала его. И говорила, что хотела бы получить даже их два.

— Нет! Нет! Я не хотеть крыло дворца! Не хотеть наложниц! Не хотеть, чтобы ты не приходить ко мне!

Алексей с трудом сдержал улыбку.

Утром, уезжая, он попросил Миледи поговорить с этой юной особой. Кратко объяснив задачу. Так что, когда он уехал, женщина заглянула к его супруге и кратенько обрисовала перспективы в лучших традициях доброжелателя. Рассказав и про судьбу Евдокии Федоровны, которую от монастыря только сын спас. И о том, что ее ждет дома, коли вернется. И о той похоти, которую Алексей только усилием воли сдерживает…

Накрутила она ее знатно.

Обрисовав перспективы брошенной, никому не нужной бабы, доживающей жизнь в «медвежьем углу» и полном одиночестве.

Наговорила страшилок.

И ушла.

Постаравшись сделать так, чтобы царевну «поменьше тревожили». То есть, обеспечила ей возможность побыть наедине со своими страхами. Чем довела к вечеру практически до паники.

А когда сообщила, что царевич заночует в кремле, с такой характерной ухмылкой, окончательно сломило ее желание брыкаться. Ибо Серафима поняла это по своему и весьма превратно. Так что, взяв руки в ноги, а она рванула в кремль. Рассчитывая закатить скандал и выгнать «всех этих шлюх». Но она их не застала. Отчего еще сильнее залилась слезам и бросилась обниматься, целоваться и так далее.

Испугалась она.

Сильно испугалась…

Утром ни свет ни заря постучались.

Алексей с трудом продрал глаза. Жена лежала рядом. Обнаженная. Растрепанная. По телу прошла приятна, бодрящая волна, вместе с воспоминаниями о ночи.

Он накинул на себя простыню, словно тогу. Ибо был обнажен. А стучали настойчиво.

За дверью стояла Миледи.

— Что случилось?

— Габсбурги начали вторжение к османам.

— Повод?

— Поддержка восстания болгар и освобождение всех христиан.

— Болгары в курсе? Хотя… глупый вопрос. Восстание ведь австрийцы организовали…

— Я так понимаю, вы помирились? — спросила Арина, довольно пошло улыбнувшись.

— Громко было, да?

— Очень, — еще сильнее улыбнулась Миледи.

— Кто слышал?

— Все.

Алексей покраснел.

С ним это происходило редко. Но тут аж уши стали гореть. Женщина же добавила с непередаваемым выражением лица:

— Ты что? Никто тебя не осуждал. Нет. Но судачили даже дворники…

[1] Для того, чтобы сильно не нагружать достаточно хлипкую конструкцию лесов, на которых держалась легкая обшивка каркаса, применяли выносные балки, закрепленные на этажах. На них разгружали частью лесов. Заодно прикрепляли их к зданию, чтобы они лучше выдерживали ветровую нагрузку.

[2] Не тепловые пушки, конечно, а железные булерьяны.

[3] Фунт в СИ составлял 409,67 грамм. Пять фунтов 2048,35 грамм. То есть, тесак весил чуть меньше 2 кг.

Часть 2

Глава 6

1712, август, 7. Охотск — Мелитополь

— Тяни!

— Толкай!

— Да чего ты делаешь⁉ Что, у тебя мухи в руках елозят!

— … — послышался грубый отклик в ответ.

Охотский порт жил своей жизнь.

Вот — бригада из доброй дюжины мужчин медленно затягивала паровой трактор на паром. Первый из трех, что доставили сюда.

Работник энергично крутил ручку лебедки шестеренчатой с большим понижением. Толстый канат медленно натягивался. ОЧЕНЬ медленно. Увлекая за собой «эту железяку» в добрых пятнадцать тонн весом.

Звяк.

Лязгнули гусеницы, чуть прокрутившись. На один тракт.

Звяк. Еще.

Алексей хотел — Алексей сделал и доставил сюда пару паровых тракторов да один экскаватор. Тоже паровой. Для развития добычи бурого угля.

К надежности и конструкции этих машин были вопросы. Местами серьезные. Но их появление здесь позволяло разом закрыть очень сложную задачу. Ведь рабочих рук не хватало. И остро. А уголь требовалось, добываемый открытым образом. Неглубоко. Эти же три аппарата, елозя по прииску, могли сообща заменить больше тысячи человек. Отчего тут, в моменте, сложилась удивительная историческая ситуация — самая высокая концентрация самоходной паровой техники на планете. Если не считать паровозов и пароходов. И это в такой-то глуши!

Чудо!

Фантастика!

Очевидное невероятное!

— А ну пошевеливайся!

— Жену свою поучи щи варить!

— Дай сюда! Дай! Кто же так крутит⁉ — продолжали вежливо пререкаться работники порта. Понимая, что в противном случае попадут в рейтинг 18+. Общаться же одними предлогами было неудобно.

Но люди крепились.

И зло поглядывали на слишком любопытного читателя. Ожидая того славного момента, когда тот уже отвернется и они вернутся к привычной глубине и красоте портового языка.

Паром при этом поскрипывал под тяжестью нагрузки.

Ну как паром? Так, одно название, если судить с высоты веков.

Два поплавка, собранных из стандартных понтонных модулей, поверх которых укладывалась рама и настил. Ну и невысокий фальшборт от заливания. Вот и вся конструкция. В базе. Ее освоили в Пскове, когда понтонные парки России оказались насыщены их изделиями. Вот и перешли на такую модель. Разборную. Из-за чего ее можно было затащить в любую глушь по частям.

В качестве движителя на нее обычно ставили просто канатный ворот для использования на переправах. Но сюда — в Охотск[1], доставили самоходную версию легкого парома. Одну из вариаций. В частности, тут применялась «беговая дорожка» для пары лошадей и гребное колесо.

Никаких парусов.

Из-за чего ходил такой паром недалеко и медленно. Но был очень удобным инструментом из-за малой осадки и очень большой, просторной палубы. Если недалеко. И скот перевозить, и людей, и грузы…

— …! — грязно промолчала вся бригада, глядя на треснувшую доску настила. Все ж таки гребень трака учинил мелкую пакость. Впрочем, кроме мимолетной эмоции особой беды это не несло. Трактор продолжили затаскивать на малый паром, держа в уме ремонт настила после доставки его до места.

Такая же участь ждала и остальные образцы доставленной техники. Благо, что малых паровом самоходных тут, в Охотске, уже шесть штук имелось. Да и баркасы малые завезли. Прямо вот серийные забросили из Новгорода — два десятка. Ну и понтонные парки, которые использовали для наведения летних мостов, соединяя остров, где стоял город, с материком.

Раздался звон колокола.

Один удар. Два. Три… Десять.

В городе уже имелись механические часы, по которым отмеряли время. А чтобы все в округи знали, сколько уже времени — вручную били в колокол. В час ночи — один удар. В полдень — двенадцать. Потом снова — один — в час дня. И в полночь, как следствие, двенадцать.

Вокруг барки, стоящих в порту, начало шевеление.

Вон — портовые шлюпки бодро побежали к ним на веслах. Чтобы помочь развернуться и вывести на большую воду. На будущий год обещали паровой буксир. А пока так…

Здоровые такие четырехмачтовые барки. Однотипные систершипы. Столько лет мороки с судостроением наконец-то начали приносить свои плоды.

Вот — пять барков. Считай винджаммеров на минималках. Первые пять такого типа кораблей в мире. С железным силовым набором и многослойной деревянной обшивкой.

Быстрые, большие, вместительные… красивые!

Московская верфь работала на полную катушку, строя на обоих стапелях еще два таких корабля. На Павлоградской заложили только один. Для начала. Но, так или иначе — либо к 1713, либо к 1714 их количество должно удвоится.

Эти пять барков, к слову, был уже третий конвой в Охотске в этом году. Первые два состояли из больших галеонов по две тысячи тонн водоизмещения каждый. В эту навигацию ввели в строй еще один — шестой конвой таких кораблей и их решили задействовать на этой линии. Во всяком случае — пока.

Из-за активных боевых действий у мосси, в Абиссинии и Аютии, торговля там сильно ослабла. Да, что-то шло. Но нормально загрузиться местными товарами не получалось. Разве что продовольствие прихватить в Аютии, где его хватало, но оно стоило мало и основной погоды не делало. Так что пока образовалась торговая пауза — использовали корабли для переброски важных и нужных грузов сюда — в Охотск.

Кстати, конвой барков уже второй рейс совершал в этом году. Первым он забросил в Аютию пехотный полк. В качестве союзного контингента. Он и бы и третий сделали, если бы в Риги имелся ледокол. Хотя бы чисто символический, так как сильного льда там обычно не было…

Россия вкладывалась в Охотск.

Основательно.

Щедро.

И он вскипал в своем развитии. Особенно в этом году. Шутка ли? Свыше двадцати двух тысяч тонн грузов! Пятнадцать больших кораблей!

А ведь кроме них здесь курсировала и тихоокеанская эскадра из уже пяти «тысячников» — галеонов, водоизмещением около тысячи тонн. Что болталась между Охотском и Ново-Архангельском с остановкой на Гавайях. А также три китобой и шесть рыболовных шхун, которые на зиму переходили на Гавайи, где ловили рыбу в интересах местных жителей. Обменивая ее на растительную еду, жемчуг, кораллы и прочее, накапливая все это на небольшой торговой станции.

С последним конвоем галеонов пришла еще группа шхун. Одной серии с рыболовными, ибо их строили по одним и тем же чертежам. Но позиционировали эти корабли уже для торговли. Чтобы они обходили побережье Охотского да Берингова морей, а также запада Северной Америки, да менялись с местными жителями промышленными товарами на дары природы. Собирая таким образом мех, рыбью кость, мамонтовые бивни, китовый ус и прочее. Например, самородное золото из рек и самоцветы всякие, коли местные их найдут где.

Ну а что?

Чего теряться? В конце концов усилий это требовало не великих, а промышленных товаров на торг сюда, в Охотск, привозили много. С избытком.

Для всех этих нужд требовался порт.

Хороший такой, добротный, способный принимать полноценные океанские корабли. Поэтому новый градоначальник перенес его.

Точнее не перенес, а дополнил. И теперь у Охотска этих портов имелось ровно две штуки. Внутренний, на том берегу острова, который обращен к лагуне и протоке. Там базировались баркасы и оттуда, как правило ходили малые паромы. Ну и внешний, который был обращен к морю.

Для чего пришлось соорудить подходящий причал. Просто отсыпали косу, заходя в море на нужную глубину. И с помощью открытого кессона деревянного «одели» ее в камень, сформировав подходящие причальные стенки.

Шторма тут гремели суровые. Да и вообще — воды беспокойные. Поэтому для защиты этого пирса отсыпали волноломы. Большие такие. Далеко заходящие в море.

Вон как шарашили драги.

Прямо кильватером считай шли — аж пять штук.

— Навались! Раз-два! Раз-два! — покрикивал начальник строительного участка обходя их на большой шлюпке о дюжине банок.

Уключины скрипели.

Шлюпка летела по небольшой волне.

А начальник сверялся объем выполненных работ с планом.

Здесь использовались те же самые драги, что и на Ладожском озере. Их вторым конвоем по этому году привезли. И уже вот — к делу приставили. Выбирали грунт со дна и отсыпали в косу.

Пока прямо так. Бесхитростно.

Но было понятно — уже скоро придется работать с баржами. Заодно углубляя акваторию внешнего порта.

Возводили и иные оборонительные сооружения.

Новый градоначальник решил пойти довольно экстравагантным путем. Он задумал обнести остров, где стоял город, по периметру кирпичными зданиями в три этажа. Да так, чтобы торец в торец они стояли, образуя такие «корабли». И окна имели только сверху в стенах, обращенных к воде.

Через что он планировать убить сразу выводок зайцев.

Толстые двухметровые кирпичные стены выступали неплохой защитой и от ветра, и от пушечных ядер. Благо, что первый конвой привез все необходимое для запуска круговой печи и выпуск кирпичей уже удалось увеличить. На случай же нападения вроде набега чукчей такие длинные дома позволяли очень легко организовать оборону. Ведь проходов то было мало, а не как раньше.

Ну и главное — помещения.

Эта «хозяйственная изгородь» давала очень много складских площадей. Очень важных и нужных для бурно развивающегося Охотска.

Особняком стояли башенные форты. Те самые, которые так успешно применяли для обороны Керчи. После столь удачной демонстрации их сейчас строили по всей России. Массово. Очень уж выгодным и интересным решением они выглядели. Вот и тут наметились.

Семь обычных башенных фортов поставить для защиты проходов в «кораблях» изгородей из зданий. А еще три, но уже крупнее — разместить для защиты порта и города с моря. Для чего и стенки им планировалось сделать толще. И вооружить сильнее, монтируя не одну 6-дюймовку длинную, а пару на единой поворотной платформе.

Впрочем, ничего уникального.

Этот увеличенный вариант башенного форта также строился по всей России. Хоть и в существенно меньшем количестве…

Градоначальник вышел на пирс, чтобы проводить корабли.

Он улыбался. А свежий ветерок приятно обдумал лицо. Отчего даже казался в чем-то ласковым.

Охотск при нем стремительно преображался.

Так-то он начал раньше.

Но при нем так сложилось, что начался настоящий взрыв. Старожилы, что помнили эти земли еще в 1690-е или раньше смотрели на происходящее и поверить не могли своим глазам.

Столько людей!

Столько дел!

Вон — даже мост серьезный на ту сторону лагуны возводили, к месту, где в будущем Охотск должен был стоять. И уже даже один из больших быков поставили. Каменных. Еще каких-то пять штук — и готово. Останется их перекрыть деревянными фермами и проложить сверху чугунную узкоколейку.

Работа шла.

Работа кипела.

И это при том, что город не являлся приоритетом развития. Больше тысячи рабочих рук градоначальник был вынужден использовать на возведении каскада небольших плотин по Охоте, поднимаясь вверх. И уже построил три штуки. И волок при них.

Градоначальник старался.

Вернуться триумфально в Москву он не надеялся. Но реабилитироваться, почему нет? Вот и рвался, мысля уложиться с выполнением порученного ему плана году к 1714–1715.

Доделать каскад плотин, подняв их до водораздела. Перестроить город, приведя его в порядок и укрепить. В основном. Порт устроить нормальный. Мост на ту сторону лагуны перебросить. Маяк большой соорудить. Может даже получится проложить чугунную дорогу эти десять верст до угольного месторождения.

Ну а что?

Почему нет?

Все необходимые ресурсы ему привозили. С людьми имелись проблемы. Но он мыслил подрядить местные племена, пользуясь в качестве платы едой и промышленными товарами.

Ради своей великой цели — «чухнуть отсюда» градоначальник даже мзды не брал. Честно и самоотверженно работая. И потихоньку втягивался.

Крепко.

С каждым днем он все больше и больше начинал воспринимать все вокруг не как чужое, а как свое. Да и природа начинала нравиться — суровая, нелюдимая, но красивая. И к еде мал-мало адаптировался…

* * *

Мелитополь шумел.

Который день.

Да и, в общем-то, которую неделю.

Сюда переселилось много греков и берберов. Алексей старался не допускать больших агломераций национальных меньшинств, размазывая переселенцев как можно более равномерным слоем. Но тут так получилось. Не случайно, не то стихийно. И очень быстро стали вылезать проблемы.

Конфликты, то есть.

Поначалу мелкие. Но с каждым днем национальный кризис разрастался. Начало доходить до беспорядков. Пошли первые жертвы, к счастью, просто сильно побитые. И вот снова — с утра из-за рыбы поругались на базаре. Бербер заявил, что грек-торговец пытается ему протухшую рыбу продать. Тот возмутился. Слово за слово — полгорода и собралась.

Стоят.

Шумят.

Кричат.

Волнуются, словно странное такое море.

И тут — песня. Откуда-то из-за домов, словно по дороге с Азова.

— Солдатушки, бравы ребятушки[2]… — заголосили запевалы. И им гулким хором отвечало полторы тысячи глоток в такой игривой перекличке.

И чем ближе становилась песня, тем сильнее менялся к миролюбию настрой толпы. Еще какие-то пять минут назад они были на грани массовой драки, а тут раз — и прям сама воспитанность. А вопрос «чей это город» как-то само собой стал не актуальным. Хотя, казалось бы, еще несколько минут назад за него хотели убивать.

Наконец из-за поворота под развернутым знаменем появился 27-ой пехотный полк. Тот, что ранее стоял в Азове. И судя по внешнему виду солдат — сюда он добирался форсированным маршем. Вон все какие пыльные. Хуже того — по какой-то непонятной причине штыки к мушкетам были примкнуты, а не покоились в ножнах. И смотреть на этот частокол здоровенных иголок было очень… хм… дискомфортно что ли…

Полк подошел.

Полковник его остановил. Выключив заодно «приглушив шарманку». И спросил у вышедших к нему старшим:

— По какому поводу собрание?

— Так вас встречаем, — произнес грек и самым угодливым образом улыбнулся.

— Слышим — топ-топ, идет кто-то, — добавил старшой от берберов. — А это вы идете…

— Отрадно слышать. — с трудом сдержав усмешку, ответил полковник.

— Неужто война? — осторожно спросил грек.

— Война? Отчего же?

— Ну вон — штыки примкнуты.

— Так это чтобы мухи солдат не тревожили. Али не знаете? Военная хитрость! — на голубом глазу соврал полковник.

— А вы к нам надолго или проходом? — поинтересовался бербер.

— Нас сюда переводят. Сегодня отдохнем, а завтра казармы начнем ставить. Так что вечером — прошу старших в лагерь — думать будем — как лучше. А по весне сюда еще полк карабинеров пришлют.

— Но зачем? — не выдержал бербер.

— Так завод тут важный. Вон — чугун льет. Ему защита потребна. — ответил полковник с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как старшины местные вымученно заулыбались и закивали понимающе. В городе ведь мужчин теперь каждый третий — служивый будет. Не пошалишь особо…

[1] Охотск в те годы находился ближе к устью реки Охота, там, где сейчас находится поселок Морской. То есть, он располагался на острове.

[2] Песня попозже появилась, то ее фрагменты Алексею припомнились, как и сама ее концепция. Вот ее и развили с этого семени. Не он, понятное дело, этим занимался. В итоге получилась вариация. Причем сделанная так, чтобы ее можно было петь по кругу без конца и края, произвольно чередуя куплеты. Специально для долгих маршей или переходов на веслах.

Часть 2

Глава 7

1712, сентябрь, 19. Москва

Петр совсем недавно вернулся из своего весенне-летнего турне.

Посвежевшим.

Отдохнувшим.

А его окружение изрядно поредевшим. Ведь одно дело выпивать с царем в комфортных условиях. И совсем другое — мотаться с ним по рекам и озерам южного побережья Балтики. Кормить комаров. Подтирать кусочками мха. И чувствовать прочие аспекты единения с природой.

Приехал он значит. И почти что сразу, как говорится, с корабля на балл — в дела. Если быть точным, то прием поджидающего его посольства.

И какого!

В Москву заявились в гости магрибские пираты собственной персоной. Ну, формально это была торговая делегация из дружеской Османской империи, которой формально подчинялись пираты. Но фактически это была именно делегация берберских пиратов…

Со времен приема на службу капитана Реда у России складывались в целом неплохие отношения с пиратами запада. Исключая несколько неприятных инцидентов. В остальном эти пираты не трогали корабли под русским флагом. Ведь Россия являлась единственной страной так сказать цивилизованного мира, куда можно было прибыть и легализоваться для пирата. И не только самому, но и ребят своих пристроить. Главное — иметь перед ней чистую репутацию ну и хоть какой-то внятный капиталец.

И пираты ехали.

К 1712 году уже свыше полусотни экипажей решили принять российское подданство, притащив с собой очень приличный капитал. Да, специфичный контингент. Но не сложнее казаков или степняков. Или той же шляхты польско-литовской, что продолжала переходить на русскую службу. Проблемных ребят хватало. Только эти еще и деньги с собой везли. Много. Так почему нет?

Магрибские же пираты давно к России присматривались. С тех самых пор, как получили от нее по хребту оглоблей. А тут такой прекрасный повод — Османская империя вступила невольно в войну, которую не могла потянуть. Да и переселение берберов они отслеживали, имея среди иммигрантов своих людей. Для посмотреть и послушать…

— Я правильно вас понимаю? Вы хотите наладить с Россией торговлю? — спросил Алексей. — И просите, чтобы наши корабли забирали товары в ваших портах?

— Да. — кивнул глава делегации.

— Но при этом не можете сказать, чем именно вы торгуете?

— Год от года отличается, — развел руками глава делегации. — Понемногу у нас есть всякий товар Средиземного моря.

— Ясно, — кивнул царевич. — То есть, вы предлагаете нам заняться скупкой краденного.

Петр от такой прямоты сына аж поперхнулся.

— Сынок… — покачал он осуждающе головой.

Делегация же напряглась.

— Они же грабят наших врагов. Это благостное дело. Я бы даже сказал — в чем-то богоугодное. Да и что такого? Вон Рюриковичи не считали зазорным перепродавать награбленное викингами во Франции и Англии. А Византия, Персия и Халифат не чурались это все скупать. Мне просто приятнее говорить прямо и называть все своими именами. Не люблю лицемерие.

— Приятная черта характера, — улыбнулся глава делегации.

— А вы людей захватываете?

— Женщины из Италии, Франции и Испании очень востребованы на рынках Африки. Вас интересуют особы с какими-то внешними данными?

— Что, вот так можно заказать любую и вы привезете?

— Если сможем найти потребную вам. У всего есть свои пределы.

— Хм. Интересно. Давненько я уже горничных себе не заводил новых…

— Побойся Бога! — вместо сально улыбнувшегося Петра, воскликнул Ромодановский. — Жена же непраздна! А характер у нее что порох. Еще дитя лишится с такими шутками.

— Действительно, — словно очнулся царь. — Выжди хотя бы до родов.

— Ну нет, так нет. — развел руками царевич и обращаясь к улыбающейся делегации продолжил. — Женщины — это чудесно, но я о другом хотел спросить изначально. Если, допустим, я закажу у вас тысячу ткачей, добудете?

— Смотря сколько за них заплатят.

— То есть, все упирается в плату и никой проблемы в этом нет?

— Да.

— Ты что задумал? — несколько напряженно спросил отец.

— Они себе позволяют убивать у нас рабочих. И не только. Вон — на Кирилла уже покушались. При этом всячески мешают вербовать работников для переезда. Полагаю нам нужно показать Парижу и Вене, что эту игру можно играть вдвоем.

— Ты хочешь у них тоже рабочих убивать? — не понял царь.

— Зачем. Это не рационально. К тому же мы, в отличие от наших западных партнеров, приличные люди. Кроме того, нам остро не хватает рабочих рук. Поэтому я считаю вполне разумным заказывать нашим берберским друзьям взятие в добычу всякого рода мастеровых в землях Бурбонов и Габсбургов. Сразу семья. Но ровно для того, чтобы мы, как честные христиане, выкупали их на свободу после. И только исключительно через заключение десятилетнего или даже пятнадцатилетнего контракта с переселением. В качестве отработки.

Пираты оскалились в многообещающих улыбках.

Рынок симпатичных девушек для сексуальных утех был прибыльным и интересным, но небольшим. Очень уж дорогой товар. А тут такой простор. Сколько можно продать рабынь в гаремы? Ну тысячу. Ну две. Выгодно, но размаха нет. Их просто больше не нужно. Да и действительно красивых юных особ найти не так уж и просто. Это редкий, ценный товар. Тут же все упирается в кошелек русского царя. А он, по расхожему мнению, считал в это время бездонным. Во всяком случае тридцать-сорок миллионов талеров у него там точно имелось. На черный день…

Петр же промолчал.

Перспектива переселить в Россию несколько десятков тысяч европейских рабочих ему очень пришлась по душе. Да — не красиво. Но ради того, чтобы привезти сюда еще кусочек Европы он был готов и на такое. Тем более, что эта поездка немного отрезвила его. Он ведь Стокгольм и Копенгаген успел посетить. Сравнил их с Москвой. И старые его комплексы как-то ослабли… на контрасте впечатлений. А «ответочку» за проказы действительно пора уже было им дать.

Поняв, что отец не против царевич перешел к обсуждению схемы сотрудничества. Пиратам требовались поставки русского оружия и боеприпасов. Включая артиллерию. Они очень хотели получить те самые 6-дюймовые карронады, слава о которых уже гремела по миру. Да и длинные 6-дюймовые пушки, хорошо отработавшие во время обороны Керчи, тоже их интересовали, наравне с 3,5-дюймовыми. Но уже для укрепления обороны собственных крепостей.

Они не мельчили.

И сразу выкатывали «хотелки» на очень большие объемы поставок. Одних только карронад 6-дюймовых они желали получить пятьсот штук. Или, к примеру, мушкетонов тридцать тысяч.

Аппетиты дай боже!

Любому на зависть!

А главное — им было чем за это заплатить. По данным Голицына в той же Италии, как наиболее уязвимой для берберских пиратов стране, население оценивалось в районе 12–13 миллионов человек. И от пяти до десяти процентов из них являлось ремесленниками и мастеровым людом. В Испании и Франции ситуация была похуже в этом плане. Однако где-то в районе четырех-пяти миллионов рабочих «в профессии» так сказать, на весь регион имелось. Даже десятую часть от них отщипнуть — уже четыреста-пятьсот тысяч. А самые крупные предприятия в России: Пермский и Каширский заводы насчитывали по пятнадцать тысяч работников. Включая всякие артели. Если же усреднять, то это позволяло едва ли не удвоить промышленные мощности России.

Как это вывозить? Вот вопрос.

Этим вопросом и задались.

На одном галеоне «двухтысячнике» от Магриба до Балтики можно человек пятьсот за раз перевезти. Мало. Слишком мало и долго. Да и французский и испанский флоты без всякого сомнения попытаются воспрепятствовать всем этим вынужденным миграциям…

Прием делегации плавно перешел в переговоры. А те затянулись на добрых пять часов, завершившись совместным обедом. Найденное взаимопонимание радовало. Однако требовалось время, чтобы все обдумать. Слишком сложные логистические задачи стояли перед новыми союзниками…

Завершив переговоры, Алексей вышел на улицу.

Прошел к карете.

И отправился по нужным, но не очень важным объектам. Таким, которые давно требовали уже его внимания, однако, было не до них. В конце концов откладывать вечность не имелось никакого смысла. А тут — вон как рано освободился. Он-то прикидывал до вечера сидеть…

Царевич крутил в руках новую поделку Джеймса Пакла со смешанными чувствами любопытства и раздражения. И на то имелись веские причины.

Тот капсюльный револьвер, что оружейник разработал, теперь выпускался. Очень маленьким тиражом. По десятку-другому на предприятии Пакла, и полсотни — на опытном производстве Демидова. В месяц, разумеется.

Мало.

Очень мало.

Но пока так. Все равно пока было не до него. Не самое технологичное оружие не получалось рассматривать как удачное решение при авральном перевооружении. Поэтому его пока отложили.

Делали понемногу.

Для своих.

И не жужжали. Тем более, что переход на унитарный патрон, потребовал бы переделки и револьвера. И вот эту модель воспринимали как временную, считай опытную.

Джеймс думал по другому.

И сегодня донес до царевича простую и в общем-то очевидную мысль. Унитарные патроны при всей их замечательности — вещь дорогая. И еще десятилетия будут недоступны большинству, если не добрый век. России то на весь мир очевидно не хватит. А другие такое освоят очень нескоро. Так что было бы разумно не забрасывать и иные разработки.

Иначе что поставлять союзникам? Или, например, в различные регионы? Да и вообще — унитарный патрон это дорого. Во всяком случае — пока. Из-за чего рынок такой товар покамест не проглотит. Облизываться будет. Но не сумеет даже надкусить. Поэтому, Джеймс и решил в инициативном порядке продолжить заниматься развитием капсюльного револьвера. И сейчас Алексей держал в руках результат его трудов.

Странное изделие.

Очень.

Во всяком случае в его понимании.

Это был капсюльный нарезной карабин револьверного типа.

Исторически они не очень прижились из-за того, что достаточно поздно догадались замазывать каморы после заряжания салом. А без этого прорыв газов приводил к тому, что при выстреле могло инициировать и соседние каморы.

В обычных капсюльных револьверах такая же беда была. Только там, в случае подобной неприятности, не случалось травм. А карабины и тем более винтовки приходилось придерживать за цевье. Иначе ведь сложно целиться. Из-за чего стрелки изредка получали травмы руки разной тяжести. Про замазывание салом царевич не знал, ибо не был специалистом по историческому оружию. Но слышал про инциденты, поэтому и не одобрил работу Джеймса над таким карабином. Объяснив, впрочем, почему.

Тот покивал.

Сказал: «Ядно».

И все равно продолжил.

И вот — результат.

Но какой необычный!

Спусковой крючок прикрывала развитая скоба, которой и осуществлялись манипуляции. В первую фазу движения вперед, она опускала запорную кулису, снимая блокировку с барабана. Во вторую — отводила барабан назад. Когда же скобу тянули на себя, то сначала шток поворачивал барабан, а потом поднималась кулиса, подавая его вперед и надежно запирая в рамке. Ну и производя взвод курка.

Такой подход позволил применить выступающие каморы, которые входили в ствол с казны. Что-то в духе решения Нагана. Из-за чего прорыв пороховых газов получался минимальным и угроза той самой неприятности, которой опасался царевич, практически исключалась. Хотя ничего удивительного в этом решение не было. Потому как Джеймс и так что-то подобное пытался реализовать в своей револьверной пушке, над которой начал работать еще в конце 1690-х годах…

При этом не сказать, что карабин напоминал «часы с кукушкой».

Крупные, кондовые детали основного механизма были достаточно простой формы. Их вполне можно изготавливать штамповкой с минимальной доводкой напильником. А мощный рычаг, которыми осуществлялись манипуляции, позволял игнорировать определенное загрязнение. И надежно как срывать барабан после выстрела, отводя его назад, так и вгонять его обратно, несмотря на нагар.

Да, фрезерные работы данный аппарат требовал. Но только по раме и барабану. И не больше обычного.

— Шесть часов, — гордо произнес Джеймс.

— Что «шесть часов»?

— Мы справились за шесть часов фрезерных работ…

Каморы тоже были интересно сделаны.

В самом барабане сверлилось отверстие побольше диаметров и туда вставлялись эти самые каморы. Их изготавливали из самого мягкого железа и крепили с помощью брандтрубок, которые вворачивались именно в них и своей юбкой удерживали их на месте.

Износились? Надо поменять?

Сняли барабан. Открутили эти самые брандтрубки. Выколоткой выбили каморы. Поставили новые. Закрутили. И готово. Что позволяло компенсировать износ. Сам же ствол в том месте, куда эта самая трубка заходила особо насыщался углеродом. Куда больше обычного. Из-за чего истирание в процессе износа шло в первую очередь у сменных элементов. Если же все становилось совсем плохо, то и ствол можно было поменять. Он ведь из рамки выкручивался.

— Сколько выстрелов сделали?

— Из него? — спросил оружейник.

— Да. Вот конкретно из него.

— Четыре тысячи двести семнадцать. Каморы тут уже поменяли. Свежие стоят. Они где-то триста выстрелов выдерживают вполне уверенно, если не уделять особого внимания чистке. А так, при должном уходе, живут больше пятисот. Я бы рекомендовал каждые пятьсот выстрелов их менять. На всякий случай.

— И что? Не было прорывов?

— За время испытаний — нет.

— Даже с изношенными каморами?

— Даже с ними. Хотя, честно говоря, не представляю, что будет, если своевременно их не менять. Но они достаточно дешевы и просты в изготовлении. С собой вполне можно носить запасной комплект. Хотя бы в прикладе в пенале с инструментами. Не представляю даже ситуации, где за один поход потребуется сделать больше тысячи выстрелов. Но в таком случае ничто не мешает прихватить с собой еще один комплект. Они же легкие.

Алексей сделал приглашающий жест. И Джеймс начал стрельбы. Лично. Заряжал, правда, его помощник, чтобы сильно «не вспотеть». Но главное ведь стрельба. Вот он ее и вел, берясь без всякой опаски за цевьев.

Терпение царевича закончилось после первой сотни выстрелов.

Сам взялся.

Пятидесятый калибр и умеренная навеска пороха давали о себе знать. Выстрелы ощущались весьма комфортно. И на дистанции в сотню шагов по ростовым мишеням он бил вполне уверенно. А ощущение от оперирования скобой… они были харизматичные. Разве что не хватало некоторого удобства, типичного для классической скобы Генри. О чем Алексей и упомянул, предложив переделать ее подобающим образом.

— Сколько по деньгам? — наконец, сделав полсотни выстрелов, спросил он.

— Пока трудно говорить.

— Сколько, если производить будешь ты на своем оборудовании.

— Дорого. У меня ведь всего один пресс. И вообще — считай мастерская.

— И все же.

— Порядка двадцати пяти рублей.

Царевич задумался.

Обычный заряжаемый с дула карабин гладкоствольный и кремневым замком обходился в производстве два рубля семьдесят пять копеек. В переделочном варианте — пять двадцать. А тут — двадцать пять рублей.

Дорого.

С другой стороны Джеймс его может изготавливать пока только кустарно. И совершенно точно при развертывании нормального производства с привлечением подходящего оборудования, цена упадет. Насколько? Вопрос.

Но пять выстрелов выглядели ОЧЕНЬ интересно и интересно. Равно как и возможность выпустить секунд за пять-шесть. Для каких-нибудь кавалеристов в скоротечной стычке подобное бесценно. Потому как, показала собранная им статистика, кавалеристы почти никогда не перезаряжают оружие в рамках одного эпизода. Даже однозарядное. Отстрелялись и по ситуации — либо в рукопашную, белым оружием махать, либо отходят…

— Делай сотню.

— Что? Сотню? Сам?

— Да. Сейчас я пока не могу тебе ничем помочь. Как у Демидова линию полностью развернем — займемся твоим вопросом. А пока — сотню сделаем и проведем широкие испытания. Если все славно выйдет — может под них особо завод поставим.

— Но у нас же совершенно не на что не хватает рабочих.

— Мне тут птичка в клювике принесла новость одну. Возможно, скоро появятся.

Джеймс прямо просиял от таких слов.

— И да…

— Слушаю. — поджался оружейник вперед.

— Попробуй подумать над оптимизацией технологии производства.

— Алексей Петрович, но как? У меня же даже станков нормальных нет. На чем пробовать?

— А литье. Ты его пробовал?

— Литье?

— Езжай к Демидову на опытное производство. Он тебе покажет, что мы придумали с литьем затворного блока новой винтовки. Скажи, что я велел. Хотя… я тебе завтра письмо пришлю, чтобы кривотолков не было. Вот. Посмотри. Подумай. Может рамку и барабан получится отливать, чтобы уменьшить их механическую обработку. Тем способом. Под давлением.

— Но их же отливают из бронзы… — несколько растерялся Джеймс.

— Каморы у тебя все равно сменные и мягкого железа. Так что — можно и так попробовать… посмотреть. Но ты поэкспериментируй с тигельным литьем. По той же схеме. Детали не такие уж и крупные. Думаю, что массивная чугунная форма выдержит такое испытание. Даже хорошо прогретая. Главное подобрать покрытие.

— Я попробую… — растерянно произнес Джеймс.

— Ты попробуй. Я о том Никите особо напишу, чтобы он выделил все потребные мощности опытного производства под эти опыты. Он там все равно сейчас ничем серьезным не загружен. А выпуску твоих револьверов это не должно помешать…

После чего царевич же поблагодарил за службу, попрощался и вышел от него. В сложных чувствах. Ему нравилось это оружие. Хотя он и понимал, что это тупиковая ветвь. Но какой же харизматичный получился карабин. Надо бы для лейб-кирасир его изготовить с откидным барабаном под унитарные патроны, хотя с этим пока можно подождать. Им и таки — за радость. И не только им.

Ну и да… еще что-то однозарядное. Тут Джеймс был полностью прав. Унитарный патрон при всей его пользе вряд ли мог в ближайшие десятилетия сделать погоду на мировом рынке оружия. А Россия там доминировала и было бы глупо терять эти позиции. Да и даже для вооружения армии в удаленных регионах большой вопрос, что выглядело бы лучше. Особенно в крепостях.

Только что делать?

Доводить затвор Фергюсона? С нарезкой уж больно много мороки. Точной. Надо, видимо, пойти другим путем и полистать на свежую голову, что они там за идеи набрасывали во время мозговых штурмов. Да и вообще — возобновить их. Очень уж хорошо они себя зарекомендовали…

Часть 2

Глава 8

1712, октябрь, 2. Подмосковье (полигон) — Москва

— Пали! — скомандовал командир орудия и боец поднес пальник к затравочному отверстию. Вспышка затравочного пороха. Легкое шипение едва секунду. И выстрел.

Несколько секунд спустя в районе цели поднялся фонтанчик земли.

Несильный. Так — чуть грунт взрыло по касательной. Потом еще, но сильно меньше.

Осечка.

— Бань!

И расчет бросился обслуживать орудие, готовя его к новому выстрелу.

— Один из десяти выходит не срабатывает[1]. — покачал головой царевич, наблюдая за результатами стрельб.

— Да. Примерно так выходит. Но мы и ожидали такое количество осечек.

— Ожидали? — удивился царевич.

— Угол атаки слишком острый. Не всегда снаряд упирается в землю нужным образом. Иной раз вот как сейчас — вскользь идет.

— Ты уверен?

— Да. Сейчас покажу, — произнес он и отдал ряд указаний.

3,5-дюймовую нарезную пушку вывели в пятнадцать градусов. Максимальное для нее возвышение. И произвели десяток выстрелов.

Чисто.

Еще десяток.

Чисто.

На третьем десятке случилась осечка.

— Обычно одна на полсотни или одна на сотню. Тут как повезет.

— Интересно. — медленно произнес царевич. — Как объяснишь? — спросил он у инженера, который отвечал за разработку снарядов.

— Взрыватель работает на принципе инерции и срабатывает при резком замедлении. Но…

— Я знаю как он устроен. — перебил его царевич, который, по сути его и «разработал», с помощью наводящих вопросов подсказав конструкцию собеседнику.

— С этим взрывателем ничего не сделать, — развел он руками. — Нужен другой. Более сложный. Это если кратко.

— Действительно, кратко… — хмуро произнес царевич.

Главным преимуществом этого взрывателя являлось то, что его можно было изготавливать буквально на коленке. Чугунная трубка, в которую притирался чугунный же «грузик» с двумя боковыми пазами для прохода огня. Небольшое отверстие с предохранительной проволочкой. Ну и капсюль, который ставился на усилитель из запрессованного пороха под слоем бумаги.

Все просто. Кондово. Примитивно. Дешево.

Станочной обработки практически не требовало. Разве что нарезки посадочной резьбы. Одной. В условиях вероятной войны такая простота и доступность дорогого стоила. И отказываться от нее совершенно не хотелось.

Видя этот напряженный мыслительный процесс Лев Кириллович заметил:

— Если стрелять на большие дистанции, то надежность вполне приемлемая.

— Из-за траектории, — дополнил его инженер. — Чем ближе она к девяноста градусам, тем стабильнее подрыв.

Царевич внимательно посмотрел на этих двух товарищей. Каким-то пустым взглядом, ибо мысли его находились очень далеко. Словно не слышал их.

— Траектория… траектория… — крутилось у него в голове что-то навязчивое и очевидное…

Кованные, железные 3,5-дюймовые пушки завод Льва Кирилловича уже приноровился выпускать. Быстро и ловко. Они выходили вдвое дешевле бронзовых и показывали втрое большую живучесть при том же весе.

Сказка!

Настоящая находка.

Все пехотные полки были ими уже перевооружены. И теперь бодро шла замена ранее отлитых чугунных образцов на нормальные. По крепостям. Не так, чтобы это было сильно нужно, но таким образом Алексей хотел создать определенный запас орудий на случай тяжелых поражений. Забрал с гарнизонов. Оснастил станками. И готово.

Еще кое-что направлялось на армейские склады, чтобы иметь оперативный резерв. И теперь еще на экспорт их делал.

Мощности завода справлялись вполне уверенно с поставленными перед ними задачами. Вся линия выпуска 3,5-дюймвых гладкоствольных орудий была оснащена паровым приводом и самым современным оборудованием. Так что в спокойном режиме могла выпускать где-то по триста — триста пятьдесят «стволов» в год. А если аврально, то и все семьсот.

Более того имелись возможности нарастить выпуск через линейное расширение. Все цеха в этом конвейере, имели возможности утроить установленное там оборудование. Со всеми вытекающими последствиями.

Алексей перестраховывался.

Ну и заодно готовился к выходу на мировой артиллерийский рынок. Ведь его пушки получались лучше лучших бронзовых и дешевле. А главное — однотипные, стандартные и он их мог бы поставить при необходимости много.

Кто такой козырь мог бы перебить?

Например, заказ на вооружение армии союзников из конфедерации маратхов уже обсуждался. А там речь шла о пяти сотнях стволов. Персы тоже очень интересовались, но пока занимались организацией артиллерии. Аббасу было не до того из-за постоянных походов. Джунгары интересовались, Аютия и даже, о чудо, Ямато. Которые таки пошли на контакт…

И то ли еще будет.

Да, пока эти цеха не расширялись. Их мощностей хватало. Но аппетиты то были невероятные!

Изначально Алексей хотел просто дорабатывать эти орудия. Брать их на стадии до начала химической и термической обработки канала ствола. Нарезать. И возвращать на конвейер. Через предельно унифицировать системы.

Но вот беда.

Выстрел из такой пушки получался слишком настильным для надежной работы столь поганого взрывателя. Во всяком случае на самой опасной дистанции — ближе 800 метров. При этом стрельба картечью из такой нарезной пушки сильно уступала по своим показателям у гладкоствольной товарки.

На четыреста метров едва-едва дальней получалось работать. Но лучше бы дальше трехсот пятидесяти не стрелять ей. Слишком слабая осыпь.

Вырисовывалась такая себе перспектива.

Не самая удачная.

Тем более, что пока из-за явного дефицита ударных гранат, картечь почти наверняка будет доминирующим видом боеприпасов…

— Слушай… Лев Кириллович, — произнес царевич, — а давай одну вещь проверим.

— Слушаю, — подался тот вперед.

— Сделай мне на базе вот этой пушки гаубицу. Калибром, скажем, в четыре дюйма. И длиной ствола в половину от этого. Только чтобы он задирался хотя бы на сорок пять градусов. А лучше на все шестьдесят.

— Лафет другой придется делать. Этот не выдержит.

— Так делай.

— Ты же сам много говорил о важности унификации.

— У всего есть свои пределы. Ты попробуй с таким. Быть может все сладится. Ну… не знаю. Добавь к нему откидные упоры под осью. Или просто изготовь такой же, только из железа на заклепках, чтобы прочнее. Да и с зарядами можно поэкспериментировать. Та же дальность полета под углом сорок пять градусов требует куда меньшей начальной скорости. А значит и пороха сыпать можно поменьше. Да и при стрельбе в ствол можно будет заряжать часть заряда. Их сразу делать долями, например, на три или четыре картуза разбивая.

— А чего четыре дюйма? Может сохраним калибр? У меня вся оснастка есть на этот. С новым придется повозиться. А это время.

Царевич в ответ кивнул на папку в своих руках.

— Снаряд получается слабоват. И ударная граната, и дистанционная картечь на четырех дюймах выйдут интереснее. Казалось бы — полдюйма разница, а сила по действию куда как больше.

— Нам же нужно все быстро. Уже вчера.

— Ну… — царевич замялся. Это были его слова.

— Ты же сам говоришь — можно заряд уменьшить. Так что, если обрезать ствол может и так все сойдет?

— А угол возвышения? Лафет все одно переделывать.

— Так переделаем. Но так ведь надо, чтобы поменьше нового. Чтобы старых частей как можно больше применить. А тут — сам смотри — и выделка стволов налажена, — начал загибать пальцы Лев Кириллович. — Эти мы ведь берем от обычных и нарезаем. И снаряды мал-мало наладились делать. И вообще. Сейчас же быстро надо? Вот быстро и сделаем. А потом, как спешки не будет — сядем все обстоятельно прикидывать да просчитывать.

Алексей промолчал.

Он думал.

По его идее на первом этапе перевооружения замены требовала лишь третья часть орудий полевых артиллерийских полков. С тем, чтобы оставить возможность эффективно работать картечью.

Этого должно было хватить в предстоящей войне. Потому что такие пушки с ударными гранатами были в состоянии быстро и эффективно уничтожить открыто расположенную артиллерию противника. А иначе ее не ставили. Причем сделать это с безопасной дистанции. После чего переключиться на живую силу.

Снаряд был архаичен, конечно, но все одно — хорош. Открывая возможности для доминирования на поле боя.

Его удлиненный корпус был вполне обычной конструкции. Разве что сзади, вместо ведущего пояска, надевалась медная юбка. Так-то она была в габаритах снаряда, но при выстреле ее давлением пороховых газов распирало и вдавливало в нарезы. Получалось что-то в духе компрессионной пули-переростка[2].

Не самая удачная конструкция.

Вообще.

Но для заряжаемого с дула орудия — одна из лучших. К тому же это решение напрашивалось само собой. Расширяющиеся поддоны и так применялись и в 3,5-дюймовых пушках с новыми выстрелами, и в 6-дюймовых новых системах…

Царевич думал.

Выхаживал.

Долго.

Поглядывая на орудие.

Ему безумно хотелось калибр побольше. Он не был артиллеристом, но тут особых навыков и не требовалось, чтобы понять — и износ орудия, и расход боеприпасов 4-дюймовой гаубицы будет идти меньше, чем у 3,5-дюймовой. А объем работ по изготовлению одного снаряда были плюс-минус схожие. Да, там побольше материала уходило и пороха. Но если сопоставлять с действием, то в сухом остатке — дешевле и выгоднее было иметь в массе именно 4-дюймовки.

Но время.

Лев Кириллович был прав. Его действительно остро не хватало.

Потом же…

Потом начнется «старая песня о главном». А именно разговоры о том, что у нас уже есть запасы боеприпасов и все такое. Особенно если их действительно на складах будет великое множество.

— Давай постреляем дистанционной картечью. — произнес царевич и с трудом сдержал усмешку. Называть шрапнелью своим названием не удалось. Генри Шрапнель еще даже не родился. Вот и пришлось выкручиваться. Разделив всю картечь на обычную и дистанционную.

Сказано — сделано.

Начали стрелять.

Сверяя по секундомеру время подрыва, а также через сигнальщика — дистанцию.

— Мда… — только выдавил себя Алексей.

Лев Кириллович ничего комментировать не стал.

Остальные тоже.

А что тут пояснять? Разброс шел очень прилично из-за нестабильности горения замедлителя. Что-то там с ним было не так. А вот что — надо разбираться. Или скорее делать сразу нормальный, потому как этот, как и взрыватель гранаты, сделали «дендрофекальным» методом конструирования. В принципе, если накидывать на полтора-два километра — нормально. Если альтернатива бить ядром. А так, наверное, лучше гранатой обычной работой. Тем более, что она дешевле. Сильно. Ну или увеличивать калибр, что увеличивать площадь накрытия.

Алексей хмыкнул.

Стрельбы пустой болванкой ничем не удивили. Далеко и с изрядной точностью. Вполне предсказуемой.

Потом перешли к обычным картечам.

Выставили мерный щит.

Сделали десять выстрелов.

Посчитали количество картечин, попавших в щит.

Поставили новый — дальше.

Снова постреляли.

И пока они возились, проводя все эти стрельбы разнообразные, царевич думал. Пытался принять решение. Как поступить? Сделать ли гаубицу на базе 3,5-дюймовой пушки или увеличить ее калибр до 4 дюймов?

Смешной в общем-то вопрос.

Глупый даже в чем-то. Но его он занимал очень плотно. Прямо заело…

— Алексей Петрович, — обратился к нему вестовой, выводя из ступора.

— Что случилось?

— Государь прибыть просит.

— Что случилось? — повторил свой вопрос царевич.

— В Москве посольство от улуса.

— Чего? — опешил царевич. — Как? А там есть кому присылать посольство?

— Бии решили сами приехать. Вместе с торговым караваном.

— То есть, они к нам целое посольство отправили, а мы о нем не знали?

— Они выдавали себя за купцов. Да и товаров с ними много. Это подарки. Судя по всему, они опасались каких-то провокаций или иных попыток сорвать их визит. Прямо ничего не говорят, но, судя по всему, считают, что на нашей земле есть те, кто мог бы это сделать.

— Интересно. Все бии прибыли?

— Не могу знать. Но не думаю. Их не так много.

— Государь по этой причине меня зовет?

— Он с ними уже засел и переговоры ведет.

— Проклятье! — воскликнул Алексей и направился быстрым шагом в сторону своей кареты.

— Алексей Петрович! — окликнул его Лев Кириллович. — А нам как быть?

— Завершай стрельбы и присылай мне подробный отчет.

— А что же по поводу гаубицы? Какую делать?

Царевич скривился как от зубной боли. Не любил он так принимать решения. Однако время… тянуть с этим всем не стоило совершенно.

— Три с половиной дюйма делай калибром. И длинной ствола в половину от пушечного.

— Сделаю! День-два и сделаю.

— Как сделаешь — постреляй. Заряд раздели на три или четыре картуза. Посмотри, как оно себя поведет. Если трех хватит для большинства задач, то оставь три. И как все завершишь — напиши…

Эти слова царевич уже выкрикивал с подножки кареты.

Несколько часов скачек на рысях.

И Алексей наконец-то вошел в кремлевский кабинет, где заседал его отец.

— О! Добрался. Проходи. — махнул на место подле себя Петр.

— Если кратко, о чем идет речь?

— Они хотят присягнуть мне, — кивнул царь на делегацию степняков.

— На каких условиях?

Начали по новой обсуждать.

Джунгары потеряли всякий интерес к землям улуса Джучи. Во всяком случае — пока. И полностью сосредоточились на Тибете, который сумели рывком захватить.

Им было теперь чем заняться.

Плотно заняться.

Кроме того, среди джунгаров стали чрезвычайно популярны идеи о возрождении империи Юань. То есть, перехвата власти в Китае у маньчжуров. В этом деле и ушки Алексея торчали. Самую чуточку. Он им предложил начать торговаться со старой ханьской аристократией, предлагая им более выгодные условия. И, в первую очередь, позиционировать себя как «освободителей Поднебесной из рук маньчжурских варваров».

Как она там кривая выведет — не ясно.

Но джунгары заняли Тибет, нанеся Цин сильнейшее репутационное поражение. После чего отправили своих людей в земли хань чтобы людей посмотреть, себя показать и поговорить… тихо, спокойно, приватно… Задействовать ради проведения этой операции все свои силы. Через что у казакских жузов появилась передышка, которой, впрочем, они воспользоваться не смогли. Накопившиеся внутренние противоречия только усилили внутреннюю смуту.

И все откровенно пошло в разнос.

Вот часть биев, проживавших ближе всего к яицким казакам, и решилась на важный поступок. Отправилась в Москву на поклон.

Логика их была проста.

Вон у калмыков и башкир что происходило? Полки служивые создали? Создали. Добро укомплектовали? Да. Хозяйства на местах ставят? Конечно. И овец особых завезли, и коз, и прочее. Жизнь налаживается. И тихо, спокойно. А ежели кто начинает шалить, то его в лучших традициях степи растирают в сопли. А бии помнили, ясно и ярко, как Алексей Петрович поступил с казаками-раскольниками, которые не могли угомониться и продолжали совершать набеги.

Это был жестокий, но насквозь понятный поступок.

Со времен Аттилы или даже еще более глухих времен иное в степи было бы воспринято как признак слабости. Не способности карать. Дряхлости.

Тут же — задумались.

Многие.

В пользу этой задумчивости сыграло и поведение русских властей с теми, кто совершал покушение на царевича. Ведь нашли и казнили. Всех. От рядовых исполнителей до тех, кто организовывал и курировал.

Без исключений.

Никто не ушел.

И пусть руководство убили не русские, а австрийцы, но по степи шли разговоры именно о том, что Алексей Петрович их достал. Грубо говоря — у них в собственной юрте.

Звучало жутковато, но вызывало уважение.

Ведь если отбросить личные мотивы и эмоции этот поступок воплощал неотвратимость наказания и какую-то высшую справедливость. Лишние люди не пострадали. Те же, кто виновен — наказан. И их ничего не спасло.

Вот бии и явились.

Они хотели только одного. Чтобы им наладили жизнь также, как калмыкам да башкирам. Взяв под защиту от джунгар в первую очередь, которые наводили страху в регионе…

— Вы готовы заключить договор? — поинтересовался царевич.

— Такой же, какой заключили башкиры?

— Да. Новый. Вы его читали?

— Разумеется…

Петр посмотрел на сына, задавая немой вопрос. Царь сам в этом регионе вообще ничего не понимал. Он вообще старался держаться подальше от степи. И вообще — раздражала его степь. Не нравилась. Ибо являлась слишком сильным антиподом любимой им Европы…

Алексей глянул в ответ на родителя и с трудом сдержался от реплики в духе:

— А вот зря, зря. Тебе с твой страстью напиваться, бешбармак бы очень подошел в качестве горячей закуски. Понаваристей да пожирнее.

Хотел.

Даже уже рот чуть не открыл. Но сдержался. И они перешли к решению вопросу с этими биями.

Типовой «степной» договор заключался с каждым родом по отдельности. Чтобы не было всякой грязи. При этом территориально он не привязывался, как в старом договоре башкир. Просто род переходил на службу царя, признавая себя его подданными. И все. А дальше шло описание в чем заключается служба и плата за нее.

Отдельно с ними заключался договор об экономическом сотрудничестве. С перечнем мероприятий. Поставки там, закупки и все такое. Но уже как с подданными России, а не иноземными биями.

Ну и в финале — военные дела.

Россия для большой кампании в Средней Азии готовила полноценную конную армию. Стягивая в нее временно почти всю свою регулярную кавалерию. Полноценно ее задействовать пока не требовалось. Но выделить определенные полки — да — теперь пришлось бы применить, выдвинув на новые зимние квартиры. Чтобы они могли обеспечить безопасность новых подданных.

Заодно был поднят вопрос о создании новой Степной губернии. И развертывании на ее базе особого кавалерийского корпуса. Из числа калмыков, башкир, казаков яицких да уральских и… казаков улуса, которых в середине XX века стали именовать казахами. Что требовало, правда, перезаключения договора с калмыками и башкирами.

Причем, Алексей особо подчеркивал — полки этнически смешанные. От греха подальше…

— А остальные? — спросил царевич у биев.

— Остальные рода?

— Да. Как они смотрят на то, чтобы заключить такой же договор? Признаться, устраивать бойню в ваших краях — последнее, что я хочу.

— Есть непримиримые, но большинство смотрит на нас и ждут.

— И что они ждут? Хотя глупый вопрос… глупый… да… — произнес Алексей и попытался припомнить, сколько сейчас на складе типовых комплектов для корпусных доспехов и шлемов. Тех, что сейчас массово поставлялось союзникам в Африку и передавалось башкирам с калмыками.

Оказалось — около тысячи.

Всего.

Но и это количество, переданное гостям в качестве подарка, сыграло чрезвычайно резонансным образом. В хорошем смысле слова…

[1] У первых, примитивных инерционных взрывателей (типичные для 1830−1860-х) вероятность срабатывания была в районе 80–90 %, то есть, 1–2 выстрела из 10 шли с осечкой.

[2] Такие конструкции использовались в оригинальной истории в 1860−1870-е годы. Например, в 3-inch ordnance rifle 1861 года или в семействе Parrott rifle, которую производили примерно в те же годы.

Часть 2

Глава 9

1712, ноябрь, 7. Москва

Алексей довольный вошел к себе в кабинет.

Во временный.

Частью новый дворец уже ввели в эксплуатацию, одно из крыльев, вот он там и разместился. Чтобы не мешать жене, которая вчера родила дочку. Хотя вокруг нее закрутилась суета-сует с месяц как. Женская круговерть. Из-за чего не то, чтобы работать, а и просто находиться там было очень сложно. Этот хаос давил на психику похлеще любых пыток.

Раз.

И ты уже вовлекся во всю эту возню.

Да, все по делу. Но как-то уж много лишних движений и беготни. Из-за чего волей-неволей они вытягивали словно матерый вампир из Алексея… психическую энергию. Он это называл так, потому что не понимал природу данного явления. А избегать вовлечения никак не удавалось, ибо гостевой дворец был все ж таки довольно маленьким.

Так что он пока жил тут.

Уже добрую неделю.

И сразу стало тихо. Работа же стала делаться быстрее и как-то проще…

С утра навестил супругу. Маленького сына с новорожденной дочкой. И отправился по делам.

Лейбниц, впечатленный успехами Ньютона с круговой печью, сумел отыграться и показать, что ничем не хуже. То есть, разработал в инициативном порядке, а потом на свои средства даже построил механическую линию для формовки кирпичей с приводом от паровой машины.

Взял за основу монетную машину, над усовершенствованием которой, среди прочего много трудился. И адаптировал ее под новые задачи и иной формат сырья. Ну и скомпоновал все в конвейер, на который с одной стороны поступала смесь, а с другой — вылезали заготовки кирпичей.

При этом производительность установки оценивалась Готлибом примерно в три миллиона кирпичей в год. Если не увлекаться и проводить регламентное обслуживание ну и выключать на государственные праздники да воскресенья. А ее конструкция получилась настолько кондовой, что при желании можно «лепить» подобные линии буквально в слесарных мастерских. Если, конечно, оснастить их вагранкой для чугунного литья. За исключением самих паровых машин. Те — да, те пришлось бы привлекать со стороны. Но при особой нужде такая механизированная линия работала даже от водяного колеса или ветряной мельницы. Хотя и не так производительно. В комплексе же с круговой печью, созданной Ньютоном, это позволяло принципиально поднять производительность кирпичных заводиков. В несколько раз. Без увеличения количества рабочих рук. И, как следствие, снизить еще сильнее себестоимость изделий.

Ньютон же, присутствовавший на утренней «презентации», к величайшей радости Алексея, стоял крайне задумчивый. Ну а что? Открытая конкуренция. Борьба за пальму первенства.

Исаак сделал первый шаг.

Лейбниц ответил.

Теперь шар был на стороне Ньютона. И было предельно ясно — он не успокоится, пока не сделает что-то этакое, дабы утереть нос своему другу и конкуренту.

Странные у них были отношения.

Там, когда они сидели в разных столицах, дулись друг на друга как мыши на крупу. И старательно пакостили исподтишка. По возможности. А тут, оказавшись в условиях вынужденного сотрудничества, этот настрой чудесным образом перешел в созидательное русло. Ведь над усовершенствованием той монетной машинки они работали вместе. А углядел возможность Лейбниц. И какую возможность!

Заводчики его натурально осыпали деньгами! Да и царь постарался, впечатленный успехом. Точно также, как и Ньютона на эти круговые печи в свое время…

Алексей благодушно улыбнулся.

ТАКАЯ вражда его радовала.

Прямо душу грела.

Ибо ее плодами становились конкретные практические решения, критическим образом повышающие производительность труда в России. И царевич был бы счастлив, если бы все ученые страны не просто возились над какими-то проектами, нередко из-под палки, а активно соревновались между собой. Получая при этом в случае успеха не только одобрение общества и царя, но и деньги. Много денег. Что выглядело особенно славно, ибо «этот презренный металл» повышал их уровень жизни и открывал дополнительные возможности для опытов. В частном порядке…

Секретарь занес поднос с документами. Несколько писем и опечатанная картонная папка.

— Это от кого?

— От Льва Кирилловича пришло. Час назад.

— Распорядись сделать мне кофе.

— Черного? Крепкого как обычно?

— Да. Кофейник. И мисочку кускового сахара да блюдце с дольками лимона…

В первом пухлом, многостраничном письме была краткая сводка от Голицына. По текущим событиям. Он ее каждую неделю подавал в виде панорамы.

Французы, высадившиеся в Александрии, вошли в Иудею и осадили Иерусалим. Не встречая сопротивления. Османских или персидских войск там практически не было. Потому как к этому времени султан стянул уже все свободные силы для борьбы с Габсбургами на Балканах. И сумел даже сильно замедлить их продвижение. Не ввязываясь притом в генеральное сражение, а терзая налетами на фуражиров и обозы. Шах также собрал свои силы в кулак и начал вторжение в Афганистан. Во всяком случае — выступил. Так что ничем помочь не мог.

Одно хорошо — французы действовали пока ограниченным контингентом и не могли быть поддержаны мамлюками. Те завязли по самые уши в войне с Абиссинией. И недавно даже потерпели страшное, просто сокрушительное поражение. Из-за чего в Каире царила паника и суета. На которую французам приходилось оттягивать немалую часть сил. Просто для защиты коммуникаций и тылов.

В Африке вообще мал-мало у союзников России стали налаживаться дела. Кроме успехов правительственных войск Абиссинии, пришло славное известие о крупной победе мосси. Те, наконец, сумели своих противников из недавно возрожденной державы Мали вывести на генеральное сражение. И разбить их. На голову. Просто в пыль. Само собой благодаря русскому оружию, доспехам, инструкторам и так далее. Включая экспедиционный корпус, доведенный до двух пехотных и одного артиллерийского полков.

Строго говоря, эта усиленная бригада и нанесла поражение армии Мали. Приняв на себя весь натиск ее многочисленной пехоты. И тупо ее перемолов. После чего мосси атаковали своей кавалерией, довершая разгром и превращая его в натуральную катастрофу.

Шутка ли? Там полегло все высшее руководство Мали. Из-за чего это варварское, по сути, государство просто рассыпалось. Племена, собранные вокруг поддержанного французами клана, просто передрались за власть. Что стало для мосси огромным облегчением. Слишком уж их истощила эта война. Как ни крути — драться приходилось постоянно против превосходящих сил.

Пираты Магриба начали действовать. Уже. Вон — Голицын написал, что получил голубиной почтой известие о крупном набеге пиратов на Италию. Куда-то под Геную. Подробностей пока нет, но треволнения по всему «сапожку» пошли изрядные. Пираты давненько ТАКИХ крупных набегов не совершали. Дерзких и массовых. И, насколько знал Алексей, хорошо вооруженных. Одних только мушкетонов в качестве аванса они семьсот штук забрали и двести ручных мортирок. Да еще десять тысяч чугунных гранат для ручных… и прочего, прочего, прочего. Все что могли в моменте отгрузить со складов, все описи и передали. Что незамедлительно и сказалось.

А вот в Германских землях все было непросто.

Очень непросто.

Напоминая скорее протухшее, гнилое болото, а не политическую борьбу. Потому как восстание протестантских радикалов Бремен-Фердена и Мекленбурга разгоралось шире и сильнее. И чем дальше, тем лучше становилось видно — здесь явно участвовали не только Вена с Парижем, но и соседе.

Почему? Это не было секретом. Слишком уж болезненно многие воспринимали укрепление России в Нижней Германии. И четверти века не прошло, как в здешних краях «Московию» воспринимали не иначе, как далекое варварское государстве. Дикое и неотесанное, отсталое и примитивное… Сказывалась пропаганда, которую поляки и иезуиты вели уже больше века. Аккуратно с Ливонской войны.

А тут — нате. Два крупных региона Нижней Германии теперь контролировала именно эта дикая Московия. Один так и вообще — вошел вполне законно в состав ее владений. Отчего «лучшие люди города» и прочие «образованные элиты» начали испытывать сильнейшее раздражение. Вот как осознали ситуацию, так и начали. Для чего потребовалось некоторое время. Тем более Бремен-Ферден относился к западным землям Нижней Германии, что лежали чуть ли не на границы с Нидерландами. Где они и где Россия?

Да, открыто все лишь ахали и охали. Причем негромко.

На деле же эти самые протестанты не только имели сочувствующих на территории Мекленбурга и Бремен-Фердена, но большое количество опорных баз на сопредельных территориях. Туда они отходили, там кормились, лечились, вывозя раненых и так далее. При полном попустительстве местных властей, которые, казалось, в упор ничего не замечали и замечать не хотели.

Гнилая ситуация.

Очень.

Прямо мерзопакостная.

И у Алексея от нее аж зубы сводило. Ведь очевидно было — втягивали в долгую войну в регионе. Странную. Не то обычную, не то Гражданскую. Этакий ремейк Тридцатилетней. А оно России надо? Вот он не видел никаких выгод от такой мясорубки.

Речь Посполитая, получившая щелчок по носу, который ей чуть шею не свернул, активно занималась перевооружением. Король, взявший непонятно откуда деньги, занимался устройством армии. В первую очередь пехоты и артиллерии по русском образцу. И к осени 1712 года у него уже имелось десять пехотных дивизий, скопированных чуть ли не один в один с русских. Выучка, правда, уступала. Но десять дивизий это десять дивизий! Больше шестидесяти тысяч строевых! При них по артиллерийскому полку с 3,5-дюймовыми пушками французской отливки. Параллельно король пытался хоть как-то реанимировать гусарские хоругви. По новому. За королевский счет. Так что в целом, все это выглядело как относительно небольшая, но крепкая и довольно опасная армия.

И она укреплялась.

Едва ли не каждый месяц приходили сведения о том, как поляки и литовцы что-то там толковое делали. Оружие, правда, свое выпускать не могли. Обходились импортным. И его явно не хватало. Однако это вообще мало на что влияло в геополитическом смысле.

Как повернется эта армия? С кем готовится воевать? Вопрос из вопросов. Во всяком случае разведка не могла дать на это ясного ответа. Поляки «любили» всех своих соседей. Поэтому генеральный штаб, созданный ими по аналогии с Россией, пытался разрабатывать сценарии войны и Москвой, и с Веной, и с Дрезденом, и с Берлином, и со Стокгольмом. Разом. Плохо. Без опыта. Однако же выявить приоритеты не получалось. Что наводило на нехорошие мысли о том, что в Варшаве знали о возможностях русской разведки и ее интересах, вот и крутили-вертели запутать хотели. То есть, главной угрозой видели именно Россию. Не удивительно. Хотя Алексей и Петр старались максимально сгладить последствия недавней войны. Но куда там… гонор…

Бурбоны же и Габсбурги натурально «жгли напалмом», вызывая у Алексея крайнее раздражение. Потому как их вооруженные силы уже насчитывали триста двадцать тысяч человек при одной тысячи шести сотнях 3,5-дюймовок.

Чудовищная сила!

А ведь в тылах шла подготовка еще двухсот тысяч человек и отливались новые пушки. Прямо натурально — Великая армия собиралась. Как во времена Наполеона. Покамест ей остро не хватало вооружения, но и Людовик, и Иосиф вкладывались в производство основного вооружения. И… а ведь поляки могли вполне присоединится к этому празднику жизни. В том числе и Посполитым рушением. Воевать оно было негодно, а вот в грабежах ничем не уступило бы татарам. А это еще сотня-другая тысяч плохо вооруженных человек.

Беда.

Тучи сгущались.

Нужно было спешить с перевооружением и ответными ударами. С тем, чтобы как можно скорее всю эту партию сломать. Потому как становилось чем дальше, тем более ясно — кто-то основательно вкладывался в Париж и Вену. Добровольно или нет — не важно.

Алексей отложил письмо Голицын.

Отпил кофе.

Помассировал виски.

Хотел накатить стаканчик виски. Но он держался.

Ситуация полным ходом шла к большой, полноценной мировой войне. А такие на его вкус являлись сущим безумием…

Ведь война — это что?

Продолжение политики иными способами.

А политика чем является?

Правильно, искусством управления.

Управления чем?

Хозяйством.

Вот в сухом остатке и получалось, что война просто один из способов хозяйственной деятельности. Мировые же войны в эту парадигму не вписывались совершенно, потому что нарушали принцип рациональности. Иными словами, не окупались. Превращаясь в совершенно людоедский формат войны ради войны. Поэтому Алексей и считал такие дела откровенным бредом и безумием…

Посидел.

Подумал, переваривая происходящее.

Долил себе кофе.

И, тяжело вздохнув, взял папку от Льва Кирилловича. Развязал завязки. Открыл и… замер…

Там лежал эскиз орудия. И это была не 3,5-дюймовая гаубица.

Перед Алексеем красовался достаточно детальный «рисунок» 6-дюймовой «бабахи», явно сделанной на базе корабельной карронады. При этом, судя по приложенной справке, масса установки в боевом положении составила восемьдесят пудов. А накидывать могла на версту двухпудовой гранатой[1]. Не самый лучший результат, но вполне приемлемый. Во всяком случае он бы Алексея устроил более чем.

Немного полюбовавшись еще эскизом, он отложил его в сторону и взял сопроводительное письмо, которое поначалу он просто проигнорировал. Заглянув, по своему обыкновению, сразу в материалы.

Алексей Петрович,

Прошу не судить строго.

Мы много думали над твоим желанием увеличить калибр гаубицы из-за слишком слабого действия. Если ковать его из железа, то быстро мы сделать сможет только из уже налаженных стволов. Однако, если отливать из чугуна, может выйти толк.

Подумали мы, подумали. И решили попробовать, тебя по пустому не тревожа. Изготовили новую форму, чтобы сразу с нарезанным каналом ствола. Отлили мы с десяток изделий. Проверили самым рачительным образом. Осмотрели. Простучали особо вслушиваясь. Отобрали через это три ствола.

Постреляли из первого гранатами. Получилось очень интересно. На сто выстрелов вышла всего одна осечка. Больше пока гранат сделать не успели. Поэтому расстреляли его до разрыва простыми болванками, замеряя дальности от углов возвышения и зарядов пороха.

Второму сделали временный деревянный лафет. Постреляли. Посмотрели, как он себя вел. Подкрепили. Снова постреляли. Железный делать не стали, ибо дорого и долго. Остановились на оковках большей толщины и более массивных деревянных деталях. Продолжили стрельбы до полного расстрела ствола. Потом также, с лафета уработали третий.

Ресурс у всех трех стволов оказался чуть за тысячу. Так что на нее можно и ориентироваться, если также тщательно отбирать изделия.

Сейчас отливаем новую партию и большой запас гранат. Чтобы порох впустую не жечь, будем начинять песком по весу и смотреть на срабатывания взрывателя. Благо, что в землю они глубоко не уходят и искать на полигоне их несложно. Изготовим десять гаубиц и расстреляем их. По результатам напишу.

Надеюсь, мы правильно поняли твою мысль.

Если все верно и испытания покажут подходящий результат, то до конца весны мы изготовим не меньше двухсот таких гаубиц. Это должно позволить перевооружить по одной батарее в каждом из артиллерийских полков. С запасом.

Ведем опыты с более точной и быстрой отливкой заготовок для снарядов. Их больший размер кажется в этом деле изрядным преимуществом. Пока сложно говорить, но если все сложится, то по две сотни гранат на каждую гаубицу к лету обеспечим. Мало. Понимаю, что мало. Но и дело непростое. С 3,5-дюймовыми гранатами вряд ли лучше все спорилось.

Лев Кириллович

Алексей хмыкнул.

Дядя царя подошел к решению задачи творчески. Тем более, что такая технология действительно имелась. И уже пару лет как наловчились отливать чугунные стволы в достаточно хорошем качестве. По методу, при котором форма подогревалась снаружи, а изнутри по полой форме канала ствола, охлаждалась прогоняемым потоком воздуха. Из-за чего сначала застывал канал ствола, а потом медленно-медленно все остальное. Что регулировалось плавным уменьшением подогрева формы снаружи.

Получалась очень добротная пушка там или карронада. Тяжелее железной, кованной. Так как толщина стенкой была увеличена из-за хрупкости чугуна. Но вполне рабочий вариант. Во всяком случае для крепостей и флота.

Вод Лев Кириллович и пошел дальше.

Да, качество нарезов вряд ли получалось хорошим. Но какая разница? Во всяком случае для эрзац-оружия. Позже его все равно можно будет заменить кованным, железным в спокойной обстановке…

В дверь постучали.

— Войдите.

Заглянул секретарь. После чего почти сразу пропустил женщину. Одну из служанок Серафимы.

— Беда, — дрожащими губами произнесла она.

У его супруги была родильная горячка. Ужасная пакость, которая происходит из-за того, грубо говоря, что роды лезут принимать грязными руками…

Получаса не прошло, как Алексей уже стоял рядом с постелью жены и лихорадочно соображал.

Если не делать ничего — ей смерть.

Верная.

А терять жену не хотелось. Несмотря на ее закидоны и попытки манипуляций она ему нравилась. Молодая, красивая, страстная. Да и вообще, становиться вдовцом в столь юном возрасте…

Царевич обвел взглядом присутствующих. Женщины стояли, опустив глаза и с каким-то потерянным видом. Алексей с трудом сдержал желание достать клинок и всех их прямо тут изрубить. Это ведь из-за того, что кто-то из них руки нормально не помыл хлорной водой, как было установлено им, случилась эта беда. А может и все. Вон — старшая с Серафимой приехала. Из ее свиты. И она точно не принимала местные новшества.

Немного помедлив, он вышел и направил в лабораторию, где вот уже несколько лет возились с плесенью. Устойчивого результата у них не получалось. Раз на раз.

— Что у тебя работает? — холодно спросил он.

— Я же писал в отчете, мы не можем…

— Какой из твоих образцов точно работает?

— Можно отравиться. Сильно.

— КАКОЙ? — взял его за грудки Алексей.

— Вон тот… — пискнул руководитель лаборатории.

Царевич отпустил его. Взял закрытую чашку петри. Перелил часть состава в колбу. Закрыл ее притертой стеклянной крышкой. И уже через полчаса вернулся к Серафиме.

Ей было плохо, но сознание сохранялось.

— Пей, — протянул царевич ей стекляшку.

— Что это? — вмешалась та самая повитуха, старшая.

— Лекарство.

— От родильной горячки нет лекарства!

— Поэтому ты не выполняла мои требования и не обрабатывала руки хлорной водой?

— Она грязная! Порочная!

— Она сжигала всю грязь на твоих руках! Грязь, который ты принесла ей смерть! Стража! — рявкнул Алексей.

Заглянул лейб-кирасир из его личной охраны.

— Под арест ее.

— ЧТО⁈

— НЕТ⁈

Все вокруг начали причитать и возмущать.

— ВСЕ ВОН! — рявкнул царевич. — Иначе на ближайших суках развешу!

И, чтобы его таки услышали, выхватил револьвер и выстрелил в потолок. В закрытом помещении выстрел сильно ударил по ушам. И женщины буквально испарились.

— Выпей, — обратился он к Серафиме.

— Не трогай ее. Отпусти домой.

— Она тебя пыталась убить.

— Она хотела как лучше.

— Или сделала это нарочно. Я знаю, у вас религиозные фанатики считают наш брак позором. Уверен, что они тебя уже заочно приговорили к смерти. И она может работать на них.

— Прошу. Отпусти. Это моя последняя просьба.

— Выпей. И я выполню ее.

— Что там?

— Лекарство. Но оно может стать и ядом. Ты умираешь. Так что это просто шанс.

Она кивнула.

Алексей подошел. Осторожно влил ей содержимое пробирки. Мерзкое на вкус, судя по тому, как она поморщилась. И остался с ней сидеть, дожидаясь результата…

[1] 80 пудов установки в боевом положении это 1310,4 кг, верста 2,54 км, 2 пудовая граната — 32,76 кг.

Часть 2

Глава 10

1712, декабрь, 2. Москва

Алексей вылез из саней и замер.

Еще месяца не прошло с того момента, как чуть не умерла его супруга. Он с тех пор капли алкоголя в рот не брал и кофе сильно урезал в своем рационе. А то вышло жутковато…

Вышел он тогда от супруги на крыльцо, а возле дворца толпа людей в одежде начала XXI века митингует с плакатами «Серафима живи!», «ЯМы Серафима!» и так далее. Он в тот момент замер. Ошалел, вытаращившись. Нервно перекрестился, думая, что сошел с ума. И стал глаза протирать.

Но, к счастью, видение исчезло.

Показалось.

Впрочем, напугался он тогда изрядно…

Надежды на излечение родовой горячки особой не было. Инфекционное заражение такого плана в те годы лечилось только посмертно. То есть, никак.

Лаборатория, которая работала над получением пенициллина, была далека от устойчивого, повторяемого результата. Просто перебирала разные близкие виды плесени и проверяла их. Нудно и очень скучно. А получалось на тесте добиться бактерицидного эффекта пробовали на добровольцах из числа обреченных.

Ситуация осложнялась еще и тем, что проверяли работу препарата вводя его перорально. То есть, как микстуру. А он мог вполне себе разлагаться в желудке. Практику же инъекций пока не удалось ввести в обиход в силу ряда серьезных проблем. Например, с теми же шприцами. Точнее с иголками. Их оказалась не так-то и просто делать. Тонкие. Крепкие. Упругие. И достаточно острые, чтобы быть пригодными для множества уколов, то есть, многоразовые. Ибо гнать валом одноразовые вообще было за пределами технических возможностей.

Вот и импровизировали.

Работали методом научного тыка, благо, что добровольцев для испытаний хватало. В силу мрачности общей обстановки в этом плане. Выживешь ты или нет после принятия препарата — не известно. А без него — верная смерть. Например, от того же воспаления легких. И статистика выходила пока удручающей — в основном добровольцы погибали. Изредка кто-то выживал. Но сказать точно — случайность ли это или помог препарат пока было нельзя.

Серафиме повезло.

Вывернуло ее тогда знатно, явно вызвав довольно сильное пищевое отравление. Но уже через несколько часов горячка пошла на спад и к утру ей полегчало. Выкарабкалась она сама или сработал препарат? Бог весть. Однако именно с этим составом, который царевич отлил в пробирку, начались довольно плотные эксперименты. Вдруг это тот самый подходящий вариант?

Повитуху, разумеется, Алексей отпустил.

Как и обещал жене.

Но недалеко.

И уже вечером она во всем призналась. Не ошиблась в этом вопросе паранойя царевича. Эта женщина действительно оказалась завербована радикально настроенными персами. Именно персами. Из западных провинций Ирана. Для которых Серафима выглядела как красная тряпка для быка. И которую они приговорили.

Изначально то женщина действительно служила Серафиме. С самого детства. Поэтому та ей и доверяла. Но там, на родине, остались ее родственники. И ей пообещали прислать их головы в ведерках с солью, если она не найдет способ ликвидации царевны. Повитуха к тому времени уже прекрасно знала о том, что обычное отравление — путь к самоубийству. Алексей и сможет его определить, и выйдет на нее. Поэтому поступила более удобным образом…

Причем, что занятно, не потребовалось к ней даже применять методов «интенсивной терапии».

Призналась.

Во всем.

Покаялась. Все ж таки она царевну любила. Но и своим родственникам не желала смерти. Сначала людям Алексея, потом послу Ирана и, наконец, самой Серафиме.

Сказать, что супруга впала в ярость — ничего не сказать.

Едва успели оттащить.

Иначе бы точно убила. А повитуха была нужна. Очень нужна. Посол Ирана имел множество вопросов к тем, кто ее завербовал. И хотел через нее выйти на этих персон. Не он лично, разумеется. Нет. А там — в Иране. Куда женщину он хотел переправить в полной секретности. Дело то государственной важности. И прощать такое было нельзя…

В Москве же дела шли своим чередом.

Суетливо.

Чем дальше, тем больше столица начинала походить на саму себя из далекого будущего. Вон — и фонари поставили по улицам. Вроде керосиновых, только работали они на смеси древесного спирта со скипидаром. Этого добра-то хватало из-за широкой сети небольших предприятий, занимавшихся пиролизом древесины.

Светили они не так уж и ярко. Однако вечером, с наступлением сумерек, их зажигали. Дворники за небольшую доплату. Которых оснастили специальными лесенками и всем необходимым. А утром тушили и заправляли. В результате чего город получался частично освещен. А это, в свою очередь, породило более-менее упорядоченную ночную жизнь. Не все ведь закрывалось с наступлением темноты. Так что Москва 1712 года уже не засыпала полностью. Кроме того, именно ночью проводилась частью уборка улиц, подвоз всякого и так далее.

Суетилась столица.

Шевелилась.

Новости рождались и умирали в ней ежедневно в огромном количестве. Так что слухи о том, что царевна едва не умерла, сгинули также быстро, как и возникли. Тем более, что в этом деле им сильно помогла и полиция, и контрразведка, и вообще… чего тут обсуждать? Для женщин в эти годы роды были весьма рискованным занятием.

Петр же, оказался верен себе и своим недостаткам.

Сначала он начал праздновать рождение внучки. Потом, узнав о родильной горячке, горевать по поводу невестки. Следом пришла новость о ее чудесном спасении. Как это было не отметить?

Вот и увлекся.

Снова.

У всех людей есть свои недостатки. У Петра Алексеевича он был крепко завязан на алкоголь. Как по юности начал вовлекаться в эти гулянки силами Лефорта и прочих деятелей Немецкой слободы, так и не мог никак остановиться.

Пытался.

Бог видит — пытался.

В том числе стараниями сына, прикладывающим к этому массу усилий. Но столько лет «закладывания за воротник» сформировало у него уже физиологическое привыкание. Да и манера опасаться заговоров, появившаяся еще в 1680-е, тоже вынуждала его организовывать пьянки ближних людей. Ведь что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Здоровье ему позволяло.

Крепок Петр Алексеевич был без меры.

Столько лет увлекаться «зеленым змием» и сохранять активность — уникально. Любой Борис Николаевич перед ним спасовал бы. Но, увы, без последствий это все не проходило…

Царевич прибыл в кремль.

Вошел во дворец.

И остановился в приемной. Людей человек двадцать. Все утомленные ожиданием и с характерным потерянным видом. И почти сразу невольно выхватил взглядом оружейника Куксона, который постарался прикинуть ветошью. Это слишком было заметно.

— Джон? А ты что тут делаешь? Случилось что?

— Я…

— Что у тебя там? — кивнул Алексей на папку у него на коленях.

— Я… это… — растерялся тот.

— Это он государю проект скорострельного орудия картечного принес. — сказал его сосед.

Судя по всему, от скуки она давно уже все друг с другом обговорили.

— Да, — неохотно кивнул Джон.

Царевич с трудом сдержал раздражение. Он поручил Джону разработку компактного оружия. В первую очередь компактных пистолетов для скрытого ношения — очень нужных и востребованных в разведке и контрразведке. Финансировал. И не понимал, почему там все буксует. А оно вон что получилось…

— Покажи.

Тот, явственно дрожа, протянул папку.

Алексей ее открыл.

Полистал бумаги.

— Образец сделал? — спросил, не отрывая взглядов от материалов в папке.

— Да.

— Испытал?

— Да, но мало. Просто удостоверился, что все работает.

— Сиди тут. Жди.

С этими словами Алексей вернул ему папку и решительно вошел к царю.

Тому было плохо.

— Отец! Беда! — с порога выкрикнул сын.

— Что? — не понял государь. С похмелья он туго соображал. Да и голова изрядно трещала.

— Нужно твое вмешательство. — твердо произнес Алексей.

— Что случилось? — начал хмуриться, собираясь с мыслями Петр.

Ну сын ему и выдал заготовленную историю.

Глупую, но смешную. Из числа обыкновенных курьезов, каковыми высший свет живет постоянно.

Отчего царь невольно зашелся смехом.

Потом еще одну.

И еще. Втягивая в беседу. Так что спустя четверть часа Петр Алексеевич уже воспрянул духом и, хоть и страдал немало после затянувшегося запоя, но был готов к решению хоть каких-то дел.

Не желая оставлять отца во дворце, он предложил тому выехать по делам. В поля. Мотивируя это тем, что война на носу, а его пороги обивает оружейник с неплохим образом вооружения. И без него — без царя, никак.

Главное ведь было что? Правильно. Разорвать порочный круг и вытащить отца на какое-то движение. Отвлечь.

Царевич и раньше бы подключился. Но дела. Слишком много дел. Да и сам хворал, подцепив простуду. К счастью, легкую. Н овсе одно — не решался к родителю ехать. Помнил о том, что алкоголь сильно снижает иммунитет.

Вышли в приемную.

Выхватили Джона Куксона. И поехали к нему в мастерскую. Прямо в открытых санях, чтобы проветриться. Ну и немного проморозить этого мерзавца английского, который его столько месяцев за нос водил. Холода то он совсем не терпел. Вон как бедолага кутался…

Приехали.

Начали осмотр установки.

На лафете 3,5-дюймовой пушки размещался блок из полусотни мушкетных стволов в пять рядов. Самых что ни на есть обычных, семидесятого калибра длинной в пятьдесят дюймов — от тяжелых мушкетов. Откуда только он их добыть сумел. Вон — маркировка Демидовская с серийными номерами. Надо будет Никиту поспрашивать на эту тему. А то все эти игры за спиной царевичу совсем не нравились.

Сзади — казенная часть в виде П-образной рамки. В ней ходовой винт, который гонял затворную часть вперед-назад, в которой уютно размещался здоровенный… хм… «барабан». Получалось в целом что-то очень похожее на митральезу Реффи, только не под унитарный патрон, а с таким «колхозным» заряжанием.

Стрельба по задумке очень просто.

Поставил «барабан» в затвор. Пару раз крутанул затворный винт, прижимая его к блоку стволов. После чего можно было стрелять, поднося пальник к затравочному отверстию.

Зарядка «барабана» производилась тоже довольно просто.

С казны у него имелось десять вертикальных шах, которые имели перемычки сверху и снизу — поочередно. Так, чтобы огонь бежал по одной дорожке и залп немного размазывался. Сверху имелась прочная крышка на простом поворотном запоре. Она откидывалась, из натруски засыпался затравочный порох, после чего ее закрывали. «Барабан» переворачивали вертикально. И начинали зарядку камор готовыми бумажными патронами. Мушкетными.

Откусил. Засыпал. Запихнул.

Потом маленьким ручным шомполом все прибивалось. И в оставшееся свободное пространство выдавливалось сало из импровизированного «тюбика».

И все.

Готово.

Получалось долго, хоть и не очень. Но таких «барабанов» по задумке Джона предполагалось по десятку на картечницу. Которые позволяли надеяться на очень высокую скорострельность.

Сам Куксон сумел сделать четыре залпа за минуту. Но ничто не мешало и шесть выжать, доведя скорострельность до весьма выдающихся трехсот в минуту…

Выкатили на задний двор.

Выставили щиты.

Постреляли.

Впечатлились.

Даже Алексей.

Он слышал о том, что французы пытались использовать что-то подобное во время Франко-прусской войны. Но без всякого успеха. Почему? Не ясно. Ибо вещь убойная чрезвычайно получалась. Вполне способная конкурировать с 3,5-дюймовой пушкой в плане эффективности картечного огня.

— Лихо… лихо… — почесал затылок царь.

Четыре залпа в относительно спокойном режиме. И выставленные щиты в решето. И это на двухсот пятидесяти шагах!

Очень прилично… очень…

Начали обсуждать.

Царь не мог в таком вопросе компетентно участвовать. Но его все одно вовлекал Алексей. Чуть позже подъехал Кирилл и Джеймс Пакл, подключившись. А также с десяток специалистов с той же инструментальной мануфактуры и других предприятий, выступая в роли технологов.

Всю конструкцию прошлись буквально по винтику.

По детальке.

На выходе получилась картечница «по мотивам». Например, запор. Его решили делать не винтовой, а рычажный. Так выглядело не только проще технологически, но и быстрее в плане скорострельности.

Потянул за длинный рычаг. Два меньших рычага сложились, отодвигая затвор назад. Толкнул вперед — выпрямились, надежно запирая. На самой раме добавили еще один рычаг. Нажал на него вниз — «барабан» и поднялся. Совокупно это позволило очень сильно увеличить скорость перезарядки установки.

«Барабан» обзавелся сменными железными каморами, которые передней частью входили в казенную часть стволов. На конус. Как у револьверного карабина Пакла. Да емкость камор увеличилась на треть. А пули решили применять с минимальным зазором, так как их все равно через ствол проталкивать не нужно.

Ну и так — по мелочи разное. Например, большой и удобный откидной рамочный прицел со встроенной планкой определения дистанции. Инициацию решили сделать тоже проще и надежнее. С помощью капсюля и порохового усилителя. Медная такая многоразовая трубка, которую вставляли в затравочное отверстие блока перед выстрелом. Простейший ударник на плоской пружине. Дернул за шнурок легонько и готово.

В общем и в целом вырисовывалась отличная штука. Очень неожиданная и крайне своевременная. А главное — все чугунные детали можно было отливать из бронзы с достаточно высокой точность и без мороки. Уж что-что, а это наловчились делать. И хорошо делать. В принципе, если уж на то пошло, даже прием, применяемый для переделочной винтовки, тут можно было применить. То есть, использовать эрзац-версию отливки под давлением.

А значит что?

Правильно. Ничто не мешало эти картечницы изготавливать много и быстро. Даже силами мастерской Куксона. Понятно придется подкинуть рабочих, кое-какое оборудование. Но… ничего сверхъестественного в этом не было. Да и бронзы ведь на складах, после перехода на кованные из железа 3,5-дюймовые пушки хватало.

Так почему нет?

Вся эта конструкция грелась, если часто стрелять? Не беда. Бронзовый кожух, заполненный водой с блоком неподвижных ствол напрашивался сам собой.

Петр прямо сиял.

Новое необычное оружие вдохновляло.

Такой прорыв!

Да и среди остальных царило оживление. Которое, впрочем, не помешало Алексею улучшив момент все ж таки отвести в сторонку Куксона и чуток его избить. Больно, но аккуратно. Без членовредительства. Пообещав глаз на задницу натянуть своими руками, если он еще раз вздумает его за нос водить.

Но никто этого не видел. А сам оружейник тему не педалировал, прекрасно понимая, что оплошал…

Разошлись.

Все поехали по своим делам. Алексей же потащил родителя дальше. С тем, чтобы не оставлять его наедине с собой. В этот раз в фургонную мастерскую. Ему, понимаешь ли, втемяшилась идея тачанок. Отдача у такой установки выглядела вполне терпимой. Плотность огня — приличной. И теперь предстояло обсудить изготовление подвижных платформ.

Что дальше?

Придумает. В таком состоянии отца было нельзя оставлять. Всяческая активность, если здоровье позволяло, очень облегчало его состояние. Главное занимать делом… непрерывно. Был бы простым солдатом — выделил бы унтера и снарядил вокруг дворца бегать до полного обалдения, чтобы с потом дурь вышла. А так — выдумывать приходилось. Искать, так сказать, индивидуальный подход…

Часть 3

Глава 1 // Заплатка

— Твою мать, Рэй, тебе пора закупать парашюты! Тенденция намечается.

— Извините, босс.

— И что это за Нах прыгун такой⁈

к/ф «Джентльмены» Гая Ричи

Глава 1

1713, январь, 22. Шверин — Москва

Иосиф Габсбург медленно прогуливался по кабинету.

Было тихо.

Если бы здесь присутствовали мухи, то каждую бы получилось услышать. Но их на подобные совещания не допускали. Так что Император довольствовался физиологическими звуками присутствующих людей.

— Меншиков… Меншиков… — медленно произнес Иосиф. — Живучий черт… и какой деятельный! Вы уверены, что в Мекленбурге ничего сделать больше нельзя?

— Только начинать вторжение, — тихо произнес один из сановников.

— Все настолько плохо?

— Ему перебросили из России армейский корпус подкрепив его тремя бригадами карабинеров и…

— Карабинеры же были собраны в кулак на востоке. В армию.

— Как с этими родами удалось договориться, так русские и стали переводить часть кавалерии на запад. Сначала вошла пехота и заняла все города, встав там гарнизонами. Потом карабинеры перекрыли дороги и перемещение повстанцев стало невозможным.

— А сочувствующие?

— Их больше нет. Во всяком случае таких, которые бы были готовы идти дальше мысленного сочувствия. За донесение о повстанцах и их пособниках русские платят щедро. За помощь восставшим или недонесение — карают сурово.

— Насколько сурово?

— За такие преступления положена конфискация имущества и повешение виновника. Семья при этом переселяется на Волгу. А если она поддерживает виновника или ведет себя недостаточно покладисто, то ее вешают рядом.

— И люди такое терпят?

— Две трети конфискованного имущества распределяется между теми, кто донес и местными, что лояльно относятся к властям. Этим много кто пользуется. За ложные доносы, кстати, карают также, как за пособничество восставшим, так что люди очень зорко следят друг за другом.

— А духовенство?

— Протестантского не осталось вовсе. В Мекленбурге теперь только русская церковь. Какие-то отдельные небольшие общины пытались защищать своих пасторов, но если оказывалось, что те выступали пособниками повстанцев, то общину приравнивали к сообщникам. А они все их поддерживали поначалу. Так что…

— Они что перебили их всех?

— Не всех. Добрая половина пасторов успела сбежать, когда поняла, что на их проказы не будут закрывать глаза. Часть приняла православие и отправилась на переселение. Именно пасторов казнили не так много. Только самых твердолобых.

— И протестанты соседних стран не возмущены?

— В Бремен-Ферден началась переброска еще одного армейского корпуса. — развел руками другой сановник. — Не все готовы возмущаться на таких условиях. Особенно после того, как Меншиков повел себя в Мекленбурге.

— Повстанцев тоже вешают?

— Их стараются просто не брать в плен. Меншиков не ведает пощады.

— Не удивительно… — хмыкнул, покачав головой Иосиф. — Может быть на него надавить через Рейхстаг?

— Он в своем праве, — развел руками ее один сановник. — Cujus regio, eius religio[1]. Это основа мира Священной Римской империи. Если мы этот принцип пошатнем, то…

— Ладно, — перебил его Иосиф.

Он и сам прекрасно понимал, что эта формула, зафиксированная в Аугсбургском мирном договоре, обеспечивает единство столь пестрой и разнородной державы. — Что мы можем сделать? Закончить начатое с Меншиковым реально?

— Это не желательно. КРАЙНЕ нежелательно. — произнес мужчина в одеянии кардинала.

— Почему?

— Вчера мне стало известно, что хорошо вам известный принц запрашивал у царя России разрешение на ваше убийство. И Людовика.

Император нервно икнул, вытаращившись.

Кардинал же продолжил:

— Насколько мы смогли узнать его люди уже все приготовили и ждали только разрешение Петра. Тот отказал.

— Он как⁈

— Мы не знаем. Даже не смогли выявить его людей. Но в Париже люди принца перед убийством Кольбера тоже не выдавали себя. Как вы понимаете, ставки повышаются.

— Почему Петр отказал?

— Он сослался на то, что вы с Людовиком — помазанники Божьи и поднимать на вас руку значит идти против небес. Принц думает иначе. Рискну предположить, что была бы его воля, он давно бы уже перебил всех Габсбургов и Бурбонов. Так что выходит Петр — это ваш ангел-хранитель. Пока жив он — живы вы. А он болен. Говорят, что тяжело.

— Что⁈ — словно бы всхлипнул Иосиф.

— Простуда. Тяжелая. Говорят — не выживет. Сын старается — лечит. Но все окружение Петра уже готовится к тому, что на престол вступит принц. Как вы понимаете после того, как это произойдет, более ничто его не будет останавливать от того, чтобы убить вас.

— Думать об убийстве самого принца, я полагаю, лишено смысла? — тихо поинтересовался Император, в голосе которого чувствовалась робкая надежда.

— На него столько раз покушались… По разному. И каждый раз все в пустую. Нет никаких оснований даже предполагать, что новое покушение достигнет цели.

— Я бы посоветовал найти крайних. — произнес кардинал голосом заговорщика. — Чтобы отвести вину за покушения от себя и своих наследников.

— Думаете это поможет? — удивился явно старый вояка.

— Принц прикладывает все усилия для подготовки к войне. С нами. Словно обезумевший возится с новым оружием. По нему пока мало сведений, но мы точно знаем, что оно есть и оно крайне неприятное для нас. Кажется, будто он на грани и готов на самые решительные поступки. Видимо сыграло свою злую шутку покушение на Меншикова, с которым у него очень теплые отношения. Он его воспринимает как соратника. Как друга.

— Тем более.

— Нужно его успокоить и удовлетворить его жажду крови. Скормить ему несколько несносных особ и постараться убедить, что Император к этому делу не имеет никакого отношения.

— Ну… — пожал плечами вояка. — А если он точно знает?

— Откуда? Ну вот откуда ему знать, кто стоит за всеми этими делами? — улыбнулся кардинал. — Да, тропинки, ведущие в Вену он, без всякого сомнения, нашел. А дальше?

Иосиф промолчал.

— А вы что молчите? — спросил Иосиф сурового мужчину, который отвечал за его безопасность.

— Я и мои люди готовы отдать за вас жизнь.

— Похвально. Но сможете ли вы меня защитить?

— Нет, — ответил за него кардинал.

Этот суровый мужчина нахмурился, но возражать не стал.

— Почему же? Стойте. Пусть ответит он.

— Убийство Кольбера показало очень хорошую выучку его людей. И их осторожность. — нехотя проворчал суровый мужчина. — Я думал о том, как бы действовал, если бы его защищал. И пока не нашел возможности избежать его гибели. Кольбер много ездил. Это делало его уязвимы. Слишком уязвимым. Сидеть же в дворце тоже не выход. По осени в Варшаве произошел инцидент. Один из иезуитов решил обзавестись очень хорошей охраной. Благо, что денег ему хватало. И сидел безвылазно в своем особняке. Так вот это ему не помогло.

— И после этого убийства все иеузиты покинули Речь Посполитую со всей возможной спешкой, — добавил кардинал. — От греха подальше.

— Охрана была подкуплена? — осторожно спросил кто-то из сановников

— Убита, — мрачно усмехнувшись, ответил суровый мужчина. — Их всех нашли наутро мертвыми. Чем-то отравили. Но вода и еда следов яда не имели. Одежда тоже.

— Матерь Божья! — перекрестился Иосиф.

— После того, как иезуиты покинули Речь Посполитую, их убийства прекратились. — произнес кардинал. — Хотя кое-где они с русскими все еще находятся на смежной территории. Например, мне достоверно известно, что где-то под Каролиной русские отпустили двух иезуитов, что томились в плену индейцев сиу.

— Случайность?

— Нет. Они знали, кто они. И отпустили. Лично к этим двум у них видимо вопросов не имелось.

— Почему?

— Потому что иезуиты договорились с принцем о том, что они оставят Речь Посполитую. И не выполнили своего обещания. Посчитали, что с ним можно играть в такие игры. Ведь формально они отошли от дел, но фактически же остались и сохранили свое влияние. Он дал им понять, что с ним так нельзя. И что он в состоянии добиться выполнения договоренности. — произнес кардинал.

Император стал выхаживать по помещению, нервно теребя пальцы. Словно бы замерз или хотел их от чего-то очистить.

Все молчали.

В который раз.

Каждый из присутствующих прекрасно понимал — его жизнь под ударом не меньше, чем у Императора. А может даже и больше. Ведь это помазанника Божьего убивать принцу запретили, а их — нет. Из-за чего мандражировали ничуть не меньше Иосифа. И это было видно невооруженным взглядом. Вон как тот зыркал и морщился. Наконец, кардинал не выдержал этой гнетущей тишины и произнес:

— Вам нужно найти способ отвести удар от себя и начать договариваться.

— О чем⁉ О чем договариваться⁉

— О правилах игры.

— Но как это сделать? Он ведь не поверит. После всего, что случилось…

— Нужно для начала поговорить. Попробовать. Насколько я могу о нем судить, принц не кровожаден и с большим интересом занимается хозяйственными делами. Надо найти ему какие-то компенсации. В конце концов он уже неоднократно показывал свою разумность.

— А Бремен-Ферден?

— А чего с ним? Довольно скоро там все тоже будет закончено. — заметил один из сановников. — Но сам Ферден недавно поразил пожар, и он сильно пострадал от огня. Постарались сочувствующие. Они благополучно сбежали. И мы можем их сдать. В качестве жеста доброй воли. Ведь они на территории Империи и, в принципе, нам несложно до них дотянутся.

— Я бы предложил помочь русским навести там порядок, — заметил начальник охраны. — В конце концов это в наших интересах.

— Из-за этой чертовой попытки договорится?

— Да.

— Но не только. — добавил кардинал. — И мы, и французы постарались задействовать в этом восстание самых активных, деятельных и непримиримых протестантов. В Мекленбурге их погибло немало, но многие вырвались. Было бы славно их заманить в Бремен-Ферден и как-нибудь эту ловушку захлопнуть. Чтобы Меншиков их всех изрубил и повесил. Чем меньше таких радикально настроенных протестантов, тем больше надежды на успех наших миссионеров.

— Возможно было бы разумно провести координацию своих усилий с русскими. — добавил один из генералов.

— Меншиков ненавидит что Габсбургов, что Бурбонов, — возразил кардинал. — Он знает кто стоит за его увечьями и гибелью семьи. При любом упоминании фамилии нашего Императора или французского королевского дома он в лице меняется. Вряд ли он пойдет на сотрудничество. Пусть даже и такое. Поэтому я и говорю — нужно найти крайнего. И скормить его или их им. Чтобы появилась возможность договариваться.

— Французам, я полагаю, тоже? — спросил один из сановников.

— Нас должны волновать проблемы французов? — удивленно выгнул бровь кардинал. — В конце концов смерть Людовика в наших интересах. И, особенно, его внука.

Все вновь помолчали.

Император остановился. Оглядел их. И спросил:

— А это предполагаемая им война. С чего русские вообще взяли, что мы с ним собрались воевать?

— Это же очевидно, — улыбнулся дипломат. — Мы напали на османов. А они видели их своими союзниками. Подобный шаг выглядит как попытка помешать установления их контроля над черноморскими проливами.

— Зачем они им?

— Это вопрос безопасности, — ответил за дипломата еще один вояка, явно моряк. — Они уже установили контроль за Датскими проливами. Не явно. Через союз. Что позволило им обезопасить Балтийское море от внешних угроз, гарантировали свои торговые интересы и полностью подавить местное пиратство. Захват Черноморских проливов позволит сделать тоже самое с Черным море.

— А… хм… — Иосиф несколько обескураженно уставился на дипломата и тот продолжил.

— Россия сейчас готовится драться сразу и с нами, и с французами, и с поляками. Принц развил небывалую активность. Его генеральный штаб занимается разработкой плана войны с, по меньшей мере, пятисоттысячной армией, атакующей Россию с запада и юга.

— Безумие какое-то…

— Отчего же? У него есть на то все основания нас опасаться. Если отставить в сторонку эту войну, и иных поводов хватает. Многочисленные покушения на него. Десятки. Спаивание его отца. А о том, что это делать начал еще Лефорт и подхватили сие пагубное дело ему хорошо известно. Попытка убийства Меншикова и покушения на важных для принца людей сюда же — в копилку. Ну и, по меньшей мере, две волны массовых убийств его рабочих и инженеров. Все это выглядит так, словно кто-то готовится к полномасштабному вторжению с целью если не завоевания, то совершенно разгрома и разорения России…

* * *

Алексей сидел во главе стола и взирал на расширенное совещание правительство. Он их не часто собирал, чтобы не мешать людям работать. Но раз в неделю обязательно. Иначе сложно было координировать разные отрасли.

Итог оружейной гонки выглядел пока неутешительно.

Затворы для переделочных винтовок изготовили в объеме ста тысяч штук. Даже перевыполнили план. Но… начинать переделку не стали. Во всяком случае — массово. Ограничившись небольшой, пробной партией.

Могли.

Но не стали.

Все упиралось в патроны.

Алексей упустил кое-какие детали и сходу вляпался в очень серьезные проблемы по их изготовлению. Ключевыми из которых были две. Первая и главная заключалась в качестве сырья. Из-за чего получался очень высокий процент брака. Из ста заготовок, поступавших на формовку, приемку в итоге проходило едва десяток. Остальные либо рвались, либо получали трещины, либо получали иные дефекты, например, деформации или слишком тонкие стенки.

Эту беду можно было обойти, вытягивая за заход совсем чуть-чуть и после каждой операции отправляя заготовки на отжиг с последующей чисткой. Проверяли. Так все работает. Брак падает до разумного уровня. Но цена… даже для ситуации избытка денежных средств такие гильзы получались золотыми. А и без того низкая производительность летела в Тартар.

Вторая проблема была тесно связана с первой. Сырье было не только невысокого качества, но его и остро не хватало. Из-за чего не имелось возможности по тупому наставить цехов, чтобы компенсировать брак.

Дело в том, что Алексей мало уделял внимание цинку. Когда он понадобился, поставил небольшую мастерскую с совершенно кустарными методами выделки. И гнал его помаленьку в небольших керамических ретортах. Потом там же в закрытых тиглях сплавлял с медью.

Вроде бы выпуск шел. И годовой, если его превратить в гильзы, позволял на два миллионов патронов рассчитывать. Да вот беда — латунь не про их честь была. Почти все уходило на детали различных станков и оснастку. Иными словами, забрать эту латунь на патроны означало сорвать производство остродефицитного промышленного оборудования. А оно надо? Вот. Правильно. Вообще никак.

Нарастить же изготовление латуни попросту не успели. Все же решение о выпуске переделочных винтовок было принято осенью 1712 года. И просто не хватило времени чтобы среагировать. Ни людей подготовить, ни оборудование изготовить, ни цеха поставить, ни сырья добыть. И по всей видимости — до осени 1713 года каких-то значимых подвижек в этом вопросе можно не ждать.

Вот и выходило, что прошло полгода, а на складах имелось всего сорок пять тысяч гильз под новый патрон[2]. Первый в истории унитар. Не густо. И если так дела пойдут и дальше, то до конца текущего года вряд ли получится «досыпать» хотя бы двести тысяч в эту кучку.

Если бы речь шла о промысле — неплохо. Но в рамках вероятной кампании, да с превосходящими силами — просто слезы. Ведь чтобы снаряжать заново стрелянные гильзы требовалась относительно спокойная обстановка. И время. Дело то не быстрое…

Опыты с чисто медной гильзой показали, что ее надобно делать толще и брак там был — мама не горюй. Ведь, собственно, из-за низкого качества меди с латунью вся эта пакость и случалась. А эксперименты с картонным цилиндром на латунном поддоне уткнулись в проблему пропитки и крепления. И пока это не получалось решить. Во всяком случае быстрым и простым способом. Не и, опять же, такие патроны не получится снаряжать по новой, отчего требовательность к объему их производства очень сильно поднимались.

Иными словами — куда не кинь, всюду клин…

— Я предлагаю вообще пока повременить с заряжением с казны. — произнес Демидов, который, как и ряд ключевых персон присутствовал на этом совещании, посвященном вооружению.

— Оставить все как есть? — повел бровью царевич.

— Нет. Зачем? У меня готов цех нарезки. Сейчас собираем еще пять станков и доводим гибкую систему управления. У каждого станка своя небольшая машина, а котлы общие. Подал тягой пар — началась поковка. Убрал — остановилась. Быстро и удобно. Оборудование — загляденье. Я с ним по триста — триста пятьдесят тысяч нарезных стволов могут в год гнать. И почти без брака.

— Это славно, — нахмурился Алексей, — но переходи к сути предложения.

— А это и есть суть. Нарезать стволы. Казну закрывать винтом как у мушкетов и положено. Замок ставить тот, что под палочковый пистон. С крышкой. Чтобы меньше от обычного кремневого отличался. И стрелять из него той пулей, что для переделочной винтовки задумали.

— Расширяющейся?

— Да. Она ведь в ствол проваливаться будет легко. А при выстреле в нарезы станет впиваться.

Алексей завис.

Вот прямо натурально.

Бам — и готово. Аж глаза стали стеклянными.

Он ведь знал… точно знал, что так делали. Ну, может не так, а подобным образом. Но как-то прошляпил… Это ведь он сам и предложил расширяющуюся пулю для унитарного патрона. Чтобы облегчить ее в этом внушительном калибре и укрыть бороздки с жиром целиком в гильзе.

Знал.

И в упор не видел решения.

Словно пелена перед глазами.

Видимо очень хотел шагнуть вперед — к нормальным системам, а не все это…

— Алексей Петрович! Алексей Петрович! — обращался к нему обеспокоенный Демидов, махая руками. Да и у остальных лица были встревоженные.

— Дело ты говоришь. — моргнув, словно включаясь, произнес канцлер. — Доброе дело. Только калибр нужно уменьшать.

— Так и верно. До пятидесятого. Как у нас штуцера да винтовки делаются.

— Кстати, а с ними что делать? Закрывать завод?

— Зачем? Пусть что-нибудь заряжаемое с казны делают. Вон — помогают тот же карабин Джеймса изготавливать. Или еще чего. Ты же обещал ему завод? Вот. Карабин он свой довел. Осталось сладиться с точным литьем.

Царевич потер лицо.

Подумал.

— А штык-ножи? Их куда девать? Завод Вайерсбергов уже двенадцать тысяч изготовил. Что, на склады?

— Почему на склады? — улыбнулся Демидов. — Если их примыкать непосредственно перед штыковым боем, то мешаться он не будет. Да и так — тыльная сторона у него тупая. Напороться, конечно, можно ежели умеючи, но сложно. — и, видя недовольство на лице царевича, добавил. — А потом мы вот эти винтовки и переделаем под заряжание с казны. Все лучше, чем с обычными мушкетами крутится-вертеться. И калибр подходящий, и ствол доброй толщины можно сделать, чтобы крепким вышел.

— А вы как думаете? — обратился канцлер к окружающим.

Те охотно закивали.

Им бы поскорее этот вопрос закрыть. Очень уж он их достал им. Так что предложение Демидова приняли единогласно без всяких возражений и замечаний.

После чего перешли к артиллерии. С которой все сильно попроще складывалось.

На имеющемся взрывателе нарезная 3,5-дюймовая пушка «не взлетела». И осечки, и проблема картечи, и вопрос изготовления надлежащего количества боеприпасов. А ударные гранаты все же, несмотря на литье, требовалось и механически обрабатывать. И не так уж и мало там шло возни. Иначе слишком высокое получалось рассеивание. И проверку литья делать с отбраковкой… в общем не все так просто оказалось.

После осознания этой проблемы к вопросу подошли функционально. Вот у нас вражеская артиллерия. Чем с ней бороться?

Вариант с 6-дюймовой гаубицей выглядел безальтернативным решением. Хорошая дальность, терпимая скорострельность, убедительные снаряд с низким шансом осечки. Батарея таких гаубиц могла с безопасной дистанции смешивать с грунтом обычные 6-фунтовки. Причем быстро. Все ведь в пределах видимости и корректировка по разрывам простейшая.

Для чего в этом случае оставались нужны 3,5-дюймовые пушки?

По хорошему их задача была прежней, а именно заливать врага картечью. И в такой роли заменить их гаубицами просто не получалось. Тут и очень неспешное изготовление боеприпасов из-за неоправданного оптимизма Льва Кириллова. И очень плохое действие картечи, в то время как граната штука специфическая — ей просто так шарашить «в ту степь» нельзя. Прицеливаться нужно. Попадать… в общем — морока.

В принципе 3,5-дюймовые пушки справлялись со своей задачей. Но учитывая характер вероятной войны их требовалось как-то усилить. Чтобы большую плотность огня создавали.

Заменить их многоствольными картечницами выглядело делом соблазнительным, но пока не реальным. Их даже производить пока не начали из-за кое-каких технических трудностей, ведущих к низкой кучности огня. Поэтому решили поступить предельно банально.

Взять и увеличить калибр.

Была 6-фунтовая пушка, а стала 12-фунтовая с каналом в 4,5 дюйма. На первое время из бронзы. Благо, что ее хватало. Тут и старые запасы, и новые поставки: медь то поступала с Урала — из под Нижнего Тагила, а олово из Аютии…

Утвердили решения.

Распределили задачи.

Ну Алексей совещание и закрыл. Отправившись к родителю. Тому совсем плохо было. И по его приказу решили выдать порцию той самой жижи, которая вроде как Серафиме помогла. Терять уже все одно было нечего…

[1] Cujus regio, eius religio — (лат.) чья власть, того и вера.

[2] Патрон получил индекс.70/15, что означало «патрон 70-ого калибра с гильзой длиной 15 линий».

Часть 3

Глава 2

1713, февраль, 3. Москва

Царь выхаживал по комнате.

Большими, энергичными шагами. Грозно поглядывая на выстроенную по стойке смирно шеренгу лекарей, знахарей и прочих медиков. Всех более-менее опытных и знающих, которых он сумел поймать. Рядом на диване, укрывшись одеялом, сидел Алексей и грустно на них смотрел.

И ему было бы даже смешно, если бы не сильное чувство «испанского стыда» за всю эту весьма глупую ситуацию…

Когда Петр Алексеевич тяжело заболел аристократия заходила очень интересными кругами вокруг царевича. Про государя же, казалось, позабыли. Видимо списав и просто выжидая, когда лихоманка его приберет.

Единственным человеком, который развивал бурную деятельность и пытался хоть как-то вылечить царя, был его сын. На удивление. Даже Петр не верил в то, что видел своими глазами. Ведь его смерть делала монархом Алексея. И ему бы просто постоять со скорбным видом в сторонке. Но нет — вон — как ужаленный носился. Даже пару жалоб на него написали, дескать, одному лекарю зубы выбил, а другого из окна выкинул — аккуратно на кусты диких роз. Первый теперь отчаянно шепелявил, а второй так ободрался, словно его кошки дикие охаживали.

Зачем?

Царь не понимал.

Но запомнил. Сын ведь его с того света считай вытащил в ситуации, когда даже недостаточно расторопные действия вели Алексея к престолу. А ведь он мог вообще ничего не предпринимать. Или отправиться, например, в монастырь какой, чтобы «помолится о здравии родителя», то есть, тихо, спокойно и благочинно дождаться его смерти. Но нет… он так не поступил. Большего проявления преданности Петр и помыслить себе не мог.

Из-за чего многое переосмыслил.

Очень многое.

Он ведь готовился умирать.

Принял это.

Смирился.

И умирая лежал, вспоминал слова сына. Его дела. И сожалел о своих, нередко вздорных или глупых реакциях…

А тут раз и выздоровел.

Он даже как-то растерялся. Однако же быстро взял себя в руки. Собрался. И новым взглядом посмотрев на окружение в считанные дни вышвырнув из него всех слишком скользких личностей.

И тут заболел Алексей…

Несущественно.

Простая простуда в легкой форме.

Петр же испугался. В эти годы ведь любая простуда могла получить развитие вплоть до такой пакости как воспаление легких.

Да, Алексей лечился.

К этому времени уже более-менее удалось утвердить комплекс мероприятий считай «народной медицины», которые позволяли надежно купировать развитие такого рода заболеваний. Постельный режим, регулярные проветривания помещения, всякие настои и прочее. Так что если не геройствовать, как любил сам царь, то угрозы как таковой особо то и не было.

Государя же это вообще не убедило.

Поэтому каждое утро у сына он уже который день собирал консилиум. И мучал медицинских работников. Не со зла, но от чистого сердца. Пугая, между прочим, не только их, но и сына. Ведь эти деятели на нервах иной раз предлагали ТАКОЕ… Хорошо хоть Петр Алексеевич уже маленько разбирался в вопросе и понимал — клизмой простуду лечить плохая затея, как и кровопусканием. Даже если при этом воодушевленно читать псалмы…

В этот раз пронесло.

Царь их выслушал. Посмотрел на сына, который явно шел на поправку, и удовлетворившись отпустил их.

— Может дела обсудим? — робко спросил Алексей, опасаясь родительского рвения в этом клистирном вопросе. Его явно требовалось отвлекать и переключать фокус внимания.

— Давай ты для начала выздоровеешь полностью.

— Так просто лежать и киснуть для здоровья очень вредно. Нужно хотя бы немного шевелиться. Гулять. А чего прогуливаться в пустую? О делах и поговорим.

— Думаешь?

— Убежден.

На улицу не пошли.

Зимний сад уже немного оборудовали, выставив целую батарею всяких растений в кадках. Притащили из зоопарка. При нем ведь имелся уже довольно внушительных размеров ботанический сад, расположенный по большей части во всякого рода отапливаемых зимой теплицах. И там довольно бодро накапливался массив всякого рода растений из американских, африканских и азиатских тропиков. Частью декоративных, но в основном полезных и нужных. Под то же хинное дерево здесь уже целый большой павильон отвели.

Вот сюда — в зимний сад отец с сыном и отправились. Благо, что обслуживание всей этой красоты не требовало постоянного участия большого количества людей. Поэтому днем там можно было уже вполне уютно погулять и подумать в тишине среди зелени. Видя за стеклами снежную белизну.

Подошли к воротам.

Отдали распоряжения.

Немногочисленные работники спешно покинули территорию крыла. И царь с наследником вошли туда. Погулять и поговорить. Заодно подышать приятным, свежим от зелени и многочисленных искусственных ручейков с водопадами воздухом…

— Я пока болел много думал над твоим предложением убить Людовика и Иосифа. Это так странно было. Так неожиданно. Так шокирующе. Ты серьезно этого хочешь?

— Хотеть хочу, но делать, не собирался. Во всяком случае — пока.

— Тогда зачем ты у меня спрашивал разрешение? — удивился Петр.

— А ты думаешь наш разговор до них еще не донесли?

— Так это была уловка? — удивился отец, остановившись. — Ты был так убедителен. Мне казалось, что ты действительно их хочешь убить.

Алексей прошел немного вперед.

Тоже встал.

Задумчиво смотря куда-то в пустоту перед собой.

— Что ты молчишь?

— Как жаль, что ты это все не можешь увидеть… — тихо прошептал он.

— Что увидеть?

— Это сложно объяснить пап…

— Пап?

— Папа — так на рубеже XVIII–XIXв том варианте будущего стали называть отца. На французский манер.

— А… Так ты про то, что тебе открылось тогда в храме?

Царевич криво усмехнулся.

Благо, что стоял спиной к отцу. И он не видел ни эту гримасу, ни глаза, полные боли и тоски от нахлынувших воспоминаний.

— Столетие за столетием мы хотели быть как они. Ведь мы плоть от плоти. И, по сути, такие же европейцы, а в чем-то даже большие. Особенно там — в будущем. Только… — замялся.

— Что?

— Все наши усилия обесценивались. Мы для них всегда оставались варварами, дикарями, темными и дремучими людьми. Что бы мы не делали. И в довесок отношение такое мерзкое из смеси ненависти, страха и презрения. И взгляды снисходительные, будто мы неполноценные существа. Век за веком. Я не большой знаток истории и не ведаю, когда это началось. Но ведь в том же XI–XII веках мы все еще были частью единой семьи европейских народов. А потом… словно черная кошка пробежала. Такое отношение к нам стало модно, мне кажется, где-то в XV–XVI веках. Да… И с тех пор ничего не менялось столетиями. И в XXI веке мы были такими же отбросами в глазах европейцев, как и в XIX или XVI.

Петр молчал.

— Романовы вымерли. Их сменили Гольштейн-Готторпы. Думаешь это что изменило? Нет. Просто говном стали считать уже их.

— Вымерли?

— В том варианте истории, который я увидел, ты оставил маму ради шлюх, и она воспитала меня в ненависти к тебе и твоим делам. Это закончилось тем, что в какой-то момент меня подбили на восстание против тебя. Австрийцы с англичанами. Закончилось это все — казнью. Моей. Вполне, надо сказать, справедливой. Последним представителем нашего дома была Елизавета — твоя дочь, рожденная солдатской шлюхой, которую ты приблизил и пригрел во время очередной пьянки. Правила она державой из постели, окружив себя влиятельными любовниками. Потом — все. Детей она не оставила. А иные Романовы перевелись…

Царь промолчал.

Бледный.

Глаза вытаращил, но промолчал.

Алексей не видел этого, стоя спиной к нему. Но столь сильные эмоции было несложно и почувствовать. Вон как зубы заскрипели.

— Алкоголь отец. Это все алкоголь. Он порой с людьми творит такое, что и не пересказать. Как заметил один синий человек: сначала ты меняешься внешне, потом ухудшается сознание и вот уже ты видишь драконов… мда… он еще что-то добавлял вроде утверждения будто все, что продается в «Пятерочке» не вино. Впрочем, вряд ли это относится к делу. Бросай пить, пожалуйста. Ты там от этого умер, перед тем такого наворотив, что не пересказать…

— Ты все это видел? — хрипло и как-то надрывно спросил Петр.

— Я много что видел.

— И поэтому хочешь убить помазанников Божьих? — перескочил на старую тему царь.

Алексей помолчал, борясь с волной раздражения и желанием чем-то ударить собеседника.

Несколько секунд тишины.

И сын прошептал, поворачиваясь к родителю:

— Ты даже не представляешь, как я хочу их убить.

И его глаза говорили сами за себя. В них плескалась ненависть. Чистая и незамутненная.

— Людовика и Иосифа?

— Почему? Нет. Всех их. Сжечь там все, оставив лишь радиоактивный пепел и оплавленную землю вместо Европы. Это цивилизация зла. Его сосредоточение. Ты и сам прекрасно знаешь про работорговлю и ту боль, что она несла людям. За ней последует наркоторговля, которая унесет многократно больше жизни. И прочие мерзости. Бремя белого человека, под соусом которого эти уроды будут грабить и убивать всех, кого не считали таковым. Потом они пошли дальше. И вот уже в начале XX веке, эти «прекрасные, просвещенные» люди объявили русских неполноценными и попытались уничтожить. Всех. Чтобы забрать себе наши земли. Ведь недочеловекам она не нужна, не так ли? Мы потеряли в той бойне десятки миллионов соотечественников. А перед тем они устроили нам Великую Смуту, которая унесет не меньше. Даже монголы со своим вторжением столько боли нам не приносили и никогда не хотели такого. А эти твари возжелали…

— Но они это еще не сделали!

Алексей закрыл глаза и молча отвернулся.

— Нельзя судить за то, что еще не сделано! Тем более, что даже люди, что это сотворили еще не родились! Это не справедливо! — воскликнул Петр.

Царевич вновь промолчал. Он боролся со своими эмоциями. Он редко позволял им охватывать себя, а тут его накрыло. Да так сильно, что аж руки слегка потряхивать стало. Петр это все прекрасно заметил и считал, поэтому дал сыну время.

Впрочем, слишком долго молчать царь не смог.

— Ты их не убил. Иосифа и Людовика. Почему? Ты ведь мог ослушаться моего приказа и изыскать способ. Мог. Не отрицай. Я тебя знаю. Почему не сделал, если ты их так всех ненавидишь?

— Потому что мне этого мало.

— Мало? Убить помазанников Бога?

— Для меня они просто враги. — пожал плечами царевич, не поворачиваясь. — Если потребуется их ликвидировать, моя рука не дрогнет. Но, повторюсь, мне этого мало. Это слишком просто. Примитивно. И мне не хочется уподобляться этим животным.

— Что ты задумал? — тихо прошептал Петр.

— Знаешь, что сказал мудрый Каа, когда встретил бандерлогов?

— Что? — нахмурился царь. — Кто это вообще? О чем ты?

Сын повернулся.

От былых эмоций уже ничего не осталось. Он снова полностью себя контролировал и был нейтрален.

— Я знал твое мнение по поводу убийства Людовика и Иосифа, — максимально добродушно произнес Алексей. — И обратился так официально для того, чтобы ты отказал, а им потом об этом донесли. На контрасте с демонстративной казнью Кольбера.

— Зачем? Ты хотел их напугать?

— Понимаешь, я не держу своих людей рядом с ними. — расплылся в максимально многообещающей улыбке. — А ты даже не представляешь, как сложно найти черную кошку в черной комнате. Особенно если ее там нет.

Петр промолчал, странно посмотрев на сына.

Он только сейчас осознал, ЧТО он устроил. И какая безумная, лихорадочная «охота на ведьм» там начнется.

— Кроме того, — добавил сын. — Теперь они пылинки с тебя сдувать будут. Ведь в их представлении только ты стоишь между мной и ими.

— С меня — да, но не с тебя.

— А со мной они попытаются договориться… — подмигнул ему сын… — Будь уверен — им сейчас страшно. Как никогда. Ибо их страх густо замешан на чувстве бессилия и полной беззащитности. А потребность в безопасности одна из базовых у человека. Я их ее лишил. Они теперь даже спать нормально не смогут. В горшок, садясь на него, будут заглядывать, проверяя нет ли там убийцы.

— А война? — нахмурился царь. — Ты ведь к ней так отчаянно готовишься. Это все игра?

— Блеф. Такое поведение называется блефом. Но нет. Я действительно готовлюсь. В глубине души я все еще надеюсь, что у меня ничего не получится и можно будет с чистой совестью предать все там у них огню и мечу.

Петр нахмурился еще сильнее, но промолчал.

Алексей же начал вышагивать по зимнему саду, напевая широко известную песенку из далекого будущего, полную черного юмора:

— Скатертью, скатертью хлорциан стелется и забивается под противогаз. Каждому-каждому в лучшее верится, падает, падает ядерный фугас…

— Шутник хренов, — буркнул царь. Он не понял содержание этой песенки, но вполне догадался о сути. По контексту разговора и настрою сына. Ну и каким-то отдельным смыслам, которые он все ж таки уловил.

— Говорят, что смех продлевает жизнь. — пожал плечами сын. — Тому, кто смеется, во всяком случае.

— Не слышал, — хмыкнул Петр. — Ты уже читал новый доклад Голицына о джунгарах?

— Ты про бои в Тибете?

— Да. Как думаешь, устоят?

— Не берусь даже гадать. Там сложный рельеф, пустынные горы и ситуация… — сделал Алексей неопределенный жест рукой.

— В отношение шаха ты более скептичен.

— Джунгары в обороне на хорошо известной и привычной им местности. Они недурно вооружены. Но их мало. Как все сложится — не ясно. Слишком многое завязано на удачу. К тому же не ясно кто именно против них воюет. Если собственно маньчжуры, то это опасно. Очень опасно. Они крепкие вояки, хоть и архаично вооруженные. Могут и размазать джунгаров по Тибету как сопли по рукаву. А вот если к ним заявились вспомогательные части из хань — можно не переживать. Они веками из хорошего железа не делают гвоздей, равно как и добрых, одаренных людей в армию не посылают. С шахом и пуштунами все совсем не так. Пуштунов много, они воинственны и вероятно неплохо вооружены. В горах наступать с армией шаха на такого противника плохая затея. Очень.

— Они нанесли пуштунам поражения в пограничных стычках.

— А ты уверен, что это не уловка?

— Ты настолько в него не веришь? Почему?

— Потому что это все отчаянно похоже на провокацию и ловушку. Стандартный прием степной. Подразнить, а потом отойти, заманивая в засаду. Разве нет? Кроме того, им кто-то поставил много оружия, и они начали восстание очень своевременно. Это все не может быть просто совпадением.

— Надеюсь, что Аббас понимает, что делает.

— Я — нет. Я надеюсь — лишь на удачу. На его удачу. Мда. Надо бы, как поправлюсь, съездить к Льву Кирилловичу. Как бы нам не пришлось все это расхлебывать.

— Мучал бы ты его поменьше. Тем более, что войны не будет.

— Мы этого не знаем. И они должны верить в то, что мы готовимся их всех в пыль стереть. Иначе дипломатии не получится. С ними. С этими тва… просвещенными людьми можно разговаривать по-человечески только наступив им ногой на яйца и приставив пистолет к виску. Иначе не понимают. Со слухом у них что-то делается.

— Лев Кириллович хворает. — покачал головой царь, недовольный такой формулировкой сына.

— Простуда?

— Нет. В груди давит. Отдышка. Загнал ты его. Он не молодой уже.

Алексей потер глаза с переносицей.

— Не знал?

— Нет. Он мне ничего не говорил.

— Не хочет расстраивать.

— Расстраивать? Да это катастрофа будет, если он сейчас умрет. Черт! Проклятье! Сердце. Надо же…

— Все мы смертны. — развел руками Петр.

— У него ведь и наследника толком нет. Сам делами занимается. С головой в них ушел. А завод архиважный. Один из ключевых. Вокруг него большая часть промышленности нашей строится. Он же такой живчик всегда был… Черт! Черт! Черт!

— Ты подумай о том, кого туда поставить.

— А если он поправится?

— Я бы его отправил на покой. Тяжело ему уже. Пусть присматривает, но дела чтобы кто-то другой вел.

— Ты с ним об этом говорил?

— Еще нет. Хочу сам поехать на днях. Посмотреть на него.

— Как бы его это предложение не добило. Мне кажется, что он держится неплохо в первую очередь из-за понимания своего особого положения в державе. И того, что он и его дела нужны всем. Забери у него завод — стержень вытащишь. Скиснет и умрет в считанные недели.

— И что делать?

— Не знаю… надо думать…

Часть 3

Глава 3

1713, май, 2. Исфахан — Удинск — Москва

Паровоз пыхтел клубами черного дыма, медленно продвигаясь по узкой дороге. Людей вокруг — уйма. Они от самого Каспийского моря стояли…

Составы пока ходили редко в здешних местах. А по этому маршруту так и вообще — впервые. Поэтому всяких зевак всегда хватало. Иной раз смотришь в окно по пути — и диву даешь от того, сколько оказывается в округе людей живет.

Вот и сейчас.

Стояли.

Смотрели.

Иной с козой на поводке. Другой с корзиной. Третий с кувшином воды. Натуральный парад получался из окрестных жителей…

Поезд же хоть и шел почти порожняком, но оказался буквально забит всякими любопытными. Первый прогон от побережья до столицы. Просто символический такой проход. Вот и разрешали людям прокатится, не выгоняя их из вагонов. А они и рады стараться — даже частью ехали на крыше. Из-за чего состав напоминал какую странную гусеницу, облепленную людьми, словно песчинками. Впрочем, оно и раньше повелось. Считай с первых составов брали с собой попутчиков и зевак, если было куда их загрузить на собственный страх и риск…

В пригороде же Исфахана, где разместили вокзал, стояла огромная толпа. Тысяч под сто. И машинист, поглядывая на нее, немного волновался. Страшно же… столько людей… и все на его поезд смотрят с любопытством. А ну как они все решат забраться в вагоны?

* * *

В тоже самое время под Удинском разворачивалась совсем другая драма. Армия Цин вновь подступила к этому город. В этот раз подойдя с серьезной осадной артиллерией. И мортиры, и гаубицы, и ломовые пушки притащили. И массу всякого прочего, вроде ракет. Их из центральных районов Поднебесной привезли на кораблях к устью Амура. А оттуда уже подняли вверх речным транспортом и переправили к Удинску перевалами. Вместе с большим количеством огненного припаса.

Этот поход Цин подготовились намного лучше.

Весь остаток лета и осень прошлого года накапливали ресурсы во временных базах снабжения на притоке Амура. Возле Читинского острога. По зиме и снегу санями перетаскивали их к Уде. Формируя уже там опорные магазины. И с началом кампании начали действовать.

Максимально быстро.

Максимально решительно.

Максимально результативно.

Стремясь опередить русским в развертывании. Потому как если удастся занять Удинск и укрепиться здесь. То дальнейшая война уже обретала перспективы. Если же нет, то…

Однако каково же было удивление генерала, когда на третий день осады он увидел русские полки. Их по прошлому году накопили в Иркутске. И по весне, как стало известно о возобновлении боевых действий, спешно перебросили в устье Селенги. Спокойно выгрузив недалеко от Удинска. Так, чтобы маньчжуры не помешали.

Генерал смотрел в русскую зрительную трубу и хмурился.

Вот из-за складок местности вышел первый пехотных полк под развернутым знаменем. Потом второй. Третий. И, наконец, четвертый. Следом показалась артиллерия…

— Из столичного гарнизона, — сообщил стоящий рядом с ним чиновник, также изучавший в зрительную требу гостей.

— С чего ты взял?

— Видишь какие у них номера. Раньше они назывались Бутырский, Лефортов, Семеновский и Преображенский. Им присвоили первые четыре номера. Видишь у пушек знамя? Цифра говорит, что это первый полк полевой артиллерии. Карабинеры еще вон мелькают. С ними нет ясности, но, полагаю, что мы видим перед собой всю первую пехотную дивизию. Лучше этих у русских никого и нет. Армейская элита.

— Обрадовал, — скривился генерал.

— Не думал я что в Москве так расстроятся. — покачал головой чиновник.

Он несколько лет, с началом активизации торговли с Цин являлся посланником Императора в России. И, заодно, собирал сведения. Собственно, именно его слова о чрезвычайном расстоянии этих мест до развитых провинций и позволили французам склонить Запретный город на войну. К слову, он сам был против этого конфликта, не видя в нем никакого смысла. Но его мнение по этому вопросу учитывать не стали, ведь французы занесли кому следует хорошие подарки…

— Справимся?

— С этими⁈ — хохотнул чиновник. — Я даже оставаться посмотреть на это ну буду. Сразу отбуду. Мне потом в давке бежать по перевалам нет никакого желания.

— Все так плохо?

— Тут четыре полка по 1621 строевых. Это… это… это где-то на тысячу меньше, чем у тебя. Так? Вот. Но они — лучшие из лучших. Они били шведскую армию, имевшую вдвое большую численность. А она, на минуточку, била всех в Европе. С армиями попроще они могут уверенно сходиться и при пятикратном численном превосходстве, и даже большем. Никаких шансов.

— Они не выглядят такими уж сильными.

— А ты приглядись. Ты ведь на глазок можешь определить тех, кого стоит боятся. Мда… Не знаю как сейчас, когда я был в Москве, то видел, как они делали шесть залпов в минуту.

— ШЕСТЬ⁈

— Повторюсь — у этих бойцов чрезвычайная выучка. Наследник лично за этим следит. У него вообще весь столичный гарнизон не продыхает в упражнениях. Там стоит четыре пехотные дивизии, которые, наверное, первые в мире по выучке. А эти — лучшие из них.

Генерал медлил.

Жевал губы и думал.

Если все так, как ему только что сказали, их тут разобьют в пыль… в сопли. У него ребята были крепкие, смелые. Но вот с вооружение против такой армии — не очень. Да и выучка… она была совсем для другого. А штурм прошлогодний Удинска показал — против самых лучших стрел, все решает огнестрел.

Немедленное же отступление — это катастрофа.

Стратегическая.

Ведь придется оставить с таким трудом доставленные сюда осадные парки и поистине огромный обоз. Да, вероятно это позволит войскам отойти в относительном порядке. Но эвакуировать магазин в верховья Уды вряд ли получится. Равно как и остановить наступление этой дивизии.

Что реально он может им противопоставить?

В поле — ничего. Если, конечно, советник не врет. А ему вроде, как и нет резона этого делать.

В маневренной войне? Ну… наверное что-то можно. Только здесь такой неудачный театр боевых действий, что все упирается в узкие перевалы и долины. А значит эта дивизия, просто продолжая наступать, будет выдавливать его войска. Отбрасывая. И огрызаться особенно то и негде. О том же, как работали эти пушки, которые он видел в зрительную трубу, генерал уже знал. По Удинску. Так что даже на возвышенностях особенно позиции и не займешь. Выкатят эти орудия да просто расстреляют. Все равно они бьют картечью дальше и луков, и его легких пушек…

— Это все какая-то бессмыслица… — покачал он головой.

— Я говорил об этом. Там. Но меня не слушали. Нам нет смысла воевать. Ради чего? Торговля ширилась год от года. Русские к тому прикладывали все усилия. И нам бы также…

— Может с ними поговорить?

— А у нас есть полномочия для этого? Обмануть можем. Но я их знаю. Второй раз слушать не будут. Посчитают уловкой. И будут правы. Ведь это не более чем уловка. Не так ли?

— В долине Амура у нас появится возможность.

— Ты вот их видишь? Видишь? — горько усмехнулся чиновник. — Они потрудились перебросить сюда на колоссальное расстояние столько лучших своих войск. Полагаешь, что в Амур наши корабли сейчас войти еще могу? После той злополучной битвы при Филиппинах сил деблокировать устье реки у нас нет. Да и если бы были — их никто бы не выделил для этого. Ямато оживились.

— Проклятье…

— Не удивлюсь что устье Амура перекрывать нам будут не русские корабли, а их. Впрочем, это все домыслы. Твердо я могу сказать, зная характер и нрав наследника — эти бойцы не могли появится тут просто так. Это просто не в его стиле.

— И что ты предлагаешь?

— Оставить заградительный отряд. Самых бесполезных. И остальными силами отходить.

— А обоз?

— Взять только самое необходимое, остальное бросить под защитой этих. Пусть хотя бы на день их задержат, а потом, как станет горячо, сдаются, чем обременят дополнительно русских. Нам же сейчас важно спасти армию, выведя ее в устье Амура. Там хоть какие-то возможности у нас будут для маневра. Здесь же возможностей для этого просто нет.

— А если ты ошибаешься? Если это не те? Или они нас вводят в заблуждение?

— Тебе решать, — пожал плечами чиновник, после чего развернулся и пошел к своей двуколке.

— Ты куда?

— Как куда? Ждать тебя с победой в более безопасном месте! — через плечо крикнул чиновник.

Сел в двуколку.

И действительно, возничий бодро стал ее направлять вдоль Уды на восток. К главным армейским магазинам.

— Проклятье… — прошипел генерал.

* * *

Алексей прожимал кнопки печатной машинки. Вслушивался в характерные такие щелчки. И смотрел как на бумаге почти каждое нажатие появлялся символ.

Это было странно.

Казалось, что он уже целую вечность не видел всего этого. Ведь там, в прошлой жизни, ему лет тридцать не приходилось давить клавиши. Во всяком случае — вот так. Из-за установки компьютера, который на порядки больше подходил на роль печатной машинки.

Быстрее. Легче. Удобнее.

Да и до того — именно что вот такими он не пользовался. Разве что всего несколько раз и то — из любопытства. Учреждение, в котором он работал, могло себе позволить приличные аппараты. Электрические. Которые не требовали именно что «давить клавиши», чтобы пропечатывать буквы.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Нажал на рычаг, протащив каретку и переведя строку.

Снова начал щелкать.

Не его это дело. Текст набирать на машинке пишущей, но… он как ребенок втянулся. Словно какую-то дивную игрушку получил. Словно бы дитятке дали игровую приставку, и он не мог от нее отлипнуть.

Щелк-щелк.

Щелк-щелк.

Еще бы если не телевизор, то радио, чтобы жужжало где-то фоном. Хотя и с помехами, транслируя какой-нибудь радиоспектакль или рассказывая о погоде…

Московский механический завод, который все ж таки вырос из небольшой мануфактуры по выпуску железных печей, продолжал прогрессировать. Наравне с металлургическим, инструментальным и оружейным блоком это направление царевич курировал с высшим рейтингом приоритета.

Скорее даже по самому высокому.

Первое его предприятие, над которым он лично квохтал словно наседка. Что в первые дни, что потом. Персонал особой выучки. Но не со стороны, а преимущественно выросший здесь. Внутри. Ведь вокруг предприятия сформировался комплекс из целой сети начальных и средних учебных заведений нужного профиля. Ну и опытно-конструкторский блок, находившийся на стадии, близкой к оформлению в инженерно-технический ВУЗ. Маленький, но ядреный и очень продуктивный.

На этом заводе уже давненько железные печи хоть и выпускались, но были далеко не основной продукцией. Даже больше — под них построили еще один небольшой заводик в Суздале. Оставив тут только самые сложные и интересные модели.

В отличие от того же ТОЗ здесь была сделана ставка на индивидуальную квалификацию персонала. Особенно потоком ничего не гнали, разве что поначалу. Но потихоньку, год за годом от этого отходили. Работая больше через ассортимент. Уже в 1710 году ММЗ производил настольные керосиновые лампы и осветительные уличные, работающие на смеси древесного спирта со скипидаром. Самовары многих фасонов. Горелки разные и походные плиты — бензиновые, керосиновые, спиртовые. Мясорубки как ручные, так и педальным приводом. Небольшие холодильники, работающие на сменных блоках льда. Для того времени крайне прогрессивные и очень удобные.

Но на этом не остановились. И в 1711 году потихоньку наладили выпуск настольных арифмометров Лейбница. Доведенных. Способных выполнять четыре стандартные операции с довольно большими числами, в том числе и с плавающей точкой. Совсем понемногу делали. Буквально по несколько штук в месяц собирали. Сразу же направляя их в Счетную палатой и прочие заведения, ведущие большие расчеты. К маю 1713 года пошли первые аппараты с серийным номером, перевалившим за сотню.

Чудо не чудо, но однотипные вычисления они ускоряли. Что позволило расширить задачи, решаемые той же Счетной палатой. Она и раньше активно подключалась к всякого рода научным и прикладным вычислениям, в свободное от статистических работ время. Сейчас же, кроме фриков, способных проводить быстрые вычисления в уме, получилось сюда подкинуть и просто внимательных, собранных людей, со всеми вытекающими…

В 1712 году Вариньон смог закончить свой прототип швейной машинки. Компактной. В духе Зингера. Их изготовили десяток. И отдали на предприятие по пошиву военной формы. Где, впрочем, уже третье их поколение проходило широкие испытания, так сказать полевые.

Проблем хватало.

Но дело шло. И Алексею казалось, что еще немного, еще несколько месяцев и их доведут, наконец, до ума. Что позволит уже начать наладить их выпуск. С тем, чтобы серьезно поднять производительность труда в весьма непростом и кропотливом труда по пошиву одежды. Массовом. Хотя бы для начала армейской.

И вот — печатная машинка. Довел ее Ньютон, наконец. Первую партию изготовил и передал в секретариат царевича и царя. На испытания. Ибо документов через них проходило великое множество…

Теперь же весь «творческий коллектив», подкрепленный внешними специалистами, такими как Лейбниц, Ньютон, Вариньон, братья Бернулли трудились над механической статистической машинкой — табулятором. Достаточно сложной и громоздкой «железяке». Однако открывающей новые горизонты расчетов.

Сам Алексей в этом вопросе был «ни в зуб ногой». Вообще. Но кое-что слышал и имел мал-мальский кругозор. Поэтому в принципе сумел, собирая рабочие совещания, вывести их на правильную постановку задачу самим себе.

Просто логически и функционально.

Вручную набирать данные при большом объеме расчетов долго и муторно? Да. Причем весьма вероятен риск ошибок ввода из-за чего расчеты нужно перепроверять два-три раза, чтобы снизить эти ошибки. Так ведь? Вот. Тут-то с периферии воспоминаний Алексей выудил перфокарту…

Идея зашла.

Начали думать, как с ее помощью данные вводить и накапливать…

Так один за другим стали вырисовываться компоненты компьютера. Система ввода, система вывода, шина, оперативно-запоминающее устройство, математические модули и так далее. Разумеется — все механическое.

Во всяком случае — пока.

На бумаге удалось даже сформулировать принцип программируемости. Но лишь в теории. Для начала начали работать над статистической машинкой — этаким агрегатором вводимых данных. Отрабатывая на ней ряд ключевых решений. Чтобы не все сразу. Тем более, что эти табуляторы все одно нужны.

Да и не только табуляторы.

Например, Алексей видел большие перспективы для управляемых ткацких станков. По типу Жаккартова. Да и вообще идей был целый воз…

Щелк-щелк.

Щелк-щелк.

Он продолжал играть с печатной машинкой. Такой канонично-классической на вид. Дорогой, кстати, жуть. Каждая деталь — тщательной ручной обработки с очень приличными допусками. Для чего в штат завода пришлось некоторое количество ювелиров принять и организовать очень суровый перекрестный контроль качества. Как на арифмометре…

Щелк-щелк.

Щелк-щелк.

Вжик — переехала каретка.

Это было все так странно…

— Я смотрю у тебя глаза горят, — произнесла Миледи.

— О! Я не слышал, как ты вошла. — несколько опешил царевич.

— Я стучалась. Три раза. Подумала — случилось что. А ты… словно завороженный.

— Да… увлекся. — покивал царевич. — Что-то случилось?

— Несколько новостей.

— Хороших?

— Я бы сказала отличных, — улыбнулась Арина, протянув папку секретаря.

— Что, все?

— Сама удивилась.

Алексей взял папку.

Первым лежал конверт от Демидова. Он докладывал о том, что нашел таки решение по патронам. Да, не самое лучшее, но вполне доступное. А именно придумал как крепить картонную трубку к латунному стаканчику папковых гильзы. Трубка надевалась на стаканчик до ранта снаружи. Поверх нее надевалось латунное кольцо и прокатывалось на оправке. Сам же картон пропитывали снаружи водостойким составом на основе воска.

Расчетная гарантированная живучесть гильзы — один выстрел.

Можно больше, но резко падала надежность в плане экстракции. Но дешево… Кардинально дешевле и проще металлической. В том числе и потому что получалось использовать в стаканчике не латунь, а простую медь. И Демидов уже взял на себя смелость не только сделать опытную партию в пятьдесят тысяч патронов. Правда пятидесятого калибра — под новую винтовку. Но и даже изготовил полсотни «стволов», переделав их с теми самыми затворами Крнка. Только взятыми не со склада, а изготовленными вновь — калибр то иной.

Алексей очень внимательно прочитал депешу.

— Хорошая новость? — улыбнулась Миледи.

— Отличная, — покивал он. — Я бы, конечно, обрадовался массовому производству латунных гильз, но и это — неплохо. Весьма неплохо. Хотя, конечно, картонные гильзы будут отсыревать и с этим ничего не поделать. Разве что держать их в каких-то герметично закрытых жестяных контейнерах. Ладно. Посмотрим. Тут подумать надо…

Вторая депеша была от Льва Кирилловича.

Он писал, что нашел способ продуктивной стрельбы картечью из нарезных стволов. Во всяком случае 3,5-дюймовых. Все оказалось довольно просто. Расширяющуюся юбку нужно было просто не прикреплять к канистре с картечью. Чтобы ее не закручивало. И все.

Двоюродный дед уже провел испытания на полигоне и добился вполне убедительных результатов. Да, хуже, чем на гладком стволе. Но не существенно. И это выглядело вполне оправданной платой за возможность стрелять гранатой и шрапнелью.

Кроме того, Лев Кириллович писал, что нашел способ делать снаряды быстрее. Сильно быстрее. Хоть и дороже.

Изначально как делали?

Отливали корпус из чугуна. Потом отливка эта шла на первичную обработку — требовалось отрезать приливы и прочие выступы. Дальше пройтись по ней на токарном станке, подравнивая и калибруя. А потом еще и формируя два винтовых соединение — под дно и взрыватель. Дно тоже отливали из чугуна и дорабатывали, как и детали взрывателя. Пробовали отливать заодно со дном. Брак оказывался лютым. Еще не наловчились…

Вот и выходило, что материал дешевый, а его механическая обработка — медленна и трудоемка. Да еще на тех мощностях и с имеющимися резцами. Из-за чего производство снарядов буксовало всеми колесами. Очень медленная подача и быстро вылетающие резцы… вот и рецепт огромной трудоемкости.

Можно было и не обрабатывать, но резко возрастало рассеивание и износ ствола. Да и в таком случае — хочешь не хочешь приливы, питатели и прочее — это требовалось срезать. Даже после того, как наловчились чугун продолжительное время отжигать — все одно — морока. Конечно, его имелось в достатке — по итогам 1713 года должны были выйти на приблизительно 250 тысяч тонн. Лей — не хочу. Но вот его обработка…

Лев Кириллович же предлагал делать снаряды не из него, а из пудлингового железа. Используя штамповку. На горячую. Благо, что на ТОЗ ребята уже наловчились делать заготовки под мушкетные стволы.

По его оценкам потребуется поставить всего семь паровых прессов и один прокатный стан, чтобы запустить линию по изготовлению снарядов одного калибра. Токарная обработка при этом никуда не денется, но ее объем уменьшится в разы…

Алексей побарабанил пальцами по столу.

Думал.

В стране, судя по всему, этот год будет закрыт с 75 тысячами тонн пудлингового железа. А в будущем ожидается завершение введение мощностей построенных предприятий с выходом на расчетные 86 тысяч тонн. Хотя еще два года назад имелось что-то порядка 17 тысяч тонн[1].

Развитие шло бодро.

Хорошо.

И, в принципе, запас свободного железа имелся для таких нужд. Каждый 3,5-дюймовый снаряд расходовал около пяти килограмм металла. Не считая обрезков. В России было развернуто девять армейских корпусов, а при них восемнадцать полевых артиллерийских полков по тридцать два орудия. То есть, всего 576 «ствола». Даже если их всех поставить нарезными 3,5-дюймовками и запасти для них по пятьсот выстрелов получается не так уж и много. Где-то полторы тысячи тонн.

С запасом в пятьсот выстрелов на орудие уже можно воевать. В этих реалиях расход боеприпасов шел не такой большой. Во всяком случае по опыту предыдущих войн. Имея же по полторы тысячи выстрелов на «ствол» — уже выбирался ресурс пушек. А это меньше пяти тысяч тонн пудлингового железа. Да, часть уйдет в обрезки, окалину и стружки с некоторым коэффициентом переделки. Но… но… но…

Тем более, что железные снаряды можно было делать с более тонкими стенками. Что вело к уменьшению расхода металла и увеличения навески пороха. Более того — можно было даже дальше пойти и штамповать их сразу со дном. Почему нет? Это опять-таки снизило бы объем механической обработки…

— Колеблешься? — усмехнулась Миледи.

— Жалко железо на это все пускать.

— На будущий год завершим задуманные заводы. И новые заложим. Мы железа получаем быстрее, чем успеваем куда-то пристроить. Уже сейчас десятая часть идет на склады.

— То сейчас.

— А потом будет еще. Благо, что рабочие из Италии, Франции и Испании потекли полноводным ручьем. С начала года подключив флот Нидерландов мы успели перевезти от пиратов в Ригу и Петроград семнадцать тысяч человек. Если все так пойдет дальше…

— Если. — перебил ее Алексей. — Но ты права. Сейчас нам не время жадничать. Главное — подготовиться к войне.

— Так чего ты колеблешься?

Царевич встал.

Прошелся по кабинету.

Постоял у окна. Он пока еще сидел в крыле нового Воробьева дворца и особыми видами похвастаться не мог даже с открытыми окнами. Лифт таки сделали, но пока обкатывали. Проверяли надежность работы. А по лестницам бегать наверх не хотелось…

— У меня была стратегия развития вооруженных сил. Сделать большие запасы снарядов из чугуна выгоднее. Сильно выгоднее.

— А зачем они большие? За предыдущие кампании редкая пушка выстрелила больше двухсот раз. Разве что осадные.

— Ситуация меняется.

— Я специально уточнила. Генеральный штат считает, что запасов в полторы тысячи снарядов на пушку должно хватить на ожидаемую войну. С большим запасом. Куда больше то? Вооружение так быстро развивается, что мы можем оказаться заложниками этих запасов.

Алексей окинул ее взглядом.

Хмыкнул.

Немного побарабанил пальцами по стеклу. Она же продолжила:

— Лев Кириллович считает, что сможет быстро нарезать имеющиеся в войсках железные 3,5-дюймовки. И пользы от них будет намного больше, чем от бронзовых 4,5-дюймовок. Из-за ударных гранат. Даже с учетом осечек они все равно обладают крайне высокой эффективностью. И при скорострельности два выстрела в минуту в состоянии не позволять ни артиллерии противника разворачиваться, ни пехоте подходить на огневые рубежи.

— А имеющиеся 4,5-дюймовки куда денем?

— Найдем. Бронза не пропадет.

— А 6-дюймовые гаубицы что, тоже не делать?

— Почему? Делать. Только ввести в корпуса их дополнительно, а не вместо 6-фунтовок. И для них, кстати, он также предлагает делать железные снаряды.

Царевич вернулся за стол.

Еще раз поглядел на депешу от двоюродного деда. Посмотрел на Миледи.

— А почему обо всем об этом ты так информирована? Справки наводила. Тебе зачем?

— Отец твой просил.

— Чего? — не понял Алексей.

— Плох Лев Кириллович. Плох. И он просит поберечь его здоровье. И позволить порадоваться старику. Сделал он предложение. Отец говорит — прям горит. Полон волнений и предвкушает удачу. Дело то не дурное. Может не самое дешево, но хуже не будет. Не порти ему старость.

— И что, теперь вы станете мне постоянно вот такое устраивать?

— Отец твой говорит, что Льву Кирилловичу недолго осталось.

— Ладно… — нехотя кивнул Алексей. — В конце концов мы действительно можем себе это позволить.

С этими словами он отложил его депешу в сторону. Написал от руки записку двоюродному деду и протянул ее Миледи.

— Зарегистрируешь сама.

— Разумеется.

— Что дальше?

— Дальше тут по бумагам мелочевка.

— Ты же говорила много новостей. Не пара. И все хорошие. Я признаться пока увидел только две. И обе противоречивые.

— Кирилл доделал колесный трактор.

— Он управляется нормально? Поворачивает?

— Вполне. И он зовет тебя. Хочет показать.

Алексей несколько секунд помедлил, собираясь с мыслями. После чего встал. Быстро собрал документы и убрал их в несгораемый шкаф, закрыв последний на ключ. Ну и последовал за бывшей кормилицей.

Его желание получить гусеничный трактор перебивало тогда все.

Вообще все.

Даже здравый смысл.

Ведь для России было куда важнее получить колесный трактор. И желательно легкий, максимально компактный, дорожный. У гусеничного из-за слишком маленький ресурса собственно гусениц и крайне низких скоростей очень сильны ограничивался радиус применения. То есть, он мог употребляться только на каких-то объектах, перевозясь между ними на платформах и кораблях. А вот колесный грозился стать настоящим дорожным паровозом. Через что не только сильно улучшить транспорт, но и решить массу логистических задач по армии.

Паровой трактор — это вам не тарахтелка на двигателе внутреннего сгорания. Да, КПД низенький. И скорости скромненькие. Но работает буквально «на любом говне», включая сушенные коровьи лепешки. И в состоянии развивать обалденную тягу, вытягивая по дорогам целые поезда из прицепов даже на очень скромных мощностях. Прямо-таки символических.

Медленно.

Ну да и черт с ним. Все ж таки лучше лошадей. Открывая новые горизонты как для осадной артиллерии, так и вообще обозного хозяйства. Ибо один небольшой паровой трактор колесный мог тащить грузов столько же, сколько десятка два фургонов.

Это укорачивал обоз.

Это облегчало фуражное снабжение. А армия потребляла конского фуража ежедневно заметно больше любых других ресурсов.

И так далее… и тому подобное…

Алексей вообще шел за Миледи и грезил. Откровенно грезил каким-то дивным и необычным стимпанковским будущим. А оно ведь уже наступало. Вон — паровозы, пароходы, теперь еще дорожные трактора паровые. Револьверы и прочий зверинец зари промышленной революции сочетался с треуголками, ботфортами, кирасами и прочей красотой. И, что занятно, он почти что уперся в потолок этого технологического уклада. В рывке. В прыжке. Дальше нужно будет какое-то время накапливать техногенный «жирок» для перехода на следующий уровень. В отличие от событий XIX века. А значит он — стимпанк приходит надолго. Как минимум на полвека если не больше. Грозя породить свою совершенно уникальную ветку развития научно-технического прогресса…

[1] При 80 пудлинговых печах в 1710 году получалось около 17 тысяч тонн в год или порядка 47 тонн в день. К концу 1713 года, край началу 1714 года должны были увеличить кол-во типовых печей до 400. При 1500 пудлинговальщиках, включая 25 % резерв. Кроме того, у каждого пудлинговальщика в смене было по одному помощнику-ученику, которые готовились для новых предприятий. Это еще 1200 учеников, с которых можно при том же резервировании развернуть еще 320 печей, работающих в 3 смены. Так что, при некотором желании, к 1715–1716 году можно было довести кол-во типовых печей хоть до 1000, выйдя на 200 и более тысяч тонн пудлингового железа. Процесс воспроизводства работников в этой отрасли наладился.

Часть 3

Глава 4

1713, июль, 1. Аютия — Кандагар

— Слоны! — крикнул кто-то.

Этот крик подхватили.

И солдаты стали крутить головами…

Здесь, в предместье Аютии находились последний силы местного правителя… Войска Бирмы вторглись в его владения. Нанесли серию поражений и уже торжествовали. Ведь между ними и полной, решительной победой стояли только эти люди в странной одежде…

Первое же пограничное сражение показало — армия Бирмы не только многочисленнее, но и лучше вооружена да выучена. Они явно готовились и старались. Да, армия Аютии получила и мушкеты, и пушки от русских, но пользоваться ими не умела. Ибо не уделяла времени для должной подготовки.

Да и зачем? Ведь все хорошо. А то еще какую заразу мозговую от белых кто подхватит. Слишком уж быстро усиливалось влияние России в стране. Из-за чего Тай Са, правитель Аютии, начал политику сдерживания. Торговля — да. Всем чем угодно в любом объеме. В остальном же он старательно противодействовал не только культурному, но и прикладному влиянию. Ведь еще и полувека не прошло, как из Аютии изгоняли французов, ставших излишне сильными. И местные элиты этого боялись… сильно боялись, равно как и монарх…

Глупо? А то! Вон — результат-то налицо.

Катастрофа! Настоящая катастрофа!

Странна буквально рассыпалась, словно колосс на глиняных ногах, под ударами не самой выдающейся армии. Гарнизоны даже не пытались защищать города, а полевые войска, после провала генерального сражения, просто отступали, избегая боев. Бирма в считанные недели раздавила вполне представительную армию соседа. Да так легко, словно и не было ее. В восприятии этих людей они уже выиграли войну. И, вместе с тем, получили массу нового оружия, которым таки пользоваться умели… благодаря французам, подготовившим это вторжение.

Вот и отправилась 5-ая пехотная дивизия из Новгородского армейского корпуса сюда. Со всей возможной спешкой. Благо, что ситуация у мосси и амхара была хоть и стабильной, но тяжелой. Из-за чего торговля почти не шла. И весь Большой торговый флот, который в навигацию 1713 года дополнился еще одним конвоем здоровенных галеонов, мог очень оперативно отреагировать и решить этот вопрос.

Раз.

И тридцать пять здоровенных парусников по две тысячи тонн водоизмещения[1] каждый заявились к берегам Аютии. Привезя сюда разом и дивизию, и приданную ей артиллерию, и припасы, и прочее.

Успели.

Под самый занавес.

Незадолго до критического момента.

Еще бы совсем чуть-чуть и получилась бы ситуация 2-ой Тихоокеанской эскадры, которая шла в Порт-Артур, а его взяли и сдали…

Едва причалили корабли пришла новость — идут враги.

Пришлось спешно выгружать пехоту, чуть ли не в плавь. Подключая к этому все плотики и лодочки местных. Ну и отправлять ее форсированным маршем прямиком «с корабля на бал». То есть, в бой — к столице.

Большая часть обозного хозяйства все еще оставалось на кораблях. Поэтому в поход вышли люди с ручным оружием. Прихватив с собой только ящики с патронами[2] да сухие пайки. И все. После чего, более не медля, и ничего не ожидая ринулись вперед. Стремясь опередить противника и не дать ему захватить столицу…

И вот — пришли.

Под вечер. А утром — жутковатое шоу. Остатки войск местного правителя вывалили из джунглей и отошли в город. Потрепанные. Измученные. Изнуренные. Сообщив, что враг идет по пятам.

На бегу.

Продолжая энергичное отступление. В то время как русская пехота, выбрав позицию на широком поле, начала развертываться.

Полк к полку. Батальон к батальону. Рота к роте. Рисинка к рисинке. Растягиваясь в одну линию из четырех шеренг. С учетом небольших зазоров между подразделениями вся дивизия заняла километр. Но в тылу у нее оказалось пусто. Совсем. Никаких резервов. Только нестроевые с ящиками патронов, которые они тащили на себе, на импровизированных носилках.

Да, где-то там, у моря, стояли корабли и артиллерия. Но здесь только тонкая линия пехоты. Рисковая стратегия. Однако генерал хотел воспользоваться огневым превосходством от обороны.

Между ротами мушкетеров суетились огневые взводы крепостных мушкетов. Тех самых — нарезных и заряжаемых с казны. Их ставили на треноги и готовили к бою. Всего шестьдесят четыре таких взвода при ста двадцати восьми «бабахах». Все что наскребли — все сюда отправили…

И тут из джунглей вдали показались слоны.

Много.

Реально много.

И здоровенные все. Частью прикрытые доспехами.

Чуть погодя за ними появились и остальные войска. Слоны их подождали. Видимо их погонщиков смутила эта тонкая линия солдат, вставшая у них на пути. И видом, ибо мундиров таких тут не знали, и явным желанием драться. Местные войска ведь даже не пытались…

Накопились.

Быстро.

И пошли.

Вон — даже где-то на опушке развернули вьючные пушки. Мелкие. Легкие. И они попробовали стрелять на пределе своей дальности. Но грунты здесь ядра пускать вскачь не позволяли — слишком мягкие, а попасть даже в такую шеренгу они не могли. Из-за чрезвычайного рассеивания. Слишком далеко… слишком… Поняв это, они начали спешно сворачиваться, чтобы перебраться поближе. Тем временем слоны вышли на дистанцию в тысячу шагов…

— Бей! — раздались многочисленные команды.

Командиры огневых взводов стояли с ручным пропорциональными дальномерами и, имея, в сущности, одинаковую выучку, на одних и тех же приспособлениях, получились очень близкий результат. А может и нет? А может первый крик на них так повлиял, запустив цепную реакцию? Кто знает? Так или иначе, но все сто двадцать восемь крепостных мушкетов жахнули немного нестройным залпом. Отправляя свои тяжелые, дюймовые пули в слонов.

Далековато.

Но эти «карамультуки» сумели вполне продуктивно отработать. Во всяком случае с десяток слонов упало и еще порядка двух десятков повели себя так, словно их ранило. Кто-то развернулся и побежал назад — на своих. А кто-то и вперед, явно входя в раж.

Стрелки работали хладнокровно.

Откинули защелки «трэпдоров». Извлекли сменную камору. Поставили новую — снаряженную. Защелкнули затвор. Поставили капсюль, а все крепостные мушкеты в России уже переделали в капсюльные. Взвели курки. И прицелились.

Вновь прозвучала команда.

И вновь боевой порядок окутался дымами нестройного залпа крепостных ружей. Только в этот раз слонов упало куда как больше. Во всяком всех побежавших вперед прибрали. Целиться-то в них вышло легче…

Чуть погодя прозвучал третий залп. И почти сразу за ним вся пехотная линия окуталась дымами дав четыре беглых залпа с шестисот шагов. Более шести с половиной тысяч пуль за какие-то шесть-семь секунд!

Чудовищный шквал!

Адский!

Тем более, что стреляли бойцы этого полка из новых дульнозарядных винтовок компрессионными пулями. То есть, чем-то в духе знаменитых Энфильдов, которые так славно себя показали в годы Крымской войны.

Так что…

У армии Бирмы слонов больше не было.

Вообще. Во всяком случае, если учитывать выставленных тут. Еще и идущей следом пехоте кое-что перепало. Шагов с восьмисот в такую толпу пули вполне неплохо залетали.

— Раз на колено! Раз-Два товсь! — раздались крики командиров. — Правь! Бей!

И первые две шеренги пехоты дали слитный залп по наступающему врагу. Жахнув роем из более чем трех тысяч пуль. Далеко. Целиться очень сложно с открытых прицелов. Вон — все рамочки откинули. Но и мишень здоровенная — огромная толпа врагов.

— Три-четыре вперед! Три на колено! Три-четыре товсь! Правь! Бей!

И новый залп.

Тем временем первые две шеренги без команды перезаряжались.

Спокойно.

Хорошая выучка позволяла им довольно уверенно делать по четыре выстрела в минуту. Если очень надо, то и по пять. Здесь такого не требовалось. Здесь и сейчас вполне хватало и двух, которые они выполняли спокойно, размеренно и без всякой суеты, движениями, доведенными до автоматизма заряжая свое оружие…

У врагов же творился ад.

Шла всего-то третья минута боя, а от армии Бирмы осталась жалкая пародия на нее былую. Слоны кончились. По пехоте и кавалерии было убито и ранено свыше пяти тысяч человек. И ситуация стремительно усугублялась и паника, которая, казалось, разлилась там всюду. И была такой густой, что ее можно было резать ножом да подавать к столу как изысканное блюдо.

Несмотря на активную работу пехоты крепостные мушкеты не замолкали. Они тоже продолжали вести огонь.

Четвертым своим залпом они «зарядили» в расфуфыренную толпу начальствующего состава. Куда влетел рой из 128 нарезных дюймовых снарядов. Формально еще пуль, но какая к черту пуля калибром в 25 миллиметра? Да еще удлиненная и весившая весьма ощутимо.

И наделал этот рой дел — мое почтение. Ведь ударил под разными углами в достаточно небольшую группу всадников. Едва в полсотни человек.

Через двадцать секунд прозвучал еще один залп «бабах». Уже пятый. Туда же. Почти что не породив «мясных фейерверков». Кто мог — упал. Кто хотел — убежал. Если успел. Большинство же лежали на траве в частично разобранном состоянии. У это армии больше не было командования. Так что крепостные мушкеты с чистой совестью переключились на артиллерию противника…

Все происходило слишком быстро. Поэтому вьючные пушки просто не успели перебросить на новые позиции. Строго говоря, их еще даже не собрали и загрузили на животных. Вот шестой залп этих тяжелых «стволов» и полетел туда. К ним. Знакомиться, так сказать.

Не захотели.

Не понравилось.

Чуть погодя попытались еще разок. Но эти прекрасные люди оказались куда сообразительнее своего командования и уже весьма бодро разбегались. Причем, что занятно, во все стороны…

— Прекратить огонь! — скомандовал генерал.

И эта команда за несколько секунд пробежалась по всей дивизии. Все ж та по фронту занимала едва километр. Не так уж и много для устной передачи команд.

Противник бежал.

Это было хорошо видно. Вон — словно молодые лоси эти люди ломились обратно в джунгли. Преследовать их там совсем не хотелось. Тем более, что доспехи им еще пока не выгрузили, что делало нежелательным вступать в ближний бой. Однако и истуканами стоять было нельзя. Требовалось демонстративно занять поле боя, «расставив все точки над ё».

— Зарядить винтовки! — рявкнул генерал.

Никто не шелохнулся.

Все солдаты стояли зарядившимися. Ибо приказ то поступал какой? Правильно, прекратить огонь. Так что они, опираясь на вбитые тренировками требования устава, просто зарядились «на автомате» и стали ждать следующей команды.

Собственно генерал мог этого даже и не приказывать. Но сделал. Перестраховался. Выучка выучкой, а дураков везде хватает…

— Примкнуть штыки!

И бойцы ловкими движениями достали штык-ножи из ножен и прицепили их на маленькие рельсы под стволом. До щелчка. Почти что слитным. Движением тоже было уже отработанно. Отчего получилось довольно громко и эффектно.

Еще небольшая пауза.

Ввязываться в ближний бой генерал не хотел. Поэтому все эти приготовления делал неспеша.

— Шагом! Арш! — наконец рявкнул он. — Держать равнение!

Пехотная линия словно бы вздрогнула. И пошла вперед.

Раз.

Раз.

Раз. Выбивая ритмично шаг.

Двигаясь как какое-то ведомое и невероятное существо — почти без разрывов и искривлений. Уж что-что, а строевую подготовку в солдат вбили до такого состояния, то пьяными в нули и лишенными всяческого проблеска сознания, они бы держали строй и подчинялись соответствующим приказам. Даже ползком. Это был тот навык, без которого в эти годы не имелось никакой возможности вести полевой бой. Во всяком случае успешный. Так что из людей на тренировках по заветам Суворова выжимали пот. И теперь это было видно. Местные зеваки, что наблюдали за ходом боя, не могли поверить своим глазам.

Раз.

Раз.

Раз.

Прямые спиты с хорошей осадкой. Твердая ритмичная постановки ноги. Синхронная почти. Отчего с боку вообще выглядело жутковато для обывателей…

Офицеры же выступили вперед, чтобы видеть свои роты, батальоны и полки. И корректировать их в случае чего. Унтера же оставались в боевых порядка, поддерживая равнение уже, так сказать, на местах.

Полковые знамена развевались.

Музыкальная группа не успела выгрузить свое имущество. Поэтому обеспечить «аккомпанемент» не могла. Отчего шли в тишине.

Молча.

Раз.

Раз.

Раз.

Шагали они, медленно приближаясь к джунглям, поблескивая своим штык-ножами на винтовках. Хотя для армии Бирмы это уже почти ничего не значило. Они отступали быстро, энергично и отчаянно, утратив всякую структуру и управление…

* * *

Кандагар был близок.

Шах Аббас торжествующе посмотрел на невысокий горный хребет, за которым уже должен был находиться искомый им город. Столица его врага. И гадал — оставит он его или решится оборонять.

У шаха ведь не имелось никакого осадного парка. А тут — за пустынями, он был отрезан от центральных земель своей державы. И, как следствие, от должного снабжения. Так что садиться в осаду очень не хотелось.

А, видимо, придется.

Во всяком случае он сам, ставя себя на место главы пуштунов, поступил бы именно так. Позволил бы превосходящему врагу осадить столицу. А сам постарался бы вырезать фуражиров, не давая осаждающим пополнять свои припасы. И потом, когда тот начнет отступать измученный и ослабленный, атаковать со всей решительностью. Ну а что? Почему нет? Простая и рабочая стратегия. Отработанная веками в разных уголках планеты…

Людей на улицах не было.

Пригород словно вымер. Но оно и не вызывало удивление. Скорее всего пуштуны их всех увели и все ценное утащили. В первую очередь еду. Он даже не посылал никого проверять дома. Зачем? Все выглядело так, как должно было. Вот если бы так мелькали люди, вот тогда — да. А так…

И тут движение.

Среди построек, что он скорее почувствовал, чем заметил. Ибо выехал уже из длинной «колбасы» придорожных глинобитных хибар пригорода…

Шах Аббас излишне резко повернулся и побледнел.

Мгновенно.

Между глинобитных домиков пуштуны выкатывали пушки. Чугунные 6-фунтовки гладкоствольные. Он их прекрасно узнал. Это тип орудий, благодаря русским, очень широко разошелся по миру. Только лафет… да, он выдавал иное происхождение.

Он лихорадочно соображал.

Протяженность этой «колбасы» глинобитных хибар около десяти километров. О километрах шах, конечно, ничего не знал. Но в какие-то моменты старался облегчить читателю чтение. Так вот — десять километров. Через это здоровенное село шел большак, по которому его войско двигалось в колонне по восемь. Он позволял. От дороги до линии домов еще шагов сорок-пятьдесят. А пушек — сколько? Он не мог сообразить так вот с ходу…

Меж тем прошло несколько секунд и прогремел первый выстрел.

Потом еще.

Еще.

И казалось по всему длинном селу, что растянулось вдоль старой дороги, гремели эти выстрелы. К которым сразу добавились мушкетные…

— Засада! — что было мощи выкрикнул шах. Впрочем, это не имело смысла.

Рядом с ним уже свистели пули. Упало двое всадников подле него. Еще. Еще. И еще… И действуя лишь на одних рефлексах, он пришпорил коня, закричав:

— За мной!

Кто услышал — тот услышал. По сути, только та малая часть маршевой колонны, которая уж была на самой окраине и едва вышла из поселения. Из-за чего оказалась не деморализована картечным расстрелов в упор.

Проскакав пару сотен метров, он увидел, как вдали появились всадники. Явно вражеские. И много… куда больше, чем оставалось у пуштунов. Мелькнули знамена. Великие моголы… точно…

Шах отвернул.

Окинул взглядом поле боя.

За ним увязалось около пяти сотен всадников. С которыми он пошел на обход этого поселение по огородам да полям. С тем, чтобы «прихватить» хвост, еще не втянулся в зону огневого мешка засады.

По руке щелкнула пуля.

Вскользь.

Но кровь пустила…

Аббас грязно выругался. Как невовремя…

Он собрал для этого похода в кулак очень представительную армию в добрых двадцать пять тысяч кызылбаши. Строевых. Всадников. Все на хороших конях. При пиках, саблях, кирасах, шлемах, пистолетах и карабинах. У многих руки и бедра прикрыты дополнительной защитой — или кольчужной, или кольчато-пластинчатой.

Сильная армия.

Очень.

Во всяком случае столкновения полевые с пуштунами показывали — им ничего не светит. Каждая «сходка» заканчивалась тем, что армия кызылбаши шаха выносила врага «в одну калитку» и походя. Это кружило голову. Заставляло грезить всякими глупостями.

Какие-то потери, конечно, армия несла.

Кое-что приходилось оставлять в гарнизонах и рассылать в дальние дозоры. Однако сюда — в засаду он все ж таки привел около двадцати тысяч строевых…

Теперь все это не имело смысла.

Его армия была уничтожена.

Сколько тут было пушек? Сотня? Полторы?

Первым залпом в такой обстановке они, вероятно, выбили от трех до шести тысяч человек. Убитыми и раненными. К пушкам сразу подключились стрелки. Сколько? Бог весть. В одном лишь не было сомнений — его армия в пределах поселения с начала атаки прекратила свое существование. Не физически. Нет. Организационно. Ибо ТАКИЕ потери нарушали управление у любого войска. Сколько там полегло в первые секунды? От 15 до 25 процентов личного состава?

И на развал управления навалилась паника.

Давка началась.

Суматоха.

А противник стрелял и стрелял. Вон шах отлично видел стрелков на крышах глинобитных домиков…

Его армия угодила в засаду и прекратила свое существование. Да и он сам находился на грани жизни и смерти. Вон — те всадники, которых он приметил вдали, увязались в погоню…

[1] На хозяйственных линиях остались только барки.

[2] Хоть патроны и были бумажными, их все равно для нужд армии старались производить фабричным образом. Это давало и пули более точной геометрии, и навеску пороха вернее отмеренную. А чтобы порох в таких «бумажках» не отсыревал, патроны фасовали по пачкам, а те укладывали в вощеные деревянные ящики, которые хранились герметично закрытыми — затянутыми специальными крепежами. Для переноски можно было использовать две боковые веревочные ручки.

Часть 3

Глава 5

1713, август, 17. Исфахан — Чугунная дорога Москва-Владимир

Шах Аббас нервно мерил шагами эту залу.

— Мы не удержим столицу, — тихо произнесла тетя Марьям, которая официально никакой должности не занимала, но де факто управляла евнухами. Являясь по сути главой правительства. Негласно, разумеется. Но вряд ли в столице нашелся бы хотя бы один человек, желающий это оспорить.

— Вздор! — горячечно воскликнул Аббас. — Я остановлю их!

— В самом деле? — усмехнулась она. — А как же твое поражение?

— Это поражение — случайность!

— Ну конечно же. Впрочем, твой зять ожидал в Афганистане ловушку, в которую тебя затягивали. И даже предупреждал тебя.

— Это — случайность! — с нажимом произнес шах. — Засада была так обставлена, что в нее попался бы любой.

— Может и так. И я тебе верю. Но как мы убедим остальных? К тому же «эта случайность» идет на твою столицу. Объединенная армия пуштунов и великих моголов… уму непостижимо! Как…

— Это громкие слова! — перебил ее шах. — Войско пуштунов я сильно проредил в полевых битвах. Они и устроили засаду, будучи не в силах победить меня открыто. Их не может быть много. Как и их союзников. Ты ведь знаешь, что те непрерывно воюют с маратхами. Они просто не в состоянии выделить достаточно крупный отряд. У самих не хватает. Да и снабжение…

— Пусть так. Я с тобой могу даже согласиться. Но к столице идет войско. И все источники сообщают о минимум двадцати тысячах. Минимум. Чем ты их будешь останавливать? Грозными речами?

Аббас скривился.

— Я собираюсь выступить им навстречу. И, не вступая в драку, резать их малые отряда, собирающие еду с окрестных земель.

— Полагаешь их это остановит?

— Да.

— А если города начнут перед ними открывать ворота? А если ты сам попадешь в засаду, ведь твои враги не станут бездействовать.

Шах помрачнел.

Промолчал.

Тетя была права.

Ее очень хотелось ударить, но она была права.

Из того огневого мешка вырвалось меньше десяти тысяч человек. Но сюда — к Исфахану ему удалось отвести всего три тысячи. Остальные дезертировали. Во всяком случае так считал именно он и не имел поводов мыслить иначе.

Новость о том, что враг все ж таки вторгнулся, пришла вчера. Когда прилетел голубь из осажденной крепости в пограничье.

Их слова пугали.

Советники рекомендовали «резать» их слова как минимум вдвое. Приукрашать в таких делах традиционно любили все и всюду. Но даже в этом случае все равно получалось, что в Иран вторглось двадцатитысячное войско. При нем представительная артиллерия. Прилично пехоты. А кавалерия красуется в узнаваемых доспехах побитых кызылбаши. Не вся, да. Но все же. Из-за чего защитники даже подумали, что это кызылбаши и есть, перешедшие на сторону пуштунов. И даже запрашивали представителей их для переговоров.

Что делать?

Как быть?

Шах зыркнул на тетю, которая приятно благожелательно смотрела на него. Он знал — это маска. Просто маска. Ведь это именно она в свое время «решила вопрос» с его братом — Хуссейном. Предварительно договорившись с лидерами кызылбаши. И он ее откровенно побаивался, ожидая того, что она с этими самыми лидерами вновь договорится о «решении вопроса» уже с ним…

— Что ты предлагаешь? — с трудом справившись со своими эмоциями, спросил Аббас.

— Обратится к русским за помощью.

— Я думал об этом, — отмахнулся шах. — Не успеют.

— Я посоветовалась с русским послом. Он считает, что могут успеть.

— Но как⁈ — не сдержал свои эмоции шах. — По моим прикидкам — раньше весны не успеют. У них лед сковывает реки. А нам весной уже будет поздно.

— Если сейчас отправить голубей, то до льда успеют.

— Нет, — покачал головой шах. — Не успеть им. Да и пошлют ли? Пуштуны с союзниками тут будет через месяц-другой. И я не уверен, что горожане не откроют им ворота.

— Чтобы этого не произошло ты должен оставаться с ними. Тут — в городе. Со своими людьми. В осаде. А не бегать по округе, бросая их на произвол судьбы.

— Там я смогу их разбить! Вынудить отступить!

— В том случае, если горожане не откроют сами ворота. Не так ли?

Аббас скривился.

— Ты понимаешь, что произойдет, если они возьмут город и захватят меня?

— А ты понимаешь, что за ними стоят французы, которым торговля нашим с русскими совсем не нужна? — усмехнулась Марьям. — Будь уверен, если в Москве это осознают риски, то войска успеют.

— Чудеса не так часто случаются в нашей жизни, — развел руками шах. — Наивно в них верить.

— Если уж посол говорит, что они могут успеть, то почему сомневаешься ты? Чай он лучше знает. Нам же нужно выиграть время.

— До весны?

— Если потребуется — до весны. Выгнать из него неблагонадежных и нищих. Создать запасы еды. И постараться еще кызылбаши привлечь, чтобы усилить гарнизон.

— После это засады они мне не верят… и в меня не верят… — тихо произнес шах, отвернувшись.

— А что ты хотел⁈ — воскликнула тетя.

— Я хотел славных побед! — рявкнул он.

— Ты слишком вспыльчив. — покачала она головой. — Пожалуй, мне самой придется сказать русском послу о том, что мы просим помощи у них. Еще наговоришь чего. Сейчас нам меньше всего нужно вляпаться в очередную «засаду» или еще какую «случайность».

— Нет! Я это сделаю сам! Вызови мне его.

— Не сходи с ума!

— Я шах!

По лицу тети от этой фразы промелькнула тень усмешки. Оформится в полноценную гримасу пренебрежения она не успела, но правитель Ирана ее вполне считал. Отчего ощутимо вздрогнул. Эта женщина и так то была весьма влиятельна. Сейчас, когда он профукал армию, наверное, во всем Иране было не сыскать кого-то могущественнее, включая его самого. После засада репутация просела очень сильно… слишком сильно. И он боялся вот таких взглядов. Вспоминая, как судьба прилучилась у брата Хусейна после того, как на него стали смотреть вот так…

* * *

Алексей медленно шел по путям.

Иногда притопывал, словно бы проверяя надежность полотна. Время от времени пинал рельсы, смотря как они себя ведут.

— Все точно готово?

— Мы все перепроверили десять раз! — порывисто воскликнул весьма уставшего вида мужчина. Богато одетый, но явно замученный.

Царевич кивнул.

Пнул еще раз рельс. Неожиданно для себя пустил ветры, притом на удивление громко. И с невозмутимым лицом отправился к вагону. Буркнув на ходу:

— Чертова чечевица…

Все присутствующие промолчали с самым верноподданическим выражением на лицах. А то не дай Бог вернется и продолжит бродить вдоль путей что-то высматривая. И так уже час тут всем «творческим коллективом» руководящего состава строителей стояли чуть ли не по стойке смирно.

— А вкусно пахнет, — заметил один из них, когда царевич уже отошел.

— Ты дурак что ли? — удивился его сосед в этой шеренге.

— Это аромат свободы, глупенький… — смешливо ответил третий. — У меня уже, признаться, тоже ноги затекли стоять.

Канцлер же этого не слышал.

Он прошел в вагон, по пути дав отмашку, дескать, трогай. И как только за ним поднялись лейб-кирасиры охраны, машинист подал пар. А локомотив едва заметно вздрогнув стал медленно разгоняться.

Его ждала новая дорога.

Участок от Москвы до Владимира полностью переделали. Как началась навигация по рекам, так и приступили. Перекрыв на эти несколько месяцев все движение.

Перед этим — еще по зиме принявшись завозить и сгружать вдоль путей строительные материалы. По ночам и когда получались большие окна, чтобы не мешать движению поездов.

А потом — понеслось.

Старые рельсы-шпалы снимали.

Насыпь земляную укатывали катком. Поначалу обычным, а с июня подключился и паровой, который Кирилл сделал из того самого колесного трактора первого. Отчего дела пошли СИЛЬНО быстрее. Прям вот вообще. Одного прохода тяжелого парового катка хватало, чтобы заменить довольно продолжительную возню обычным. Как говорится — раз и готово.

Сверху отсыпали щебенку. Также укатывая ее с тем расчетом, чтобы получилась подушка в десять дюймов. То есть, четверть метра. Поверх нее же укладывали железобетонные плиты…

Алексей все же на них решился.

Плиты эти была монолитные, шириной в два аршина и длиной в две сажени. Это примерно метр двадцать семь на пять. То есть, довольно длинная и узкая «дура». Имея в целом толщину в десять сантиметров или в четыре дюйма по местному, она могла покрасоваться «наплывами» под колею удвоенной толщины. Армирование, разумеется, сделали не равномерным, положив под колею две такие толстые «шины».

Эти плиты наладились уже делать мал-мало сразу на трех маленьких предприятиях: в Москве, Владимире и Серпухове. Прям чуть крупнее мастерских, благо, что технология была не сильно сложной.

Взяли форму. Чугунную. Разъемную. Уложили в нее арматуру. Зацепили «шины» и натянули винтами. Залили бетон. «Потрясли» немного эксцентриком. Ну и в камеру паровую отправили — простой короб из кирпича, куда укладывали штабелем сразу по пять плит. Закрывали его и подавали горячий пар из котла. Через неполные двенадцать часов формы извлекали, а плиту вынимали.

Таким образом одна камера позволяла в сутки получать десять плит. А общая производительность каждого крохотного заводика где-то по шестьдесят плит в сутки. Ну или за двадцать тысяч в год. Всего же на дорогу от Москвы до Владимира ушло порядка тридцати шести тысяч таких изделий. Так что производительность этих «малышек» была более чем подходящей. С огромным запасом и прицелом на будущее…

Самым сложным во всей этой истории являлось придумать как укладывать и крепить рельсы. После некоторых сомнений решили в «наплывах» плиты формировать колею. В нее укладывать дюймовые доски в качестве амортизирующей подушки. Разумеется, пропитанные креозотом.

Никаких отверстий.

Никаких креплений.

Их просто укладывали и прижимали сверху рельсами. Чугунными. Которые сюда отливали длинными — под две сажени. Вполне современного сечения, то есть, без «рыбьего брюха», потому как они всей своей площадью лежали на опоре и такое усиление просто не требовалось. Стык сохранили безударный — в полдерева. Сами же рельсы прижимали к бетонным плитам в распор.

В крепежное отверстие в плите вставлялся стержень с боковой выемкой. В оставшееся пространство вгоняли костыль со слабо выраженным конусом, который и расклинивал все. Более того — от вибрации проходящих составов «самозатягивался». Во всяком случае — по задумке.

Такие крепежи шли в шахматном порядке вдоль рельса и доски амортизатора, на которой тот лежал. Зажимая его довольно прочно. Да, вертикально рельс мог немного играть, но это было нестрашно. Соскочить то он не мог. А вот в горизонте то фиксация получалась прям очень крепкая. И главное — она почти полностью работала «на сжатие» и ее можно было изготавливать литьем из чугуна.

Дополнительно, чтобы колея не уходила, применяли калибровочные штанги. В местах стыка рельсов. Обычные металлические «палки», торцы которых были оформлены «под болт». Так что их втыкали между рельсами и закручивали снаружи. Разом и пару болтов на рельсовом стыке заменяя, и калибруя колею.

Да вот в общем-то и все.

В остальном дорога как дорога. С поправкой на то, что с узкой колеей. И теперь Алексей отправлялся в ревизионную поездку по ней. Лично. И все строители знали, что он работы так и станет принимать. Да произвольно выходя по пути — осматривая участки. Оттого старались…

— Как? — спросил царевич, когда поезд тронулся у Строганова. Тот приехал к нему намедни дела обсудить и оказался невольно втянут в этот эксперимент.

— Мягко как… ровно… — прислушиваясь к своим ощущениям произнес он. — Это ведь и вагон еще новый? Он словно… более вязко идет что ли.

Царевич покивал.

В Нижнем Новгороде таки удалось летом запустить вагоностроительный завод. Первый в стране и мире. До того этим вопросом занимались фургонные предприятия, изготавливая усиленные и упрочненные версии фургонов. Почти полностью деревянные.

А тут вот — нормальные делать стали.

Конструктивно развивали идею тех самых фургонов. Крепкая хребтовая балка, на которой все крепилось. Двутавр сборный на заклепках из пудлингового железа. Хребет этот укладывался на две подрессоренные тележки. И обретал «ребра» в виде поперечных балок причудливой формы, которые также изготавливали из пудлингового проката клепкой.

Все. Это база. А вот дальше шел настоящий конструктор.

Надо? Открытая платформа, а если надставить «ребра» поперечных балок — лесовоз.

Надо? Цистерна.

Надо? Крытый грузовой вагон.

Подкрепления для цистерны монтировались прямо на открытую платформу. Что позволяло при необходимости любую цистерну превратить в обычную платформу и наоборот. С грузовым вагоном — тоже самое.

Хотя нет.

С ним пошли дальше.

По умолчанию такой вагон был пустой. Просто коробка со сдвижной широкой дверью. Однако при желании можно было смонтировать нары и железную печь на подставке, организовав места для перевозки людей. Также допускался монтаж загонов для перевозки лошадей или, скажем, коров. Нары, кстати, использовались не только для людей, но и для товаров, которые не желательно наваливать друг на друга.

Получался на выходе такой универсальные вагон-трансформер[1].

Кстати, на основе такого грузового вагона для нужд правительства сделали несколько пассажирских вагонов. В одном из которых как раз Алексей со Строгановым и сидели, едва заметно покачиваясь.

Наслаждаясь мягкостью хода.

Даже чай особенно не плескался. Так — чуть-чуть колебался.

И дорога хороша.

И вагон.

И поезд двигался медленно — не более двадцать пять километров в час[2]. На дорогах за этим следили строго. ОЧЕНЬ строго. Чугунные рельсы хрупкие, даже из отожженного чугуна, так что чуть увлекся со скоростью — и уже улетел с косогора.

Надо сказать, что вопросам безопасности в целом уделяли много внимания. Например, все новые вагоны, производимые на Нижегородском вагоностроительном заводе, были оборудованы рессорами. А это не только большая мягкость хода, но и просадка под грузом. Из-за чего на них монтировались специальные рейки с отметками. Глянул — и сразу заметил перегруз.

С контролем скоростного режима тоже удалось довольно просто решить вопрос. «Спидометр», показывающий машинисту количество оборотов ведущего колеса сделали давно. Еще на первых локомотивах. А вот чтобы тот не шалил на ведущее колесо ставили небольшой короб с механическим датчиком. Обычная калиброванная пружина с грузом и контрольная свинцовая пластинка. Крутится колесо слишком быстро? Так и груз сильнее пружину отгибает, ежели слишком быстро — свинцовую пластинку портит. И на каждой станции обязательная проверка. Как датчика этого, так и проход вдоль вагонов с проверкой перегруза.

Нашли нарушение? По инстанции передали.

Не передали? И произошла авария из-за нарушений? Так проверяющие и виновны. Мотивация во всей красе. Нет аварий? Есть премия. Есть аварии? В место премий кары всяческие. Само собой, в случае выявления вины. Так что персонал относился к таким вещам очень ответственно. ОЧЕНЬ. Включая машиниста…

— Медленно-то как, — покачал головой Алексей, глядя в окошко.

— Всяко быстрее чем на карете али верхом, — пожал плечами Строганов. — Да и удобства больше.

— Что есть, то есть. Просто иногда очень хочется побыстрее. К хорошему быстро привыкаешь.

— Не спеши Алексей Петрович. Успеется. Итак, поспешаем так, что аж портки трещат.

— Да и черт с ними, — махнул рукой царевич. — Порвутся? Не беда. Чего нам стыдится? Все свое. Все натуральное.

Строганов посмеялся.

— Шутки шутками, а поспешать надобно без спешки.

— Сам то своему совету следуешь? — улыбнулся Алексей. — Совсем недавно, помнится, ты рудники соляные копать начинал. И вот уже — добытчиком железа заделался. На Онеге заводик поставил. Чугун льешь. Заводики по лесозаготовки и переработке ставишь малые. Доски пилишь, деготь да спирт древесный вытапливаешь со скипидаром. Что дальше?

— Как что? Посмотрел я на эти драги в Ладоге. Добрая вещь. Добрая. Лучше бы не с конным приводом, но и такие — толковые. Ты ведь такие имел в виду, чтобы золото мыть?

— На основе таких, да.

— Вот их и хочу. Чтобы на Печору отправить и в другие места. Золото мыть.

— А дороги чугунные? Бросишь строить?

— От Онежского завода через Каргополь к Вельску доведу. Да. И далее до Великого Устюга. Чтобы и чугун, и соль вывозить. А дальше — Бог весть? Зачем мне больше?

— А вот такая дорога нравится?

— На плитах?

— Да.

— Нравится то нравится, только возни с ней больно много.

— Зато и служить должна лет по пятьдесят без серьезного ремонта.

— Сам то в это веришь? Пятьдесят лет.

— А почему нет? Если все поставить по уму и не давать воде застаиваться, то все должно получиться.

— Ну… не знаю. А плиты? Их ведь делать непросто.

— Да там весь завод в два сарая. — улыбнулся Алексей. — В одном мешают раствор и заполняют формы. Во втором — паровые камеры. Можно совместить в одном большом ангаре — это еще удобнее будет.

— А потом их куда? Плиты те. Как срок их выйдет.

— А куда хочешь. Можно, например, береговую линию укреплять там, где сильно размывает. А можно их них собирать пристани речные. Чтобы не гнили. Но до этого еще столько лет, что найдется применение.

— Сомневаюсь я… — покачал головой Строганов. — Слишком дорого все получается. А я — не ты. У меня деньги куры все ж таки еще клюют.

— Так давая я тебе их выделю.

— На вот такую дорогу?

— Да. Но с условием. Ты дорогу не только от Онежского завода до Великого Устюга поведешь своими силами, но и дальше — через Хлынов на Пермь. И от Хлынова к Новгороду Нижнему. Там мы еще один мост поставим. Но это я уже сам.

— Это еще зачем?

— Надо мне. Планы большие. Ежели своими силами дороги проложишь — очень удружишь. Денег я дам. Хотя следить стану, чтобы на то дело, что сговорено они шли. Для тебя тоже выгода есть. В Перми у тебя ныне дела. И в Хлынове я слышал заводик поставил.

— Тот заводик еще окупить надо, — усмехнулся Строганов.

— Если дорогу поставишь — скорее окупится. Она же тебе из моего кармана построится.

— Если я ее поставлю все равно не загружу. Рабочих рук то там нет.

— А я тебе пришлю. Слышал ли — выкупаем у пиратов христианские души. И берем на договор — отрабатывать затраты. Много их привезли. Так что, если возьмешься, сразу дам две тысячи. А потом, как с дорогами совладаешь — еще десять.

— Двадцать.

— А не жирно ли будет?

— В самый раз, — расплылся Строганов. — Али не ведаешь — дел на севере много, да рук не хватает.

— Кормить ты их чем станешь?

— Найдется. Для такого количества — найдется.

— Ну хорошо. Согласишься — сразу дам две тысяч и потом, как сделаешь, еще двадцать…

Так и болтали.

Пока ехали.

Дел обсудить хватало, равно как и времени. До Владимира поезд добрался за десять часов. Утром вышел — вечером прибыл.

Переночевали там.

И обратно — в Москву. Продолжая обсуждения.

Среди прочего Алексей хотел «сосватать» своему собеседнику новое изобретение Ньютона. Гвоздильную машинку, которую тот создал в рамках соревнования с Лейбницем.

Но Строганов не в какую.

Он вообще не лез туда, где дела были сложнее добычи сырья и его простейшего передела. Даже на Онежский заводик решился скорее случайно. По плитам, правда, уступил. Но оно того стоило. Ему за них давали слишком уж выдающиеся инвестиции как деньгами, так и рабочими руками.

Гвозди же…

Не нашли они взаимопонимания. Производство гвоздей не входило в его планы. Предложения же в достаточной степени выгодного, чтобы перебить иные интересы Строганова, царевич делать не хотел. И так жирно было с плитами и дорогами…

— А есть на примете люди, которые займутся?

— Я поищу.

— Не верю я тебе.

— Я сам себе не верю. В этом деле. Веришь? К душе не лежат мне эти гвозди. Не мое дело.

— А давай я тебе сразу дам не две тысячи, а четыре работников. И ты возьмешься сам? — тяжело вздохнув, спросил царевич. Явно утомившийся от этого спора.

Строганов несколько секунд помедлил.

— Шесть.

— Пять.

— Ну хорошо — пять тысяч рабочих сразу и еще двадцать — как я дороги построю.

— За это ты в нагрузку построишь три заводика по выпуску новых гвоздей. Один в Пскове. Второй в Рязани. А третий где-нибудь в среднем или нижнем течении Волги. Сам подумай.

— Как скоро?

— Вчера. — улыбнулся Алексей.

— Как и всегда… — покачал головой Строганов.

[1] Здесь автор, опираясь на концепцию НТВ образца 1875 года (знаменитая «теплушка» из них делалась), пошел немного дальше, развивая мысль.

[2] 25 км/ч это 10 верст в час в местной СИ.

Часть 3

Глава 6

1713, август, 22. Новгород — Москва

Паровоз медленно подкатывался к станции.

К Новгороду.

Попыхивая паром.

Петр Алексеевич в легком нетерпении раскачивался на ногах, заложив руки за спину. А вокруг — люди… много людей. Целое море. Новгородцы высыпали встречать первый состав, который шел по новой ветке — от Павлограда…

Узнав о том, что Строганов решил сам себе дорогу строить, и Новгородские купцы не устояли от соблазна. И изыскав людей со средствами на закупку всего потребного, начали тянуть узкоколейную чугунку. До Павлограда, стремясь царю угодить.

По своим планам Алексей собирался начинать строить этот участок только в будущем году. И потом уходить далее — на Выборг и Приморск. А потом и на шведский Або, откуда он хотел организовать паромное сообщение со Стокгольмом. И потихоньку «лепить горбатого», то есть, строить большой мост. На первом этапе через архипелаг Аланских островов, а потом и через большой пролив до побережья. Он уже с представителями Швеции полным ходом не только обсуждал этот вопрос, но и проводил изыскания с замерами глубин и обсуждением вариантов конструкций.

Думали.

Плотно думали. Перспективы то для шведов огромные. Так что их сторона «лоб морщила» — аж головные уборы шевелились.

Новгородские купцы такими средствами и амбициями не обладали. Но смогли начать строительство пораньше и своими силами. Стараясь улучшить ситуацию с торговой логистикой, дабы товары завозить к весенней навигации загодя и по осени не спешить до первого льда с вывозом.

Алексей о том узнал. А как иначе? Такое дело втихаря не сделать.

Ну и вытащил их на беседу.

Выслушал.

Похвалил.

И даже предложил развить затею.

С южной стороны острова Котлин проходил фарватер. Там же размещался порт. А вот с северной тянулось мелководье от берега до самого острова. Поэтому царевич и предложил купцам отсыпать там косу. И завести по ней чугунку в Петроград. Перед этим возведя возле Павлограда мост, через который и подведя ее к основанию косы.

— Большие работы, — покачал головой один из купцов. — Слишком большие…

— Вы разве не видели, как земснаряды косы насыпают на Ладоге, а теперь и на Онеге? Если там таких пару десятков развернуть — за навигацию отсыплют. Потом останется только берега камнем укрепить. Или еще чем, например, железобетонными плитами.

— Откуда же мы их возьмем?

— Так сделаете. В Новгороде давно назрел такой заводик и цементный тоже. Вот. Отсыплете. Укрепите. И добрая коса готова. По ней и чугунную дорогу вести можно. И простую бок о бок с ней.

— Многого ты от нас ждешь Алексей Петрович. Слишком многого.

— Я всего лишь довожу до логического конца вашу задумку. Речной порт — очень хорошо. Но товары возить сразу из морского — дорогого стоит.

— А как же по Неве потом ходить, коли мост там добрый ставить? Иной ведь для чугунной дороги и не подойдет. Крепкий же кораблям дорогу перегородит. Его же высоко не задрать. Мачты не пролезут.

— А вы его разводным сделайте.

— Шутишь верно?

— Никак нет. Сложно, тяжело, дорого, но это вполне решаемо.

— Решаемо? — возмутился было один купец, но старший его остановил жестом и спросил:

— Откуда же мы денег на это возьмем? И так с дорогой поиздержимся. Когда еще окупится! А ты хочешь еще и косу отсыпать, и мост дивный ставить, не говоря уже о том, что самую дорогу сильно дальше протягивать придется. Это все деньги и немалые.

— Ежели возьметесь, я вам деньги выделю. Какая смета по дороге у вас выходит?

Перешли к деталям.

План царевичу нравился не сильно. Но и лезть поперек не хотелось, опасаясь спугнуть. Пусть делают как сумеют, главное, чтобы стандарт выдержали.

Потом было еще несколько встреч.

Рабочих.

Алексей требовал с них детальных отчетов. Просто так давать деньги бесконтрольно он считал дикой глупостью. Несмотря на рост экономики и увеличение денежной массы, курсирующей в ней, у него все одно «кубышка» была впечатляющей. Накапливаясь быстрее, чем он успевал ее тратить. Но он и не успевал, потому что все слишком тщательно контролировал, вкладывая деньги преимущественно в инфраструктурные проекты, строительство и производство.

Плюсом шло бурное развитие промышленности.

Прямо взрывное.

Минусом же являлся недостаток денежной массы в экономике. Плохо? Без всякого сомнения. Однако именно из-за этого удавалось сдерживать инфляционные процессы, которые волей-неволей все равно возникали. Более того, даже получалось иметь определенную дефляцию — ибо еда, стройматериалы и довольно приличная номенклатура промышленных товаров подешевела. Особенно последние. Это Алексей делал целенаправленно. Стараясь максимально прогреть возможности села и низового города. Поднять их уровень жизни.

Потом, конечно, можно будет уже так не сдерживать. Но сейчас требовалось запустить внутренний рынок. И царевич для этого шел на очень многие меры. В том числе и вот такие.

Да, промышленники получали не столь лихие прибыли, как хотели бы. Но производство товаров постоянно увеличивалось и, в целом, их доходы росли. Поначалу, правда, приходилось часто слышать — все плохо, разоряемся. Но он это быстро пресек самым банальным образом. Начинал изучать каждый такой «крик о помощи», пытаясь прийти на помощь. А перед этим влезая с головой в бухгалтерию и прочие интимные места страждущих.

Как оказалось такой пристальный интерес царевича даром был не нужен большинству. Очень уж он любил задавать неудобные вопросы. Поэтому с такими стонами хоть и появлялись заводчики, но редко. И только тогда, когда действительно у них имелись проблемы. Прекрасно зная, что наследник в состоянии помочь, ибо развитие промышленности для него имело приоритетное значение…

Но эта вся история оставалось там… в прошлом.

Сделали ее и сделали. Да и косу уже почти отсыпали.

Царевич не поехал на открытие дороги на Павлоград. Отец ускакал — целый царь. Куда им еще и царевича? Поэтому он по своему обыкновению остался в столице — на хозяйстве. Сейчас же и того лучше — сидел в теплом и уютном джакузи прикрыв глаза.

Было хорошо.

Тихо.

Его плеч коснулись две узкие ладошки. Мягкие. Нежные. И принялись осторожно поглаживать, слегка массируя воротниковую зону. Иногда «забредая» на грудь и на голову.

Минута.

Пятая.

Десятая.

Он млел. Не массаж это все, конечно, но тактильно чрезвычайно приятная вещь. Царевич едва ли не урчал от удовольствия, словно такой здоровенный кот.

Наконец это закончилось.

Из-за спины раздался озорной смешок. И послышались шаги. Он открыл глаза и увидел свою супругу, которая неспешно дефилировала вдоль джакузи. Да так умело, что каждое ее движение казалось соблазнительным и притягательным. И плавным, как у кошки.

Ах как она шла!

Обнаженная, разумеется.

Остановилась напротив у дальнего бортика.

Также изящно поднялась на него и спустилась в воду…

Серафима умело играла в такие игры.

Настолько мастерски, что дух захватывало. Видимо насмотрелась в гареме. А может и натренировалась. Ее же готовили и учили управлять мужчиной через свою привлекательность.

У Алексей аж голова закружилась, когда он села ему на колени и прижалась. Хотя он был психологически зрелый мужчина и в чем-то даже пресыщенный. Но она могла… она умела… Если бы был юнец, то из-под каблука бы даже не вылезал.

— Ты хотела у меня что-то попросить? — собрав волю в кулак, спросил царевич.

— С чего ты взял? Мне просто хотелось тебе сделать приятно.

— Серьезно? Мне казалось, что ты ничего просто так не делаешь.

— Как и ты. — улыбнулась Серафима.

— Как и я. — вернул улыбку муж…

После того, как у нее случилась родильная горячка и препарат, принесенный Алексеем, помог, она сильно изменила свое отношение к мужу. Трансформация началась еще раньше. Но этот поступок стал решающим. Не каждый же день тебя вытаскивают с того света.

Тем более, что в Иран она возвращаться не собиралась.

Зачем?

Это же позор. Да и опасно. Если ее тут попытались достать, да еще таким экзотичным способом, то там — точно убьют. Причем быстро и, возможно, как-то заковыристо. О том, на что способны религиозные фанатики, она была прекрасно осведомлена. В том числе испытав на своей шкуре.

Она же той женщине доверяла.

Как родной.

Ведь была с ней с самого ее детства. И такой поступок…

Так или иначе, но смертельная опасность сблизила ее с мужем. Очень сильно. И она изменила стратегию.

Поначалу то Серафима подражала своей тетке — Марьям, что держала в своих маленьких кулачках большую власть в Иране. Являясь этаким серым кардиналом Исфахана и всей страны.

Да, если ее братья взбрыкивали, она уступала. Но всегда добивалась своего, даже если поначалу формально склонялась. Тем более, что склонности работать кропотливо ни один из них не проявлял. Покойный Хусейн предавался алкоголю, женскому обществу и религиозным беседам, почти полностью пуская все на самотек. Аббас же слишком увлекался армией, забывая обо всем на свете. Впрочем, несмотря на увлечение, хорошего военного образования он не имел. Отец в свое время настоял, а Хусейн продолжил эту политику. Став же шахом, он постарался заполнить эти пробелы, однако… там зияли ТАКИЕ дыры…

Вот Марьям этой ситуацией и пользовалась.

Алексей же делами занимался по полной программе. Стараясь во все вникать. И образование имел отменное. Поэтому ему была не нужна такая помощница. И Серафима стала думать — какую нишу занять.

Просто женой она быть не хотела.

Скучно.

Там, в гареме, наслушавшись рассказов, она грезила возможностью «выйти на оперативный простор» и развернуться. Но мужу «еще одна тетя Марьям» не требовалась. Детей выкармливали кормилицы. И вообще окружали многие люди. От нее там требовался только общий контроль. Из-за чего свободного времени у нее получалось великое множество.

Чем его занять? Рукоделием?

Масштаба не хватало…

Чем еще?

Вот этот вопрос, сидя на муже и прижимаясь к нему обнаженным телом, она ему и задала.

— Ты издеваешься? — с трудом собрав волю в кулак, спросил муж.

— Издеваюсь? Почему?

— Тебе не кажется, что в таком состоянии мужчинам сложно думать?

— Так мне уйти?

— Сделай милость. Пересядь вон туда. И не дразни меня по пустому.

Она сделала, как попросил муж — с комфортом разместилась рядом. Но так, чтобы все ж можно было немного покрасоваться. Видимо эти поведенческие реакции у нее находились вбитыми «на подкорке».

— А что ты хочешь сама?

Серафима улыбнулась.

Очень выразительно и отнюдь не пошло. Видимо предвкушая. Из-за чего супруг поспешно дополнил свой вопрос:

— Кроме желания стать правителем Руси.

— А это совсем нельзя? Да? — с видом наивной девочки спросила она и похлопала глазками.

— Законы России в этом плане однозначны[1], — пожав плечами, ответил Алексей. — Женщина не может вступить на престол прежде всякого законнорожденного мужчины, признанного членом фамилии. Признать его может только действующий монарх. Но и после того, как все мужчины вымрут, право на престол будет у женщин лишь по кровному родству с приоритетом мужских ветвей и близости поколения к последнему монарху. А женщина, взятая в жены членом фамилии, править вообще не может. Ее даже регентом самостоятельным нельзя утвердить. Это сделано специально, чтобы слишком резвые жены не пытались захватить власть.

— Вы так боитесь женщин?

— Нет в мире более коварных существ… — улыбнулся муж.

— Ладно… — тяжело вздохнула Серафима. — Я поняла тебя. Хм. Мне сложно сказать, чем бы я хотела заняться. Насколько я знаю, твоя мама и помыслить не могла, чтобы увлекаться театром, газетами и кафе до того, как ты ее не вовлек в это. А Арина… Миледи, она ведь была просто твоей кормилицей.

— Переходи к существу. Я не люблю, когда так долго ходят кругами.

— Чтобы ты хотел мне поручить? Сам.

— Медицину. — почти сразу ответил Алексей.

— Что⁈ — опешила Серафима.

— Ты сама прошла через ту трагедию и едва не умерла. А нам нужно наладить акушерскую службу в стране. Создавать родильные дома. Да и вообще — я всеми этими делами занимаюсь набегами. А это плохо. Нужен кто-то, кто будет за ними приглядывать постоянно.

— Я же ничего не смыслю в медицине!

— А в чем ты смыслишь? — улыбнулся Алексей. — Предлагаешь мне поручить тебе курировать бордели страны? Так подданные не поймут.

— Так уж и не поймут? — скривилась супруга. — А когда ты борделям инспекции устраиваешь, понимают?

— Пусть лучше я буду за ними приглядывать. Это порождает пошлые шутки. Но хорошие, не злобные.

— Хорошие? Да я уже устала краснеть от них! — воскликнула Серафима.

— Зато в народе верят в то, что твой муж половой гигант. Это хорошо. Простые люди не любят слабых и бесцветных людей.

— Ну конечно… — фыркнула супруга.

— Да чего ты переживаешь? Разве твоя красота может сравниться с этими шлюшками?

Жена немного посмотрела на мужа.

Хмыкнула.

Подумала…

— Медицина. Роддомы. Акушерки. Клиники… Боже… это же меня с ума сведет!

— Ты хотела власти? Вот. Бери. Управляй. Отчитываться будешь только передо мной.

Она улыбнулась. В этот раз пошло. И он поспешно добавил:

— И делать ты это будешь в одежде.

— Конечно-конечно…

Обменялись еще несколькими пикировками. После чего Серафима вдруг спросила:

— Я слышала Габсбурги осаждают Константинополь.

— Да. Это так.

— Они выстоят?

— Вряд ли.

— Ты так спокойно об этом говоришь? Это же…

— Мы не можем сейчас влезать в эту войну. Поэтому не вижу смысла переживать. Все, что там происходит для нас сейчас словно стихийное бедствие. Не нравится, но разве с ураганом воюют?

— Но они же могут перекрыть нам торговлю!

— Да. При первом удобном случае. Поэтому мы и равнодушно на все это взираем. Продолжая проводить конвои кораблей от берберских пиратов. У нас договоренность — пираты не грабят австрийские земли, а австрийцы пропускают наши корабли через Черноморские проливы и не задают ненужных вопросов.

— Ты не говорил.

— Нет. Кто знает об этом не любит болтать. И я очень надеюсь, что ты болтать тоже не станешь. Считай это проверка на компетентность. Руководитель должен уметь знать кому и что говорит. Даже по секрету на ушко.

— А зачем там?

— Потому что вывезти всех выкупленных у пиратов людей через Ригу сложно. Пришлось договариваться.

— А если австрийцы закроют проливы?

— То мы временно будет возить через Балтику. Как и товары.

— И все?

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе все свои планы? — улыбнулся Алексей.

— Я твоя жена! Конечно, хочу!

— Все мои планы даже Миледи не знает. Хотя она — начальник разведки и моя кормилица, считай — вторая мама. Поверь — чем меньше людей знает твою задумку, тем большая удача будет ей сопутствовать. Недавно в Молдавии вспыхнуло восстание. Думаешь много людей об этом знало на стадии подготовки? Нет. По пальцам одной руки пересчитать можно. Иначе бы кто-то обязательно проболтался, и австрийцы задавили бы это восстание в зародыше. Сейчас, сковав все свои силы по гарнизонам или в осаде столицы, им просто нечем отреагировать.

— Но ты знал?

— Я его и организовал. — улыбнулся Алексей. — Только тс-с-с, — приложил он палец к губам. — Ты этого не слышала, а я тебе не говорил.

— Ты⁈ Но зачем?

— Восстания и прочие революции это всего лишь форма борьбы между странами. Одна из них. Можно воевать обычным образом, но это дорого и опасно. А можно вот так — помогать всяким недовольным. Это сильно дешевле, проще и доступнее. Именно так французы и австрийцы ударили по России и твоей Родине. Пуштуны ведь не просто так восстали, не так ли?

— Что, все восстания? Вот прям все-все?

— Восстание это форма борьбы между властными группировками. Одна пытается силовым путем что-то забрать у другой, опираясь на тех, кого купила или кем манипулирует. Как правило эти проказы друг у друга организуют правительства враждующих стран. Но это не обязательно. Вариантов много.

— В Бремен-Фердене и Мекленбурге значит восстания эти…

— Да. — перебил ее муж. — Повторюсь, это просто еще одна форма борьбы. Если хочешь — дешевая война. Когда свои убивают своих, а ты получаешь выигрыш по времени, ресурсам или еще чему. Очень удобно. Именно по этой причине я так жесток с восставшими в нашей державе и, особенно, с их пособниками…

[1] Законы о престолонаследии в этом варианте уже отличаются от оригинальной истории.

Часть 3

Глава 7

1713, сентябрь, 5. Москва

Алексей поставил кружечку.

Пустую.

Из кофейника подлил туда немного этого бодрящего напитка. Улыбнулся, сидящему напротив Дефо. И как бы между делом спросил:

— Скажи, Даниэль, а почему с тобой перестали выходить на связь представители английской разведки? Что-то случилось?

О том что этот писатель трудился на английскую разведку царевич знал прекрасно. Еще там, в прошлой жизни ему это открылось на учебе, немало удивив. Бизнесмен широкого профиля талантов, политический журналист, писатель и неплохой консультант разведки, способный очень неплохо собирать и анализировать информацию. Поистине уникальная личность! Царевич особо старался вытащить его сюда — в Россию, желая посмотреть в деле…

Дефо пару раз моргнул.

Неловко улыбнулся и виновато разведя руками ответил:

— Деньги.

— Какие?

— У них кончились деньги.

— Никогда не понимал, зачем они вообще тратили их на разведку в России. — искренне соврал Алексей.

— Сам удивляюсь. — не менее искренне соврав, ответил собеседник. И они это поняв добродушно улыбнулись. Синхронно.

Впрочем, царевич улыбнулся и своему впечатлению. Просто невероятная скорость реакции и самоконтроль. Он только что узнал, что руководство России знало о его шпионаже. И, вероятно, давно. А оно не славилось особым гуманизмом, сурово карая разного рода проказников. Вон — резню иезуитов устроило. И тут он попался. Смерть в такой ситуации — очень гуманный исход. И иной бы начал паниковать. А он — нет, сообразил, что если сообщают это в вот такой беседе, то у него есть шансы, значит нужен зачем-то.

— Не хочешь вернутся в Англию?

— Нет.

— Даже после того, что мои люди сделали с протестантами в Каролине, Бремен-Фердене и Мекленбурге? Насколько я знаю ты рьяный поборник протестантизма. Причем радикального.

— Они были повстанцами. Думаете в Англии с ними поступили бы лучше? — усмехнулся он. — Могли и в железных клетках повесить живьем.

— Ясно. — покачал головой царевич. — А твоя работа? Что пошло не так?

— Англии она не нужна. Ее интересы сейчас редко уходят дальше Северного моря и северо-востока Атлантики. Страна выживает. Двор нищенствует — даже королевские регалии заложил, про остальные драгоценности и не говорю. Мда. Все добываемые средства тратятся на армию, чтобы защитится от шотландцев. И на крепости. Там, на севере, натуральный вал возводят… это безумие какое-то…

— Почему же? Римляне когда-то так поступали?

— Разве такой вал может защитить? — воскликнул он. — Шотландцы могут нанять флот, и он перевезет их в считанные дни куда угодно. Хоть в Уэльс, хоть в Корнуолл, хоть под самый Лондон. Армии же, сосредоточенные у границ, просто никуда не успеют. Особенно если отвлечь. Но нет. Впрочем, римлян он тоже не защитил.

— Насколько я знаю, это связано с тем, что их легионы вывели с острова и убрали людей с вала. Чем пикты и воспользовались. Пока же на валу стояли гарнизоны — его оборона была крепка.

— Да… — нехотя кивнул Даниэль. — Но времена изменились. У пиктов не было флота и нанять его им было не у кого. А у шотландцев есть и Дания в союзниках, и Голландия, и Португалия, и Россия. Я слышал, что Ригсдаг Швеции обсуждает возможность вступлению в Союз. Это тоже не самый ничтожный флот. Стена в такой ситуации — глупость. С тем же успехом они могли выбрасывать деньги в море.

— И вот это недовольство политикой королевы — все что тебя останавливает от возвращения?

— Возвращения? А на что я жить там буду? — грустно улыбнулся Даниэль. — Англия разорена. У нее больше нет ни флота, ни промышленности, ни торговли… Моя страна пала и стала не то, что тенью себя былой, а силуэтом. От нее отвернулся Бог, это же совершенно очевидно.

— Может и от протестантов тоже?

— Может и от них, — кивнул он и чуть усмехнувшись добавил, — но я пока не готов принимать православие.

— Может тогда ислам? Он позволяет иметь до четырех жен. — подмигнул царевич.

— Мне и у одной то аппетиты как-то умерить надо, — погрустнел Даниэль. — Куда мне четыре? Видишь — исхудал совсем. Может быть гонорар за роман немного можно поднять?

— Вопрос лишь в том, что ты сможешь добавить к этому роману?

— Добавить? А что требуется?

— Если ты решил жить тут и связывать свою судьбу с Россией, то почему бы тебе не помочь нашей разведки? Сразу скажу — у нас деньги есть. И есть помощь окажется существенной, то и титул дворянский найдет.

— Что нужно узнать? — подался вперед Даниэль, излишне рьяно демонстрируя рвение.

— Для начала я хочу устроить тебе маленькую проверку. — произнес царевич и выждал паузу, наблюдая за совершенно спокойным и невозмутимым собеседником. — Над чем ты тут, в России работал?

Даниэль взял паузу, явно задумавшись над подвохом в вопросе. Царевич же небрежно достал папку и положил ее перед собой. На первый взгляд обычную. Но маркировка и надписи…

Дефо побледнел.

— Откуда это? — тихо поинтересовался он.

— Ты же сам сказал, что у Англии плохо с деньгами. А я ужасно люблю читать. В особенности личные дела.

— Это ведь мое.

— Да. Одна из папок. Их там девять штук.

— А… а… а откуда? Неужели они их вот так продают?

— А почему нет? Как горячие пирожки. Оптом скидки. Тебе ничего не требуется?

Он нервно сглотнул, не отводя взгляда от папки.

— Так ты и так все знаешь… — тихо произнес он. — Зачем спрашиваешь меня?

— Я хочу, чтобы ты мне рассказал. Ты ведь понимаешь — тебя сдали и продали. Причем давно. И мне ужасно интересно, как они тебе голову морочили.

— Продали… — медленно произнес Дефо, собираясь с мыслями.

Скосился на потолок.

Там на витом проводе свисала электрическая лампочка. И горела, освещая пространство над столом. Слабенько довольно. Но горела.

Разборная.

Каждый часов сто ей меняли нить накаливания, после чего опять откачивали воздух. До нормального вакуума было далеко. Да и не чем его было сделать. А вот определенную разреженность — вполне.

Это была первая лампочка в мире.

Вообще.

И пока единственная. Ее тут обкатывали и испытывали. Ну и заодно гостей в смущение вгоняли. Так что первые, наверное, минут десять Даниэль закономерно взгляда не мог от нее отвести, рассматривая и изучая. Чудо ведь! И задавая вопросы — что, как и зачем.

Алексей отвечал. Но без лишней детализации. Только то, что требовалось сообщить по программе минимум. Вон — рядом с дворцом в одной линии с котельной и насосной появилась электростанция. Ну… громко сказано, конечно. Просто кирпичный корпус, в котором стояла паровая машина и генератор. Пока — всего по минимуму.

О том, зачем был поставлен на ближайших холмах блок из дюжины ветряных мельниц нового типа — с вертикальными лопастями, он помалкивал. Для чего эти сооружения, насколько он знал, вся Москва обсуждала. Выдавались идеи одна дурней другой. Впрочем, о том, что эти ветряки — электрогенераторы молчали. Как и о том, что на базе этой опытной станции проводилось изучение электролиза. Так-то он ему особо и не был нужен. Но другого способа глубокой очистки меди он не знал. А и иметь такая добрая требовалась, и латунь.

Даниэль, кстати, тоже спросил о том сегодня.

Ну а почему нет?

Алексей лишь улыбнулся, отшутившись. Поэтому беседа тогда пошла по другому пути — начали обсуждать рукопись его романа.

Сейчас же, немного поглазев вновь на электрическую лампочку, он тяжело вздохнул и стал рассказывать. Все. Вообще все что знал и что делал…

Впрочем, где-то через два часа разговор пришлось прервать.

Время.

Даниэль отправил писать развернутый ответ по своим художествам. Считай роман в формате докладных записок. А Алексей — поспешил на семейный вечер. Тихий такой. Уютный. Такие не часто случались…

Вот на диване сидели Петр Алексеевич и Евдокия Федоровна. Царь и царица. Как без них? Пили кофий и блаженно бездействовали. Хотя было видная определенная натяжка этого состояния. Оба ради такой посиделки оторвались от дел и мысленно находились там.

Евдокия уже перегорела особым рвением в воспитании сына, рожать новых детей Петру не спешила, ибо ей уже 44 стукнуло. Для тех лет — перебор в подобных делах. Поэтому царица настолько погрузилась в издательское дело и театр, что остальным почти не интересовалась. Даже кафе почти не уделяла времени. Хорошо хоть этого уже и не требовалось. Семейные вечеринки же подобного толка ей были откровенно в тягость.

Петр ей был под стать.

Пить он стал сильно меньше после той болезни. Отказавшись от крепких напитков. Через что царевич смог начать кампанию по вытравливанию их из страны. Что-то в духе слогана — польская водка, черный хлеб, селедка, а в России вина, пива и меда да причесанная борода.

Никакого сухого закона. Нет. Боже упаси!

Просто стал решительно искоренять насаждаемую отцом водку, к которой тот имел особую страсть. Да и вообще — культуру умеренного пития.

Сам же Петр, став меньше пить, почти полностью погрузился в дела судостроительного корпуса. Там сейчас как раз разрабатывали боевые корабли. И мыслями он был так. Хотя на такие встречи шел охотно. Видимо отказывать сыну не хотел.

Невдалеке расположилась сестра царя Наталья Алексеевна — местная лягушка-путешественница, которая после смерти мужа больше месяца нигде и не жила. Посетив, наверное, все дворы владетельных семейств Европы. Именно ее прибытие и позволило организовать эту встречу.

Рядом с Алексеем сидел брат Павел двенадцати лет[1].

Такой же худощавый и высокий.

Они тихо переговаривались, обсуждая его мечту отправиться в кругосветное путешествие. Он уже успел поглядеть на барки и теперь в них влюблен. Видимо в этом деле пошел в отца.

Кирилл[2] тоже присутствовал.

Смущался и стеснялся, но присутствовал. Все ж таки узнал он о своем происхождении. Но принять его пока не мог. Да и не хотел. Ему возня с техникой нравилась куда больше всего этого.

Миледи, кстати, не приглашали на такие посиделки, чтобы царицу не дразнить. Да она и не рвалась. Зачем провоцировать? Ей хватало, что сына ее приняли, пусть и с оговорками. А вот Софью — темнокожую супругу Кирилла сюда допускала. Вон она стояла — старалась не привлекать внимание, прячась за мужем. Почему царица на это решилось — вопрос. Хотя царевича он и интересовал в минимальной степени. Ему вообще было наплевать на национальность и расу человека — лишь бы он делал то, что ему требовалось. И делал хорошо. А супруга Кирилла была молодец. Может не семи пядей во лбу, но молодец. Без нее ее муж бы погиб уже наверняка. Еще до покушения…

Вокруг Серафимы же находило четверо малых детишек. Двое ее и пара мулатов — тех самых, которых Алексею родили негритянки.

Бастарды.

Но они воспитывались в семье и им давали полноценное образование. Романовы были слишком немногочисленными, чтобы раскидываться своими представителями. Даже такими… хм… необычными.

Алексей с ними чуть было не учудил.

Очень ему хотелось возродить старую традицию, при которой крестильное имя являлось интимным, то есть, о нем знали только самые близкие люди. В обиходе же вместо него использовалось публичное. Все ж таки в христианстве имя было желательно давать по святцам, а там порой такая дичь имелась… во всяком случае для носителя русского языка. Взять того же Акакия… У Алексея уши в конвульсиях сводило, когда он такое и аналогичные имена слышал. Вот и хотел убрать «за шторку» все это непотребство. Но его отговорили.

Патриарх лично долго убеждал, дескать — не гоже прятать имена христианские. И даже отца тогда подключил. И прочих. Прям коллективно на царевича навалились… А то он прямо губы раскатал… да… Поначалу то он вспомнил, что нет «более традиционных для темнокожих людей имен, чем Элронд и Галадриэль». Припоминая дикую «повесточку» из прошлой жизни. Но поначалу то мулатов у него родилось пятеро, а столько эльфийских имен он попросту не вспомнил. Слишком уж далекая для него тема. А потом, как появилась возможность, его охватила идея о другой шикарной паре имен: Рагнар и Рогнеда. А почему нет? Он даже себе образы рисовал. Встретил кто такого статного, кучерявого мулата и спросил его на английском:

— What isyour name?

А тот ему в ответ:

— Рагнар Ляксеич я немчура ты поганая, из Романовых, — оглаживая окладистую бороду.

Представлял — и сразу на душе становилось как-то весело. Потешно.

Но нет — не дали ему такое провернуть. Поэтому сына Ньёньос звали банально — Иоанн, а дочку Агнесс — Мария. Ну, чтобы хоть какая-то связка получилась. Пусть и такая банальная как Иван да Марья.

С Серафимой, правда, кое-что получилось.

Если бы не его желание выбрать поинтереснее имя, то бегала она с каким-нибудь простым. А он сам в шутку именовал ее не иначе как Шахеризада Ивановна. Тут же — язык не поднимался на подобное. Чай Серафимы Соломоновны не каждый день на просторах Руси встречаются.

Преуспев с «переименованием супруги» он вновь уткнулся в глухую стену непонимания, когда попытался сына, рожденного ей назвать Святославом, а дочку Преславой. С тем, чтобы возродить славную традицию старых княжеских имен. Не взлетело. Поэтому пришлось ограничиться Владимиром и Ольгой, соответственно[3]. Тоже княжеские, да, но совсем не столь колоритные…

Ничего особенно не происходило на таких встречах.

Разве что на мулатов немного все косились. Особенно Серафима, которая их терпела с трудом. Ну и царица нервно поглядывала на Кирилла, который чувствовал себя тут бедным родственником. Софью же, как будто не замечали вовсе. Словно еще один предмет интерьера. Во всяком случае — старшее поколение.

На самом деле, если бы не Алексей, то такие встречи и не происходили вовсе. Во всяком случае в полном составе. Но даже когда ему удавалось их собрать, все шло кисло и держалось только на нем. А массовик-затейник из него выходил весьма посредственный.

Разговор не клеился и в этот раз.

И тут стуке в дверь.

Спустя несколько секунд вошла Арина.

Евдокия Федоров сразу нахмурилась. Да, она с ней приятно общалась и даже дружила, но считать членом фамилии не хотела решительно. Даже понимая, что ей задрали юбку в общем-то даже не спросив имени. И отказать царю в его страсти она просто не могла. Однако бесконечные измены Петра на царицу сильно давили. Он ведь в таких делах был совсем неразборчив, особенно в пьяном виде. Так что принять Кирилла в семью она еще согласилась. Все же он был умным малым и не рвался к власти, а вот ее маму… даже на птичьих правах не желала видеть в пределах фамилии…

— Что-то случилось? — спросил Алексей, упреждая скандал.

— Срочная телеграмма из Иркутска.

— Беда какая-то? — поднялся с дивана Петр.

— Посольство от Цин пришло. Просят мира.

Царь облегченно выдохнул и с чистой совесть направился к выходу. Наконец-то появился повод отсюда сбежать. Алексей последовал за ним. Оставлять родителя наедине с переговорами он попросту боялся. Миледи вышла последней, прикрыв за собой дверь и милейшим образом напоследок улыбнувшись Евдокии. Отчего у той аж зубы свело от нахлынувших эмоций, если так можно было выразиться.

— А давайте в одну игру поиграем, — произнесла Серафима, видя, что сейчас царица тоже уйдет и вся встреча явно рассыпается.

— Что за игра? — оживилась скучающая Наталья Алексеевна. Из всей семьи она единственная подобные посиделки любила.

Серафима рассказала им правила игры «города», которые ей как-то Алексей ей поведал по случаю. Идея не понравилась. Кроме Натальи Алексеевны остальные не могли похвастаться знанием большого количества городов.

Вон какие у всех лица кислые стали.

Следом царевна предложила уже игру в пантомиму. Это когда ты показываешь загаданное слово жестами, мимикой и прочим, а остальные пытаются угадать. О ней ей тоже муж рассказал.

И опять она не «зашла». И царица, и сестра царя, и Павел с Кириллом попросту постеснялись. Только Софья вполне добродушно к ней отнеслась.

Серафима предложила еще.

И еще, потихоньку раскачивая людей.

Зачем? А черт знает. Ей стало как-то неловко, что Алексей ушел, а от нее все разбежались…

Сам царевич с государем тем временем вошли в небольшой кабинет.

Ближайший.

Тут их уже ждал Василий Голицын, которого также выдернули, отвлекая от отдыха. Судя по запаху — раками с пивом закусывал.

— Что там? Что они хотят? — спросил министр иностранных дел, который явно демонстрировал некоторую нервозность. Но оно и понятно. Если тебя отрывают от важных кулинарных удовольствий любой будет «ножками топать».

— Мира, — пожав плечами произнесла Миледи.

— Читай, не томи, — буркнул царь.

Она достала сложенный вчетверо лист, развернула и начала читать текст послания. А потом стала озвучивать общую справку по ситуации в регионе с опорой на разведданные, которую активно дополнял Голицын…

В Иркутск прибыли делегаты Цин.

После эпизода под Удинском гонцы генерал отправил с тем чиновником, что выступал его новым консультантом, депешу в Запретный город. И очень скоро чиновник вернулся обратно. Насколько это, конечно, позволяла логистика. Да не один, а с посольством, облеченным широкими правами для переговоров и подписания мира…

Война с Россией явно пошла не по плану. Быстрая и решительная победа, с помощью которой они хотели принудить Москву прекратить торговлю с джунгарами, обернулась катастрофой. Оказался утрачен осадный парк и большие запасы. А их армия разгромлена. Генерал все же решился на бой… который длился минуты две или три. Он даже толком понять не смог.

Раз.

И войско уже бежит, совершенно раздавленное потерями. И он, что примечательно, вместе с ним.

Остатки сил Цин оказались выдавлены в бассейн Амура. Отойдя аж за устье Шилки. Они там пытались что-то изобразить, готовясь к обороне. Но держали позиции лишь потому, что русские до них просто не успели дойти. Они, как показывала разведка, занимались организацией логистики.

Но дальше — все. Как выведут ту дивизию в бассейн Амура, так и все. Противостоять им тут нечем. Вообще.

Почти сразу до Запретного города дошли сведения о том, как отличилась русская пехота в Аютии. И раздражение пополам с растерянностью, перешли в откровенную панику. Как-то внезапно пришло осознание, что они ввязались не в ту войну. А слова иезуитов французского происхождения о том, что Россия колосс на глиняных ногах, такой же как некогда Мин, оказался ложью. Да морская битва при Филиппинах также на все это намекала самым прозрачным образом…

Параллельно шла не менее провальная война с джунгарами, сумевшими захватить и удержать Тибет. Очень продуктивное использование ими 6-фунтовых пушек и мушкетов с карабинами дало понять — стрелы с луками — все. Как и старая армия. Требовалось срочно перевооружаться. Во всяком случае знаменную армию, так как в землях хань начинались брожения знати и интеллигенции.

Помимо этого, стремительно ухудшалась ситуация на юге с народом мяо и на севере с державой Чосон, которая на фоне провала войны с русскими отказалась считать себя данником Цин. И даже отправила послов в Москву. Те, правда, еще не добрались. Но ситуация выглядела погано. Ведь доедут. И что они там предложат русским — неизвестно. А воевать еще и с ними Цин не хотели категорически.

В качестве вишенки на торте активизировались японцы. Они пока официальных шагов на предпринимали, но их пираты стали завсегдатаи китайского побережья.

На молодую державу, лишь недавно завоевавшую Минский Китай, навалились со всех сторон. Ну, почти. И крепко так. Причем одной только России им бы за глаза хватило…

Иезуитов всех арестовали, подготовив к использованию на торгах. Ведь русские почти наверняка ими заинтересуются. Ну и отправили посольство… посольства то есть. Не только в Россию. Всем, с кем они конфликтовали. Император Цин послушал своих ханьских советников и решил договариваться. Ибо продолжать войну в такой конфигурации выглядело откровенным самоубийством. России, кстати, была эти боевые действия тоже ни к чему…

Послы дошли до Иркутска и начали переговоры. Но не с местными, а с самой Москвой. Потому как сентябрю 1713 года сюда уже таки дотянули линию световых телеграфов.

Их и раньше сюда тянули. Но добравшись до Нижнего Тагила остановились, занявшись другими направлениями. А вот как здесь началась война — возбудились. И за 1712 и 1713 годы развернули около сотни станций. Благо, что металлические зеркала для этих связных телескопов уже наловчились выпускать, да и школы персонала наладили. Так что ускорение этих всех процессов было лишь делом политической воли.

Понятное дело — ставили эти новые станции в жуткой спешке. А потому еще года два-три будут доделать и приводить в порядок. Однако они работали. Уже работали. Что было бесценно. Обеспечив прохождение депеши из несколько сотен слов от Иркутска до Москвы примерно за несколько часов…

Сказка!

Мечта!

Волшебство!

Иначе в глазах местных жителей это не выглядело. Утром царю запрос отправил — вечером получил ответ. А не как раньше… Ведь даже запустив систему скоростных легких почтовых катамаранов и ледовых буеров все одно — скорее нескольких недель депеша не доходила. Теперь же…

Впрочем, Алексей на этом не останавливался. Раз уж удалось так далеко пробраться по этому направлению, то почему бы не довести дело до логического конца? То есть, довести линию до Охотска через Якутск.

Дело?

Дело.

Хотя к тем 192 станциям, что стояли между Москвой и Иркутском требовалось добавить еще 120. Да в таких местах диких. Но оно того стоило. А если еще придумать какие-нибудь особо быстрые и легкие морские корабли для почтовой службы, чтобы через море бегать в Ново-Архангельск. Те же катамараны с узкими корпусами выдающегося удлинения и огромной парусностью…

Мечты-мечты.

Алексею нравилось мечтать.

И еще больше нравилось, когда его мечты воплощались в жизнь…

[1] Евдокия Федоровна родила Петру четырех детей Алексея (1690), Александра (1691), Наталью (1699) и Павла (1701). Александр умер в 1692 году, Наталья в 1708. Так что у Петра было двое законных сыновей и какое-то неучтенных им бастардов.

[2] Кирилл был на несколько дней старше Алексей.

[3] Владимир родился 1711.08.12, Ольга — 1712.11.08.

Часть 3

Глава 8

1713, ноябрь, 7. Аккра — Москва

При дворе Тенкодого последние месяцы было пышно.

Они глава всех мосси!

Они победили всех врагов мосси!

Они контролировали земли по реке Вольта и ее притокам. Сумев подчинить себе большую часть владений ашанти[1]! Притом на реке и озере уже развернут небольшой флот — тридцать пять малых баркасов, вооруженных 3,5-дюймовками. Да пять больших баркасов с конным приводом колесного движителя.

И все это — под знаменами Тенкодого! Которые выбрали себе в качестве символа вставшего на дыбы белого коня на красном фоне. Он у них теперь красовался на щитах и знаменах.

А ведь менее пяти лет назад мосси находились в стадии очень тяжелой феодальной раздробленности боролись против внешних врагов. У них была — конница. Ни у кого вокруг такой не имелось. Но ударить кулаком они не могли — все их государство могли выступать иллюстративным материалом для поучительных басен. А тут раз — и почти что империя…

Поменялось ли сознание хоть у кого-то?

Очень вряд ли.

Алексей это упустил.

Ошибка. Критическая ошибки. Слишком сильный рывок. Тут и с мосси оказалась проблема в целом — возгордились, и с Тенкодого в особенности. Ведь они все еще оставались тем самым достаточно маленьким королевством, на которое постоянно лезли враги с целью пограбить. И все было настолько плохо, что даже детей правителя могли угнать в рабство.

А тут раз… и перед двором Тенгодого склонилась обширная территория. У них в руках самое совершенное оружие в регионе и, что немаловажно — торговля с русскими. Может и не такая удельно выгодная, как раньше с какими-нибудь англичанами или голландцами, но… очень интересная: драгоценные сорта древесины, драгоценные камни и металлы, бивни слонов, шкуры леопардов, зебр и прочих пестрых животных и так далее.

Да…

Эта торговля ежегодно приносила Тенкодого не меньше двух тысяч тонн промышленных товаров. Начиная тканями да чугунными котелками и заканчивая оружием с доспехами. Превращая их в чрезвычайно богатых и влиятельных по местным меркам…

Прибыло три отряда геологической разведки. В стране открыли два опытных сельских хозяйства — считай небольшие станции для первичного изучения местных особенностей. Недалеко от устья Вольты строился город-порт как новую столицу их державы — Аккры на месте маленького укрепленного поселения, известного с XV века. Это оказалось ближайшее место к устью Вольты, где климат был суше и не так много мухи цеце.

К концу 1713 года здесь уже действовал кирпичный заводик с одной круговой печью. И еще один — цементный. А от города к Кумаси — столице уничтоженной державы Ашанти — потихоньку стала тянуться ветка чугунной узкоколейной дороги. С тем, чтобы после этого города, отвернуть в сторону Тенкодого через Тамале — столицу завоеванного Дагбона. Большой проект на много лет, который на выходе должен был дать ветку узкоколейной чугуннки в девятьсот километров или около того. С ожидаемым взрывным эффектом для местной экономики.

И все — под рукой Тенкодого…

А у них по сути ничего не поменялось. Вот так вот — раз и в эту глубокую по местным меркам провинцию, все это заехало. Словно свалившись с небес. «Крышу» это рвало всем… сильно… фундаментально…

Весь цвет аристократии мосси собрался в этот день на торжественный прием по случаю прибытия его внука — Иоанна. Здесь — в их новой столице — городе Аккра. Алексей все ж таки уступил просьбе Ньёньосс и отправил пятилетнего сына сюда. Чтобы представить родственникам.

Малыша чествовали.

Малыша принимали как короля.

— Мой наследник! — гордо заявлял правитель Тенкодого, не обращая внимания на сложные лица сыновей и внуков. Других.

Те, кто поумнее, понимали — если власть унаследует Иоанн — это укрепит отношения их страны с Россией. И, как следствие, поднимет и их собственное положение, несмотря на формальную уступку, и уровень жизни.

Но умных было немного. И опять же обида, зависть, амбиции…

К русским у аристократов мосси вопросов не было. Да и с какой стати? Россию воспринимались здесь как шанс, как успех, как победа. Поэтому русская культура сюда заходила семимильными шагами, вместе с православной церковью. Впитываясь местными жителями, словно сухой губкой.

Сказывался и контраст с исламом, окрестные носители которого хотели мосси именно что завоевать. А когда не смогли, долго ходили в набеги, уводя в рабство.

И общий уровень развития, который превосходил любой местный, наголову. На порядки.

И модель партнерских отношений, продвигаемая Алексеем. Да, может быть в чем-то неравноправных из-за хозяйственных перекосов, но все равно. Эффект это давало чрезвычайный! Взрывной!

Более того — входящая сюда русская культура с религией выступала своеобразным цементом, который скреплял довольно разнородную среду в некое подобие единства. Все ж таки мосси не только являлись в получившемся государством этническим меньшинством, но и не обладали уровнем развития для культурного доминирования. Да и о каком доминировании могла идти речь, если из-за особенность экономического развития они долгое время находились на ступеньку-другую ниже практически всех своих соседей. Этакие агрессивные, жесткие варвары. Так что иного путь, кроме массовой культурно-экономической и религиозной экспансии у России не оставалось в попытке создать здесь мал-мало устойчивое государство-партнера…

Очередная здравница.

И выстрел!

Кто-то шмальнул из пистолета.

Раздались крики… визги…

Часть людей обнажило холодное оружие. Послышались новые выстрелы…

— Ваня! Ваня! — крикнула Нина[2], бросившись к сыну. Он ведь стоял на самом виду у престола.

Выстрел.

Ее что-то сильно толкнуло в бедро. Отчего она развернулась и просев на эту ногу упала. Умудрившись все ж таких схватить за одежду сына и, навалившись, прикрыть его своим телом.

— К бою! — раздался окрик на русском.

Это лейб-кирасиры, которых Алексей послал сопровождать сына, включились. Их сюда не пустили по настоянию аристократов. Дескать — позор держать охрану при них и от них. Они же лучшие люди страны! Самые преданные сторонники престола!

Правитель Тенкодого горделиво уступил. У него последнее время голова настолько кружилась от успехов, что он практически не ощущал связи с реальностью. Вон он теперь лежал на своем троне залитый кровью. А из его груди торчало древко копья, которым его пришпилили словно букашку.

Началась беглая стрельба.

Прям бодрая — жуть!

Лейб-кирасиры отправились сюда не только упакованные в хорошие доспехи при добротных kriegsrapier, как их называли в немцы, в духе саксонских образцов рубежа XVI–XVII веков на поясе, но и при револьверах. У каждого на боку висела кобура как у заправского ковбоя, с полноценным револьвером 45-калибра. Капсюльным. Да с быстросменным барабаном как у Remington’а 1858 года. И в подсумке на поясе у каждого имелось еще по три запасных, загодя заряженных.

Вот из этих револьверов они и открыли поистине ураганный огонь. Во всяком случае по меркам этих лет. Буквально выкашивая всех нападающих.

Кто-то бросился бежать.

Кто-то бросился на них с белым оружием.

Кто-то растерялся…

Наконец все утихло.

Лейб-кирасиры подошли к Ньёньосс и осторожно перевернули ее на спину. Осмотрели рану. Перевязали. Пуля ударила ее во внешнюю часть бедра и ничего сильно страшного не случилось. Хотя, конечно, ранение круглой мягкой пулей 70-ого калибра — это в любом случае — крайне неприятная штука. У нее натурально вырвало кусок мясо. Однако, по сравнению с тем, что могло бы произойти, войдя пуля в кость или перебив артерию — сущие мелочи.

Иоанн отделался легким испугом и несколькими ушибами.

Он не плакал. Нет.

Просто дико смотрел по сторонам. Ваня впервые увидел трупы.

Да столько!

И вокруг кровь… все залито кровью словно кто-то несколько ведер с крашенной водой пролил — вон она всюду расползалась ручейками и пахла…

Внезапно из разных сторон этого двора выступили родичи. И не только. Вся аристократия Тенкодого и те из мосси, кто не участвовал в этом покушении, пережив его.

Они приблизились к Ньёньосс и стоящему рядом с ней Иоанну.

Лейб-кирасиры потянулись за своими Kriegsrapier, которые в России именовали армейским шпагами или просто шпагами и выхватили их.

Жутковатые на вид штуки. Особенно направленные на тебя.

Их крепкий клинок ромбического сечения имел два лезвия, заточенных под зубило. Что позволяло им при весе чуть за полтора килограмма вполне нормально рубить. Про колющие свойства военной рапиры можно было и не говорить — сказка. Считай большой штык на удобной рукоятке, которым можно было орудовать как швейной машинкой…

С завода Вайерсбергов.

На нем к 1713 году выпускалось все массовое холодное оружие России. Как для нужд собственных вооруженных сил, так и на экспорт.

Во главе угла, конечно, стоял легкий палаш, принятый на вооружение в уже далеком 1702 году. Этакий вариант русской драгунской шашки образца 1881 года, только с прямым клинком и более выраженным острием ромбического сечения.

Легкий[3]. Ухватистый. Разворотливый. И дешевый. В массовом производстве — особенно. Из-за чего его гнали просто потоком и совали куда можно. И в собственно армии, где кавалерия поголовно носила этот клинок в качестве поясного. Полиции выдавали, казакам и чиновникам, которым было положено носить клинок по статусу. Да и на экспорт их ежегодно уходило от тридцати до пятидесяти тысяч.

Куда меньшим тиражом изготавливался тяжелый палаш, представлявший собой брата-близнеца французского кирасирского палаша образца XI года. Того самого, знаменитого, который потом вся Европа весь XIX век копировала. Знаменитый трехкилограммовый «кирасирский ломик», от которого в период бытования мало что могло защитить.

С 1708 года его стали выдавать уланам, а с 1711 — карабинерам. Ограниченно поставляя на экспорт, ибо мало кому требовался. Российская кавалерия его возила притороченным к седлу, используя как седельный меч. Собственно мечом в обиходе его и называли. В то время как легкий палаш — просто палашом.

Зачем он был нужен?

Для «собачей свалки» требовалось максимальное легкое и разворотливое оружие, быстрое, маневренное. А потому легкое, пусть даже и с посредственными колюще-рубящими свойствами. В то время как для сшибок на схождении или во время преследования имелась нужда в вот таких вот тяжелый «ломиках». Но они совершенно не годились для свалки, также как легкие палаши — для сшибок. Вот и решили совместить.

Ну а что? Почему нет? Финансы и промышленные возможности позволяли. Лошади как улан, так и карабинеров такую нагрузку вполне тянули. Да и вес этих «ломиков» не тяготил всадника, ибо на поясе их таскать не требовалось. Чего ломаться то?

Третьим типом достаточно массового клинка являлась шпага. Во всяком случае местные ее так называли. Та самая, которые сейчас лейб-кирасиры выставили, направив на местных аристократов.

Крайне опасная в пешем бою. Вершина эволюции клинкового оружия! Во всяком случае для этих целей. Их выдавали лейб-кирасирам, гренадерам и офицерам. При производстве тем вручалась шпага, являющаяся статусным оружием командного и начальствующего состава. Поднимая заодно статус и лейб-кирасир, и гренадеров…

Ну и наконец — тесак.

Обычный такой добротный саперный тесак навроде русского, образца 1797 года. С пилой на обухе. Их гнали еще более массовым тиражом, чем легкий палаш, массово «вбухивая» в армию и вывозя на экспорт. Ибо он особенно ценился и в Аютии, и в Бразилии, и много где еще. Этакое мачете на максималках. Да и в армии даже послу снятия его с вооружения мушкетеров, этот тесак оставался в артиллерии, у саперов и прочих, включая нестроевых. Массово. Хорошая ведь штука, хоть и тяжелая…

Так вот — навели лейб-кирасиры свои шпаги на этих аристократов.

Те закономерно отшатнулись.

Но не сильно и не далеко.

Вперед вышел брат покойного правителя и полным патетики голосом произнес:

— Да здравствует король Иоанн! — после чего поклонился мальчику. Глубоко. Со всем возможным почтением.

Следом точно также поступили и остальные присутствующие.

Даже лейб-кирасиры, когда поняли, что происходит.

— Царь, — поправил их Иоанн.

— Что? — не понял брат покойного.

— Царь Иоанн Алексеевич. — повторил пятилетний мальчик.

Ньёньосс на которую ее дядя скосился, кивнула, подтвердив верность этих слов. Тот на пару секунд задумался. Пожал плечами. И повторил формулу, только чуть ее изменив:

— Да здравствует царь Иоанн Алексеевич!

За ним повторили все остальные.

Дальше завертелось.

По всеобщему решению регентом при малолетнем царе будет его двоюродный дед. Тот самый брат покойного короля, как он себя кликал. Сам же мальчик должен был закончить обучение в России, регулярно приезжая сюда. Да и дети-внуки регента, равно как и всех влиятельных аристократов также должны были проходить обучение в России вместе с новым правителем…

Впрочем — это все были сущие формальности.

Стал Ваня царем и стал.

Куда важнее оказалось то, что это нападение, по сути, запустило процесс гражданской войны. Только раскидались с внешними врагами — сразу внутренние нарисовались.

И оставалось только гадать — французы это нагадили, австрийцы или эти ребята сами подсуетились? Ведь неисповедима человеческая глупость, а мир, как говорили отдельные мудрецы, прекрасен в своем идиотизме…

* * *

Алексей сидел на коне, на пригорке и наблюдал в зрительную трубу за происходящим на поле. За учениями.

Второй армейский корпус отрабатывал атаку неприятеля.

Полностью перевооруженный.

По новой тактике.

Вот он бодро маршировал походными колоннами по дороге.

Впереди полк карабинер — пятьсот всадников. Они уже собрались в кулак, убрав передовой дозор и заставу. Войдя на поле предстоящего боя они встали чуть в стороне, готовясь прикрывать идущие следом силы от кавалерийской атаки.

Следом втянулся пехотный полк.

Чин по чину.

Занял отведенную ему позицию на другом фланге.

Потом — артиллерийский полк первой дивизии корпуса. Тридцать две 3,5-дюймовые железные нарезные пушки лихо разместились и открыли огонь. Они могли «накидывать» через все поле. Чем и воспользовались, занявшись подавлением макетов вражеской артиллерии…

После того как три из четырех пехотных полка первой дивизии накопились, началось наступление. Первое. Они двинулись вперед батальонными колоннами под аккомпанемент 3,5-дюймовок.

Выйдя на отметку примерно в полторы тысячи шагов — начали перестраиваться. Здесь уже вероятность «поймать ядро» становилась реальной. Во всяком случае от гладкоствольных 6-фунтовок. И казалось более рационально развернуться широким фронтом — линией в четыре шеренги.

Тем временем на поле боя втягивались все новые и новые силы. Вон — появился тяжелый артиллерийский полк из тридцати двух легких 6-дюймовых гаубиц. Нарезных. И тоже стал занимать позицию, чтобы поддержать огнем наступление. Впрочем, не успевал. Так что, он включится, только если сорвется это наступление пехоты.

Карабинеры тоже накапливались. Уланы строились. Пехота втягивалась, строясь батальонными коробочками то тут, то там…

Алексей усмехнулся.

Пока все еще нескладно выходило на его взгляд. Вон — мушкетеры открыли огонь. Было видно — нервно и несколько неладно. Что и не удивительно — на такие дистанции они просто не привыкли стрелять. Впрочем, несмотря на эту «неотесанность» все получалось вполне действенно и продуктивно…

— Столько выстрелов в молоко, — покачал головой Шереметьев.

— Почему?

— Слишком далеко стрелять начинают.

— А если ближе подойдут — под картечь 6-фунтовок попадут. Еще шагов пятьдесят, и она станет до них доставать. С такой же дистанции, только ядром, а оно против линии в одну шеренгу едва ли продуктивно.

— А если так бить будут, то расстреляют все заготовленные заряды в пустую. Скольких они зацепят? Ты сам то на восемьсот шагов стрелял из винтовки этой?

— Нет, — честно ответил царевич.

— Попробуй. Ничего же не видно.

— Так цель не одиночная. Вон — толпа напротив. Ну вон те щиты ее обозначают.

— А руки у солдат что, только влево-вправо трясутся? — усмехнулся Шереметьев. — Вдоль щита? Нет. Увы. Чуть качнул вверх-вниз, и все — пуля ушла сильно выше или сильно ниже.

Царевич задумался.

На дистанции в полторы тысячи шагов батальонные колонны разворачивались в шеренги. Этот рубеж был назван второй позицией. Ибо первой являлась та, где войска первоначально накапливались и откуда била дивизионная артиллерия. Подавляя орудия противника и, если удастся, живую силу. Однако, при сближении она замолкала. Дабы избежать дружественного огня.

Именно по этой причине пехоте приходилось где-то шагах на восьмисот останавливаться и открывать массированный огонь на подавление. Просто «заливая».

Вариант?

Вполне.

Только вот боекомплект сгорал слишком быстро. А он был невеликий. В довольно большом поясном подсумке у солдат имелось всего по двадцать готовых бумажных патронов. Остальные требовалось или доставать из ранца, или получать из зарядных двуколок. Что сделать далеко не всегда возможно.

Если противник стоял открыто — не беда. Пять-десять залпов — и он рассеянный бежит, получив критический урон. При недостатке у него винтовок — тоже самое. А вот если он укрылся в редутах или иных полевых укреплениях, то… то эффективность винтовочного огня резко, прям критично снижалось. В случае же, если он еще и вооружен винтовками, укрывшись за стенами редутов…

— Может пушки им дать? — невольно спросил царевич.

— Ты, верно, не в себе, — покачал головой начальник генерального штаба.

— Отчего же?

— Так вот же пушки их, — махнул он рукой. — Уже дали. А вон — гаубицы.

— Я о другом. — отмахнулся царевич. — Им бы придать в усиление легкие какие орудия, нарезные. Чтобы останавливались на полутора тысячах шагов от противника и поддерживали их огнем. Можно даже 3,5-дюймовки, чтобы унифицировать по снарядам с дивизионными пушками. Только короткие. Этакие легкие гаубицы. Хотя бы по батарее на полк.

— Ну… — задумался Долгоруков.

— Полковая артиллерия. — патетично заметил царевич, подняв указательный палец. — Помнится Густав II Адольф менее века назад, применив что-то подобное, сумел добиться блистательных успехов.

— Так ты же сам был против полковых пушек. — удивился Шереметьев.

— В рамках линейной тактики они просто не нужны. Просто ни к селу ни к городу при нормально вооруженной и обученной пехоте. Но ведь тут уже не она. Здесь уже новое слово в военном деле, — кивнул Алексей на поле. — И теперь полковые орудия вновь могут вписаться в узор боя. Да и для удаленных театров боевых действий они бы пригодились…

Присутствующий генералитет начал думать. Хмурясь и эпизодически переглядываясь. Алексей же, вбросив им идею, вернулся к наслаждению зрелищем. В конце концов — такие масштабные учения красивы и эффектны безотносительно эффекта. Вон — уланы, опустив пики, пошли в атаку, имитируя контрудар для отражения натиска вражеской кавалерии на наступающие пехотные полки, развернутые в линии… красота!

[1]В политических реалиях начала XXI века получалось, что Тенкодого поставил под свой контроль всю центральную и восточную Буркина-Фасо и всю Гану. Плюс-минус, разумеется. Границ то тех здесь даже не наблюдалось пока.

[2] Ньёньос приняла в православии имя Нина.

[3] Легкий палаш имел вес в 2,25 старых фунта, то есть, 1020 грамм.

Часть 3

Глава 9

1713, ноябрь, 27. Исфахан

Мир Махмуд Хотаки мрачно смотрел на дымы, которые виднелись где-то на горизонте к северу от города. За холмами. Третий день.

Это был паровоз.

Это были русские…

Осада столицы Сефевидов продолжалась.

Уже который месяц.

Ее обложили по всем правилам военного искусства. Даже валом обнесли, дабы легче было парировать вылазки и контролировать сообщение с городом.

Для штурма через стены требовалось слишком уж много длинных штурмовых лестниц. Да и из-за обстоятельств не получилось бы создать подходящую плотность атакующих. Во всяком случае — достаточную для преодоления сопротивления защитников. Вот и пытались сделать пролом для штурма. Для чего французские военные специалисты потихоньку вели траншеи к стенам. Чтобы уже по ним потом подтащить ломовые пушки и обрушить каменные стены. Открыто же подкатить к стенам не решались. Вон сколько легких орудий!

Внезапно Мир Махмуд обнаружил, что городские стены буквально утыканы русскими чугунными 6-фунтовками. Их передали еще по прошлому году, но как-то руки не доходили выставить. А тут такой повод. Вот и дошли. И руки, и ноги, и голова. Все «дошло». Из-за чего их не просто выставили все, но и сделали это с умом. Так что ни ломовые орудий не подвести, ни на штурм нормально не пойдешь.

Сложная ситуация.

Однако же все равно — удачная. Потому как дело осажденных казалось совершенно безнадежным. Да, было не ясно, удастся ли взять город именно штурмом. Но это и не так важно. Ибо появление крупных союзных контингентов до весны, вероятно поздней, тут не ожидалось. А по вполне достоверным сведениям — Исфахан столько не протянет. Да и эти силы появятся, то Мир Махмуд привел сюда союзную армию в пятьдесят тысяч человек. Это очень представительная силы…

— Вы уверяли, что русские до весны, а то и лета не придут, — хмуро произнес Мир Махмуд, обращаясь к французскому генералу, который и советником при нем был, и послом, и войска пуштунов тренировал.

— Вероятно это какие-то силы юга. Вряд ли значимые.

— Насколько большие?

— По нашим сведениям между левым берегом Волги и правым берегом Урала у русских стояла конная армия. Пехоты там вообще не имелось, поэтому кораблями ее очень сложно перебрасывать. Да и ставили ее туда для обеспечения защиты от улуса. Больше крупных сил в какой-либо разумной доступности у них нет. Да и зачем? Это же их внутренние земли.

— Вы не ответили. Сколько там, — махнул рукой Мир Махмуд, — пехоты.

— Полагаю несколько тысяч.

— Тогда нам нужно немедленно на них напасть! — воскликнул предводитель союзного арабского контингента.

— Нет. Вот этого делать совсем не стоит. — покачал головой генерал.

— Почему? — удивился уже Мир Махмуд.

— Во первых их не может быть много.

— И что?

— А это значит, что угрожать осаде они не смогут.

— А если смогут?

— У вас почти двести 6-фунтовых пушек. Вы видели на что они способны под Кандагаром.

— Там была засада.

— А тут — открытое поле. И им придется наступать по нему. Под картечным огнем. У них нет шансов. Они, скорее всего, даже не рискнуть напасть.

— А если рискнут? — хмуро поинтересовался Мир Махмуд.

— То они тут и погибнут. — расплылся в улыбке француз. — Если нам нападать на них, то уже мы попадем под картечь 6-фунтовок. Они ведь наверняка их с собой притащили. И потерь будет много или очень много. В сложившейся ситуации преимущество на стороне обороны.

— Оборона… оборона… Как же нам наступать?

— Пока — никак. Твоя пехота и кавалерия очень плохо обучена. В обороне ими еще можно как-то управлять. А вот в наступлении — отправил в бой и забыл. Русские такой оплошности нам не простят. Даже если их всего несколько тысяч, то в обороне они способы умыть твою армию кровью до полного разгрома.

— Вы невысоко цените моих людей. — зло усмехнулся лидер восстания.

— Высоко. Я же их сам тренировал. У тебя самая сильная армия окрест. Но я видел русских в бою: при Нарве, под Выборгом и западнее Белгорода. Вряд ли с тех пор они стали хуже… Уверяю вас — в сложившейся ситуации выгоднее действовать от обороны…

Дебаты шли долго.

Генерал-генералом, а все ж русские раздражали своим присутствием. И по итогам беседы решили проверить слова француза, отправив подходящих размеров отряд поглядеть что так к чему…

Француз оказался прав. Люлей им там ввали по самое нехочу. Едва ноги унесли, попав в огневой мешок вроде того, что пуштуны сами устроили кызылбаши. Посему решили послушаться его и в ином. Выдвинули разъезды и продолжили заниматься осадными делами. Ну а что мельтешить?..

Шах Аббас стоял на стене и грустно глядел вдоль путей на север. И ждал. Уже который день ждал.

Башню светового телеграфа, которая обеспечивала связь города с Москвой, пуштуны уничтожили. Ближайшую. Из-за чего связи с внешним миром у осажденных не было. И они томились в нервном ожидании.

Технически, правда, у них имелись голуби и голубиная почта. Пусть и в сильно ограниченном количестве. Но ее берегли на всякий случай. Да и станция далеко ближайшая…

— Вон там — сигнальщик, — произнес один из командиров кызылбаши.

Аббас взял свою зрительную трубу и посмотрел в указанном направлении. Не сразу, но он распознал торчащую из-за холма какую-то конструкцию и человека, который мигал им довольно ярким фонариком. Прерывисто как-то.

— Что это? На чем он стоит?

— Вероятно это наблюдательная вышка. Я видел такие на учения под Москвой.

— И что он нам пытается сообщить?

— К сожалению не понимаю. — пожал он плечами.

— А кто сможет разобрать?

— После Кандагара — никто. Там остались все, кто проходил обучение в Москве. Я их туда лишь сопровождал.

— И что делать?

— Надо привлечь их внимание. Показать, что мы заметили, но не понимаем. Фонарь нужен. А лучше два. Помашем ими как-нибудь бессвязно. Надеюсь догадаются.

Так и сделали.

Чуть позже сообразили, что в самой столице внутри стен тоже стояла башня оптического телеграфа. И что ее сотрудники могли бы помочь. Но было уже поздно. Сеанс связи закончился и больше не повторялся, ибо со стороны подошедших русских войск это беспорядочное махание фонарем поняли так, как и задумывалось и больше к этому вопросу не возвращались. Когда же попытались сами «подмигивать» не заметили уже со стороны наблюдателей русского корпуса. Все же фонари не такие яркие применялись. Из-за чего если это целенаправленно не высматривать — надежды на случайное обнаружение невеликое. На самом деле в корпусе не особо надеялись, что и их самих заметят…

В лагере Мир Махмуда тоже заметили эти перемигивания.

Вон как зашевелились.

Но даже спустя час ничего не произошло. А разъезды не поднимали тревогу. Лишь на утро 7 ноября началось движение.

Солнце только поднялось как разъезды пуштунов сорвались и бросились в сторону своего города. А чуть погодя со стены стало видно, как довольно крупный отряд тысячи в полторы или даже две кызылбаши высыпал из-за холма. Но в атаку не шел. Просто шагом двигался. А потом и вовсе встал.

Следом появились маршевые колонны пехоты.

Одна… вторая… третья…

Вот вышел первый полк под развернутым знаменем. Второй…

— Дивизия, — констатировал тот самый командир кызылбаши, который бывал в Москве.

— Как же их мало… — покачал шах.

— Мало? — удивился командир. Впрочем, ничего добавить не успел — показалась первая колонна следующего пехотного полка.

Пуштуны с союзниками тем временем выкатывали в поле 6-фунтовки и строились. Готовясь к отражению атаки.

Спешно.

Отчего со стены выглядели словно бурлящий муравейник.

Появился паровоз.

— Это еще что такое? Зачем? Станция же в руках пуштунов! — воскликнул Аббас.

— А вы посмотрите на вагоны! — выкрикнул кто-то.

Все, у кого были зрительные трубы, вскинули их и почти синхронно ахнули. Паровоз толкал перед собой дюжину вагонов, разобранных до платформ. На которых располагались орудия какие-то.

Русская пехота тем временем накопившись и полным составом двинулась вперед. В колоннах батальонных. Все восемь полков, которые свели временно в дивизии, ибо надергали откуда можно. Вот они и начали шагать.

Мерно.

Спокойно.

Было видно, что работали музыкальные команды. Вон — все барабанщики махали палочками. Да и не только они. Жаль отсюда — со стены было не слышно музыки. Далеко.

По мере приближения слитные батальонные колонны становились еще более противоестественно неправильными. Солдаты шли нога в ногу. Ровно. Мерно. Методично. Отчего создавалось впечатление, что шагает какое-то хтоническое чудовище-многоножка.

Полторы тысячи шагов.

Пехота встала.

Музыканты замерли вместе с ней.

Мгновение.

Другое.

И походные колонны практически синхронно стали разворачиваться в линии. Типичные для русской пехоты — в четыре шеренги. Словно бы это какое-то перестроение на плац-параде.

И вот — не прошло и минуты — и перед наблюдателями предстала тонкая синяя линия в добрых два километра. Почему синяя? Так мундиры такого цвета…

Музыкальные и знаменные группы за ней. Офицеры — перед. Таким характерным эшелоном.

Мгновение.

И эта двухкилометровая «черта» словно бы вздрогнув шагнула.

И еще.

Еще.

Почти что нога в ногу.

Раз.

Раз.

До стен стал доноситься ритм барабана.

Раз.

Раз.

И никаких разрывов. Чуть-чуть поплыла, пойдя легкой волной — но не более.

Тысяча шагов до позиций пуштунов.

До стен стала доноситься звуки намного лучше.

Девятьсот шагов.

Пуштунские артиллеристы засуетились, готовясь открывать огонь дальней картечью.

Восемьсот шагов.

Раз.

И вся линия замерла.

Первая шеренга встала на колено. Первые две шеренги приложились.

— Что они делают? — удивился шах. — Далеко же.

И тут же все два километра линии окутался дымами. А до стен донеслась трескотня многочисленных выстрелов.

Перевели взгляд на пуштунов. И… обомлели…

Залп оказался вполне действенный. Во всяком случае личный состав 6-фунтовок прям очень сильно проредило.

Тем временем третья и четвертая шеренга прошли вперед. Третья встала на колено. И, приложившись, они дали еще один залп.

Первая и вторая шеренги, завершив перезарядку и, как только отстрелялись их товарищи, вышли вперед.

Залп повторился.

Потом еще.

И еще.

Еще.

Пехотный корпус натурально «заливал» из своих дульнозарядных винтовок. С учетом перезарядки каждый солдат делал около двух выстрелов в минуту. Так что на позиции пуштунов и их союзников обрушивалось около двадцати пяти тысяч пулю ежеминутно.

Чуть поменьше, конечно, но не существенно.

Залп.

Залп.

Залп.

Расчеты 6-фунтовок оказались выбиты так быстро, что не успели ничего даже предпринять. Кто-то, конечно, выстрелил. Только дальность была великовата. Из-за чего урона они почти не нанесли. Всего несколько крупных картечин попали в линию, совокупно, унеся жизни едва двух десятков человек.

Пехота же долбила. Как на учениях. А пуштуны же впитывали урон с какой-то невероятной скоростью. Вон как кучно стояли…

В этой обстановке никто не заметил поезд, который осторожно двигался за «тонкой синей линией». И когда началась стрельба ускорился. Пошел на сближение.

3,5-дюймовые гладкоствольные пушки русских, установленные на него, работали с корабельных лафетов. Тех самых, которые с гравитационным откатом, которые применяли на легких баркасах. Собственно, с них установки и передали. Так что отдачей пути не ломало, и они могли бить полными зарядами.

И вот — шагов с восьмисот — начали бить.

Бегло.

Куда-то туда — в толпу.

Сначала дальней картечью, а потом и средней по мере сближения.

Шквал огня со стороны пехоты тем временем продолжался.

Она давила. Просто подавляла неприятеля плотностью огня.

Наконец, расстреляв по десять выстрелов «на брата» стрелки остановились. По команде примкнули штыки. И пошли вперед под барабаны. Молча.

Происходящее действо все больше и больше напоминало избиение. Армия пуштунов и их союзников утратила управление и поплыла, начав в хаосе и панике разбегаться в разные стороны.

Бросая все.

Включая с таким трудом добытое огнестрельное оружие.

— Вы сказали, что выгоднее действовать от обороны… — зло процедил Мир Махмуд, обращаясь к французскому генералу.

— Они выставили корпус! Целый корпус!

— Вы сказали…

— Корпус! — перебил его генерал. — Да с какими-то новыми мушкетами! Уходим! Немедленно!

Мир Махмуд что-то хотел добавить, но генерал вновь выкрикнул:

— Где их кавалерия? Где уланы? Где карабинеры? Уходим! Уходим немедленно! Вон — кызылбаши оживились! Вы хотите попасть между молотом и наковальней! Корпус! Матерь божья! КАК⁈ КАК они его сюда протащили⁈ Уходим! Скорее! Если они еще кызылбаши сумели привлечь, то нас же всех изрубят!

Мир Махмуд скривился.

Слитным, мягким движением он выхватил саблю и рубанул по французскому генералу. Прямо по лбу. Грязно при этом выругавшись. Секундой спустя свиту того перебили спутники лидера пуштунов. А он сам попытался хоть как-то организовать своих людей. Ведь в бою он задействовал далеко не всех. Все ж таки французский генерал убеждал, что 6-фунтовые пушки смогут остановить наступление русской пехоты. И особенно переживать не стоит.

Минута.

Вторая.

Пехота медленно надвигалась с севера.

Мир Махмуд ждал момента, когда она войдет в пределы позиций лагеря, чтобы атаковать. Все ж таки возможности вести столь губительный огонь у нее не будет и можно будет реализовать численное превосходство.

— Кызылбаши! — крикнул кто-то.

Лидер пуштунов повернулся на окрик. И глянул туда, куда указывали руками уже многие.

С южной стороны города двигался крупный отряд кавалерии. Да какой отряд? Армия целая! Он вскинул зрительную трубу и скривился.

Впереди… в первом эшелоне этой кавалерийской массы, шли уланы. Нормальные такие армейские уланы. В хороших доспехах с пиками да на больших крепких конях. За ними — калмыки — тоже с пиками, только в других доспехах — похуже. Потом казаки, судя по всему, яицкие. И опять — с пиками. Только уже без доспехов. А потом уже карабинеры…

— Конная армия, — мрачно произнес его соратник.

— Как она тут оказалась⁈ КАК!!! — выкрикнул Мир Махмуд.

— Световой телеграф, — заметил командир союзных арабов. — Если сейчас отправить сообщение, то через несколько часов оно будет уже в Москве. В Астрахани есть вышка. Я не вижу башкир и казаков улуса. Видимо — тут не вся конная армия и выступали в сильной спешке.

— Как будто нам от этого легче… — зло буркнул Мир Махмуд. — Мы даже один на один бы с этими все зубы себе пообломали бы.

— Зря мы генерала убили. — хмуро произнес араб.

— Он нас обманул!

— Кто же мог угадать с новыми мушкетами⁈ Да и французы теперь, как узнают о случившемся, помогать не станут.

— Да откуда?

— Со стен видели. Разболтают.

— Проклятье! — буркнул Мир Махмуд. — Уходим!

И повел всех, кого мог, на восток.

Конная армия, точнее ее часть, даже не стала их преследовать. Свежие кони против их утомленных — плохая история. Все ж таки который месяц шли маршем. Да, правильным, с регулярными стоянками. Но все одно — конский состав очень сильно измотан. Ему бы хотя бы недели две-три или даже месяц-другой отдохнуть. Даже эта атака выглядела в известной степени авантюрой…

Шах поддержал эту атаку сразу, как первые залпы русской пехоты смели расчеты 6-фунтовок. Точнее не поддержал, а захотел. Но пока вывели и оседлали коней. Пока сами снарядились и построились… в общем — было уже поздно. Такие вылазки все ж таки нужно согласовывать заранее. И сигнальщик на той наблюдательной вышке и пытался это сделать. Впрочем, получилось то, что получилось…

Часть 3

Глава 10

1713, декабрь, 15. Москва

Алексей, прикрыв глаза, слушал разговоры…

Это было так занятно…

Нептунов совет впервые собрался на верхнем этаже Воробьева дворца. Здесь, в отличие от остальных этажей, стекла были большие и прозрачные. Топить приходилось сильнее — вон под ногами чуть ли не сплошная стена из радиаторов. Зато какой вид! Вся Москва как на ладони, даром что чуть в стороне. И не только она.

А пейзажи!

Снег правда, всюду. Но все равно — красиво.

Петр был тут впервые. Он обычно выше первых трех этажей и не поднимался. Лифт то толком не работал, а бегать по лестницам ему было несподручно. Уже не мальчик. Поэтому вон — буквально прилип к стеклу и минут тридцать стоял уже у окон и любуется.

И не только он один.

Даже Миледи «залипла», которая тоже как-то ни разу сюда не поднималась. Просто не случалось надобности…

Часы пробили восемь вечера.

Алексей невольно усмехнулся. Часов во дворце было так много, что кое-кто начал в шутку называть дворец часовым домиком. А парадные первые этажи были так и вообще — украшены здоровенными автоматонами, выполняющим функцию часов.

Например, на первом этаже, отделанном белоснежным каррарским мрамором, находился здоровенный лебедь, который каждый час приподнимался и махал крылами. С проигрыванием фоном уникальной мелодии: свой час — своя мелодия. Визуально же определить время можно было по расположению трех разноцветных кувшинок, вращающихся вокруг лебедя и показывающих час, минуту и секунду соответственно.

Малахитовый и янтарный этажи были ему под стать[1]. И отделка невероятная, и автоматоны здоровенные, уникальные, представляющие произведение искусства сами по себе, даже не включенные.

Да и вообще — в принципе каждый этаж в центральной башне был тематический с неповторяющимся оформлением. Самый же верхний, на котором они все сейчас собрались, Алексей специально сделал нефритовым с большим количеством бронзовой позолоты. Дорого. Очень дорого. Впрочем, эти три верхних этажа вообще отделывались особо — ведь именно тут царевич обустроил себе «гнездышко», в котором собирался жить и работать… этакий пентхауз…

— Тьма, — отчетливо произнес Алексей, открывая глаза, — пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… Пропал Ершалаим, великий город, как будто не существовал на свете…

Булгакова они не читали. Так получилось. Не родился еще. Поэтому эта цитата вызвала у них удивление. Вон как все на него вытаращились повернувшись.

— Это что? — спросил Петр.

— Так, вспомнилось. — пожал плечами сын.

— А о чем они?

— О вечере, когда Понтий Пилат решал, как ему поступить с Иисусом. И тех моральных терзаниях, которые он испытывал. Мда. Но не важно. Может начнем?

— Пожалуй, — дико глядя на сына произнес царь.

И не только он.

Все присутствующие смотрели на царевича очень странно. Впрочем, этого Штирлица в местном «гестапо» любили и ценили, и даже бы поздравляли с 9 мая, если бы знали, что надо.

И они из холла этажа отправились в прилегающую к нему просторную комнату, где расположилась группа столиков с макетами.

Алексей остановился у ближайшего и, упреждая возглас родителя, произнес:

— Это тримаран.

— Что? — переспросил царь, явно первый раз слыша такой термин.

— Тримаран. Видишь — три корпуса. В НИИ Моря несколько лет вылизывал корпус с тем, чтобы получить наилучшие обводы. Ради улучшения скорости они пожертвовали очень многим. И если с какими-то вещами еще можно мирится, то с потерей остойчивости — нет. Поэтому эти два поплавка и добавили. Начали обкатывать все на моделях. В рамках опытов сделали сплошную обшивку перемычек вот такого необычного профиля. И внезапно выяснилось, что с повышением скорости он немного вылезает из воды словно бы приподнимаясь. От чего скорость еще чуть вырастает.

— Сильно?

— Мы пока не умеем нормально экстраполировать. НИИ Моря ожидает не менее двадцати узлов средней скорости на дальних переходах. Но пока не проверим — не узнаем. Теоретическая база пока у нас очень слабая.

— Ясно, — покивал царь. — А паруса чего такие странные?

— Это бермуды. Наши моряки в бассейне Карибского моря их видели. В НИИ Моря их опробовали и пришли к выводу, что это очень хороший вариант для такого корабля. Эффективные, удобные в постановке и уборке, требующие минимального количества рабочих рук и, как следствие, экипажа. Более того — их можно намного проще и легче всего механизировать с помощью лебедок как ручных, так и паровых.

— Чтобы уменьшить экипаж?

— Да. Разумеется. — кивнул Алексей. — А это вес как самого человека, так и его вещей, продовольствия и так далее. Поэтому и такие паруса. А чрезвычайная устойчивость тримарана позволило поднять мачты очень высоко. Если их развернуть «бабочкой», вот так, то считай получается гигантский прямой парус для попутного ветра. Если же его нет, то можно обычным образом маневрировать. В любом случае — парусность для столь легкого кораблика удивительная.

— А это что? — спросил Шереметьев, указав на кусок «какой-то скорлупы», что лежала рядом с тримараном на столике.

— Мы не так давно все ж таки получились эпоксидную смолу. Пока в лабораторных условиях. Это клей с удивительными качествами. Он позволяет выклеивать из ткани вот такие скорлупки, — произнес Алексей и взял со столика кусок материала, протянув отцу.

Тот его покрутил в руках.

Взвесил.

Попытался сломать, удивленно присвистнул.

— И что, в воде не размокает?

— Нет.

— Гниет?

— Не. Только наполнитель, но крайне медленно и плохо.

— А обрастание?

— Сама по себе эпоксидная смола для обитателей морей не съедобна. То есть, нарастать не должно. Но в НИИ Моря предложили вариант покраски той самой ядовитой зеленой краской корпуса. Замешивая ее на эпоксидной смоле.

— Интересно… интересно… — произнес Петр, прогуливаясь вокруг тримарана.

Кроме него, впрочем, это все было никому не интересно. Во всяком случае не более, чем как очередной занятной новинки.

— И для чего такой корабль дивный? — задал вопрос Василий Голицын.

— Для почтовой связи с удаленными землями. Именно по этой причине скорость во главе угла. По самым скромным оценкам от Риги до берегов Аютии он должен будет достигать быстрее, чем за месяц. Возможно сильно быстрее. Но это пока, увы, не ясно.

— Ого! — ахнули все присутствующие, знающие прекрасно тайминги движения кораблей по этим направлениям.

— Хотя такие «гончие» можно использовать и для разведки. Вот только в бой совать их нельзя — они вряд ли в состоянии стоять под огнем противника…

Прошли к следующему столику.

Потом еще…

Где-то еще часа три они ходили между этими и другими макетами.

Алексей, готовясь к этому заседанию Нептунова совета решил расстараться и устроить маленькое шоу. Начиная с места проведения и заканчивая форматом. Поэтому люди и ходили, смотрели, обсуждали, дискутировали…

Здесь ведь стояли не только корабли. Отнюдь, нет.

Много всего.

Например, «коллекция» макетов перспективной паровой техники автодорожной. Это они за пару месяцев перед этим сели с Кириллом и попытались «пофантазировать». На деле-то Алексей пытался что-то нужное вспомнить, давая брату ухватиться за идею и ее развить. А потом «искренне радовался» за то, как ловко он все придумывает…

Параллельно обсуждали вопросы глобальной политики.

Все четыре.

Первым шел Дальний Восток.

Цин хотели мира, но договор не клеился, ибо они желали вернуть status quo, то есть, откатить все к ситуации до войны. Что не устраивало уже Москву. Петр бы согласился. Алексей же хотел получить земли по Амуру до самого моря и прочие «привычные ему российские владения» Приморья. Для Цин же такие требования казались перебором, несоразмерным успехам России в войне.

В Аютии ситуация просто висела в воздухе. Сил производить вторжение в Бирму у местного правителя не было, а закрывать войну в формате status quo не хотелось. Как и воевать за местных с непонятными перспективами российских интересов.

А там еще с Кореей начались переговоры…

Второй вопрос был связан с Персией и Индией. С последней мал-мало все шло нормально. Союзники в государстве Маратхов, на которых сделала ставку Россия, укреплялись без явных эксцессов. А вот в Персии все выглядело крайне непросто.

Критически.

Это вторжение пуштунов при поддержке арабов и великих моголов всколыхнуло общество страны. Этнические персы не любили ни тех, ни других, ни третьих. В особенности арабов. А тут такой всплеск поводов…

Что с сплотило персидские элиты с тюркскими.

В то же время — поражение под Кандагаром было чудовищным репутационным ударом для правящей династии. Равно как и осада столицы со спасением ее русскими.

Сложнейший такой мировозренческий кризис.

Особенно у персов-шиитов. Ведь именно на их почве держались религиозные фанатики и системная оппозиция шаху, вызванная раздражением концепцией «Большого ислама» и браком Алексея с Серафимой. А тут такое…

Нет.

ТАКОЕ!

А как иначе оценивать эту битву? Вышли и раскатали в тонкий блин в несколько раз превосходящие числом силы. Играючи. Почти что без потерь.

ЭТО производило эффект.

И еще какой эффект!

Вся столичная аристократия ведь со стен на это смотрела. И не только из числа кызылбаши. Последних вообще не богато в столице наблюдалось после Кандагарской трагедии. Как написала тетя Марьям — Исфахан после этой победы напоминал развороченный улей…

Какую стратегию в Персии выстраивать? Что взять в качестве платы за помощь? Ведь не взять нельзя. Как это сделать правильно?

Да и война с Афганистаном и Великими моголами выглядела не такой однозначной как казалось. Воевать в принципе там можно. Но за ради чего? Таскать персам каштаны из огня за красивые глаза? Это Алексей считал неправильным. Сотрудничество то нужно делать взаимовыгодным. Попросить земли в оплату? Ну… так-то хотелось. Да. Но какие?

Земли Дербентского и Кубинского ханств для получения контроля над нефтяными месторождениями? Или острова в Ормузском проливе? А может владения в устье Шатт-эль-Араб? Ну, то есть, реки, образовавшейся слиянием Тигра с Евфратом. Или еще чего?

Варианты были. И, наверное, сейчас многое дали. Но последствия… Алексей ведь стремился к взаимовыгодной экономической интеграции России с Персией. Поэтому, с одной стороны, было очень важно не показать слабость, ибо слабых никто и никогда не уважал в политике. А с другой — не запустить какие-то фундаментальные негативные процессы. Понимая, что взятие земли обычно вызывает сильное раздражение у населения…

Третий вопрос — Африка.

И здесь проблемы.

Много.

Правитель Абиссинии сумел восстановить контроль над дорогой к порту Массава. Подчинив его уже открыто власти Тевофлоса — негуса Абиссинии. Гражданская война у него явно сворачивалась так и не начавшись толком. Слишком уж убедительной оказалось победа пехоты, подготовленной и вооруженной русскими. Да и вообще — сотрудничество с ними было заново взвешено и оценено весьма высоко. Что породило процесс реорганизации державы.

Медленное.

Но мамлюки после поражения были затихли и не мешали.

У Тенкодого ситуация была близкой. Технически Гражданская война шла. Но вяло. После провала попытки уничтожения правящего дома и воцарения Иоанна Алексеевича как-то все заглохло.

Против русских мало кто из мосси хотел идти, считая их источником своего благополучия. А Ваня же он сын наследника России. Поэтому боевых действий почти не велось. Почти. Так — по мелочи. В основном договаривались. А страна пересобиралась на новых принципах, как и Абиссиния.

А вот у берберских пиратов возникли очень серьезные проблемы. Ибо Франция готовилась к большой десантной операции, планируя привлечь до сто тысяч «штыков». Из-за чего даже остановила свою экспансию в Леванте. И пиратов явно нужно было спасать. Иначе Париж мог оставить от них только рожки да ножки. Людовик как-то вообще не понял юмора с массовым похищением рабочих.

Совсем.

Никак.

Оставалось только понять — как именно их спасать и нужно ли это делать в принципе? Или уже руками французов закрыть эту серьезную региональную проблему? Все же вон какая грандиозная вольница пиратов. Опасная вещь. С такими ребятами всегда игры идут на грани фола и рискую обернуться какой-нибудь пакостью. Если, конечно, ты не держишь этих прекрасных людей за яйца крепкою рукой. Чтобы, ежели что, одним неловким движением оторваться там все к чертовой бабушке…

Ну и, наконец, Европа.

Здесь проблемы были острее и сложнее всего.

Габсбурги заняли все османские Балканы, включая столицу. Хотя султан все ж таки сумел сбежать в свои азиатские владения. С юга его поджимали французы, отжавшие себя весь Левант и Кипр. Однако наступательный потенциал оказался исчерпан. И у тех, и у других.

Французы «раскорячились» между Левантом, Магрибом и Новой Англией, которую ей отдал за долги Лондон и теперь там бушевало восстание протестантов.

Австрийцы же имели в своем тылу огромный, просто грандиозный бунт, охвативший добрую треть Балкан. Изначальное все началось в Молдавском княжестве, но теперь к нему уже присоединились и валахи с болгарами. Да и венгры явно были неспокойны. Из-за чего Габсбурги оказались скованы по рукам и ногам. Не в силах переправиться через проливы и добить османов.

При этом внутри самой Западной Римской Империи, возрожденной на базе Франции и Испании, назревал раскол. Августом являлся Людовик XIV Французский, но он был стар. Цезарем же при нем числился Филипп II Испанский — его внук. Да, тоже Бурбон. Но он уже встроился в испанские элиты, и французы не желали видеть их доминирования у них в стране. Иными словами — Западная Римская Империя трещала по швам, едва вылупившись. В Восточной же, созданной на базе владений Габсбургов, из-за всех этих восстаний было ничуть не лучше…

— И ты думаешь, что они все ж таки будут с нами воевать? — удивился Петр. — В такой ситуации?

— Они уже воюют.

— Ну нет. Или ты имеешь в виду все эти проблемы на пограничье?

— Их, но не только. Они и перед этим сколько всего делали. Ты забыл? На меня только покушений без счета. Это — тоже война. И они первыми нанесли свой удар. Мы с трудом его отразили. Да и то — не до конца еще. И в ответ лишь чуть-чуть огрызнулись на Балканах.

— Дрянная война… — скривился Шереметьев.

— Война многообразна, — пожал плечами Алексей. — Вся жизнь — война, если хочешь.

— Ладно, — отмахнулся царь, не давая развиваться пустому спору. — Что ты теперь хочешь?

— Теперь, я думаю, мы должны нанести ответный удар. Ведь невозможно победить, не производя наступлений…

[1] Первый этаж был отделан мрамором, второй — малахитом, третий — янтарем. Сплошняком, как в янтарной комнате Царскосельского дворца. К сожалению, столько малахита и янтаря сразу найти не удалось, поэтому отделаны эти два этажа были частично.

Эпилог

1713, декабрь, 28. Москва

Раннее утро.

Воробьев дворец.

Первые лучи солнца только стали пробиваться из-за горизонта. И освещать восточные помещения нефритового этажа. Потихоньку заливая их светом таким красивым, лучистым, словно бы золотым.

Алексей Петрович улыбнулся. Отпил глоток кофе. Поставил чашечку на стол. И взяв очередное письмо начал читать.

Вскрытое уже.

Проверенное.

С визой службы безопасности, что, де, ядов и прочих пакостей нет.

Достал бумажку, сложенную втрое.

Развернул.

И быстро пробежавшись по строчкам, прямо завис.

' Наш орден готов принять православие.

Если ты считаешь это возможным, равно как и наше с тобой примирение, то дай объявление в «Царском комсомольце» о том, что желаешь купить белого носорога.

С уважением.'

Несколько строчек на латыни.

Полное отсутствие подписей. Но не было никаких сомнений в том, что это прислали иезуиты. Их ведь совсем в Европе прижали.

Если он вышвырнул их из Речи Посполитой и прекратил на этом преследованием, просто добившись выполнения договоренностей, то Габсбурги и Бурбоны «мочили их в сортире» поистине одухотворенно и всюду, где могли достать. Из-за чего к концу 1713 года загнали остатки иезуитов в джунгли Южной Америки и в миссии на Дальнем Востоке.

Оставалось понять — какую цель эти ребята преследуют.

Самые последовательные сторонники католичества… и такое предложение! Что это? Окно возможностей? Шаг отчаяния? Или какая-то новая игра?

Content

Сын Петра. Том 6. Треск штанов

Интерлюдия

Пролог

Часть 1 Глава 1 // Треск

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 2 Глава 1 // Дыра

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10

Часть 3 Глава 1 // Заплатка

Часть 3 Глава 2

Часть 3 Глава 3

Часть 3 Глава 4

Часть 3 Глава 5

Часть 3 Глава 6

Часть 3 Глава 7

Часть 3 Глава 8

Часть 3 Глава 9

Часть 3 Глава 10

Эпилог